Наследие

Глава 1

Повествование начнётся с полуслова, событий близких к самому концу истории, имевшей место в небольшом провинциальном городке на берегу широкой и красивой реки. Подходит к концу последний день первого месяца лета, чересчур жаркого и ненасытного.

Кажется, его веки уже приоткрылись да храп значительно поутих. Будто побитый целой толпой, он проснулся поздно вечером, под лавкой на автобусной остановке, хотя отчётливо помнил, если мутные образы позволено назвать памятью, как приложился к горлышку будучи на ней. Рядом примостились три «снаряда» и несметное количество всякого мусора. Первое, что показалось на глаза, как те разлепились – сталактиты жвачных резинок. Сейчас, впрочем, уже, как и несколько дней к ряду, ему сложно вспомнить даже своё имя. Называть же его человеком, теперь означает звать человечество им. Забавно, не находите? Поэтому в дальнейшем, пока имя снова не всплывёт из дряхлой памяти, придётся обходится без него.

Предприняв несколько попыток подняться, рухнул обратно. Вся усталость с онемевших рук и ватных ног слилась в голове и завернулась в острую пульсирующую боль. Чугунный котёл, по которому рогатые черти шаловливо стучат молоточками. Возможно, не стоит вставать. Да-да, не стоит. Не ровен час, молоточком могут и в глаз заехать. Последние, к слову, были солидарны с хозяином, а потому тут же захлопнулись. Чертята вновь отходят на второй план. Болезное сознание снова охватывает дремучий сон.

Спустя некоторое время ему всё же удалось прийти в себя целиком, но не полностью. На сей раз восприятие царапнул зеленоватый блеск бутылки. Звезда на донышке. Улыбнулся, взяв её, но увидел лишь пустоту. Злящую пустоту – ёмкость вылетела на проезжую часть, прокатилась по асфальту, оглашая окрестности звоном, и обиженно уткнулась в первое попавшееся колесо.

Выбрался из спального места с жутковатым кряхтением и подумал, впрочем, подобные рассуждения лучше опустить. Мысли же сейчас набекрень. Всякое мог подумать.

Силясь пройти хоть несколько шагов, навзничь упал. Как такое могло произойти? Взгляд вперёд, пусть мешает катаракта, миг – перед лицом полотно, укомплектованное дорожными камушками. Немного отдохнув, он решил попробовать снова. И с трудом дополз до близстоящего автомобиля. Как раз в его колесо и плачется бутылка о скорбной несправедливой жизни. К неимоверному счастью, дверь настежь открыта. Торопливо, словно боясь погони, забрался внутрь, удобно расположившись на заднем ряду красного «Кашкая», «добрым» словом упомянул госпожу Фортуну и с чистым сердцем, но жутко звенящей головой уснул до утра. По-видимому, его не особо заботит, что могли бы сказать хозяева машины, лежащие неподалёку.

Солнце уже давно попрощалось с городком последними медными лучами и залило небосвод алыми всполохами. Под красные пятна между крышами домов маскируются порезы и ссадины. Тихо завывает ветер, подгоняя неторопливый пакет. Почему-то людской муравейник не ощетинился огнями, как обыкновенно поступал, не зажёг сотни рекламных щитов. Даже извечно суетливые металлические уродцы сегодня лишь устало лежат где попало. Город-призрак вскоре отслужит панихиду и уснёт вечным сном. Но сейчас на проспектах слышатся совсем иной мотив, тоже своего рода прощание.

«И если в небе красный закат, то бесспорно

Значит перерезал небу кто-нибудь горло

И так сложно что-нибудь сказать, помоги

Но нам нечего и некого спасать, ты пойми…»

*****

Теперь же, когда известен закономерный итог, стоит чуточку отмотать события назад, буквально на две недельки, чтобы рассказать, что случилось, кто виноват и что же делать дальше.

Смотрите, а мертвец то ещё совсем живой! Ещё бы – середина июня. Тополиный пух уже завладел улицами нашего небольшого городка близ широкой и красивой реки. Местами на проезжей части он стыдливо прячется у бордюров, местами на тротуарах и площадях гуляет в полную волю. Тяжёлый воздух захватил дома, проник в каждый закоулок, несколько дней подряд не показывается ветер.

У полицейского участка низенького роста дворник в засаленной униформе оперативно, но с чувством, толком и расстановкой шурует кисточкой по облупленному штакетнику. Бегло шныряет кисточка вверх-вниз, вверх-вниз. Рядышком одиноко стоит баночка из-под отборных оливок без косточек, до половины заполненная черной краской. Ввиду старательной деятельности капли и мазки той самой краски наблюдаются не только на заборе, но и на штанах поглощенного процессом рабочего.

