Надо идти

Глава 1

Земля дышит жаром, будто печь. Из потрескавшихся губ срывается тихий стон. В воздухе плавает пепельная взвесь, оседает на ресницах, на языке. Человек в лохмотьях опускается на колени и разгребает руками серую пыль.

Перед ним — заваленный обломками подвал, превращенный в могилу. Под листом ржавого гофрированного металла лежит тело, еще теплое. Женщина. Ее волосы слиплись от запекшейся крови, тонкая шея вывернута под неестественным углом.

Он зачерпывает пригоршню земли и ссыпает на импровизированный гроб, укрывая лицо застывших глаз серым саваном пепла. Пальцы дрожат. Небольшой курган из щебня — одинокий мемориал безымянной смерти.

Порыв ветра шевелит обрывки одежды на теле. Лоскуты ткани трепещут, словно пытаются взлететь. Человек отводит взгляд, поджимает сухие губы. Он проводит ладонью по грязному лицу, размазывая пыль вперемешку со слезами. Некому плакать. Некому помнить. Лишь он и тлеющее небо над головой.

Черное солнце просачивается сквозь мглу облаков. Редкие лучи утра падают на искореженные остовы машин, на обгоревшие скелеты домов. Человек медленно встает и, сутулясь, бредет прочь от свежей могилы.

Идти. Надо идти.

Он плетется вдоль растрескавшегося шоссе, огибая обгоревшие остовы автомобилей. Под ногами хрустит стеклянная крошка и обугленные кости. На спине висит почти пустой рюкзак, лямки впились в плечи. От слабости даже эта малая тяжесть тянет тело вниз, каждый шаг дается с трудом.

Внутри рюкзака – скудные запасы:

фляга с мутной водой (на донышке плещется пара глотков);

помятая консервная банка тушеной фасоли;

охотничий нож в потертых кожаных ножнах;

зажигалка, в которой еще плескается немного бензина;

револьвер с последним патроном;

маленький плюшевый медведь, выпачканный сажей и копотью.

Черный асфальт плавится под редким солнцем, от разогретых завалов поднимается едкий дымок гари. Впереди, насколько хватает взгляда, выжженная равнина. Вдалеке кривятся остовы рушащихся зданий, торчат обугленные деревья без единого листа. Ни шороха, ни пения птиц — только гулкое эхо собственных шагов. Лишь изредка где-то вдали падает перекладина ЛЭП, сотрясая удушливую тишину.

Черепа выцветших домов смотрят пустыми оконницами. От многих строений остались лишь груды кирпича; другие еще держатся обгорелыми коробками, внутри которых уцелела безмолвная призрачная утварь: ржавые каркасы кроватей, скрученные спирали матрасов, расплавленные телевизоры.

Над перекрестием шоссе кренится ржавый остов дорожного указателя, под ним – остатки придорожного магазина. Вывеска осыпалась, буквы почернели. Витрина выбита, внутри виднеются покрытые копотью полки.

Человек останавливается у пролома в стене, замирает и вслушивается. Тишина. Лишь где-то гулко капает вода – возможно, протекает труба. Запах внутри затхлый, с кислыми нотками гнили и плесени.

Он пролезает через щель, ступает по размокшим картонным коробкам. Под ботинком чавкает что-то мягкое: раздавленная крыса, превратившаяся в студенистую массу. В нос ударяет смрад разложения. Он морщится и прикрывает лицо тряпкой, повязанной на шею.

Пол магазина усеян осколками стекла и ржавыми консервными банками. Стеллажи опрокинуты. Все съестное давно утащили мародеры. Липкая черная лужа растеклась у стенда с надписью «Напитки» — забродивший сироп из разбитых бутылок смешался с грязью. Возле кассы валяются россыпи размокших бумажных оберток.

В дальней стене чернеет дверной проем в подсобку. Оттуда тянет гарью и химическим чадом. Он приоткрывает дверь – от порога его накрывает волна едкого дыма. Внутри все выгорело дотла. От обугленного потолка свисают расплавленные ленты пластиковых ламп.

