Мы здесь 2

Глава 1

Если очень долго идти по ночной тайге, рано или поздно можно увидеть слабый свет — единственный на многие километры вокруг. Этот свет горит в маленькой избушке. Она окружена капканами и силками: единственный хозяин позаботился, чтобы никто не мог заглянуть на огонек. Дело не в том, что он не любит гостей — просто он знает, что в этой глуши к нему может прийти только что-нибудь нехорошее.

Хозяин избы сидит за кухонном столом: молодой, осунувшийся, такой бледный, что на носу видна каждая веснушка. Его рука, косо освещенная свечой, иногда чуть дрожит. Тогда он машинально сжимает ее в кулак. На столе перед ним лежит большой конверт. Вокруг рассыпаны бумаги. За его спиной стоит узкая койка с панцирной сеткой. На койке лежит мертвец.

Дед Лука умер на закате. Тимоха посидел минут пять у изголовья постели, держа мертвого за руку и не понимая, что делать дальше. Потом порывисто встал, нечаянно свернув шаткий столик, подошел к двери, распахнул ее, сел на пороге избы и уставился в пространство. Вокруг него вились сухие снежинки. Где-то за лесом уже начиналась весна — далеко, не здесь. Он сидел, прижав руку ко рту, и тупо смотрел на ползущую к нему ночь.

В последний месяц Лука стал совсем плох. Кажется, что-то в нем непоправимо разладилось. Его внук был уверен, что в этом виноват именно он, и считал, что никогда не сможет себя за это простить. На кой черт, спрашивается, было рассказывать старику всю правду? Эволюция зараженных, сектанты, ячейка головорезов, которую возглавлял лучший друг сына… Конечно, его это подкосило.

Когда Тима вернулся, они оба не стали притворяться, что ничего не случилось. Сидя за столом и потихоньку спиваясь, дед с внуком на пару гадали, что творится там, за лесом. Молчание тайги, которое прежде убаюкивало, теперь казалось затишьем перед страшной грозой. Зима все не заканчивалась, и в какой-то момент парень потерял счет времени. Каждый новый день был уродливым близнецом предыдущего. Мир сжался до размеров избы. Человечество сократилось до одного человека, чьи виноватые глаза больше ни разу не посмотрели прямо. Это было невыносимо.

Ночами Тима видел сны, в которых гнилые шли сквозь чащу. Они маршировали по пояс в снегу, словно кошмарная армия, разрезали сугробы черным клином своих тел, неуклонно приближались, не боясь ни холода, ни голода, ни пуль. Днем он ставил ловушки, пока не понял однажды, что пора остановиться. Их кусок леса был окружен капканами и силками, способными остановить медведя. Правда, спокойствия это не прибавляло — скорее, создавало ощущение, что они сами заперли себя в клетке.

Раздраженно тряхнув головой, он поднялся и зашел в дом. Так или иначе, теперь все закончилось. Оставаться здесь дальше бессмысленно. Нужно собрать вещи, запереть дом… похоронить Луку. Стоя в центре единственной комнаты, которая сиротливо сжалась вокруг него, он вдруг подумал о Саше. Когда они попрощались у ворот Солонцов, тот сказал: “может, еще увидимся”. Пожалуй, теперь это можно было истолковать как приглашение. От этой мысли Тимоха почувствовал себя немного лучше. Как бы все ни было плохо, где-то там есть человек, к которому можно прийти. А это уже что-то...

Остаток ночи он потратил на сборы. Ртутный градусник за окном показывал легкий минус — не слишком холодно для похода, хотя снега намело прилично. Нужно было взять с собой лыжи, спальник, палатку… Он пометался по дому, выгребая вещи из шкафов и с антресолей, достал из погреба всю еду, которая могла скоро испортиться, и разложил на столе, думая, сколько сможет унести. Потом выругался, спустился обратно и достал все остальное — это все равно уже некому было есть. Конечно, он мог не спешить, собираться вдумчивее, но тело, которое лежало на кровати… Тимоха остановился у сундука в сенях, глядя через комнату на острый нос, желтовато-белый на фоне бревенчатой стены. Осталось последнее место, куда он еще не заглянул. Парень медленно опустился на корточки и откинул тяжелую крышку. Он знал, что теперь его никто не остановит, но какая-то его часть продолжала ждать окрика Луки.

С тех пор, как он украдкой заглядывал в этот сундук в последний раз, его содержимое не изменилось: аптечка, ружейные патроны, какие-то карты. Он бережно доставал один предмет за другим и раскладывал вокруг себя. На самом дне, под коробкой со старомодными компасами, обнаружился пухлый конверт из коричневой бумаги. Скрестив ноги, парень сел прямо на дощатый пол и достал его. Внутри, конечно, оказались какие-то бумаги. Он вытащил один из листков, бегло проглядел его, потом покосился на деда. Встал и тихо подошел к столу, где горела одинокая свечка.

Кто бы ни собрал этот конверт, к делу он подошел основательно: внутри была целая куча макулатуры. Тима вытряхнул на стол белую пластиковую карточку с черными полосками вдоль нижнего края и без единой поясняющей надписи, сложенный в несколько раз газетный лист и несколько бумаг, отпечатанных машинным способом. Потом отодвинул табурет и опустился на него, не сводя глаз со своей находки. В висках застучала кровь. Он готов был дать руку на отсечение, что обнаружил что-то очень ценное. Наверняка именно этот конверт был причиной, по которой Лука так охранял свой сундук.

Парень нашарил на столе жестянку с дедовыми самокрутками, прикурил от свечки и взял в руки газету.

Это был не целый выпуск, а лишь его небольшая часть. Кто-то, кто положил газету в конверт, оторвал одну половинку от разворота. Вдоль верхнего края шло название: “Красноярский рабочий”. Удивленно подняв брови, Тимоха прочел статью про открытие сельскохозяйственного техникума, рекламу рассады и невероятно унылый отчет об экспорте агропромышленных культур. Наверное, в газету было завернуто что-то другое — например, та пластмассовая карта. Он уже собрался было скомкать лист, когда его взгляд упал на небольшую колонку в правом нижнем углу. Это было начало раздела “Здравоохранение”.

ГРИПП ПО РАСПИСАНИЮ

Врачи успокаивают граждан, встревоженных слухами о новом вирусе гриппа

В сети распространяются слухи о новой эпидемии. Ведущий сотрудник НИИ Медицинских проблем М.В. Лиходеев подчеркивает, что новый штамм почти не отличается от предыдущих. По его словам, такое нарастание вирусной активности нормально для весеннего периода, и уже через пару месяцев “это закончится”. Лиходеев уверен: слухи о том, что новый вирус якобы влияет на работу головного мозга, ухудшает зрение и приводит к вспышкам агрессии, распространяют вражеские…

На этом колонка обрывалась. Тимоха перевернул лист и раздраженно цокнул языком — на другой стороне был раздел “Спорт”: давно канувший в лету “Енисей” наголову разбил команду Сыктывкара. Он уронил на фотографию футболистов столбик пепла, чертыхнулся, отодвинул газету и взял одну из распечаток.

Это уже было кое-что поинтереснее.

Генеральному директору НИИ Медицинских проблем

Темному П. И.

от коллектива научных сотрудников лаборатории Клинической патофизиологии

Коллективная жалоба на заведующего лабораторией М.В. ЛИХОДЕЕВА

Мы, коллектив лаборатории, обращаемся к Вам по поводу невыполнения прямых обязанностей заведующим лаборатории Лиходеевым Михаилом Валентиновичем. В ходе испытаний по проекту H5N1-2с Лиходеев М.В. допустил прямое нарушение должностных инструкций, оказав давление на наблюдательную группу и заставив их снять наблюдение с контрольной группы H5N1-2с. Мы считаем, что причиной этомупослужили личные отношения с одним из участников контрольной группы. Таким образом, Лиходеев М.В. поставил под угрозу не только сам проект, но и здоровье населения, так как испытуемые были освобождены от надзора и отпущены по домам.

Руководствуясь вышесказанным, просим принять меры…

— Лиходеев, — пробормотал Тимоха. Он поднял взгляд от бумаги и невидящими глазами уставился в стену. — Да что ты за человек такой?

В мертвой тишине дома его голос прозвучал, как чужой. Он посмотрел на свою правую руку — окурок в ней чуть подрагивал. Левая рука сама потянулась к оставшемуся листку, на котором было написано: “НИИ Медицинских проблем. Контрольная группа (H5N1-2с)”.

Парень пробежался глазами по списку из тридцати фамилий, опустил взгляд ниже… А вот и он, его старый знакомый: “Заведующий лабораторией Клинической патофизиологии М.В. ЛИХОДЕЕВ”. И справа, синими чернилами от руки: “Лихо”. Интересно, что такое контрольная группа? Что они контролировали?

Тимоха невольно посмотрел в сторону кровати, и у него сжалось сердце. Почему-то именно в этот момент до него окончательно дошло, что время упущено. Дедушка больше ничего не сможет рассказать. Почему он так мало спрашивал Луку о прошлом?..

Вдруг вспомнилось, как они душными летними вечерами сидели за этим столом и пили травяной чай. Как чистили рыбу, пойманную в лесном озерце, как обыгрывали друг друга в карты и в шахматы, горячились, пили самогон и проливали добрую половину прямо на доску. Воспоминания уходили все дальше, становились младше. Стены вокруг росли… Маленький мальчик сидел за столом при свете оплывающей свечи и учился читать. Дед спал на кровати, отвернувшись к бревенчатой стене. За окошком мел снег.

Парень закрыл лицо руками. Потухший окурок выпал из пальцев и приземлился на груду бесполезных бумаг.

***

Странно было идти той же дорогой спустя столько месяцев. Лес вокруг был еще заснеженный, какой-то неуместно праздничный, и совсем не походил на тот, который провожал его в первый раз. Но Тимоха все равно не мог отделаться от дикого ощущения, что весь его прошлый путь повторится с точностью до шага. Он будто вновь отправлялся искать отца, только теперь ему предстояло найти путь в Солонцы.

Надо бы держаться подальше от Богословки. В прошлый раз там встретился всего один гнилой — ерунда, если подумать, но повторять свой прежний маршрут все-таки было страшно. Боязнь эта была какой-то суеверной, неприятно иррациональной. Будто верилось, что эта дорога… проклята, что ли. Пойди он по ней — и опять встретит босоногого сектанта с его идиотской ухмылочкой, который отнимет его оружие, будет бояться медведей, уснет в его палатке, пока он сам стоит на часах, а потом сойдет с ума и попытается его застрелить. Безголовый подросток с ружьем в руках вдруг восстал перед ним, как живой, и Тимоху пробила дрожь. Нет уж, хватит. Нельзя об этом думать.

Вскоре тревожные мысли действительно отступили: все-таки идти с тяжелым рюкзаком и прокладывать лыжню было нелегко. Теплая одежда намокла и тянула к земле. Через пару часов парень окончательно выбился из сил и присел на корень поваленного дерева, чтобы перевести дух.

Но долго отдыхать опасно — на холоде разгоряченное тело стремительно остывает. Уже минут через десять он понял, что плохо чувствует пальцы, размял их, поспешно встал и накинул рюкзак. Плечи тут же заныли. Кажется, идти лесом больше нельзя — этот путь отнимает слишком много сил, а они ему еще пригодятся. Пора было сворачивать к дорогам. Переминаясь с ноги на ногу, парень развернул карту, достал компас и попытался сориентироваться. Как назло, солнце, и без того скрытое густым ельником, спряталось в серой хмари — начинался снегопад. Стараясь не поддаваться панике, он еще раз сверился с картой и попытался подсчитать, сколько уже прошел. Кажется, он ломил без передышки около двух часов… Но, учитывая скорость, преодолел всего четыре с лишним километра. До дороги было еще далеко. Мысли ворочались лениво, словно их тоже начал сковывать лед. Нужно было что-то решать, причем немедленно. Определив азимут, он решительно взял в сторону и ускорился. Компас он теперь не убирал, чтобы совсем не заплутать. Кажется, так можно вывалиться из леса к проселочной дороге, которая выведет к Михайловке. На карте эта деревня обозначена, как нежилая. Тем лучше. Потом можно будет вернуться на бывший тракт и пройти чуть по полю, чтобы обогнуть Богословку.

Он увидел, что деревья впереди редеют, когда тревога уже начала сменяться опасным безразличием. Ноги гудели, словно он привязал к ним по гире. Снежное месиво затягивало лыжи, как болото, перед глазами мерцали какие-то вспышки. Когда он оборачивался, порой мерещилось, что он не оставляет за собой лыжни. Штанины вымокли до колен и заледенели. Хрипло дыша, парень вывалился на заснеженную дорогу и чуть не закричал от радости, увидев оборванную линию электропередач и какую-то табличку в отдалении. Видимость стремительно ухудшалась. Он вовремя вышел из леса. Еще полчаса, мог бы там и остаться…

На открытом пространстве тут же засвистел пронзительный ветер, до боли обжигая лицо. Щурясь от плотного, как вата, сырого снега, Тимоха двинулся в сторону указателя. Шаг, еще шаг… Указатель плыл на него, разрастаясь, словно ночной кошмар. Ветер поглощал все звуки. От белой пелены отделились черные буквы, складываясь в название “Богословка”.

Что за чертовщина?! Парень выругался, бросил свой рюкзак в снег и плюхнулся сверху. Эти новости надо было переварить.

Глаза закрывались сами собой, и он отчаянно потер их руками в варежках. Если рассуждать здраво, такого просто не может быть. Невозможно двигаться с такой скоростью, чтобы за пару часов покрыть с десяток километров по сугробам, да ещё и с набитым рюкзаком.

А впрочем… если подумать, в этом не было ничего странного. Он ведь с самого начала знал, что так все и будет. Можно пройти по заснеженной тайге и двадцать, и двести километров, но все равно вывалиться к проклятой Богословке. Его ждет встреча со старым товарищем — теперь он понимал это так же хорошо, как и то, что больше не может встать.