В административное здание двое сотрудников заводят под ручки мужчину преклонного возраста с блестящей лысиной, обрамленной седыми спутанными волосами. Уже внутри корпуса данный человек оказался запертым в обезьянник, вместе с вороватого вида лысым гражданином, который сразу как завидел оперативников, потребовал начальника и звонок, однако его просьбу не удовлетворили.

– Да т-твержу, постой! Чего тащишь, чертяка? – дедок, только приведенный и укомплектованный, всё ещё возмущается. – В-володя, скажи им! Пихаются, бычьи морды

Из приёмного окошка неподалёку крякнул хрипловатым басом вышеупомянутый:

– Савельич, мать твою, сколько раз говорил не называть меня при исполнении!? На кой хер снова на площади ошивался!? Сколько раз тебе говорили – не киряй в общественных! Сиди себе дома спокойно, как все порядошные пенсионеры. Нет, бляха муха

Возможно, именно жара рождает большинство конфликтов в это время года. Сваренные и донельзя раздраженные люди вынуждены спускать пар друг на друга, даже по-обычному тихий и большой, будто пуф, Владимир Егорович крайне напряжен.

– П-п-праздник… – попытался вяло оправдаться местный завсегдатай.

– Едрить за ногу, праздник! У тебя каждый день праздник, лишь бы пендюрить с дружками, – умолк и продолжил лишь после серии внушительных глотков, – Что на этот раз?

– У Вале-ерки д-день рожден-ния

– Какого Валерки?

– Н-ну как же? Ва-валерки. Сын ку-кузины друга с-секриторя, – выговорить удалось не с первого раза.

– Проспись, пятнадцати суток как раз хватит

– А, начальник, а я с-сотрудничать бу-буду…

– Всё! – за окошком массивное тело выжало из кресла несколько жалобных звуков, и уполномоченный Владимир уже значительно тише завершил разговор. – Сотрудничать он … будет

Однако, несмотря на внушительный возраст худощавый дедок услышал и предпринял новую дипломатическую попытку выбраться. Правда только спустя полтора часа, но сразу же как проснулся, в его оправдание.

– И буду! Армию п-подниму! Я ветеран! Я-я заявлю! Я имею право…

– Имей молча, отвлекаешь

– Да я, да я… – приглушенно заканчивал старик, теряя всякую надежду.

– Цыц, сказал! – рявкнул дежурный и дед совсем умолк.

Дворник у забора на улице поставил воображаемую точку, дабы отправиться на обеденный перерыв. Солнце повисло высоко в небе, намереваясь вскоре начать неторопливый спуск.

– А кормить будут?

– Будут, будут, не переживай

Минуты Савельичу внезапно показались часами, что его очень испугало, заставило зашевелиться, сразу же о многом подумать и заговорить с сокамерником, многим моложе его, не внушающим доверия от слова совсем.

– За что сидишь, сынок?

– Ай, – тот лишь махнул рукой и отвернулся, насупившись вести беседы со своими тараканами.

Что же, Арсений Савельич сделал всё возможное, чтобы хоть как-то скоротать время, отпущенное на заключение. Сердито хрипнув на неблагодарное поколение и необщительных соседей, он занял большую часть лавочки собой, подложив ладони под щёку. При том его внешний вид и положение показались настолько естественными для тех стен, что войди сюда через десяток-другой лет, наверняка застанешь того же деда за тем же занятием в том же виде. Сокамерник, проведя совет сам с собой, теперь считает витки на прутьях решетки, угрюмо сжимая толстоватые облупленные губы и тоскливо сверкая лысой неровной черепушкой.

Через несколько часов покормили, точно так же, как и на следующее утро, завтра, послезавтра, через два дня.

– Вот скажи мне, Савельич, столица Никарагуа, семь букв

Дед сердито хмыкнул в ответ, но вскоре смягчился и даже пожалел неэрудированного недоросля.

– Ма-на-гуа

– Да, надо же. Вот вроде умный мужик же? А зачем тогда на площади? При твоих бы мозгах где-нибудь в библиотеке работать, а не бухать. Погубишь же себя, ну погубишь

Ответ последовал незамедлительно – Арсений Савельич угрюмо проворчал что-то нечленораздельное, а может быть даже нецензурное. Он же всё видит, знает и понимает, но сделать что-либо с собой не в состоянии. Пьянство – это трясина, если проводить аллегорию. Оно засасывает, стоит только забрести на достаточную глубину, дальше же сколько не барахтайся. Где же была та самая граница, за которой началось настоящее болото?