Он возвращается в торговый зал. Под ногой что-то перекатывается – консервная банка. Целая. Он поднимает ее: этикетка выгорела, железо покрылось рыжими пятнами ржавчины, но банка запаяна. Сердце колотится чаще. Он трясет банку около уха – внутри плескается жидкость. Может, суп или компот.

Он вытаскивает нож, поддевает лезвием металл и начинает вскрывать банку, стараясь не порезаться об острые края. Крышка поддается с хрустом. В ноздри бьет сладковатый гнилостный дух. Вместо супа – бурое месиво с пузырями черной плесени. Забродившая отрава.

Рывком он отшвыривает банку в угол. Железка звякает, расплескивая тухлый сок по полу. В груди поднимается тошнота. Горло сжимается спазмом, желчь подкатывает к самому языку. Он стискивает зубы – комок остается внутри.

Рядом со стеной слышится шорох. Между опрокинутыми полками шевелится серый комок – крыса, ожиревшая на разложившемся товаре. Блестящие глазки поблескивают в тени, усатый нос дергается, принюхиваясь. Человек замирает. Пальцы медленно сжимаются на рукояти ножа. Он плавно приседает, крадучись, чтобы не спугнуть добычу. Живот сводит судорогой при мысли о жареном мясе – пусть даже крысином.

Резкий выпад – нож взмывает и втыкается в гнилое дерево через мгновение после того, как крыса сорвалась и исчезла в отверстии в стене. Проклятие срывается с потрескавшихся губ. Он вскакивает и со злостью пинает трухлявую полку. Та накреняется; сверху с грохотом валится банка консервированных персиков и, ударившись об пол, лопается, брызгая почерневшим сиропом. Даже крысе не осталось ничего приличного.

От злости и слабости темнеет в глазах. Тихая ярость кипит под ребрами. Все зря. Все прахом.

Пошатываясь, он выходит наружу на горячий ветер, оставляя позади мертвый магазин.

На пути ему встречается пустая детская площадка: одинокая качели висят на покосившейся перекладине. Ветер раскачивает их, и ржавая цепь протяжно скрипит – почти как смех ребенка. Всего мгновение – перед внутренним взором вспыхивает иной образ: яркое лето, целый мир еще цел. Маленькая девочка в красном платьице летит на таких же качелях вверх, тянет к нему ручки, требуя чтобы её еще разок подтолкнули, дальше, ввысь... Ее звонкий смех разливается под голубым небом...

Скрип. Пустые качели продолжают раскачиваться в сером сумраке. Видение тает. Мужчина опускает голову и идет дальше, волоча ноги по пеплу.

Сумерки окрашивают руины в багрово-серый цвет. Человек ковыляет вперед, спотыкаясь на каждом шагу. После бесплодного поиска сил почти не осталось. Каждый вдох обжигает легкие сухим раскаленным воздухом. В голове стучит пульс, виски сдавливает тупая боль.

За обломками грузовика на обочине виднеется небольшое бетонное строение – то ли гараж, то ли блокпост. Дверь сорвана, внутри темно и относительно прохладно. Он забирается внутрь, опираясь о стену, и опускается на пол, прислонившись спиной к холодному бетону.

Несколько минут сидит неподвижно, приходя в себя. Тишина давит на уши. В сгущающемся мраке не видно собственных рук. Он машинально шарит по карманам и вынимает револьвер. Последний друг. Стальной барабан поблескивает в сумерках. Ствол холодный, будто лед.

Он медленно подносит дуло к виску. Палец на спусковом крючке дрожит. В дыхании слышится всхлип – то ли от ярости, то ли от жалости к себе. Осталось нажать совсем чуть-чуть. Конец мучениям, голоду, страху. Конец пустоте.

Справа, в углу помещения, раздается едва уловимый звук – шорох или вздох. Он вскидывает голову, отнимая пистолет от виска. Сердце колотится. Вглядывается в темный угол – ничего не видно.