Из-за облаков вдруг вышло солнце и лизнуло его в щеку, как пес. Он видел собак только на картинках, да один раз в Солонцах, правда, издалека, но отчего-то знал, что они умеют улыбаться. Острые звериные зубы, глаза цвета сажи, шерсть, которая не пахнет ничем, кроме снега… Нет, какие еще, к черту, собаки. Нет тут никаких собак. Только человек. Тимоха улыбнулся и понял, что не чувствует своего лица.

В дорожной пыли перед ним стояли босые ноги в брезентовых штанах. Грязная рука осторожно встряхнула его за плечо, и даже через несколько слоев одежды Тимоха почувствовал, какая она холодная.

Мышка наклонился, и рыжие волосы, все в колтунах, упали ему на лоб. От него пахло костром, примятой травой и еще чем-то железным. Большие глаза насмешливо мигали, вспыхивали, как тлеющие угли.

“Вставай, Тимоха”.

Он говорил очень тихо, с каким-то странным птичьим свистом. Люди так обычно не разговаривают.

“Вставай, ну, они идут”.

Не сейчас. Некуда торопиться. Солнце еще не скоро сядет, можно залезть в сад и нарвать яблок. Заночуем на стеклозаводе… В поселке оставаться нельзя. Тут есть что-то плохое.

“Не забывай про Лиходеева”, — Мышка умоляюще смотрел на него, словно глазами пытался передать свою мысль. “Лиходеев. С него все началось. Соображаешь? Это он виноват!”

Рыжий свистнул и вдруг рассыпался ворохом снега. Тимоха закричал и вскочил, но тут же повалился обратно на рюкзак. Ноги его не слушались.

Вокруг было темно. Он почти не чувствовал своего тела, а откуда-то справа, со стороны первого заколоченного дома, доносился тот самый свист. Зараженные его нашли.

Непослушными руками он схватил ружье и в отчаянии вскинул его к плечу. Он сидел на рюкзаке, не в силах больше подняться, и хрипло дышал. Он не чувствовал губ. Вот и все.

Нет уж! Черта с два он позволит себя убить, валяясь на земле, как мешок картошки! Будет стрелять, пока патроны не кончатся. В буране зашевелились темные фигуры. Они словно бы приближались… но не выходили. “Давайте, мрази! Чего они ждут?..” Тимоха вглядывался в темноту, пока не заболели глаза. Он не сразу понял, что там никого нет. Ему просто показалось.

Через несколько минут он заставил себя подняться, надел рюкзак и, не убирая ружья, медленно побрел к деревне. До него вдруг дошло. Он заснул в зимнем лесу, как последний идиот, и лишь каким-то чудом проснулся. От этой мысли страх сковал ему ноги, мешая идти, и он тут же разозлился на самого себя — побоится потом, когда будет в безопасности. Сейчас нужно найти пустой дом, развести огонь и лечь. Парень выбрал первую же избу с целыми окнами, наспех осмотрел помещение, запер дверь на засов и кое-как разломал мебель для растопки. Когда в комнате стало чуть теплее, он разделся и осмотрел себя, готовясь к худшему. Тело болело так сильно, что он не сомневался — какая-нибудь из его конечностей точно почернеет и начнет гнить в ближайшее время. Но ему снова повезло — он ничего себе не отморозил. Хорошо, что Мышка его разбудил…

Стоп, какой еще Мышка? Тимоха медленно выпрямился, глядя в огонь расширенными глазами. По голой спине побежали мурашки. “Я ведь хотел спасти мелкого”, — подумал он. “Там, на заводе. Да только не получилось у меня нихрена. А у него получилось…”

***

Наутро метель утихла, и воздух неожиданно потеплел. Не собираясь повторять своих вчерашних ошибок, Тимоха пошел четко по дороге. Так он превратился в замечательную мишень и для гнилых, и для сектантов, но это все-таки было лучше, чем пережить очередной кошмар в заснеженной тайге. Одеваясь, он вдруг вспомнил свой вчерашний сон. “С него все началось”, — сказал Мышка… нет, конечно, не Мышка. Рыжий был давно мертв. Наверняка вчера с ним говорило что-то из подсознания, ведь он продолжал неотрывно думать о списке, который лежал теперь у него в рюкзаке. Мысль о Лиходееве почему-то не отпускала. Может, все дело в самой фамилии — очень уж она сказочная. А еще идеально подходит человеку, который похоронил мир.

Мимо тянулась линия электропередачи — ряд искореженных гигантов с оборванными проводами. Один раз Тимоха увидел вдали нескольких гнилых. Они кучковались за поселком у самой кромки леса, медленные, неповоротливые, совсем не чувствительные к холоду. Он тихонько миновал опасный участок и пошел быстрее, чтобы они не смогли его догнать. Вчерашняя метель была на руку: он шел на лыжах, а зараженные проваливались в сугробы по пояс. До следующего села он добрался уже в темноте, наугад выбрал один из домов, развел огонь и спокойно лег спать. За весь остаток того дня он не увидел ни следа зараженных — вокруг была безлюдная глушь.

Утром он выбрался на заснеженную трассу и пошел на юг. Он рассчитывал до сумерек оказаться на широкой дороге, которая на карте значилась как “Сибирь”, а там уже свернуть на восток. Если поторопиться, можно заночевать в Малом Кемчуге. Судя по карте, деревушка эта маленькая, стоящая вдалеке от крупных сел, так что неприятностей он от нее не ждал. А там и до Солонцов будет близко…

Скорее бы уже попасть к Сопротивлению! Тимоха понял, что дико соскучился по живым людям. А еще ему отчаянно хотелось увидеться с Сашей. Сейчас он как никогда раньше нуждался в компании человека, который не будет пытаться его убить и сам не окажется мертвым. Еще пара дней наедине с этим чертовым снегом, и он начнет сходить с ума.

Идти по ровной дороге было куда проще, даже несмотря на то, что теперь ему все чаще встречались брошенные автомобили. Они стояли, занесенные рыхлым снегом, утопая в грязи по самые двери. Особенно сильное впечатление производила длинная колонна фур. На кузовах хлопали обрывки ткани, временами обнажая пустое нутро, лобовые стекла покрылись паутинками мелких трещин. Проходя мимо, Тимоха из чистого любопытства вытягивал шею, чтобы разглядеть, остался ли кто-то в водительских кабинах. Оттуда на него в ответ смотрела неприветливая темнота.

До Малого Кемчуга он добрался еще засветло. Это его приободрило. Он решил выйти к жилью и осмотреться, а потом спокойно выбрать дом, чтобы пообедать.

Издалека деревенька выглядела довольно приветливо. Он остановился, чтобы полюбоваться ей, присмотрелся внимательнее и вздрогнул. Над домами поднимался еле заметный в белой хмари, но все же отчетливый дымок. В Кемчуге кто-то был! Интересно, зараженные умеют разводить огонь?.. Наверное, умеют. Черт. Холод им будто бы нипочем, но, раз уж они смогли починить красноярскую радиовышку, то и с печкой у них проблем не будет. Тимоха вдруг представил, как целая семья уродов собирается вокруг огонька, и нервно хмыкнул.

В любом случае, нужно войти в деревню и осмотреться. Остается надеяться, что огонь развели люди, а не зараженные, а уж кто это будет — сопротивленцы, верижники, или еще кто, — уже не так важно.

Парень пересек речку по мосту и медленно пошел вдоль трассы. Деревня неуклонно приближалась. Он решил зайти с восточного края, чтобы оценить обстановку издалека. Чем ближе он подходил, тем неуютнее ему становилось. Заброшенная деревня сама по себе — зрелище безрадостное, но конкретно с этой что-то было не так.

Тимоха понял, что именно его смутило, только когда он поравнялся с линией первых строений. Эта деревня не была заброшенной, но и живых в ней уже не осталось. То, что он принял за печной дым, оказалось чадом от дотлевающих домов. Малый Кемчуг был сожжен дотла.

Парень в нерешительности остановился. Похоже, тут переночевать не выйдет… Но кто это сделал, а главное, зачем? Он испуганно разглядывал деревню с высоты дорожной насыпи и не видел ни единого движения. Дома, стоящие в отдалении от трассы, похоже, были не тронуты огнем. Делать нечего, нужно спускаться. До следующего поселка еще идти и идти, а через час-полтора начнет темнеть.

В гробовой тишине он двинулся к деревне. Воздух горько пах костром, паленым пластиком и раскаленной жестью. Внизу дым собирался, как в чашке. В горле запершило. Кашляя, Тимоха пошел по полю в сторону домов, но, увидев на стене одного из них что-то странное, остановился.

Это был высокий кирпичный дом без окон — амбар или хлев. И на его стене была нарисована гигантская раскрытая ладонь в круге — метра три, а то и четыре в высоту. Где-то он это уже видел… Ну конечно, это же эмблема Сопротивления! Такая ладонь встречалась по всем Солонцам. Тимоха предположил, что сопротивленцы рисовали ее и в других местах, которые считали своими. У него отлегло от сердца, но страх быстро вернулся. Кто-то спалил территорию Сопротивления — хорошего в этом мало… Снег здесь был неплохо утоптан: похоже, до недавнего сожжения по Кемчугу часто ходили люди. Подумав с минуту, Тимоха убрал палки и выстегнулся из лыж. Тут лучше пойти пешком. И ружье держать наготове…

Обойдя дом с нарисованной ладонью, он вышел на ровную дорогу. Сердце часто билось в груди. Около некоторых сожженных домов снег растаял, обнажив черную землю. Парень медленно пошел по улице, разглядывая пожарище. Еще одна ладонь на останках белой стены… и еще одна. А вот это уже что-то новенькое. На фасаде маленького розового дома, прямо поверх окон и резных наличников, был намалеван алый треугольник с жирной точкой по центру. В первую секунду Тиме показалось, что это не краска, а свежая кровь. Он пошел дальше, вглядываясь в пепелища уже внимательнее, и смог разглядеть еще несколько треугольников и рук. Дома с треугольниками стояли целые, а вот многим “ладоням” сильно досталось. Все рисунки были намалеваны разными цветами, располагались на разной высоте и, кажется, не принадлежали одному автору.

Интересно, кто отмечает свои дома треугольником? Такие рисунки парню раньше не попадались. Может быть, это знак верижников — о других выживших он не слышал ни от сопротивленцев, ни от Мышки. Но все-таки странно было встретить на соседних домах отметки враждующих формирований. Он шел вперед, надеясь, что скоро найдет ответы. И они не заставили себя ждать.

В дальнем конце деревни две единственные улицы сходились в одну и заканчивались перекрестком. Слева лежала все та же трасса “Сибирь”, справа начинался дремучий лес. Прямо за перекрестком стояло кирпичное кафе, крытое голубой черепицей. То, что здесь было кафе, он понял, увидев большую красно-синюю вывеску. А под вывеской было… Разглядев то, что приколотили прямо к каркасу входной двери, парень вскрикнул. Руки разжались, и ружье, соскользнув с плеча, упало на снег.

“Сматывайся!” — панически заорал голос у него в голове, — “Беги отсюда нахер!” Цепенея, он наклонился за оружием, снова уронил его и осел прямо в сугроб. Его буквально парализовало.

На дверях кафе распяли человека. Подтаявший снег у крыльца был обильно залит кровью, и вид этих красных пятен вызывал какой-то животный ужас. Нужно было уходить, но Тима не мог оторвать взгляда от кровавых луж, которые растопили наст и сейчас уже, должно быть, впитывались в ледяной чернозем. Как завороженный, он двинулся к распятому, держа в онемевших руках ружье. Появись кто-то перед ним прямо сейчас, кто угодно, он бы не раздумывая его застрелил. Он был уже на грани.

Впоследствии он думал, что узнал распятого в первую же секунду, и именно поэтому жестокая сцена чуть не свела его с ума. Он приближался, не моргая и почти не дыша, и видел все больше кошмарных деталей. Ватные зелёные штаны, все в заплатах. Промокшая черная телогрейка. Окровавленные ладони пробиты здоровенными гвоздями. Штанины пропитаны кровью. Кажется, ему сломали ноги, чтобы он не мог убежать, а потом приколотили его за руки к дверной раме. Одному богу известно, сколько он провисел тут в агонии, пока, наконец, не умер. Дрожа всем телом, парень подошел еще ближе — так близко, что ощутил металлическую вонь крови. Ему вдруг отчетливо вспомнилось, как пахнет земля у широкого пенька, на котором они с дедом забивали скотину. Он вовремя успел наклониться в сторону, и его вырвало на снег.

Вытирая рот варежкой, он заглянул распятому в лицо. Кто-то выколол мужчине глаза, но Тимоха все равно его узнал. Это был Валера — сопротивленец, который летом спас его от зараженных.

Опомнившись, парень вскинул ружье и огляделся по сторонам. Кто бы это ни сделал, он мог все еще быть рядом… Но деревня была пуста, как и прежде. Он опять повернулся к Валере, и только теперь заметил надпись над его головой, которая была сделана на чудом уцелевшем стекле. Слова написали кровью. Тимоху передернуло от ненависти и отвращения. Яростно потерев лицо грязной рукой, он всмотрелся в красно-коричневые буквы. Убийца написал всего два слова.

СТРИБОГ ВИДИТ

Он зажмурился, но слова остались стоять перед глазами, будто выжженные на сетчатке. Валеру запытали верижники. Вот, значит, о чем он говорил, когда пытался объяснить, насколько они опасны. Сектанты — сумасшедшие. Они звери.

Немного оправившись от шока, парень обошел кафе сзади, чтобы заглянуть внутрь. Лучше бы он этого не делал. Сунувшись в окошко, он тут же понял, почему это здание оставили целым — в зальчике оказалось еще несколько трупов. Убийцы разложили их рядами, и тех, кто лежал в глубине, разглядеть не получилось.