Возможно, когда от подавленного увольнением водителя отвернулась жена. Пришлось достать алкоголь, чтобы хотя бы не убиться. Или смерть единственной дочки ровно через месяц стала точкой невозврата? Пришлось запить, чтобы вновь и вновь не засыпать с мыслью о том, что всё могло пойти иначе, будь он хоть на грамм сильнее духом. Пришлось запить, чтобы единственной бедой по утрам была голова, которая колется на части, а самой главной проблемой – отсутствие спиртного. И ведь могло же пойти иначе…

Со стороны коридора поднялся рой криков. Отголоски прокатились тонкой вибрацией по металлу решетки, угасая где-то глубоко в стенах. Так началась буря, но ни Арсению Савельичу, ни его сокамернику, ни даже дежурному этого ещё нельзя было знать.

В приемном отделении собралась внушительная толпа народа. На что сетовали граждане и почему, собственно, собрались толком понять деду Арсению показалось невозможным. Уполномоченному Егоровичу пришлось по мере сил успокаивать народ, громыхая раскатистым басом, но даже такой ответственный и компетентный кадр не выдержал напора – ретировался за окошко, наглухо забаррикадировавшись жалюзями.

Рабочие часы тикали, а толпа не убавлялась. Возможно, наоборот, только поднабрала в объёме.

– Что же вы делаете, изверги!? – взвопила женщина у окна, буйно размахивая полноватыми руками.

Словно получив команду, народ заколыхался с неистовой силой. Относительно тихое дребезжание недовольных усилилось, грозясь выйти за рамки. То тут, то там послышались сердитые возгласы: «Да как так можно!?», «Куда смотрят?», «Кто отвечать будет?».

Недовольный шумом, Савельич зажал уши и отвернулся к стенке. Серая, гладко штукатуренная она смотрела на него множестов раз. «Брошу» – подумал дед, – «и больше не посмотрит». Глаза тихонько сомкнулись, позволяя разъехаться сердитым морщинкам. Через несколько минут высохшие губы издали храп – Арсений уснул, несмотря на жутчайший гомон.

Замелькали цветные образы. Первая фотография – он стоит рядом с новенькой Газелью, приобнимая за талию девушку. Но кто она? Лицо размазано. Другая – его свадебная. Та же девушка, только в пышном белом платье, на этот раз лицо скрыто вуалью. Он захотел её приподнять, но лишь царапнул грязным ногтем по фотографии. Чьё лицо? Кто она? Почему она там? Бумажка упала на паркет. Перед глазами прикроватный столик, бутылка, девушка, но фигура чуть массивнее, будто старше. Наверное, женщина. Взгляд скользнул по полноватым бёдрам. Он захотел ей сказать что-то важное, может извиниться, но забыл, что именно и как, поэтому лишь обречённо опустил глаза. Лицо снова расплывается в разводах.

Над кладбищем тихо моросит мелкий дождик. От этой паскуды куртка промокла насквозь. Впереди маячат кресты, под ногами хлюпает липкая грязь. Что он здесь забыл? Зачем битый час ходит по кругу?

Остановился у одной из множества могил. Почему именно эта? Выбор случайности или кого другого. С чёрно-белой фотографии улыбается девчушка с двумя косичками-бубликами. Глазки блестят. Надо же, была такая дрянная камера, а глазки всё равно блестят.

Дед присел рядом, по мокрой щеке побежали слёзы.

Когда проснулся, гомона уже не было, ровно, как и толпы. Из окошка дежурного пробивается тонкий солнечный лучик, прошивая парящую в воздухе пыль. Сокамерник свернулся калачом рядом на лавке. На вопрос об обеде никто не откликнулся. Арсений Савельич нетерпеливо вскинул дряхлые дрожащие ноги и с натужным оханьем приподнялся, сделал пару шатких шагов, разминая суставы. Каждый раз кости будто проверяются на прочность, суждено ли похрустеть ещё денёк. Словно без подобной ревизии какая-то из них откажется работать. Того хуже – вовсе сойдет с рельс.

– Есть кто живой? – с негодованием стукнул дед по решётке. Глухой удар не выбрался даже в соседнее помещение. Снова никто не ответил. – Голодом морить будете?