– Кто здесь?! – его собственный голос хрипит, срываясь, и отдается эхом под низким бетонным потолком.

Никакого ответа. Только тишина. Он замирает, вслушиваясь. Среди отдаленных раскатов ветра и скрипа обломков – снова тихий скребущий звук, будто кто-то движется, стараясь не шуметь.

Мужчина осторожно встает, опираясь рукой о стену. Револьвер остается в правой руке, хотя пальцев он почти не чувствует от напряжения.

– Я слышу тебя, – тихо говорит он, вглядываясь во тьму. – Выходи. Не бойся.

В углу что-то шевелится. Он различает слабый силуэт – очень маленький. Не взрослый. Ребенок?

– Эй... Все хорошо, – как можно мягче произносит он, опуская пистолет дулом в пол. – Не бойся. Я не причиню тебе зла.

Темнота молчит. Но силуэт больше не прячется – маленькая фигурка застыла в напряжении.

Он медленно кладет револьвер на пол и осторожно отталкивает его носком ботинка в сторону. Затем приседает, вытягивая вперед ладони. Голос срывается на шепот:

– Выходи. Пожалуйста... Ты один?..

Еле слышный шорох. В серую полоску вечернего света из разбитого проема выходит дитя – девочка лет десяти, не больше. Тощая, взъерошенная, одежка изодрана. Большие глаза блестят на грязном личике. Она смотрит настороженно, напряженно, готовая в любой миг сорваться обратно в темноту.

Они стоят друг напротив друга в полумраке – высокий грязный мужчина и худая девочка-призрак. Мгновение длиной в вечность. Затем у девочки подгибаются колени. Она оседает на пол, не спуская с него глаз.

Он медленно делает шаг вперед, держа руки на виду. Тихо опускается на корточки перед ней. Сердце бьется где-то в горле.

– Привет, – хрипло говорит он. – Ты... одна тут?

Девочка не отвечает, лишь чуть кивает. Огромные глаза расширены – то ли от страха, то ли от недоверия.

Ее губы белесые, потрескавшиеся. Скулы острые, как у волчонка. Видно, она измождена голодом и жаждой не меньше его.

Он медленно снимает с плеч рюкзак. Отстегивает клапан, стараясь не делать резких движений. Выуживает драгоценную консервную банку фасоли. В темноте он едва различает контуры, но на ощупь находит колечко ключа. С тихим щелчком прокалывает крышку и тянет – металл скрипит, прогибаясь. Воздух наполняется слабым запахом томатного соуса.

Девочка шевелится, раздувает ноздри, уловив аромат пищи. Он слышит, как у нее негромко урчит живот.

– Держи, – он протягивает банку обеими руками, словно драгоценную чашу. – Поешь.

Она недоверчиво смотрит то на него, то на банку. Затем робко тянется грязной ручонкой, касается банки кончиками пальцев и тут же отдергивает – проверяет, не обман ли. Он поощрительно кивает. Девочка аккуратно берет жестянку и прижимает к груди.

Она сперва нюхает содержимое – видно, боится, вдруг там отрава. Потом потрескавшиеся губы касаются густого соуса. Почувствовав вкус, девочка вдруг жадно наклоняется и начинает судорожно хлебать холодную фасоль. Глотает, почти не прожевывая, давится, кашляет, но не останавливается.

Он опускается рядом, поддерживает банку, чтобы та не пролилась.

– Не спеши... Тихо-тихо, – говорит он дрожащим голосом. Свободной рукой мягко гладит девочку по костлявому плечу, пытаясь успокоить.

Горячие слезы текут по ее грязным щекам, смешиваясь с томатным соусом. Половины банки уже как не бывало. Девочка замедляется и наконец поднимает на него взгляд. В голубоватых глазах – смятение, облегчение и бессильная благодарность. Она замирает, точно очнувшись, и нерешительно протягивает банку обратно мужчине.

– Ешь, малышка. Тебе нужнее, – шепчет он, мягко отводя ее тонкую руку с жестянкой обратно к ее же губам.