У Тимохи упало сердце. Нет, пусть там не будет Саши. Пожалуйста, пусть там будет кто угодно другой, только не Саша. Плохо соображая от страха, он ударил прикладом в стекло, разбил его, сунулся в проем и распорол руку. Он почти не почувствовал боли. Пачкая куртку кровью, парень влетел в кафе, как кошка, и тяжело спрыгнул на пол. Бросился осматривать трупы.

Этим людям вскрыли глотки — легкая смерть, если подумать. Всего их было четверо. Дрожа, он в сумерках переходил от тела к телу. Он узнал только одного из них — по дороге от Знаменского Валера представил его как Диму.

Парень наклонился к мертвому. Его остекленевшие глаза были открыты. На щеке засохла кровь — видно, убийца испачкался и вытер ладонь прямо об лицо жертвы. Тимоха тупо уставился на перерезанное горло, похожее на второй рот — больше первого, он будто изумленно ухмылялся, — затем отвел взгляд от ужасной раны и протянул к Диме руку. Осторожно, будто мертвец мог наброситься на него, он попытался закрыть ему глаза. У него ничего не вышло — лицо трупа уже окоченело. Парень осторожно пощупал его шею, стараясь не измазаться кровью, затем ткнул пальцем в живот. Желудок моментально скрутило новой судорогой. Черт побери…

Голова и плечи убитого уже были как деревянные. Но не живот. Живот был еще мягким. Тима знал, как наступает трупное окоченение у животных. Оно начинается с головы. Мышцы сжимаются и твердеют в камень, морда становится осунувшейся. Затем костенеет шея. Потом — передние лапы. Живот коченеет часа через три после смерти, но на холоде… на холоде это произойдет быстрее.

Валеру, Диму и остальных убили всего пару часов назад. Подумав о том, что было бы, выйди он сегодня на дорогу чуть раньше, Тимоха застонал. Он мог бы застать этих гребаных сектантов на месте и вышибить им мозги. В этот момент его не смущало, что с верижниками не справились пятеро взрослых мужчин. Его трясло от бешенства.

Немного успокоившись, он осмотрел карманы мертвецов, но они были пусты. Кажется, убийцы поживились их вещами — чего добру пропадать. Оглушенный, парень вылез на улицу, и только тогда вспомнил, что порезал ладонь. Он осмотрел рану, кое-как перебинтовал ее и вернулся на крыльцо.

С трудом сдерживая слезы, он подошел к Валере. Как можно сотворить такое с другим человеком? Это было невыносимо жестоко. Чересчур жестоко… Что-то в этой картине его смущало, и, хорошенько приглядевшись, он понял, что именно.

Вся грудь мертвеца покраснела от крови. Трудно было поверить, что в человеке, даже таком крупном, ее может быть так много. Ему вскрыли горло, и умер он, кажется, именно от этого. Раны на руках почти не кровоточили, и Тимоха от всей души понадеялся, что в момент распятия на дверной раме Валера был уже мертв. Ощущение, что он наблюдает нарочно разыгранную кем-то сцену, стало невыносимым.

Парень поднял глаза и еще раз прочитал надпись. СТРИБОГ ВИДИТ.

Он вдруг ухмыльнулся. Из груди вырвался смешок, и он поспешно захлопнул рот ладонью. Тошнота опять скрутила желудок, во рту появился кислый привкус.

От мысли, что он хохочет, как псих, перед полным домом трупов, ему стало совсем нехорошо. Но почему-то он засмеялся еще громче. “Черт”, — спокойно произнес внутренний голос. — “Дай себе пощечину или типа того…”

Усилием воли он заставил себя успокоиться. Теперь его трясло так, что даже зубы стучали. По телу прокатилась мощная волна адреналина, омывая лицо жаром.

— Тупое мудачье, — сказал он и сам удивился, как хрипло звучит его голос. — Идиоты. Сектанты не умеют читать и писать. За кого вы меня, блядь, держите?!

Он надел рюкзак, подхватил ружье и кинулся обратно по улице. Сумерки быстро опускались на деревню, пожирая сгоревшие балки и многочисленные знаки сопротивленцев. Отметки сектантов пялились на него со всех сторон, как сумасшедшие треугольные глаза. Он бежал по мертвому поселению, молясь, чтобы встретить кого-нибудь, кого угодно, чью голову можно было бы размозжить прикладом.

— Твари! — в отчаянии заорал он. — Выходите!

Но поселение насмешливо молчало.

На дальнем участке он увидел уцелевшую каменную постройку, отмеченную сектантским глазом — кипенно-белый, он светился в темноте, как звезда. И думать было нечего о том, чтобы идти сейчас дальше. Адреналин схлынул, и теперь его колотило от холода и страха. В таком состоянии он даже с двух метров не попадет в цель, если придется защищаться от хищников или зараженных… Словно в ответ на эти мысли откуда-то из тайги раздался вой. Черт возьми, только этого не хватало.

Парень остановился у ржавой двери, которая вела в каменное здание. Оглянулся. Его не отпускало колючее чувство, что в деревне есть кто-то кроме пятерки трупов и него самого. “Мертвых не бойся”, — вдруг вспомнил он слова Луки, — “живых бойся”.

Разумеется, тут больше никого не было. Не могло быть. Его окружала вымершая, сожженная деревня, на другом конце которой был полный мертвецов дом. Там были люди, которых он так хотел встретить, и ни один из них уже не смог бы ему помочь. Над ним словно поиздевались.

Как во сне, Тимоха сунул руку в карман куртки и достал мелок, который прихватил с собой из дома. Кажется, теперь он понял, зачем сектанты и сопротивленцы везде оставляли свои знаки. Ладони и треугольники были не простыми рисунками, а чем-то вроде… оберегов, что ли. Он знал, что в древности люди изображали своих богов и писали имена покровителей, чтобы заручиться их поддержкой. Видимо, теперь, когда мир закончился, они поступали точно так же. Старые методы работают, когда остальное уже не помогает. Почему бы и нет…

Не раздумывая, он размашисто нарисовал на ржавом металле пару кругов. Прибавил сбоку треугольник. Еще кружок… В детстве он не умел и не любил рисовать, но сейчас, кажется, получилось вполне прилично. Осталось только сделать глаза и усы… Он отступил на шаг, любуясь своим творением, и вдруг представил, как бы потешался над ним Лука, который не верил ни в бога, ни в ангелов-хранителей.

Но ведь один из них уже защитил Тимоху от смерти. А в такую ночь, как эта, любая помощь не повредит — даже та, которую может предложить мертвец.

***

Он проснулся от лязга двери, которую выбивают снаружи, и в первый момент даже не понял, где находится — вокруг стояла кромешная тьма. На то, чтобы сориентироваться, ушло несколько секунд. Он вспомнил, как прошлым вечером вскрыл ржавую дверь в каком-то кирпичном сарае, закрыл ее изнутри и почти сразу же выключился. Теперь его нашли другие люди. И, судя по тому, как яростно они молотили по двери, эта встреча не сулила ему ничего хорошего.

Тимоха успел выскочить из спальника и схватить ружье, только и всего. В следующую секунду дверь распахнулась, и в помещение ворвались несколько человек.

— Лежать! Пушку на пол!

— Отвали! — почему-то заорал парень.

Впотьмах он не разглядел, сколько их и как они вооружены, и сам поразился своей наглости. Впрочем, времени удивляться у него уже не было. Незваный гость сильно ударил его кулаком в лицо, но промазал и чиркнул по скуле. Парень в ответ замахнулся на него прикладом. Раздался отчаянный женский вопль. Чьи-то руки схватили его за шиворот и дернули к себе. Он услышал тонкий визг стали. Его толкнули к двери, и парень в отчаянии распахнул глаза, не обращая внимания на режущий свет. Он хотел во что бы то ни стало увидеть своего убийцу…

— Мышка?! Ты жив?

Он захлебнулся воздухом.

Рыжий держал его за воротник куртки и молчал. На этот раз он не был похож на привидение. Потрясенный, он смотрел на незнакомца своими огромными глазищами. Это выражение лица Тимоха слишком хорошо помнил…

Он медленно перевел взгляд на остальных. Их было трое: невысокая женщина лет сорока, рослый парень с такими же, как у рыжего, длинными волосами, и совсем маленькая девочка. Все четверо ошарашенно смотрели на чужака, словно тот одним словом обратил их в камень.

Наконец, Мышка прочистил горло.

— Ты что… ты… моего брата знаешь? — спросил он нетвердым голосом. — Где он?

Тимоха лишь потрясенно покачал головой. До него начало доходить.

Девочка вдруг закрыла лицо руками и страшно завыла. Женщина подхватила ее и прижала к широкой груди.

— Речка, Речка… — зашептала она успокаивающе, — тихо, не надо так. Тише…

Но девочка продолжала кричать.

Рыжий не обращал на нее внимания. Не мигая, с помертвевшим лицом, он смотрел на Тимоху. Затем медленно ослабил хватку и отпустил его. Тот шарахнулся от сектанта, как от мертвеца.

— Он умер?

Парень, не в силах вымолвить ни слова, молча кивнул.

— Это ты его убил?

Тот снова покачал головой, глядя рыжему прямо в глаза.

— Ты Лис, — тихо сказал он. — Твою мать… — он невольно выпустил ружье из рук, и оно упало на затоптанный в драке спальник. — Вы близнецы.

— Кто ты такой? — вмешался рослый парень, который до этого молчал. Он все еще держал свой нож наготове. — Почему начертал имя нашего брата на двери?

Тимоха растерянно уставился на него. Действительно, почему? Как объяснить этим людям, что вчера он почти сошел с ума, когда увидел то, что увидел?

— Мышка меня уже защитил, — наконец, медленно произнес он. — Дважды. Он… я… он помог мне, когда был жив, и потом еще раз, когда… когда уже нет. Я пытался его спасти. Я, правда… я просто не мог. Его убил гнилой.

— Ты врешь! — девочка вырвалась из рук женщины и повернулась к Тимохе, вся красная от слез. Он с содроганием понял, что половина ее лица была будто сорвана или обварена, и теперь сплошь покрыта жирными шрамами. — Гнилые его не трогают! Это ты убил!

— Молчи, Речка, — Лисица уже взял себя в руки и заговорил мягко, пытаясь успокоить сестру. — Ты же знаешь, гнилые его не слушались. И не могли.

— О чем ты говоришь? — удивился Тима. — Гнилые кого-то слушаются?

— Племя Стрибога ведает, как защитить себя от гнилых, — пробасил высокий парень. — Истинный сын…

— Скопа, заткнись уже, — раздраженно перебил его Лис. — Повторяешь и повторяешь эту дурь. Надоело. Гнилые никого не слушаются. Говорят, что дети общины могут ими повелевать. Вранье. Проверять, знамо дело, никто не рвется, но верят все…

— Патриархи не врут, — рассердился дылда, которого Мышкин брат назвал Скопой. — Патриархи нас защищают…

— Ну и чего ты сюда притащился тогда? Сидел бы в общине… — и Лисица вдруг плюнул ему под ноги. — Тебя никто не держит.

— Да как ты…

— Ну все, хватит, — негромко сказала женщина. Она все еще держала Речку в объятиях, гладя по голове. Скопа обиженно засопел. — Как ж ты тут не околел еще? — она посмотрела на Тимоху и вдруг с усилием улыбнулась. — Огонь ты развел, уж извини, совсем ерундовый. Дыму только и хватило, чтоб мы тебя нашли.

— Не хотелось большой разводить. Тут всего одно окошко, да и то высоко. Угореть же можно.

— Давайте нормальный сделаем и поедим. Скопа, сходи с Лисицей набрать еще веток. У меня осталась вода… Речка, на, погрейся. И не висни на мне так, у меня шея болит.

“Да кто это такая?” — думал парень, глядя, как женщина с помощью огнива умело разводит костер из оставшихся дров. “Говорит, как нормальный человек. Ну, относительно. Да и Лисица тоже. А вот Скопа чешет прямо как Мышка. Племя Стрибога, патриархи… странно это все”.

— Ты видела, что там, на востоке? В деревне, — спросил он вслух. Женщина тревожно на него посмотрела, затем бросила взгляд на Речку. Девочка сидела в углу комнаты, завернувшись к ватник Скопы, и что-то бормотала себе под нос. Ее голова была склонена набок. Тимоху встревожил ее пустой взгляд.

— Видела. Издали. Скопа шел первым, так он сразу вернулся, Речку схватил на руки, лицо ее так к груди прижал и не выпускал, пока не прошли. Мы как раз оттуда заходили. Мне чуть с сердцем плохо не стало. Это ж кто такое сделал-то? Это ж зверство какое-то…

— Кто-то не очень умный сделал, — с отвращением сказал парень. — А еще подлый. Ты читать умеешь?

Женщина вздрогнула, а затем осторожно ответила:

— Не читаю. Грешно.

— Точно, точно. Значит, не видала, что там написано…

— Где написано?

— Над… головой. Над телом, — уже тише сказал он. — Там написано, что Стрибог видит. Но это сделали не ваши, да?

Женщина медленно покачала головой. Теперь она смотрела на незнакомца с недоверием.

— Воля Стрибога неисповедима. Но на Рубеже так делать нельзя. Так что нет.

— На каком рубеже?

— Это Рубеж. Где мы сейчас находимся, — ее голос вдруг приобрел уже знакомую монотонность: так говорил в ту ночь Мышка, стоя у окна с ружьем. — Рубеж людского и звериного, дневного и ночного, темного и светлого. Волею Стрибога на Рубеже темные и светлые не ведут войну. Здесь нельзя обращать к свету. Тьма остается тьмой. Если бы не было места тьме, как бы мы знали, что такое свет…

— Ладно, ладно, хватит, — прервал ее Тимоха. — Я все понял. Я занял дом сектантов, что ли?

— Это дом общины, — терпеливо поправила его женщина. — И я бы ни на шаг сюда не приблизилась, если бы ты не нарисовал Мышку на двери. Лис решил, что это он тут остановился.

— Так вы пошли его искать? Его брат, сестра… а ты..?