Смакуя нехороший горьковатый осадок от беспокойных снов, которые, впрочем, толком и не запомнились, Савельич вернулся к лавочке. Пока лысоватого вида гражданин блуждает в объятиях Морфея, заняться оказалось особо нечем, в противном случае хоть собеседник будет.

– Послезавтра выпустят… – с тоской шепнул его шероховатый голос.

Чем ближе к выходу, тем длиннее и тяжелее кажется остаток пути. Минуты уже в который раз походят на долгие часы, в течение которых дед несколько раз вставал, стучал по решётке, звал, кричал, ругался, просил. Глухо и пусто, как в гробу.

Испугавшись шальной мысли, Арсений Савельич растолкал сокамерника.

– Зенки протри и вставай! – разгорячившись, пнул по спине. – Когда последний раз еду приносили?

Но тот с завидным упорством продолжает спать, как спал сам дед во время буйства толпы совсем рядом. Точно, может дело именно в ней? Пошли всех успокаивать, разгонять недовольных, учинять порядок? Да, все сразу пошли, ведь толпа большая. Значит нескоро вернуться. Плохо. Надо ждать, делать нечего.

Беспокойно озираясь, Арсений окончательно убедился в отсутствии кого бы то ни было рядом и лёг обратно. Снова закрыл глаза, отвернулся к стенке, которая опять взирает на окружающее с каменным безразличием. Но уснуть не выходит. Пролёживается то один, то другой бок, ноет спина и побаливает шея от жёсткой поверхности. Кое-как проворочался до вечера, что так приятно обнимает городок махровыми серыми лапками в жаркие деньки.

Попытки целенаправленно что-то обдумать, дабы по выходу «кардинально» изменить свою жизнь, привели лишь к спутанным соображениям от чего затрещала голова. Давайте же будем честны, кто что-либо вообще хоть раз менял после подобных мимолетных мыслей в минуты тревог?

– Черти… – обречённо выдохнул Савельич и в последний раз дёрнул лысого гражданина за ногу.

Что было там, за головой, где лежал единственный сосед, Арсений видеть не мог. Эхом разнёсся звук упавшего тела. «Чегой-то он?». Как назло, в поле зрения попал неестественно лежащий поношенный кроссовок, который когда-то мог хвалиться своими тремя полосками.

Крадучись, не совсем ясно для чего, дед привстал и подобрался к телу, изо всех сил вытягивая морщинистую шею. У лежащего человека всё также сверкала лысина и кривились в недобром выражении толстые облупленные губы, вот только они посинели, словно ему не хватило воздуха. Так и пропал человек, считая витки на арматуре, без воздуха.

Дед, боясь испугать мертвеца, тихонько по стенке подобрался к решётке и забарабанил что было сил. Снова никто не приходит. Мучает отдышка и липкий холодных ужас. Со злобой на неосмотрительность местных правоохранительных органов Арсений Савельич дёрнул входную решётчатую дверь. Какого было его удивление, когда последняя со скрипом распахнулась.

– Изверги! Садисты! – захрипел дед и метнулся к окошку дежурного.

Жалюзи открыты, а в кресле по-прежнему продолжает сидеть Владимир Егорович, неуклюже завалившись набок.

– Убили! – разнёсся крик по комнатам и коридорам.

Единственный очевидец схватил рукой сонного, как ему показалось, дежурного, но тот лишь опрокинулся всем телом на стол. Дряхлая рука оказалась не в состоянии выдержать тяжёлого отъетого тела, и оно с шумом роняемых канцелярских принадлежностей сползло на пол.

– Да что же это… – со страхом прошептал дед, напрасно схватив дрожащую руку другой, отбивающей чечётку не хуже первой. – Что же…

Раздался окрик снаружи, переросший в неясную возню. Словно шуршат пакетом сразу множество рук. Испуганно озираясь, Арсений спиной вперёд отходит от окошка. Ком, так не вовремя подкативший к горлу, мешает и закричать, и побежать, и здраво мыслить. На ровном месте он случайно зацепился ногой за ногу и шумно осел. Боль от падения немного отрезвила рассудок. Скользнув руками по плитке, бросился к выходу. Хоть куда, но подальше отсюда. А там нужно найти людей, рассказать. Они обязательно помогут. Правда будут подозревать и расспросы… А почему он остался жив? Не сообщил сразу? Убийства проспал? Нет, нет, нет. Не время. Как же Володя? Володька? Этот неразумный недоросль, который даже столиц толком не знает.