Девочка сглатывает и слабо кивает. Она доедает оставшееся чуть медленнее, время от времени украдкой бросая взгляд на его лицо. Видя лишь усталую доброту во взгляде мужчины, она продолжает есть, пока банка не пустеет.

Когда все съедено, она вытирает рот тыльной стороной ладошки. Губы перемазаны и солоноваты от слез. Девочка нерешительно возвращает пустую банку.

Он ставит ее на пол. Глядя на это маленькое испачканное создание перед собой, чувствует, как к горлу подступает тугой ком. Никакие слова не идут на ум – да и не нужны. Девочка моргает, и вдруг ее лицо дрожит, словно тонкий лед под напором. Внезапно она рывком кидается вперед и обхватывает мужчину слабыми руками за шею, утыкается лицом ему в грудь.

– Мама... – вырывается из глубины ее груди хриплый стон.

Он обнимает ее в ответ, осторожно, стараясь не напугать резким движением. Кладет ладонь на спутанные волосы, едва ощутимо поглаживает. Он не мама, но сейчас – единственный, кто может ее согреть. Из глаз сами собой льются слезы, смывая пепел с кожи. Девочка рыдает навзрыд, выплескивая, наверное, недели и месяцы накопившейся боли.

– Тсс... Ш-ш... Все хорошо... – шепчет он.

Долгие минуты они просто сидят в темноте, дрожа и держась друг за друга – два потерянных человека в вымершем мире.

На рассвете они добираются до реки. От некогда полноводной артерии остался мелкий ручей, текущий по обмелевшему илистому руслу. Вода мутная, желтоватая, пахнет тиной и тленом. Но это – вода.

Мужчина и девочка спускаются к берегу. Он помогает ей сойти по осыпающемуся откосу, поддерживает за локоть. Девочка сжимает в руках потрепанного плюшевого медведя – того самого, которого он ночью достал из рюкзака, чтобы утешить ее. Теперь игрушка надежно прижата к ее груди.

У самой кромки воды он вынимает флягу, споласкивает внутри остатки старой воды и набирает мутную жидкость доверху. Пахнет болотом, но пить можно будет после кипячения. Девочка тем временем наклоняется и жадно черпает воду ладонью, тянет ко рту дрожащие пальцы.

– Не сырое! – резко одергивает он и перехватывает ее запястье. – Подождем, прокипятим... Ладно?

Она растерянно смотрит, тяжело дыша от жажды. Но послушно опускает руку. Он слегка улыбается уголком треснутых губ и отпускает ее.

В этот момент за спиной раздается грубый голос:

– Глядите-ка, какие птенчики спустились на водопой...

Мужчина вздрагивает и оборачивается, рывком пряча девочку себе за спину. На гребне берега стоят трое. У двоих в руках ржавые обломки труб, третий – худощавый – держит наперевес двуствольное ружье.

У всех троих вид измученный, злобный. Лица и руки в копоти и шрамах. Одежда изорвана, местами обгорела. Но в глазах – опасный голодный блеск хищников, почуявших добычу.

– Кто такие? – хрипло спрашивает мужчина, лихорадочно оценивая расстояние до револьвера за поясом. – Мы просто воды набрать…

– Ага, а мы просто мимо проходили, – осклабляется широкоплечий громила с железной трубой наперевес. В его щербатом рту желтые пни зубов. – Доставайте, что имеете, и, может, живыми отпустим…

– И девчонку оставьте, – добавляет худой с ружьем, ехидно щурясь. – Ей с нами будет веселее.

Громила гоготнул, облизывая растрескавшиеся губы. Второй бандит – невысокий лысый верзила – бьет трубой по мозолистой ладони, шаг за шагом спускаясь вниз по склону.

Мужчина пятым чувством ощущает за спиной дрожь девочки. Пульс молотит в ушах. Три против одного – шансы призрачные. Но позади него ребенок. Он не может позволить, чтобы эти звери до нее добрались.