— Я их воспитываю, — степенно сказала она. — После того, как их родители умерли, я за них отвечаю. А Скопа мой сын.

— Но вам ведь нельзя уходить из секты, да?

— Из общины, — женщина нахмурилась. — Все так. Но Лисица как с ума сошел. Речка без него никуда, а отпустить их одних я не могла… Нам теперь обратно путь заказан. Я давно догадывалась, что Мышки уже нет. И Лис, я думаю, тоже. Они зеркальные. Зеркальные все чувствуют. А ты… — она помялась, — Ты, значит, темный. Разведчик, небось? С Солонцов, или еще откуда?

— Никакой я не темный, — буркнул тот. — И я не с Солонцов, а с леса. Но в Солонцах бывал. И сейчас туда иду. Дело есть.

— Не надо тебе туда. Мы только что там были, два дня как, от Дрокино ходили. Там всё плохо.

Тимоха поперхнулся.

— Ч… что?

— Гнилые набежали, вот снова осада была. Они им изгороди завалили и напали… Ты чего вскочил?

Но парень, не слушая ее, уже застегивал куртку. Набросил рюкзак, схватил ружье и кинулся к двери. На пороге он врезался в высоченного Скопу, который тащил охапку валежника.

— Эй, куда? — верзила толкнул его в дом и вошел следом. — Черника, чего он взбесился?

— Пусти! — Тимоха стукнул его в ответ, но Скопа был такой здоровенный и плотный, что, кажется, даже ничего не почувствовал.

— Вернись-ка, — позвала женщина. — Ты до самых Солонцов бежать собрался? Поешь хотя бы и иди себе спокойно...

— Да вы очумели! — парень снова кинулся к двери, но верный Скопа преградил ему путь. — Некогда рассиживаться! Там люди мрут!

Подошел Лисица, бросил свою вязанку на пол, с любопытством поглядел на Тимоху.

— Ты белены наелся? — спросил он. — Не горюй, там мало кто помер. Они ж сами те еще убийцы, их так не возьмешь. Тебя как звать?

— Тимоха…

— Глупое имя какое-то.

Парень фыркнул. Ему почему-то стало чуть легче.

— Ты это, присядь, — предложил Скопа. — Раз уж ты Мышкин друг. Поешь с нами.

— Ну, ладно, — парень провел рукой по затылку и сел у костерка прямо на пол. — Черт с ним. Вот… — он расстегнул рюкзак и достал сверток с едой. — Мясо едите?

— А что делать? — вопросом на вопрос ответил Лисица. — Едим все, что найдем. Зима все-таки.

Когда с едой было покончено, Тимоха решил, что пора расспросить своих новых знакомых.

— Что там в Солонцах случилось, вы видели? Трупы, там, или еще что?

— Немного видали, — неохотно ответил Скопа. — Темные отступили вглубь. На границе-то только охрана стоит, а они свое дело знают. Больше гнилых полегло, кажется. Но там сложно сказать… мы ж издали наблюдали. Нам к темным нельзя.

— Почему это?

— Так убьют.

— Да за что? У вас же… женщины.

— Ну и что, что женщины, — едко сказал Лисица, вытягивая руки к костру. — Они нас за людей не считают. Близко подойдешь, и пожалуйста, получи пулю, — он хмыкнул. — Ваши всех без разбору режут. И безоружных тоже. Даже ребенка бы прибили, дай им волю. Даже такого, как Речка.

— Ладно, верю, — мрачно ответил Тимоха. — Но ваши тоже не так просты.

— Все по воле Стрибога… — завел свое Скопа, но Лисица его перебил:

— Да Мышка потому и сбежал. Он совсем умом тронулся.

— А что с ним случилось?

Рыжий вздохнул и задумчиво поглядел на Тимоху. Тот поежился. Его неожиданно поразило это зрелище: человек, как две капли воды похожий на Мышку, и в то же время совершенно другой.

— Его покусали, — сказал, наконец, Лисица. — Гнилые вообще редко к нам попадают. Не знаю, как это выходит, но старейшинам удается охранять нас… чаще всего. Тайгу тогда сожрали. Маму нашу, — он перевел безразличный взгляд на костер. — Волка тоже укусили. Гнить начал сразу, так его и повесили. Речке тоже досталось… да ты сам видишь. Когда отбились, за Мышкой следить стали. Он и тронулся.

— Как… следить?

— Смотреть, что делает, как молится, по пятам ходить стали. Вериги навесили, еще мясо запретили в праздники, — перечислил Лисица. — Нам иногда можно, а ему и Речке нельзя. Покусали потому что. Я не знаю, наказание это, или еще что… Но Мышке это впрок не пошло. Я ему помогал, как мог, но… Не уберег. Он у меня всегда дурной был, а уж после того гнилого...

— Так, погоди, — Тимоха нахмурился. — Ты хочешь сказать, что зараженные покусали Мышку и Речку, а им хоть бы хны?

Лисица пожал плечами.

— Да, оклемались, — он вдруг широко, саркастически ухмыльнулся, окончательно перестав быть похожим на своего брата. — Мы ж дети Стрибога!

— А как же ваш отец?

— Волк? Не, — вклинился Скопа, — он человек. А мы наследники бога. Если гнилой порвал тебя, значит, то воля Умара. Если только укусил — воля Стрибога.

— Но это ж бред. Так не бывает! Вирус…

— Это правда, — перебила его Черника. — Я пришла в общину, потому что люди говорили: там гнилые не трогают. И я это увидела своими глазами. Вначале нас было мало, мы много ходили… а потом осели. Дети пошли. И дети… — она покачала головой, — дети и впрямь не гниют, если их укусят. Кто знает, почему так. Не нашего ума дело.

— Да что ты несешь? Ты же разумная женщина! — не выдержал Тимоха.

Он изумленно смотрел на Чернику. Она должна была помнить, как было раньше. У нее же была другая жизнь, нормальная… о которой иногда рассказывал Лука, если ему случалось выпить лишнего. В том мире не было ни богов, ни зараженных, а люди думали своей головой и не верили в сказки. Она должна была помнить!

— Я сама видела, — упрямо повторила женщина. — И Речка, и Лис унаследуют престол Стрибога. Они сильнее, чем мы.

— Ладно, — сдался Тима. — Я не понимаю, почему ты мне врешь. Не знаю, зачем тебе это, раз ты все равно туда не вернешься. Может, у вас там такая херовая жизнь, что ты умом тронулась. Это все равно не мое дело. Речка, а ты что скажешь? Ты-то помнишь, что с тобой случилось?

— Не трогай ее, — мигом ощетинился Скопа. — Она еще малая была. Не видишь, ей лицо обглодали? Волк успел гнилого подстрелить. Мог сам спастись, мог Тайгу защитить, но выбрал Речку. Он теперь в ней живет. Тебе этого не понять… — он с презрением скривился. — На то ты и темный.

— Все ясно, — парень решительно встал и подхватил рюкзак. — Отлично поболтали, ребятки. Знаете, что… вы все чокнутые. Можете сидеть тут, пока сопротивленцы не появятся. Они не станут соображать, что к чему, и сразу вас порешают… за Валеру-то. На вашем месте я бы уже бежал по тайге, — он выжидательно посмотрел на верижников, которые даже не пошевелились. — Ну, как хотите. Я предупредил.

На улице его догнала Речка. Все еще закутанная в огромную телогрейку, взъерошенная, как воробей, она мчалась со всех ног, не поспевая за широкими шагами взрослого. Тот, услышав за спиной топот, вскинул ружье, но увидел ребенка и остановился.

— Дуй к своим, — раздраженно сказал он прежде, чем та раскрыла рот. — А то Скопа меня порежет.

— Мышку правда убил гнилой? — спросила девочка. Она пытливо заглянула парню в глаза, и тот поежился от жалости. Такой у нее был серьезный, взрослый взгляд… маленькие дети не должны смотреть так. И таких вопросов задавать не должны.

— Да. Напал со спины. Ему... он вообще ничего не понял.

— Он злился перед тем, как умереть, да? Плакал?

— С чего ты взяла?

— Он бы заметил гнилого, если бы слушал. Мы же их хорошо слышим.

Тимоха вздохнул. Ему было мучительно жаль девочку, и он не знал, что ей ответить. Будь она старше, он бы повторил то, что сказал до этого. Может быть, и ее назвал бы чокнутой. Но она была еще слишком маленькой, и он не нашел слов.

— Некоторые не сгнивают, когда их кусают гнилые, — продолжала Речка. — Дети. Мы потом хорошо слышим, как они ходят. Я знаю, куда можно идти, а куда нельзя. Знаю, когда они придут. Вот туда тебе не след ходить, — она показала пальцем в сторону Казанки, куда собирался идти парень. Это направление ему нравилось больше: там было много брошенных деревень, которые не особенно привлекали зараженных, и хорошая широкая дорога. А еще он обогнул бы Стеклозавод по большой дуге. — Там их сейчас много, иди другим путем.

— Ладно, — сказал парень, чтобы она отстала. Немного подумал, скинул рюкзак и достал из него сверток с вяленым мясом. — На вот. Отнеси своим.

— Обещай, что туда не пойдешь, — упрямо сказала Речка. Она шагнула к Тимохе и вдруг крепко обхватила его своими тоненькими руками. — Они тебя убьют.

— Ха! Пусть только попробуют.

— На все воля божья, — прошептала девочка и обняла его крепче. — Храни тебя Стрибог…

Глава 2

Он пересек черную Качу по мосту и уже видел в отдалении первые гнилушки заброшенных домов — это был поселок Памяти тринадцати борцов. Где-то там, за этими домами, стоит Знаменский, где его нашли тогда сопротивленцы. Уже недалеко осталось. Хотелось поскорее миновать это неприятное место. Тимоха решил двигаться дальше по трассе. В какой-то момент он снял лыжи и пристегнул их стропой к рюкзаку, потому что снег стал совсем мелким и рыхлым. В этом, впрочем, не было ничего удивительного: солнце жарило вовсю. Началась оттепель.

У поворота на улицу Качинская, о чем ему сообщил покореженный указатель, он услышал крики. В мокром воздухе грохнул одинокий выстрел. Затем — снова вопли. Парень замер в нерешительности. Что делать? Стоит ли вмешиваться? Он вдруг услышал сиплый клекот, и это сразу все решило. Люди сцепились с зараженными. Кем бы они ни были, им явно нужна была помощь другого человека.

Они встретились за длинным корпусом из серого кирпича. Тимоха выбежал из-за здания и увидел пятерых мужчин. Беднягам не повезло наткнуться на зараженных. Тех было трое: все, как на подбор, здоровые и широкоплечие. Люди пытались обороняться, но у них получалось только не подпускать противников к себе: они встретились в слишком узком месте, и ни один не успевал нормально прицелиться для выстрела. Парень увидел, что они начинают понемногу отступать к стене корпуса, загоняя себя в ловушку.

Один из мужчин — длинноволосый, с всклокоченной русой бородой, — вдруг выхватил из-за пояса топор и с воплем метнул в ближайшего противника. Тимоха аж присвистнул: бросок получился чертовски красивый. Зараженный покачнулся, как срубленное дерево, и грохнулся на бугристые колени. Он все еще пытался вырвать топор из своей широченной груди, когда парень прицелился и выстрелил в другого мутанта: тот наступал на коренастого мужчину, который стрелял из пистолета и от страха все никак не мог попасть. Зараженный упал, как подкошенный.

Последний гнилой замешкался. Кажется, он никак не мог решить, что делать дальше. Тимоха перезарядил ружье и снова выстрелил, но на этот раз пуля не причинила никакого вреда — этот зараженный был самым толстым и… каким-то ороговевшим, что ли.

Мутант обернулся и уставился прямо на стрелка. Заметил.

Цепенея от ужаса, парень заглянул в его морду — крошечные глаза, затянутые лиловыми кожными наростами, немедленно вернули ответный взгляд. На долю секунды ему показалось, что он видит в этих глазах что-то человеческое. Ему вдруг вспомнилось, как убежденно говорила Речка: зараженных можно слышать. Можно ведь по крайней мере попытаться. И он попытался.

Зараженный тоже замер. Потом, не разрывая зрительного контакта, медленно наклонил голову к плечу. В этом было что-то знакомое… Господи. Именно так любил делать Мышка. Тимоху пробила дрожь. Гнилой смотрел на него как-то лукаво, почти дружелюбно. Из необъятной груди, покрытой грибовидными наростами, с каждым вздохом раздавался утробный клекот.

Гигантский мутант сделал медленный шаг в его сторону, и парень стиснул ружье. Он неторопливо приближался — как напуганный, но любопытный дикий зверь, которого привлекает человеческий запах. Опасный, дымный, но такой интересный…

Время будто остановилось. Тима не видел, что делают люди у корпуса; во всем мире словно бы не осталось никого, кроме чудовищного гиганта с остекленевшим взглядом и него самого. Зараженный еще немного сократил дистанцию. Уже слышно было, как пищит рыхлый снег под его ногами.

Какая-то часть сознания продолжала бесстрастно отмечать всё новые детали. Когда этот больной был человеком, он любил одеваться в желтое. На его кочковатых плечах еще болталась пуховка горчичного цвета — рванье было перемазано чем-то коричневым, из дыр лез серый наполнитель, и отдельные перышки еще срывались в воздух. Желтые ботинки, которые носил зараженный, выглядели почти комично. Тимоха вдруг вспомнил иллюстрацию из книжки, которую видел в детстве: там был бродяга, и он везде разгуливал в сапогах, из которых торчали пальцы ног. Что же это была за книга?.. Зараженный продолжал идти вперед, и он вдруг понял, что не может пошевелиться. Ноги будто вмерзли в острый лед и не хотели сделать ни шагу. Мир вокруг замер в кошмарно громком звоне его собственного пульса.

Гнилой протянул руку, словно предлагая ее пожать, а потом вдруг резко крутанулся на месте и кинулся к метателю топора. Тот стоял всего в паре метров. Тимоха не успел даже выстрелить. Огромный гнилой прыгнул на бородача и с хрипом впился зубами ему в лицо.