Запутавшись в собственных мыслях, дед выскочил из административного здания, в собственной суматохе забыв посмотреть, есть ли ещё кто живой внутри…

И замер.

Тихо.

Пустынную улицу низко перебегает желтоватый пакет. Справа, прислонившись спиной к стене, клюет носом паренёк в капюшоне. У его ног надрывается шорохом миниатюрная черная колонка, а рядом с брошенной рукой покоится один баллончик. На стене что-то явно написано, но Арсений Савельич уже не способен прочесть. Он что есть духу бежит прочь, на городскую площадь.

Шаг за шагом, в лёгких клокочет обжигающий знойный воздух, ноги горят огнём, им же заливается и давным-давно сорванная спина. Шаг за шагом, дыхание окончательно сбилось, споткнулся о брошенный на тротуаре самокат. Больно приземлился на локти, царапнул асфальт подбородком. Была там кровь? Нет? Не важно. Уже будучи на четвереньках, немного отдышался и снова припустил. Шаг за шагом, не замечая оставленные машины, лежащих людей, молчаливые хрущевки. Сиротливое розовое творение осталось далеко позади, горюя всеми тремя пластмассовыми колёсами. Его тоже бросили и больше никогда не заставят скрипеть осью малолетние узурпаторы.

Случайным образом на глаза попался продуктовый магазин. Судорожно глянув на руки, приметил кровоточащие ссадины и порезы. Как молния прошмыгнула мысль заглянуть в магазинчик, а уже приблизившись и вовсе забыл, куда бежал в самом начале. Давно спавший рассудок взбудоражила суматоха.

Без единого скрипа отъехала в сторону дверь, завидев посетителя.

Пусто.

Тихо.

Не обращая на то внимания, неровным шагом подошёл к полке с алкоголем. Наугад, ибо в помещении царит полумрак, берёт что-то высокого градуса и выплёскивает на пятерню, которой позже растирает локти. Смачивает и подбородок. Кожу обжигает болью. Боль – это хорошо. Она трезвит. Значит живой. С шумом хлебнул из горла. Ещё.

Сразу стало намного легче. Облокотился о прилавок, присел на холодный кафель, глядя всего в одну точку и пытаясь что-то осмыслить. Но оно ускользает снова и снова, не позволяя оторваться от горла бутылки.

– Черти, – гулко выдохнул дед и поднялся, схватив ещё бутылку, – черти…

Едва ли сейчас Арсений Савельич отдаёт отчёт в своих действиях, потому называть ли подобное поведение мародёрством или нет, остаётся на усмотрение других. Тех, кто сможет осудить.

Не так быстро, как прежде, изрядно пошатываясь, побрёл прочь. Город молчит. Воют о пройденном рывке ноги. Приступ панического страха ослаб, накатывает усталость и апатия. Совсем не желая идти дальше, он сел на лавку под раскидистым деревом и снова приложился к бутылке. Огненное содержимое торопливо перетекает в глотку, согревает грудь.

Не понимая, что происходит, очередной раз гулко выдохнул и упомянул рогатых. От выпитого помутилось в голове и является ли мертвый дежурный на самом деле таковым или же это морок, понять затруднительно. Но вот, что интересно, почему его не ищут? Он же свершил побег? Его должны искать! Наверняка должны искать! Может следует предпринять определенные меры?

Думая так, Савельич со второй попытки поднялся, но так и не смог влезть под лавочку. Размышляя то и дело скачущими мыслями о смутном неопределенном вопросе, он не заметил, как провалился в небытие. Осознал себя уже ранним утром на площади в центре городка. Каким образом там очутился и где шатался все это время остаётся неизвестным.

Тихо.

От увиденного потрясывает руки и бешено колотится сердце, но по-прежнему понять происходящее не выходит.

Люди.

Они лежат враскорячку прямо на плитке, газонах, тротуарах. Не шевелятся, однако выглядят более чем живыми. Словно здесь снимают кино. Вот-вот, сейчас из-за угла выскочит грозный режиссёр и заорёт в рупор, мол такая-раз-сякая Лена лежит неправильно и вообще всё неправдоподобно! Нужно больше отчаяния, больше безысходности! Почему все лежат неправильно?! Сложно лечь как мертвецы? А со светом что? Почему вы, мать вашу, освещение вырубили? Всё, с меня хватит, – крикнул бы разгневанный режиссёр, – перестановка и снимаем по новой! Если бы только он выскочил, режиссёр.