– У нас ничего нет, – пытается говорить он как можно спокойнее. – Вода – и та грязная… Мы просто уйдем, и все.

– Уйдете? – передразнивает лысый, сплевывая через выбитый зуб. – Размечтался… Мы как раз проголодались. – Он проводит языком по черному обломку зуба, глядя прямо на девочку. – Мясца бы… свеженького…

Внутри у мужчины все холодеет. Свободная рука медленно скользит к поясу, нащупывает рукоять револьвера под рубахой. Двустволка по-прежнему смотрит прямо ему в грудь.

– А ну, руки! – рычит худой, заметив движение. – Пристрелю вас тут как собак, даже пикнуть не успеешь!

Мужчина замирает и медленно поднимает ладони. Девочка всхлипывает у него за плечом.

– Так-то лучше, – ухмыляется бандит и жмет спуск. Раздается лишь глухой щелчок. Ружье дало осечку. Худой ошарашенно глядит на свое бесполезное оружие – всего долю секунды.

Мужчина действует на инстинкте. Молнией выхватывает револьвер и спускает курок. Выстрел громыхает над водой, оглушая. Пуля ударяет худого прямо в грудь, отшвыривая его назад. Тот валится навзничь, роняя ружье. Из-под латаной куртки расползается темное пятно.

– Мразь! – орет громила и бросается вниз, размахивая трубой.

Мужчина оборачивается к девочке и выкрикивает: – Беги!

Она застыла столбом, глаза распахнуты. Он толкает ее в сторону зарослей у воды: – Прячься!

Лысый верзила с перекошенным оскалом бросается следом за громилой. Железо со свистом рассекает воздух – мужчина успевает увернуться, и удар широкой трубы лишь хлещет по плечу. Вспыхивает тупая боль, рука немеет. Он падает навзничь в неглубокую воду у берега.

Громила рычит и замахивается снова, на этот раз целясь в голову. Мужчина в последний миг перекатывается – тяжеленный удар пришелся рядом, взметнув фонтан грязи. В ушах шумит. Плечо горит, но пальцы еще слушаются. Вода ледяной пощечиной приводит в чувство.

Он выхватывает нож из ножен на поясе и отчаянно полосует им по ноге противника. Раздирает штанину, впиваясь лезвием в бедро. Бандит ревёт от боли – вода вокруг них окрашивается в красное.

В то же мгновение лысый бросает свою трубу и кидается на мужчину с голыми руками. Наваливается всем весом, вжимая того обратно в воду. Испещренное шрамами лицо оказывается вплотную, изо рта разит гнилью. Сильные пальцы обхватывают горло, погружая голову мужчины под мутную воду. Захлебываясь, он молотит кулаками в грудь верзилы, но тот словно каменный. Перед глазами пляшут черные точки. Легкие горят – вместо воздуха он втягивает носом и ртом грязную воду.

Внезапно хватка слабеет – окровавленный верзила вскрикивает и отпускает шею. За его спиной стоит девочка. Дрожа, она вонзила заостренную палку в спину лысого. Не сильно, но достаточно, чтобы отвлечь.

Мужчина с хрипом выныривает из воды и судорожно глотает воздух. Хватает первое, что попадается под руку – скользкий валун – и что есть силы обрушивает его на лысый череп. Слышится глухой треск. Бандит беззвучно валится боком в воду, взгляд его стекленеет от внезапно настигшей пустоты.

Мужчина поднимается, сплевывая воду, смешанную с кровью. Перед ним корчится раненый громила: с разодранным бедром тот пытается отползти вверх по откосу, оставляя ржаво-красный след. Мужчина, шатаясь, выходит на берег. Удар ногой в челюсть – и громила оседает, обмякнув.

Тишина. Только плеск мелкой волны да хриплое дыхание.

Он обводит взглядом окровавленный берег, смахивая дрожащей рукой грязь со лба. Девочка стоит наверху склона, прижав к себе медвежонка и тоненькую окровавленную палочку. От потрясения она даже не кричит – рот приоткрыт беззвучно. Но она жива.