Улица взорвалась криками. Остальные мужчины, яростно вопя, принялись стрелять в мутанта, чья жертва корчилась и визжала от боли. Еще через полминуты зараженный упал на окровавленный снег, в последний раз дернулся в сторону людей и замер.

А искусанный продолжал выть. Теперь его голос уже совершенно не напоминал человеческий. Он визжал, как обезумевшее животное, словно кто-то заживо отпиливал от него куски.

Один из мужчин поспешил к товарищу. Потрясенный Тимоха увидел, как он успокаивающе поднимает ладони и пытается что-то сказать, но несчастный его не слушает, только катается на снегу и орет во всю глотку. Остальные тоже скучковались вокруг. Долговязый мужчина нагнулся в вещмешку бородатого, открыл его и достал какую-то ткань — то ли шарф, то ли свитер, отсюда было не разглядеть, — потом направился к убитому топором зараженному. Парень, как зачарованный, следил за его действиями. Обмотав руку тканью, тот наклонился над телом, схватил топор у основания и выдернул его — получится странный сухой звук, с каким лезвие выходит из волокнистой деревяшки. Перехватывая оружие поудобнее, мужчина вернулся к раненому товарищу. Тот уже не кричал, а только слабо скулил от боли. Кажется, он сорвал голос.

Долговязый размахнулся и с оттяжкой всадил топор в лицо укушенному, аккурат между бородой и глазами. Тот дернулся всем телом и тут же обмяк. Стало очень тихо. И в этой пронзительной тишине коренастый мужичок, чьего противника Тимоха застрелил всего пару минут назад, отчетливо произнес:

— Придется оставить. Хреново. И топор хороший...

Парень поперхнулся. Все четверо выживших резко обернулись на звук, как будто только сейчас вспомнили, что он еще тут.

— А это у нас кто? — расплылся коренастый. Его ухмылка Тимохе не очень понравилась: она была какая-то квадратная, лишенная половины зубов.

Круглолицый парень с узкими глазами, который первым подошел к убитому бородачу, сильно двинул коренастого локтем и тоже улыбнулся:

— Спасибо, брат, за помощь, век не забудем. Подойти, познакомимся. — Манера речи у него была беглая, как будто он торопился сказать побольше, прежде чем его перебьют.

Двое других, которые стояли чуть поодаль от трупа, знакомиться вроде как не спешили. Одетый в истерзанный ватник и валенки мужчина небрежно поднял левую руку и помахал. Его товарищ криво ухмыльнулся. Этот был высоченный, лысый и со здоровым румянцем во всю щеку, как у спортсмена-бегуна. Глаза за квадратными очками у него были какие-то мутные.

— Сопротивление? — наудачу крикнул парень. Он смутно чувствовал, что эти люди не похожи на Сашиных ребят. Компания дружно засмеялась в ответ.

— Пока сопротивляемся, — крикнул в ответ румяный. — Да ты подойти, не ссы.

Тимоха поправил оружейный ремень и осторожно приблизился. Мужчины заулыбались еще шире. Возникало стойкое ощущение, что они изо всех сил пытаются быть дружелюбными.

— Спасибо, брат, — повторил круглолицый. — Тебя как звать?

— Тимоха.

— Тимоха, а я Агнай. Это Сварщик… — мужик в валенках снова махнул рукой, — Эт Мася, — коренастый хмыкнул, — А эт вон Прокурор, — румяный детина насмешливо приложил руку к голове, словно отдавал честь.

— Хорошо стреляешь, — похвалил он. — Ты откуда?

— С леса.

Странные люди опять засмеялись, поглядывая друг на друга. “Че они, блин, веселятся?” — подумал парень. Ему вдруг стало неуютно. Он решил, что нужно убираться подобру-поздорову.

— Ладно, мне пора идти.

— Погоди, давай хоть перекурим вместе, — попросил Прокурор. Он подошел к Тимохе и протянул ему широкую, как лопата, ладонь. Тот пожал ее и с трудом сдержался, чтобы не поморщиться — руку сдавило, как тисками. Румяный Прокурор улыбнулся. Губы у него были тонкие, какие-то бескровные, и глаза над ними смотрели совершенно безжалостно.

— Мужики, серьезно…

— А эт вот Заяц лежит, — подключился Агнай. — Мы его недавно подобрали, он чет потерянный был. Походил немного с нами… Ты куда дальше?

— Туда, — парень махнул себе за спину.

— А зачем тебе туда?

— К друзьям иду.

— А у нас вот никого нет, — грустно сказал Сварщик. У него оказался высокий, дребезжащий, как кастрюля, голос. — Мы, считай, сироты. Только сами у себя и есть. Друзья — эт важно, да? Эт то что нужно…

Парень криво ему улыбнулся. Стало понятно, что так просто его не отпустят. Компания вокруг него собралась подозрительная. Он не понимал, что именно ему не нравится — мертвые глаза Прокурора, странная речь Сварщика или их коллективная напористость. Он нутром чуял, что в таком навязчивом дружелюбии кроется что-то нехорошее. Но в остальном они вели себя вполне нормально. Все четверо уже убрали оружие; даже Мася огорченно вздохнул и бросил топорик на тело мертвого Зайца.

— Уж темнеть скоро будет, — задумчиво сказал Сварщик. Прокурор стрельнул в него глазами.

— Может, выпьем? — предложил Мася. — В память о Зайце. Хороший он был мужик, толковый. Жаль его.

— Холодно, — протянул Агнай. — Давайте, что ли, лагерь разбивать. Я жрать хочу ужасно. Тимоха, у тебя еда есть? Наша закончилась.

“А, вот оно что”, — подумал тот. — “Как я сразу не догадался. Проще поделиться, чтоб отстали”.

— Должны останетесь.

— Какой разговор, — просветлел лицом Агнай. — Мы тебя напоим, ты нас накормишь… пойдем, зая. Вот этот дом мне нравится.

“Какой я тебе зая”, — хотел было возмутиться парень, но осекся. Прокурор смотрел на него в упор, улыбаясь левой половиной лица. Его рука что-то сжимала в кармане куртки.

Тиму вдруг крепко схватили повыше локтя. Раздалось металлическое звяканье, и правую руку оттянуло что-то холодное и тяжелое. Сварщик улыбнулся ему, и парень, опустив глаза, увидел, что на него надели наручники. Второй браслет оказался на руке у Сварщика. Тимохино сердце замерло и тут же рванулось к земле.

— Мужики, да вы чего? — тихо спросил он. — Харе дурака валять.

— Выпьем с нами, — задушевно предложил Прокурор. — У нас самогон есть хороший. Пойдем, составишь компанию…

Мужчины окружили Сварщика и его пленника, и, все еще посмеиваясь, пошли в сторону единственного подъезда. Распахнутая дверь обросла длинными сосульками. Проходя, Агнай быстро чиркнул по ним стволом пистолета. Получился мелодичный звук, будто кто-то провел молоточком по клавишам ксилофона.

***

— Из леса пришел, значит, — протянул Прокурор. Компания сидела у небольшого костерка, поедая вяленое мясо. Агнай достал фляжку и теперь искал в своем вещмешке стопки. — А мы с Ангарска. Все оттуда пришли.

— Это где? — угрюмо спросил Тимоха.

— В той стороне, где Байкал, — отозвался Мася. — Там уж близко. Ты что, не знаешь? Красивый был город, Ангарск-то.

— Дальше Красноярска не бывал.

Мужчины заулыбались.

— Да ты малой еще совсем, — мягко заметил Прокурор, — еще успеешь… когда-нибудь. На вот, выпей. За Зайца!

Парень взял металлическую стопку свободной рукой и осторожно понюхал. Внутри был самогон, судя по запаху, не самый лучший. Остальные тоже разобрали выпивку, махнули, не чокаясь, засопели. Он наклонил стаканчик к себе. Пить он не собирался, но отказывать этим людям точно не стоило. Он сделал плавный жест рукой, притворившись, что опрокидывает в себя содержимое стопки, а сам в последний момент отвел ее от губ. Самогон, масляно обжигая холодом, потек по щеке за ворот куртки. Он притворно закашлялся.

— Еще по одной, — бодро предложил Мася. К счастью, Тимохиного маневра он не заметил. — Все никак согреться не могу. Возраст… Кто твои родители, зая?

— Не знаю. Я с дедом рос. Он умер.

— За деда! — воскликнул Прокурор, вскидывая фляжку. — Ну, давайте сюда, мужики…

Минут через сорок компания вокруг Тимохи заметно обмякла, и он позволил себе немного выдохнуть. Ладно. Он все еще привязан железной цепью к Сварщику, и это плохо, но сдаваться пока рановато.

Агнай снял ватник, скрутил валиком и лег на него головой, придвинувшись ближе к костру. Прокурор сворачивал самокрутку. Мася пространно рассказывал что-то о прошлом, и парень невольно прислушался.

— По всей Необъятной покатался. Больше по Иркутской… в “столыпиных”. Усть-Илимск был до Ангарска. Холодно там, холоднее, чем тут. Мы и на югах были, но вишь, все на север тянет. А возраст-то уже не тот.

— Жаль консерву, — сонно пробормотал Агнай.

— Туда ему и дорога.

— Зая, ты же пойдешь с нами? — спросил Прокурор, криво улыбаясь. — Мы дальше топаем, чтоб на месте не сидеть. Потом, может, Красноярск смотреть пойдем. Ты нам покажешь…

— Да нечего там показывать, — ответил парень, немного растягивая слова. Он от всей души надеялся, что не переигрывает. — Там… зараженных тьма. Вот этих вот… гнилых.

— Ха, гнилых! Консерва так же говорил. Потешные вы ребята.

— Какая консерва?

— Да звали мы его так. Зайца, — скривился Прокурор. — Зая, Консерва… Един в двух лицах.

— Он говорил, тут все началось, — Агнай повернул лицо к Тимохе. Глаза у него слезились. — Зд… бля. Здесь. В Красноярске. Реально?

— Ну. Ты че, не помнишь? У вас там об этом не говорили?

Мужчины невесело засмеялись.

— Дак мы ж в колонии были, малёк. Нам газеты с опозданием приходили… в последние дни.

— В какой колонии?

— В четырнадцатой.

Парень решил не уточнять, о чем речь — он подозревал, что подробности ему не понравятся. Вместо этого он протянул пустую стопку Прокурору и жестом попросил налить еще немного.

— У вас тут хорошо, спокойно, — вдруг сказал Сварщик. — Народ дружелюбный. Доверчивый даже. Вишь как… Зайца вот сначала встретили, теперь тебя. И все-то помочь пытаются. Такие все добрые, блядь, аж слезы текут. Провинция, одно слово.

— “Добрые”? — хмыкнул парень. — Вы сектантов встречали?

— Да эта Зая, вроде, один из них был, — заметил Сварщик. — Ты еще на востоке не

ходил, я смотрю. Вот там народ пошальнее будет.

— Шальной, ага… — усмехнулся Мася. — Канское зверье помнишь?

Сварщик захихикал:

— Они у себя знаешь че сделали? Форт, короче, построили, а город там речкой пополам разделен… Кан называется. Отсюда и город. Короче, у них теперь как бы два там города. И не дай бог ты с Южного на Северный пойдешь. Мы еле ноги унесли… помнишь, Мась? А? С нами еще этот ходил… Родик, кажется. Не помню.

— Тоже смешная сявка была… — согласился Мася. — Но быстро закончилась.

— Что вы делали до того, как… как болезнь пошла? — спросил парень. Он заметил, что болтовня настраивает остальную компанию пить активнее, и решил, что разговор лучше поддерживать. Такими темпами через час-полтора они потихоньку начнут отключаться. Если фляжка не опустеет раньше, конечно.

— Что делали? — задумчиво переспросил Мася. — Шабашили помаленьку. У нас со Сварщиком, он земляк мой, сто шестьдесят вторая, вместе пошли. Агнай по народной… а Прокурор вон за мокруху.

— Да это так, случайно вышло, — отозвался Прокурор. — Перемудрил чутка.

— А я б хотел, чтоб все как раньше… — ни с того ни с сего сказал Сварщик. Его мутные от самогона глаза мечтательно засветились. — Вот бы вакцину нашли, там, или еще что. Не знаю… Чтоб заново начать. Еще раз. Прошлый мир чтоб вернуть. Я бы тогда всем показал…

— Херня. Без шансов, — веско сказал Мася.

— Батя прав, — согласился Агнай, не открывая глаз. — Я давно думаю, что мы в постапе живем. А постап — он на то и постап, что пост…

— Ты чего мелешь?

— Постап, мир после апо…калипсиса. Конца света. Ну вы че, не догоняете, что ли? Конец уже был, ниче назад не откатишь. Нехрена уже спасать. Надо новое делать.

— Философ ты, уриман, — захихикал Мася. — Каждый раз удивляюсь, как в первый. Надо новое делать, да…

— Мы ищем вакцину, — вдруг сказал Тимоха.

Мужчины уставились на него мутными взглядами, все как один.

— Кто “мы”?

— Боевики Сопротивления. Мы… в Родник идем. Эт у Красноярска. Там, с краю… Там НИИ стоит. Говорят, вакцину можно сделать… если спецов найти. Спецов нашли. Щас собираемся и идем.

Агнай и Мася дружно расхохотались, и парень осекся. Кажется, ему не поверили.

— Да как ты ее сделаешь, когда все уже кончилось? — спросил Прокурор. Он бессердечно улыбался, сверля собеседника красными глазами. — Это уже дело прошлое…

— Нет уж, — парень нахмурился. Помирать, так с музыкой, решил он. — Херню несешь. У нас все схвачено. Вы еще услышите… — он запнулся, стараясь подобрать слова, — увидите, как мир преобразится. Гнилые переведутся… города поставим новые. Вот увидите. Все будет.

— А без тебя они смогут? — с любопытством спросил Сварщик.