Испугавшись, что за углом действительно может стоять режиссёр, Арсений Савельич торопливо проверил, нет ли там его или ещё кого-нибудь. Режиссера там не оказалось и кинокамер тоже нигде не виднеется. Ну, может из магазина смотрит? С витрины? А? Или из кафе? А может с крыши?

Не веря глазам, подскочил к ближайшему телу, которым оказался молодой парнишка. Ровные черты лица, спокойные глаза и мертвенно синие губы. Арсений опустился перед ним на колени и приложил ухо к неподвижной груди. Как следствие, ничего не услышал.

– Вставай… – коснулся ладонью щеки мальчика. – Слышишь? В-вставай…

Дед изо всех сил рассмеялся и схватил парнишку за ворот обеими руками, чуть не упав сверху от потери равновесия.

– Там, ха-ха-ха, т-там В-володю убили… Помнишь Володю? Встава-ай

Сколько не теребил покойника, тщетные действия ни к чему не привели. Панический склизкий и холодный страх снова подкатил к горлу, лаская выпирающий кадык на исхудавшей шее. В голове что-то завязалось, запуталось, притянуло белесую пелену, которая очень быстро исчезла, а за ней оказалась глубокая ночь, ветер, шорох воды. Арсений Савельич сидит на берегу реки, осознавая себя в полной мере. Рядом пакет с несколькими склянками, может быть, даже отчасти полными. Но что с этим делать? Это всё, что осталось? Неужели это – всё?

Противный сухой вездесущий, как сами люди, песок забирается внутрь ботинок через протёртые дыры и трещины. Его же никак не вытряхнуть. Почему его нельзя вытряхнуть?

Раскалённая жидкость остервенело полилась в глотку. Граммы за граммами, до булькающего хрипа. Закашлялся. Отдышался. Снова.

В полутьме одинокое тело шаткой походкой плавает меж опустошенных лавочек и сиротливых машин. Тряской инертной рукой перебирая не то миниатюрную бутылку, не то лишь отколотое горлышко, всеми покинутое создание опять выбрело на площадь. Уже в который раз. Снова и снова. Даже не скользнув замыленными глазами по лежащим людям, продолжило блуждать, бросив гулкий предмет на мрачное асфальтовое полотно. В ответ осуждающе прозвенели, да и только.

«Почему никого нет? Уверен, так не может быть, не бывает. Это же просто невозможно. Кто-то есть. Да. Возможно, он или она меня просто боится, да-да, я же битый час болтаюсь по городу как не пойми что. Верно, он должно быть ходит за мной и не решается подойти».

Сгорбленный неодинокий спутник резко обернулся, дабы застать преследователя – мужчину, женщину, ребёнка или хоть кого-нибудь. Но во взоре тут же потемнело и необузданно загуляла голова, выбивая любые помыслы прочь. Как только минутный шторм улёгся, за спиной уже никого не было.

«Видимо, я просто не успел. Там же кто-то точно был. Вон! За углом была рука!»

– П-посто-ой! – взвопил ночной прохожий и, как ему казалось, побежал за угол. На деле же несколько метров бетонных, словно в толще морской воды, шагов окончились падением на тротуар рядом с лежащим стариком, немногим младше самого упавшего. – Па-па-жалуйста, сто-о-ой…

Скорее всего человек, скрывшийся за углом жилого дома, был бы настоящей бессердечной мразью, прошу прощения, за столь резкое высказывание в его адрес. Однако, как ещё можно объяснить его странное поведение? Если он или она действительно существуют.

Пожилой призрак мертвого города пролежал на плитке примерно до шести часов утра. До того времени, пока горластые птицы и жгучее солнце не выбрались из своих убежищ. Он сразу же вспомнил, где, возможно, мог пропасть набор гаечных ключей, одолженный соседу с полгода назад и возвращенный месяцем ранее, но светлую мысль прогнала мясистая боль, образованная где-то в центре черепушки. От подобного натиска старик опешил и закряхтел, стараясь выдыхаемым воздухом перебороть плохое состояние, что вроде бы даже и удалось отчасти, ведь боль отступила. Под её завесой оказался новый день, полный нещадного одиночества.

«Точно, я же видел человека!» – промелькнула яркая девочка по имени Надя.

Воодушевившись, приподнялся на худых руках и поспешил. Куда? Зачем? Где искать того бессердечного преследователя? Что сказать ему при встрече? Разве есть разница – услышать живую речь здесь, сейчас, абсолютно неважно какую, пусть даже люто матерную, нет, такую даже лучше, но здесь, сейчас. Только бы найти.