Мужчина делает к ней шаг – и вдруг мир накреняется. В глазах все плывет. Он опускает взгляд: из живота торчит нож – тот самый, что выпал из руки в воде. Лысый все же успел вонзить его напоследок, прежде чем девочка его отвлекла.

Мужчина не чувствует боли – только странный холод и липкую влагу, расползающуюся по рубахе. Колени подгибаются, он валится на бок прямо на мокрую глину у берега.

– Дядя! – девочка наконец кричит, ее голос тревожно звенит. Она скатывается вниз по склону, падает рядом с ним на колени. – Нет, нет...

Ее маленькие руки тщетно пытаются заткнуть рваную рану, удержать ускользающую жизнь внутри. Кровь сочится сквозь ее пальцы, заливая плюшевую мордочку медведя.

Мужчина ловит ее взгляд. В глазах девочки паника и мольба – утопающий страх. Он хочет что-то сказать, но изо рта вместо слов вырывается булькающий кашель. Горячая солоноватая жидкость заполняет рот – кровь подступает к горлу.

Он подносит дрожащую ладонь к ее щеке, оставляя багровый отпечаток. Собирает клочья сил и выдавливает хриплый шепот:

– С... слушай... – теплая кровь вытекает из уголка его рта. – Ты... жить будешь... слышишь?..

Девочка мотает головой, слезы градом катятся с ее подбородка:

– Нет... Не уходи... Пожалуйста... – умоляет она, захлебываясь рыданиями.

– И... идти... – он давится словами, кашель рвет грудь. – Идти... Надо идти... дальше...

Перед его глазами вспыхивают белые пятна. Он старается сосредоточиться на лице девочки, но словно смотрит сквозь мутное стекло. Зато он чувствует ее прикосновение – она крепко сжимает его ладонь обеими руками, как будто это удержит его здесь.

В нос бьет запах гари и крови. Над ними проплывают клочья облаков. В просветах сияет ослепительно белое утреннее небо. Он силится вдохнуть этот чистый свет, но легкие больше не слушаются. Холод подбирается к сердцу, затапливает грудь. Где-то далеко тоненько кричит птица.

В пальцах девочки его рука уже не ощущает боли. Только тепло. Он хочет сказать ей еще что-то очень важное... но губы больше не шевелятся.

Последнее, что он слышит, – тоненький голосок, зовущий его сквозь всхлипы. Потом все смолкает. Тишина.

Некому плакать. Некому помнить.

Девочка долго сидит рядом, гладя его остывающую руку, но тело постепенно холодеет. Над рекой поднимается мрачное утро. Ни людей, ни звука – только ветер шевелит редкий сухой камыш.

Она всхлипывает в последний раз и вытирает лицо грязным рукавом. Осторожно закрывает ему неподвижные глаза пыльными пальцами. Потом стягивает с его плеч потрепанную куртку и укрывает ею окоченевшее тело до самых побелевших губ.

Рядом валяется оброненная фляга – половина драгоценной воды все же уцелела. Девочка прикручивает потерянную пробку и цепляет флягу себе на плечо через ремень. Затем она берет мягкого плюшевого медвежонка, которого так и не выпустила из рук, и бережно укладывает на грудь мужчины, прижав ему лапы к самому сердцу.

– Прощай... – шепчет она одними губами; голос сорвался и не слушается.

Ей смертельно страшно оставаться одной. Но его последние слова тонким эхом звенят у нее в голове. Девочка поднимается на дрожащие ноги. Крепче затягивает ремешки рюкзака на худеньких плечах. Шаг за шагом она отходит от неподвижной фигуры под курткой.

Несколько мгновений стоит, глядя вниз. Потом тихо произносит, словно вспоминая давно выученный урок:

– Идти. Надо идти...

Ее босые ступни ступают по влажной земле, направляются вдоль реки на юг. Тоненькая фигурка уходит все дальше, пока совсем не растворяется в сером утре нового дня.