— Не знаю. Мы одна команда…

— Где ж она, твоя команда? — ухмыльнулся Прокурор. — Кинули они тебя, малёк. Уж прости, но ты с нами теперь. Наш будешь.

— Я ссать, — вдруг сказал Сварщик. — Пошли, консерва.

— Давай мне его, — пробормотал Агнай и попытался подняться, но тут же упал обратно на свой ватник. Сварщик мотнул головой.

— Он мне поможет.

Пьяные загоготали, и Тимоху передернуло от отвращения. Сварщик даже не улыбнулся.

— Пошли, ну, — повторил он. — Шуруй.

Парень медленно поднялся. Быть прикованным к другому человеку оказалось очень неудобно. Ноги затекли и болели от долгого сидения на бетонном полу. Все это было очень хреново. Так ему далеко не убежать. Жаль, нож остался в рюкзаке…

Сварщик грубо дернул за цепь наручников и направился к дверям. Они вместе вывалились на воздух.

На улице стремительно темнело. Кажется, солнце только собиралось садиться — как пьяный глаз, закатывалось куда-то за ершистую щетку леса на горизонте, но из-за обложных туч его было почти не видать. “Интересно, будет снег или нет”, — отстраненно подумал Тимоха, а потом понял, что, возможно, уже никогда этого не узнает. Мужчина молча вел его в сторону дороги.

— Куда мы идем? — тихо спросил парень. Сварщик резко остановился, повернулся к нему — пьяный в дым, красный, как вареный рак. В слабом вечереющем свете Тима увидел, что все его лицо покрыто испариной.

— Обещаешь вакцину найти? — прохрипел мужчина. Парень медленно кивнул. Сварщик сунул руку в карман и достал ключи. Повозился с минуту, которая показалась вечностью — и, наконец, наручники со звоном свалились с Тимохиной руки. Тот потрясенно поднял глаза на пьяного.

— Вали давай. Шустрее. Они ща прохавают.

— Ты… почему ты меня отпускаешь?

— Не смогу тебя сожрать. Не буду. Вали.

— А мои вещи? — брякнул Тимоха. Сварщик округлил глаза и вдруг заорал:

— ПОШЕЛ НАХЕР!

***

“Это он, конечно, зря”, — подумал парень. — “Да я и сам хорош… вещи, блин”.

Он бежал по скользкой дороге в сторону леса, и слева мелькали, будто размазанные по сетчатке, заброшенные дома. Грудь разрывало от боли, но он старался не тормозить. За спиной уже слышались гневные крики. Ничего. Они выпили слишком много. Не догонят… он вдруг рассмеялся.

— Стоять! Консерва! — восторженно заорали у него за спиной.

Тима прибавил ходу, споткнулся обо что-то и с размаху упал плашмя, разодрав обе ладони и проехав на животе с полметра. Сзади кровожадно заулюлюкали. Он вскочил, изо всех сил стараясь вдохнуть, и ломанулся дальше. Мимо мелькали дома… Сколько он еще пробежит, прежде чем снова упадет? И когда они поймут, что могут просто его застрелить? Словно в ответ на эти мысли за спиной хлопнул пистолетный выстрел. И тогда он закричал.

Они неслись по пустой дороге к лесу: испуганный пацан в расстегнутой куртке, трое людоедов и один предатель. Тимоха решил при первой же возможности нырнуть в лес. Среди деревьев проще оторваться.

Впереди дорога заворачивалась, как ухо. В центре асфальтового кольца стояло косое здание. Пространство было слишком открытым. Парень начал петлять, чтобы стрелки не могли попасть в него. Они больше не кричали — берегли силы. Их топот приближался. Не хотелось думать о том, что они сделают, когда догонят его. Титаническим усилием воли он заставил себя не смотреть назад, обогнул здание и припустил к лесу. В темноте грянул еще один выстрел. Кажется, мужчины были в таком бешенстве, что уже не берегли патроны. Им просто хотелось его убить.

Он вовремя сообразил, что в лесу погибнет даже скорее, чем на дороге. Темнота дезориентировала не только преследователей: он сам свернул бы шею, споткнувшись о первый же корень. Парень резко взял влево, скользя по снежной каше, и кинулся обратно в село. Ноги сами вели его куда-то за огороды, вдоль серых перекошенных заборов.

Дорога шла в гору и заканчивалась длинным ангаром. На площадке перед ним кто-то развел костер. Увидев это, Тимоха закричал, вкладывая в крик последние силы. Впереди были люди. И по всем законам мироздания они уже не могли быть хуже, чем те, кто гнал его по подлеску.

— Эй! Помогите! — заорал он снова. У костра показались темные фигуры с винтовками. Его услышали! В этот момент кто-то тяжелый прыгнул на него сзади, всем весом бросил на смерзшийся снег и ударил по голове. Раздался выстрел, но парень его уже не услышал.

***

— ...Забавно. Второй раз его встречаю, и второй раз он без сознания. Так вообще бывает?

— Ну, как видишь. У жизни вообще странное чувство юмора.

— И не говори.

Он лежит в тепле, а вокруг сильно пахнет мокрыми свитерами — это было первое, что понял Тимоха. Знакомый запах будто открыл у него в голове какую-то дверь, и в нее посыпались остальные ощущения. Навалилась боль. Он стиснул зубы, чуть сдвинулся вбок и чертыхнулся.

— О, просыпается!

Парень приоткрыл глаза, но все же скорее почувствовал, чем увидел, как над ним склонились две головы. Силуэты казались пустыми провалами на фоне отблесков пламени. Где-то наверху, в непроглядной черноте за пределами света, захохотала сова.

Рядом с ним сидели двое. Они никуда не торопились, и это напугало его больше всего. Он рванулся изо всех сил, чтобы встать, и зашипел от боли. На глаза навернулись слезы. Бежать не получится…

— Эй, тихо! Все хорошо! — одна из фигур надавила ему ладонью на грудь, заставляя лечь обратно. Её голос показался очень знакомым. — Мы свои! Что, не узнал?

— Саша?..

Над головой тихо засмеялись.

— Очухался, значит. Тот мужик хорошо тебя приложил. Я уж боялся, не оклемаешься, — сказал Саша, как обычно, немного растягивая слова.

Парень с трудом приподнялся на локтях и заморгал. В глазах неприятно рябило. Он потер их рукой и попробовал сфокусироваться.

Он лежал на расстеленном спальнике в огромной палатке. Вход был открыт, снаружи пылал костер. Слышно было, как там негромко переговариваются люди. Слева, у откинутого полога, на него с подозрением таращилась длинноносая девица в камуфляже. А совсем рядом сидел тот самый человек, которого он так хотел увидеть. Он улыбался, но взгляд у него был какой-то беспокойный.

— Ну, привет, — просто сказал Саша. — Давно не виделись.

Тимоха попытался ответить что-нибудь в том же духе, но не смог произнести ни слова. В горле будто встал ком.

— Ты чего, язык откусил? — спросила длинноносая. До этого она внимательно наблюдала за парнем, и теперь неловко подползла к нему по заваленной спальниками палатке, чтобы протянуть невесть откуда взявшуюся кружку. Тимоха машинально взял ее и отпил. Внутри оказалась вода.

— Пасиб... — хрипло сказал он. Девушка кивнула ему без улыбки и поползла обратно на выход.

— Пойду сменять Вадима, — сообщила она уже с улицы. — Командир, не тереби его, пускай поспит. Выглядит херово.

— Слушаюсь, — саркастически отозвался Саша. Он смотрел на друга, не отрываясь, как будто боялся, что тот может исчезнуть. — Охренеть, ну как так-то? Шанс один к миллиону. И снова у этого гребаного поселка, ты подумай. Я так рад тебя видеть… Ты не представляешь, Тима. Эй, ну хватит!

Тимоха упал обратно на спальник и отвернулся. Он с ужасом понял, что сейчас заплачет.

— Я себе это вообще не так представлял, — наконец, пробормотал он.

— Интересно. А как?

— Как, как… Хотел приехать на коне, и чтоб к седлу привязаны бошки зараженных. И маска чтоб химзащитная… здоровая такая, чтоб лица не видно. И автомат Калашникова через плечо.

— Красиво, — оценил Саша. — Да ты не расстраивайся, и так получилось неплохо. Прям дикая охота, — он лег на соседний спальник и закинул руки за голову, рассматривая брезентовый потолок. — Малой, жаль, что так вышло. С дедом твоим. Я ведь правильно понимаю, что он…?

— Да. Лука умер. Саш, кое-что… — парень запнулся. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Мужчина повернулся к нему. В тени Тимоха не видел его лица, но почувствовал, что тот затаил дыхание, как будто заранее понял, что сейчас услышит.

— Валеры больше нет. Я нашел его и еще четверых из Солонцов.

Где-то на улице вновь закричала птица. Саша полежал с полминуты молча, глядя в одну точку. Затем тихо, бесцветно спросил:

— Где они?

— Малый Кемчуг. Это к западу, после…

— Я знаю.

— Их убили.

— Сектанты?

— Не думаю. Валера и… в общем, они у входа в поселок.

— Утром ребята поедут в Кемчуг, — медленно проговорил мужчина. — Мы останемся. Расскажи коротко, что видел. Где трупы, есть ли кто в поселке, сколько там обитаемых домов. Сколько сектантов. Давай.

— Трупы в кафе. Оно прям в начале поселка. Один… висит на входе. А другие внутри. Саш…

— Давай дальше.

— Пол-Кемчуга сожгли. Пусть твои посмотрят, что с ним сделали. Я кое-что подумал… но говорить не буду, вдруг я ошибаюсь.

— Дальше, — прервал его мужчина.

— Там были беглые сектанты, но они никого не убивали. Всё.

— Так... ладно. Как ты понял, что это не они?

— Ты бы тоже понял. Они уже, наверное, пошли дальше. Но скажи своим, чтобы их не трогали… я серьезно. Там женщина, двое парней и маленькая девочка. Это… это семья Мышки. Ты помнишь Мышку? Они безоружные, их нельзя убивать.

— Сопротивление не стреляет в детей и женщин, тем более в безоружных.

— Сектанты по-другому считают…

— Давай не сейчас, — мягко попросил сопротивленец. — Поспи немного. Хорошо? Утром еще поговорим.

Он похлопал Тимоху по плечу и поднялся, но на выходе из палатки замешкался. Посидел несколько секунд, глядя в темноту за пологом. Затем глубоко вздохнул и вылез наружу.

Ночью парень проснулся от стойкого ощущения, что кому-то рядом с ним очень плохо. Было тихо, только слышалось чье-то сонное дыхание. В палатке было еще несколько людей. Все спали, кроме кого-то, кто лежал слева. Человека всего трясло. Парень протянул руку и осторожно дотронулся до чужого плеча.

— Не надо, — прошептала темнота женским голосом. — Пройдет.

Тимоха хотел сказать что-то в ответ, но его снова повело в сон.

***

В следующий раз он открыл глаза и понял, что рядом уже никого нет. Сквозь залатанный брезент глядело серое небо, и в его свете все казалось каким-то нарисованным. Его укрыли несколькими спальниками — наверно, соседи по палатке, когда уходили. Он медленно сел. Голова раскалывалась, в горле саднило. Все мышцы выкручивало от боли. Тем не менее, он чувствовал себя гораздо лучше, чем накануне, и серьезных ран, похоже, не получил. Он с трудом поднялся и стал шарить вокруг в поисках куртки.

Снаружи уже светало, но утро будто все никак не решалось наступить. У небольшого костра сидел человек с винтовкой. Тимоха подошел и сел рядом.

— Привет.

Саша кивнул, не оборачиваясь. Он внимательно наблюдал за чем-то в лесу, который начинался ниже, справа от дороги. Парень проследил за его взглядом и вздрогнул: среди деревьев слонялся одинокий зараженный. На нем была замурзанная красная толстовка в темных пятнах. Он шарился по сугробам, натыкаясь на деревья, иногда останавливался и тянул носом воздух — чуял дым, но то ли не решался выйти из леса, то ли не понимал, откуда идет запах.

— Почему не стреляешь?

— Гипнотизирует, — хмуро отозвался мужчина. — Я уже давно за ним наблюдаю. Отбился от своих в поселке, все утро так ходит. Как себя чувствуешь? — он покосился на Тимоху. — Ох, нормальные у тебя фингалы... Голова не кружится?

— Нет. Все уехали, значит.

— Скоро должны вернуться. Слушай, если можешь… — он замешкался.

— Что угодно.

— Нет, ладно. Проехали.

— Хватит, а, — попросил Тимоха. Он вдруг почувствовал ужасную усталость. — Если хочешь подробностей, я расскажу. Сам хотел.

Пока он рассказывал про зарезанных сопротивленцев, которых уложили на полу кафе в ряд, про распятого на дверях Валеру, про сектантов и про надпись, которая напоминала, что Стрибог видит, Саша, не отрываясь, смотрел на зараженного. Парень следовал его примеру — это неплохо отвлекало. Они наблюдали, как одиночка бродит среди черных, будто углем нарисованных деревьев, и протаптывает снег до самой земли. Колонноподобные ноги бессмысленно рисовали петли на отсыревших сугробах.

— Спасибо, — ровным голосом сказал сопротивленец, когда Тимоха закончил. — Правда, спасибо большое.

Он натянуто улыбнулся, отложил винтовку и достал из кармана кисет. У него немного дрожали руки, но лицо оставалось непроницаемым.

— Меня кое-что смущает, — задумчиво сказал Тима, глядя, как мужчина сворачивает самокрутку. — Сектантам запрещают читать и писать… Понимаешь, о чем я?

Прежде, чем ответить, Саша перегнулся к костру, выбрал горящую ветку, осторожно поднес ее к лицу и прикурил. Глубоко затянулся, протянул товарищу самокрутку. И только потом ответил:

— Понимаю. Но их главари-то умеют читать. По словам твоего Мышки.