То и дело мужественно сражаясь с похмельем, дед отправился на обреченные поиски. Все последующие события пронеслись крайне сумбурно и едва-ли отпечатались в памяти. Однако некоторые всё же удалось вспомнить на следующий день – последний оплот здравой памяти.

Немного отступив от первоначального разнузданного ужаса, Арсений Савельич всё же побаивался мертвецов, стараясь обходить на почтительном расстоянии.

Во время бесплодной беготни по опустевшему и затихшему городу не раз и не два забредали мысли о чудном спасении. Было ли подобное крепостью здоровья, или же за годы пьянства алкоголь пропитал каждую клеточку его тела настолько, что недуг умирал на подступах? Возможно, это то самое замысловатое слово… иммунитет, да именно он! Значит и другие должны быть, ведь так не бывает, так просто быть не может.

Наглого человека не показывалось нигде, куда бы не заглянул Арсений. Гнетущее чувство пропущенного места, где мог бы быть незнакомец тяжким грузом легло под сердце. И не отпускает до сих пор. Но всюду встречаются лишь «мешки» с посиневшими губами.

Пришлось искать и в продмаге. Где Савельич всё же поддался соблазну – взял бутылочку с собой. А подумав, вернулся и прихватил ещё одну.

«Может, если стопку выпить он и сам придёт? На огонёк то». В мыслях снова пробежались очертания, всполохи и образы. Старик, по-прежнему подгоняемый зыбкими миражами надежд, медленно опустошает первую тару. Так завершились осмысленные поиски, остаток дня канет в небытие. Но в стельку пьяное тело ещё долго будет шататься по пустому городку, спотыкаясь о покойников, в поисках кого-то.

Следующим днём Арсений понял себя на заднем ряду чужой машины. Красная. Он давным-давно хотел такую. Рядом лежит одна опустошённая бутылка, тоскливо взирая на нерадивого хозяина. Понял со слезами на глазах, ведь скомканные и размазанные сны снова посетила родная дочка. Ему никогда не была ясна причина несчастий, в одночасье свалившихся на его, тогда ещё не седую, голову. Может попросту не повезло? Где-то там, наверху не доложили удачи, решили, что компенсируют, оставив в живых хотя бы его. Подарят в наследие весь оставшийся мир. Что такое для них жалкая человеческая жизнь? Пшик! Песчинка, прозрачный след вечности. А он здесь. Он живой и невредимый, хотя тоже всего лишь песчинка. Как в этом разобраться? Зачем разбираться? Столько лет, а столь же глуп, как и в детстве, когда родители пинками гоняли в школу. Увидев его сейчас, они, скорее всего покачали бы головами, поругались на бездаря, но не отвергли и никогда не оставили бы одного. Так точно было бы, если только они не являлись всё теми же жалкими песчинками.

– К черту такое, – пробормотал дед, переворачиваясь на другой бок.

Горечь о матери, которая когда-то разочаровалась в том человеке, что существовал вместо него и о потерянной семье, дочери – колкой болью прострелили некогда сорванную спину. Гнетущее чувство сменила злоба. Одного оставили, сволочи. Мысленный итог был подведён. В ладонь легло прозрачное горлышко.

Оказавшись снова на набережной, он, как было сказано в самом начале и свершилось шестью часами ранее – забыл своё имя. Запрокинул голову кверху. На пасмурное темное небо. Из морщинистых рук по-прежнему не исчезает бутыль, как было, впрочем, и до всего произошедшего. Возможно, для него ничего и не изменилось вовсе.

Сколько он простоял, общаясь со звездами напрямую? И те ли звезды ему отвечали? Ведь в существовании ответов нет сомнений. Он их слышал. Слышал всех. Их столько же, сколько вечно молчащих людей можно отыскать на тротуарах, в скверах и парках. Всех не сосчитаешь, но никто из них точно не будет забыт, кроме него самого. О нём даже некому вспомнить, да и сам он навряд-ли ещё хоть раз назовёт себя.

Через несколько дней, столь же похожих, как ряд одинаковых зеленоватых бутылок на прилавке, когда в городе поселился ужасающий запах и оставаться в нём даже неосознанно оказалось крайне тяжело, единственный живой обитатель исчез. Ведомый вполне ясным желанием, ушел вниз по реке, с небольшим рюкзаком за спиной.

Некоторое время до этого, его ещё можно было увидеть у продмага, как обычно, и на крыше, где раньше ему не приходилось бывать. Переполняемый злобой на тот нехороший, но понятный и привычный мир, он, стоя на крыше единственной многоэтажки, бросил бутылку высоко в небо.