— Вряд ли патриархам дают такую грязную работу, — парень нахмурился. Сухой табак драл горло. Он затянулся еще раз и передал окурок обратно. — И вообще… им глотки вскрыли. Они ж бойцы. Как так-то? Либо их выцепили поодиночке, либо убили во сне. Но они должны были поставить часовых, чтобы никто не мог пробраться в лагерь. Я нихрена не понимаю… Что они вообще там делали?

— В тайгу ходили. На охоту. Не вернулись к сроку, поэтому мы за ними… Кемчуг удобно расположен, дальше уже нет ничего. Только лес, да заброшенные деревушки еще попадаются. Видел рисунки на домах, да? — он покрутил сигарету в пальцах, внимательно глядя на серые ленточки дыма. — Это верижники постарались. Там нейтральная зона… была.

— Рубеж…

— Можно и так сказать. Верижники, может, совсем отбитые, но даже им понятно, что такое нейтральные воды. Жрать-то всем хочется. Это они деревню поделили. Половину нашим, половину вашим, типа. Хитро еще так обезопасили себя, сволочи. Живыми щитами… — он щелчком отправил окурок в снег и пояснил: — Они детей с собой берут, чтоб по ним не стреляли. А, ты же не в курсе… Сектанты раньше на Сопротивление ходили. Тащили все, что не приколочено, и уводили детей. Девочек в основном.

— Зачем?! — от этой новости парень пришел в ужас. — Им своих мало, что ли?

Саша как-то странно посмотрел на него и ничего не ответил.

Его взгляд скользнул по ссадинам на Тимохином лице, переместился на левую руку и остановился на грязных бинтах.

— Те мужики тебя украсили?

— Нет, конечно. Об стекло порезался.

— Ну-ка покажи. Аптечка есть? А… ты ж вообще без вещей. Где шмотки скинул?

Тима неопределенно махнул в сторону поселка. Саша, качая головой, осторожно взял его за руку и начал разматывать бинт.

— Блин, присохло. Погоди, — он перегнулся к костру и взял котелок. — Надо размочить... Во, так лучше. Посиди минутку. Следи за этим, в лесу.

Он встал и направился к палатке. Парень наблюдал за зараженным: тот ходил теперь кругами вокруг пенька, как будто в нем что-то сломалось. Смотреть на это было неуютно. Вскоре Саша вернулся с аптечкой, жестом велел товарищу устраиваться поудобнее и начал разматывать бинты.

— Везучий ты тип. Рана грязная, а воспаления нет. Терминатор, блин.

— Кто?

— А, неважно… да не дергайся ты. Расскажи-ка мне… Это что за товарищи были?

— Никакие они не товарищи, — сквозь зубы процедил Тимоха. — Я им помог, а они меня в наручники.

— Прости, что?

— Ну… я шел вдоль поселка и услышал крики. Решил посмотреть, что творится, и увидел этих… с ними еще один был, но он помер. Сектант. На них напали трое зараженных, в угол загнали. Я помог им разобраться. А они меня в наручники… вместо спасибо. Какие-то стремные ребята. И имена у них стремные. Прокурор, Сварщик… черт-те че. Вы их убили, да? Куда дели?

— В лесу лежат. Ты вообще с башкой не дружишь? Нахрена ты к ним полез?

Тимоха опешил.

— Как нахрена? Я помочь хотел!

— Зачем?

— Что значит… а зачем мне Валера жизнь спас? Твои убили зараженных, чтобы меня спасти! Тоже могли пройти мимо. Это другое, по-твоему?

— Другое. Ты валялся без сознания. Ты был без оружия. А этих четверо. И они… Господи, да на кой черт ты в это ввязался?

— Ого! — парень обиженно отдернул руку и принялся сам завязывать бинт. Делать это одной правой было неудобно, но он так разозлился, что не хотел помощи. — Не ожидал от тебя. Мы должны помогать другим, нам иначе не выжить. Что, не так? Ну и что, что эти оказались психами! На их месте могли быть нормальные, просто вот так получилось.

— “Вот так получилось”? — передразнил Саша. — Да нихрена они не психи, Тим. Они прекрасно понимали, что делают. Они б тебя сожрали и кости в лесу оставили. Ты, походу, не догоняешь, во что вляпался. Я слышал, что они кричали. Ты знаешь, что такое консерва?.. Они б тебя с собой таскали, пока еда бы не кончилась. А потом... твою мать, как можно быть таким дураком?

Тимоха отпрянул. Сейчас он и впрямь чувствовал себя по-идиотски, но скорее бы умер, чем признался в этом. Вместо этого он неожиданно пошел в наступление.

— А с хера ли ты меня воспитываешь?

Сашино лицо окаменело.

— Чего?

— Не надо всего этого. Я и сам неплохо справляюсь.

— Это я уже понял. Зараженных в одиночку валишь, с людоедами треплешься. У тебя все под контролем.

Парень вскочил на ноги, Саша тоже поднялся. Они стояли у дотлевающего костра и смотрели друг на друга: один яростно, другой оценивающе.

— Ты херово справляешься, — наконец, спокойно сказал мужчина. — Давай честно — тебе просто везло. Будет ли везти дальше — другой вопрос. Слушай, что тебе говорят. Меня слушай. И тогда твои шансы вырастут.

— Да пошел ты… — огрызнулся Тима. Ему вдруг захотелось уколоть побольнее этого человека, который стоял перед ним, убрав руки в карманы, и насмешливо улыбался краешком рта. — Поздновато меня учить, понял? Раньше надо было. Тебя послушать, так ты моего батю прям обожал. Он тебе велел за мной приглядывать, ты меня бросил. А теперь советы раздаешь…

Повисла тишина. Саша пристально рассматривал его, не говоря ни слова. Винтовка лежала в снегу у его ног. Парень тоже молчал. Он почувствовал, как его лицо медленно, снизу вверх, заливается краской, но не отвел взгляда.

— Я тебя не особо любил, — вдруг сказал мужчина.

— Чего?

— Че слышал. Тебе было четыре, мне — двадцать. Скажу честно, ты мне тогда нафиг не сдался.

— Ого…

— Неприятно? — Саша криво улыбнулся. — Я терпеть не могу детей, но Пашке было тяжело, а его батя самоустранился. Нахрена помогать сыну, который выживает на нищенскую ниишную зарплату, а? Да я, похоже, был единственным, кому было не насрать. Я ему помогал. Сидел с тобой, чтоб он мог хоть иногда отдохнуть.

— Слушай…

— Помолчи, а. Тебе интересно, почему я за тобой не вернулся, я рассказываю. Хотя тут и рассказывать нечего. Твой батя пошел играть в героя, я остался его ждать. Не знаю, нахрена. Небось думал, что он выйдет с КПП в белом халате, рукой вот так поведет и все это закончится, — он поморщился. — Мы тебя оставили с дедом, и все. Я про тебя забыл. Ждал его… потом сел в машину и поехал в Солонцы.

— Почему в Солонцы? — едва слышно спросил парень. Он чувствовал, что его голос дрожит от обиды, и больше всего на свете хотел провалиться сквозь землю. Саша, кажется, понял, что перегнул палку, потому что продолжил чуть мягче:

— Да я сам с Солонцов. С пятнадцати жил в приюте в Красноярске, но материн дом был за мной. Я к Валере поехал.

— Что?..

— Он наш сосед был. Участковым работал. Я ему все рассказал. Он мне поверил. Не сразу, конечно, но выслушал внимательно... Любой бы решил, что я клея нанюхался, а он поверил. Ты прикинь? Мы начали собирать людей. Собрали. Первую стену поставили. Это все в считанные часы случилось. Страшно было… пиздец страшно.

— Ясно, — только и сказал парень. Он чувствовал себя так, будто его еще раз приложили по голове. За последние несколько минут он узнал куда больше, чем ему хотелось.

— Мы с Валеркой с самого начала вместе держались, — задумчиво сказал Саша. — Мировой был мужик. Настоящий друг. Не поверь он мне тогда… я сегодня только про это и думаю. Никак не могу перестать.

Они немного помолчали, глядя на зараженного — тот лег на спину, словно хотел посмотреть, идет ли снег. Из его рта вырывался белый пар.

Холод колол лицо. Тимоха вытер нос рукавом, стараясь дышать ровнее. Обычно это помогало успокоиться, но сейчас не сработало.

Жгучая боль, которую он вел за собой из Кемчуга, все-таки его догнала. Они могли оскорблять друг друга, сколько душе угодно, но это не помогало. От боли не получалось отвернуться, потому что теперь она была везде.

Парень вдруг подумал, что не завидует Саше. Сам он своими глазами увидел, что сделали с Валерой, и, как бы это ни было тяжело, рано или поздно сможет принять правду. А вот Саша так никогда и не поверит в случившееся до конца. Какая-то маленькая часть его разума по-прежнему будет надеяться, что Валера еще жив, и это было самым страшным. Он закрылся руками, чтобы товарищ не увидел его лица, и опустился на бревно. В ушах шумело. Мужчина сел рядом и вдруг приобнял его за плечи.

— Ну все, — мягко сказал он. — Сейчас хреново, но будет полегче. Живем дальше.

— Вокруг меня все умирают, — пробормотал Тимоха севшим голосом. — Один, второй, и так без конца. Мне кажется, что это я как-то… как будто это как-то из-за меня. Я мог помочь хотя бы кому-то, но не помог. Просто…

— Просто чувствуешь себя виноватым, потому что остался жив, — закончил за него сопротивленец. — Это нормально. Штука в том, что ты ничего не мог сделать. Ни для кого из них, малой. Дело вообще не в тебе, просто… жизнь у нас херовая. Не бери на себя лишнего. Ты ни в чем не виноват, — он немного помолчал, а потом тихо добавил: — Прости, что сорвался. Я не подумал.

— Да… я ж понимаю. Проехали. Я сам хорош. Херни наговорил… Мне вообще-то и с дедом нормально жилось, правда. Я тебя даже не помню.

— Я ж говорил, ты везучий тип.

Они смущенно посмотрели друг на друга и засмеялись. Шутка получилась никакая, да и смех у обоих был нервным, но все-таки это было лучше, чем ничего.

Тимоха подкинул в костер немного дров, погрел окоченевшие пальцы, потом вернулся, натянул капюшон на голову и сел обратно на бревно. Саша тем временем достал бинокль и теперь смотрел на горизонт. Парень нервно поискал глазами зараженного — тот сидел на пеньке и раскачивался из стороны в сторону, как змея. Он поежился, подумав, что никогда прежде не наблюдал за гнилыми так долго. Интересно, они всегда ведут себя так, когда не хотят есть? Как… бешеные животные, что ли.

— Смотри, — голос Саши отвлек его от этих неприятных мыслей, и он вздрогнул. Сопротивленец протягивал ему бинокль. — Видишь дым?

— Не-а…

— Присмотрись.

— Кажется, что-то есть, — наконец, отозвался парень. Вглядевшись в горизонт, он и впрямь заметил какое-то мутное пятно на фоне серого неба. Похожее на подпалину, оно вертикально поднималось из-за черной щетки леса. — Откуда это?

— Устроили крематорий в Кемчуге. Кафе подожгли. Значит, скоро вернутся.

Минут через сорок послышался конский топот, и в отдалении показалось несколько точек. Они стремительно приближались. Саша убрал бинокль и встал. Парень остался сидеть. Он не знал, куда себя девать.

Всадники объехали ангар, у которого был разбит лагерь, и спешились. Их было четверо: трое парней и девушка, которая вчера принесла Тимохе попить. Двое остались привязывать лошадей около той, которая, очевидно, принадлежала Саше. Третий достал из железного портсигара самокрутку и нервно закурил. Руки у него дрожали. Девушка же, как только слезла с лошади, решительным шагом направилась к костру.

При свете дня Тимоху поразила ее красота — вернее, то, как сильно она не вписывалась в это мрачное место. У нее было худое остроскулое лицо, большие темные глаза, похожие на глаза иконы, и короткие вьющиеся волосы. Когда девушка приблизилась, он с изумлением понял, что та беременна.

— Докладываю. Нашли в “Кемчуге” Женьку, Диму, Сережу и Костю. И Валеру. Живых нет. Наши дома сожгли. Больше в деревне никого, — очень ровным голосом сказала она.

— Вольно, Ян. Как себя чувствуешь?

— Лучше всех, — она неестественно улыбнулась. Затем взглянула на Тимоху, который поднялся с места, когда она только подошла, и теперь стоял у Саши за спиной. — А ты как?

— Нормально… Меня Тима зовут.

— Яна.

— Наша разведчица, — пояснил Саша. — Янка, возьми спальник, замерзнешь.

— Да брось ты эти джентльменства, Сань. Мне нормально. Вон лучше Вадима утешай. Ему совсем тяжко…

Подошли остальные. Двое парней присели у костра, грея руки. Третий, на вид чуть помладше Тимохи, добрел до Саши и молча уставился на него, как будто не знал, что делать дальше. Мужчина что-то тихо сказал ему. Парнишка кивнул и вдруг заплакал.

— У него там брат был, — негромко пояснила Яна. Она успела достать где-то алюминиевую миску, положить себе перловой каши из котелка, и теперь быстро ела, стоя рядом с Тимой. — Костей звали.

Парень не нашелся, что на это ответить. Смотреть на плачущего человека было как-то неловко. Остальные, кажется, чувствовали себя так же. Они прятали в вязаные шарфы покрасневшие лица и поеживались от ветра. Один из них поймал Тимохин взгляд и жестом подозвал его ближе.

— Ты, значит, тот Маугли, — сказал он, когда парень подошел.

— Э-э… и тебе привет.

— Это правда, что командир рассказывал? Про Красноярск, — негромко спросил второй.

Они оба с жадным любопытством смотрели на него, машинально продолжая тянуть руки к костру.

— Не понимаю, че вы тут делаете, если ему не верите. Все правда. И я тебе не Маугли, мужик.