– Чё, сократили, гады!? Оп-оптимизировали… ВСЁ! А я остался… Я! Я остался от вас! Вас всех … сократили, а я… Остался, – эти, пока что живые слова не достигли никого, кто мог бы их понять и хоть как-то ответить. Кричавшего лизнули язычки тёплого ветра: поигрались со слипшимися седыми космами, колыхнули пропитанную перегаром и потом рубаху, разнесли его дух по соседним крышам, да и только. Несмотря на движение, воздух по-прежнему стоит тяжелый, жгучий – бери и режь ножом, да намазывай на хлеб.

Разгорячённый алкоголем и шальными мыслями, он уверенным шагом двинулся к краю. Часто путались нечетко очерченные движения ног, под которые идущий даже не смотрел, ведь всё внимание привлекла заветная черта. За ней долгожданное, то самое спасение от сумасшествия, как ему показалось именно сейчас. И более он даже не задавался вопросом зачем и есть ли другие варианты. Последний глоток словно щелкнул переключатель, вот уже которое время колеблющийся под эфемерной надеждой найти «преследователя».

Абсолютно напрасно обреченный хотя бы раз не взглянул вниз, ведь в трёх метрах от спасения легли брошенные провода. Споткнулся и неуклюже завалился плашмя на живот, разрезая толстоватый воздух многоэтажной бессвязной бранной конструкцией. Помутнённое сознание залила горькая досада. На себя, на электрика, на них всех. Как ребёнок, лишённый сладкого, пьяница заплакал. Сколько слёз им уже было пролито, но впервые солёные капали, тосковали по такой близкой и в одночасье далёкой смерти.

По неясной причине попытки покончить с собой более не повторялись.

Следующий день пропал весь, целиком и полностью. На перекошенном мосту можно было отыскать зеленоватые и прозрачные осколки, попрятавшиеся меж прогнивших досок. Скорее всего их нашли бы и внизу, на дне речки, чуть дальше из-за неслабого течения. Эти следы, кусочки живого, покоились у некоторых лавочек, машин, подъездов, в незапертых квартирах.

Рубаха на тёплом теле провоняла перегаром, засалилась и помялась. Местами жесткой коркой прилипнув к морщинистой коже. Он стоит у воды. Каким-то образом, тихим шепотом прибоя, покойным холодком она его манит на протяжении долгого времени. Даже будучи в трезвой памяти, он любил сидеть у воды. Только всплески и мутное дно, да быстрое течение помогали утопить и унести все видимые проблемы. Словно приговаривали: «Брось, останься с нами. Мы совсем другие. Мы бежим к большой воде, стремимся к океану. Вечному и неоспоримому, тихому и буйному. Беги с нами».

Полуденное солнце нагрело макушку, пришлось перебраться в тень. Вода больше не говорила.

Ночь. Тихая, со звёздами. Немного холодная и совсем не темная. Свет полной луны ложится на донышко не одной бутылки. Забавная игра. Игра рассудка. Жаль, что так, ведь на протяжении всей жизни он мог только проигрывать.

Другим вечером, пребывая в относительном сознании, но всё ещё без имени и оформленного прошлого, последний житель мертвого муравейника складывал дряхлыми руками, с явно проступившими синеватыми каналами вен, бутылки и консервы в новенький школьный рюкзак с белой биркой и ценником на лямке.

Отчего-то довольно улыбаясь и по-детски радуясь своему богатству, он прохрипел, что едва ли удалось бы распознать:

– Вот оно, – гаркнул, потряхивая полной бутылью и тут же пряча её в голодные недра портфеля, – ваше наследие! МОЁ НАСЛЕДИЕ!

И зашелся в нервном истерическом хохоте, который прервал густой кашель. Это были последние слова, услышанные пыльными стеллажами, неровным потолком, мрачноватым без привычного света ламп залом. Город окончательно умер, последний человек распрощался с рассудком.

От автора:

Что останется после нас?

Кому?

И что с этим сделают?

Один человек ответил мне, что жил бы в своё удовольствие. Но не бросал попыток найти хоть кого-нибудь живого среди мертвых домов и улиц. Разумеется, если бы не покончил с жизнью в первые дни дикой паники. А сколько бы продлилось его одиночество? Этот человек сказал – год-два. А потом. Крыша.

• В тексте использовался отрывок из композиции Pyrokinesis – «Кто же перерезал небу горло?»