— Мы ему верим, — застенчиво начал второй сопротивленец. — Просто…

— Так, бойцы! — прервал их Саша. Вся компания повернулась к нему. — Харе лясы точить. Быстро едим, собираем лагерь и выдвигаемся. Вадим, дай потом лошадям воды. В темпе, нечего рассиживаться.

Парень отошел от костра, радуясь, что теперь его точно не втянут в разговор. Вновь прибывшие уже гремели тарелками, накладывая себе неаппетитную перловку из котелка. Есть им явно не хотелось. Вообще-то, все трое выглядели так, будто их сейчас вырвет. Ему стало их жаль. Он прекрасно понимал, что перед глазами у них до сих пор маячат изувеченные трупы товарищей. Он и сам это не скоро забудет… Его передернуло.

Яна разделалась со своей порцией быстрее всех, встала и решительно направилась к Тимохе.

— Чего жмешься тут, как не родной? Поел? Со мной поедешь, раз уж ты без лошади.

— Ян, не валяй дурака, — вмешался Саша. — Как ты его с таким пузом повезешь? Пусть ко мне или к Михе садится.

— Я тебе дам “пузо”, — вскипела Яна. Ее слова вдруг показались парню странно знакомыми. Будто он уже слышал где-то… не именно эту фразу, а сами интонации.

Сопротивленец, хмурясь, подошел ближе, и Тима подумал, что сейчас он будет ее отчитывать. Но вместо этого он взял девушку за плечо и легонько встряхнул.

— Какая ж ты дура, а. Береги ребенка, — очень тихо сказал он. — Милая, я все понимаю, но не надо так.

“Милая” покраснела, как свекла, и гневно стряхнула Сашину руку.

— Я, может, и с ребенком, но яйца у меня покрепче будут, чем у этих вот, — прошипела она, кивая на костер, где грелись трое щуплых бойцов. — Пусть со мной едет. Да и лошади полегче будет. Где твои вещи?

Парень не сразу понял, что она обращается к нему.

— Да… там. В поселке.

— Дорогу покажешь. Сань, мы в пять минут обернемся. Остальные пусть собираются.

— Я с вами поеду. Малой, ты уверен, что тебе нужны эти шмотки?

— Ну… да, конечно, — нахмурился тот. — Там ружье и все такое. А в чем проблема?

— Да зараженных там дохрена, — мрачно ответил Саша. — Нравится им тут, пополнения часто бывают. Ты и сам небось заметил. Ладно. Идите, я сейчас догоню. Скажу парням, чтоб не расслаблялись.

Лишь только он отвернулся, Янка вцепилась Тимохе в рукав и потащила за угол ангара. Подошла к своей гнедой лошади, которая нетерпеливо рыла утоптанный снег копытом, взяла его за плечи и вдруг наклонилась к нему поближе, словно хотела поцеловать.

— Слушай меня внимательно, — процедила она. Парень машинально кивнул, зачарованный ее красивым лицом. Он увидел, что меж ее темных бровей залегла морщинка. — В Солонцах оглядывайся.

— Угрожаешь мне? — он ухмыльнулся, но по спине пробежал озноб. Она не ответила ему улыбкой.

— Тебя там не любят. Будь осторожен. Держись Саши, и все будет нормально.

— Да что я такого сделал?

— Народ думает, у него маленько чердак потек. Как вы до Красноярска сходили, он такую дичь начал заливать, что хоть вешайся.

— Э-э… а я тут вообще каким боком?

Она с жалостью посмотрела на него, потом опасливо оглянулась посмотреть, не идет ли командир.

— Надо ж кого-то винить. А из тебя козел отпущения получше, чем из него, сам понимаешь.

— Сама ты коза. А сопротивленцы, значит, идиоты.

— Не отрицаю, — Яна даже не обиделась. Она смотрела напряженно, в лице — ни кровинки. — Мы все там чокнутые, включая Саню. Слушай, я его полжизни знаю. Раньше ему хоть Валера мозги вправлял, — она снова быстро оглянулась. — А теперь все, кранты.

— Ты какую-то фигню несешь…

— Ты дурак? Он отбитый наглухо, ты че, еще не понял? — она вдруг разозлилась. — Поперся с пацаном каким-то в гнездо зараженных! Вдвоем! Не вникаешь? — Яна повысила голос, и теперь уже Тимоха невольно оглянулся на лагерь. — Ему даже Вано не указ! Тима, — она вдруг больно вцепилась ему в руку. — Вправь ему мозги, если он опять будет самоубиваться. Пожалуйста. Я его очень люблю, но он ненормальный.

— Да че я сделаю-то?

— Тебя он послушает. На меня ему насрать, ему уже на всех насрать. Пожалуйста. Я люблю его, — повторила она, и парень вздрогнул. До него дошло.

***

Он нашел рюкзак и ружье в углу той самой комнаты, где еще вчера людоеды пили самогон и уничтожали его запасы провизии. Костровище давно остыло и подернулось сизым пеплом. Вокруг остались лежать их вещи: ватник Агная, чья-то драная шапка, железные стопки. Проходя мимо, парень от души пнул одну из них ногой, и она со звоном ударилась в стену, заставив Сашу и Яну вздрогнуть.

Они сопровождали его с винтовками, как конвой — один шел первым, вторая замыкала шествие. Но оказалось, что необходимости в этом не было — ни одного зараженного они так и не встретили. Это почему-то вселяло тревогу, хотя должно было радовать.

Путь в Солонцы вышел долгим — ехать вдвоем на одной лошади оказалось неудобно, она шагала медленно и неохотно, будто из одолжения. Сопротивленцы угрюмо молчали, и звенящую тишину нарушало только хрупанье мокрого снега под копытами лошадей. Стемнело рано, и к вечеру неожиданно пошел моросящий дождь. Это не прибавило компании оптимизма. Глядя на мрачные лица всадников, Тимоха вдруг задумался о том, что будет делать Саша, когда они приедут. Вряд ли люди ждут, что вторая пятерка приведет с собой первую. Они наверняка готовы к плохим новостям, но встреча все равно не будет приятной.

Судя по всему, Саша подумал о том же, и решил отложить разговор с жителями Солонцов до завтрашнего дня. На этот раз они заехали в город через небольшие ворота, которые находились вдали от основных. Их уже ждали — человек, сидевший на стене в винтовкой, подал сигнал кому-то внизу, и тяжелые створки открылись. Двое одетых в черные брезентовки людей вышли навстречу прибывшим, держа ружья наперевес. Никто не произнес ни слова, не задал ни одного вопроса. Дождь усилился, размывая адский свет огней, которые цепочкой тянулись по всей стене. Все это создавало ощущение какой-то наигранности. Дрожа от холода, всадники заехали в ворота, и охрана, похожая в своих плащах на промокших птиц, тут же закрыла створы.

Солонцы изменились. Прикрывая лицо рукой, Тимоха осматривался, хотя из-за кромешной тьмы и ливня было почти ничего не разглядеть. Сопротивленцы лучше укрепили периметр — похожий на пилу забор с зазубренными верхушками теперь был выше, и на всем его протяжении, покуда хватало глаз, виднелись лежащие в грязи бревна. Похоже, задумка была в том, чтобы сделать укрепления еще толще. Они миновали первый периметр, проехав в уже открытые ворота, затем второй… Солонцы окружали высокие стены, в ночи казавшиеся еще более неприступными, чем прежде. И Тимоха вдруг вспомнил, как отчаянно расставлял ловушки вокруг своего собственного дома, замыкая его в кольцо — просто чтобы хоть что-то сделать. Жаль только, что капканы не смогли задержать смерть.

Около конюшни вся компания спешилась и укрылась под навесом, где уже стоял сонный конюх. Мокрые, продрогшие парни сгрудились вокруг Саши, ожидая указаний. В свете одинокого факела, укрепленного на стене под навесом, они казались еще младше, чем были — не снайперы и разведчики, а уставшие, расстроенные мальчишки. Саша заговорил очень спокойным и ровным голосом. Тимоха видел, каких усилий ему это стоило — он буквально падал от усталости.

— Вы молодцы, парни. Спасибо. Сейчас идите по домам и ложитесь спать. Своим ничего не рассказывайте. Можете сказать только, что живых не нашли… и все. Все ясно? Вадим, я зайду через полчаса. Сам все расскажу вашим родителям. Понял? — он поискал взглядом глаза парнишки, который стоял, потупившись. Тот молча кивнул.

Натягивая на головы капюшоны, сопротивленцы один за другим выскользнули из освещенного круга в шипящую дождем темноту. Яна выходила последней, и Саша придержал ее за локоть.

— Зайдешь ко мне?

— Это приказ? — уточнила она. Мужчина покачал головой.

— Надеялся посидеть с тобой. Есть о чем поговорить.

— Завтра выступишь?

— Придется.

— Тогда зайду. Сначала домой загляну, вдруг вернулся…

— Ладно. Спасибо, Ян.

Когда она ушла, Тимоха с любопытством посмотрел на Сашу.

— Я думал, вы вместе живете.

— Ты это с чего взял? — он прищурился. — Странные какие-то у тебя мысли.

— Ничего не странные. Мне просто показалось… ну, знаешь.

— Тьфу ты. Я ж говорил, что терпеть не могу детей. И потом, я бы никогда так не поступил со своим другом… я про это, — он показал на свой живот.

— Да что в этом такого-то?

— Ох… Она разведчица, Тим. Идейная, очень одаренная. А теперь чего, с ребенком будет ездить? Да и вообще, посмотри… — он красноречиво обвел рукой навес, с которого потоками лился дождь, явно намекая на все Сопротивление. — Приводить в такой мир новых людей — это дикость.

Тимоха с удивлением понял, что никогда прежде не смотрел на ситуацию с такой точки зрения. В Сашиных словах было разумное зерно, но признавать это не очень-то хотелось: слишком уж мрачным был бы мир без детей, у которых был шанс хоть что-то изменить. А впрочем… тот мир, в котором они жили сейчас, и так нельзя было назвать веселым, хотя детей в нем было предостаточно.

Саша выдержал паузу, по-видимому, догадываясь, о чем думает друг, а потом сказал:

— Пойдем, покажу тебе свой дом.

Они вынырнули из-под навеса в ледяной дождь и быстро пошли по скользкой каше вглубь поселения. По обеим сторонам дороги светились окошки домов, вырванные из мрака дрожащими огнями. Постепенно этих огней становилось все больше, но Саша вел Тимоху вперед. Они миновали центр и вновь вышли к окраинам, где домов было поменьше. В отдалении уже маячила высокая стена, почти скрытая завесой дождя. Они подошли к темному дому с широким крыльцом, вокруг которого росли спутанные, как проволока, голые кусты. Саша поднялся по ступеням, открыл дверь и сделал приглашающий жест рукой — подчеркнуто ироничный с учетом ситуации.

— Как у ведьмы за пазухой, — сказал он, зажигая масляную лампу, которая нашлась на столе. — Дом долго прогревается, зато держит тепло. Это не какая-нибудь тебе летняя дача. Раньше тут даже в морозы было хорошо.

— Тот самый дом твоей мамы? — спросил парень, оглядываясь по сторонам.

— Ага. Располагайся, поищи еду на кухне. Печь сам растопишь, мне идти надо. Ложись спать, а? На тебе лица нет.

— Забыл его в Кемчуге, — хмуро пошутил Тима. Мужчина хмыкнул и скрылся за дверью.

В ожидании Саши парень развел огонь, переоделся в сухое и, взяв лампу, пошел осматривать дом. Заглянул на кухню, нашел завернутый в полотенце хлеб, но тут же понял, что не сможет заставить себя поесть — в желудок будто накидали камней. Холодные комнаты встретили его молчанием. Полы скрипели, из окна в спальне поддувал ветер, перебирая длинную штору. Чувствуя себя в пустом доме до крайности неуютно, он вернулся в освещенную гостиную и обнаружил в углу стеллаж, доверху забитый книгами. Он поставил лампу на пол и принялся изучать содержимое полок, чтобы хоть чем-то себя занять.

Хаос, царивший в этой библиотеке, поражал. Большую часть книг давно не брали в руки — корешки были покрыты таким толстым слоем пыли, что иногда было трудно читать названия. Тут стояли школьные учебники по геометрии и географии, стихотворные сборники в тисненых переплетах, истрепанные самиздатовские брошюры с прыгающими буквами на форзацах. Детективные романы соседствовали с классикой, которую Тимоха читал в детстве — Толстой, Дюма, Достоевский. Ему понравились солидные тома Ленина, которые в беспорядке лежали на верхней полке. Он взял один, попытался читать, но раздраженно захлопнул уже через минуту. Увидел, что на обложке красуется выжженное пятно, и фыркнул — судя по всему, Саша использовал сочинения вождя пролетариев как подставку для кастрюли. Наконец, он выбрал желтую книгу, которая называлась “Моя семья и другие звери”. Его привлекла обложка — на ней был изображен мальчишка в шляпе, который рассматривал огромную черепаху. Вокруг идиллически летали насекомые. Что-то подобное идеально подходило, чтобы ненадолго отвлечься от тревоги и шороха дождя, в котором нет-нет да слышались чьи-то крадущиеся шаги. Тимоха решил почитать около печки, сунул книгу подмышку и нагнулся за лампой, стоящей на полу. Тут-то он и увидел на нижней полке такое, от чего выронил книгу и даже выругался вслух.

Позабыв про приключения мальчика и его собаки, он опустился на колени и достал серый том в твердой обложке. Замирая, провел пальцами по вишнево-красным буквам. Не может быть, чтобы это был он… просто совпадение.

“Н.М. Лиходеев. Славяне на Дунае”.

Он открыл книгу на случайной странице, прочел несколько строк, не понимая ни слова — перед глазами плавали темные пятна, сердце колотилось, как бешеное. Затем вскочил и кинулся к оставленному у камина рюкзаку. В тусклом свете огня он принялся вытряхивать вещи прямо на пол. Конверт нашелся на самом дне. Парень раскрыл его дрожащими от усталости руками и достал бумагу с подписью Лиходеева.

Сравнил инициалы… вздохнул, убрал листок обратно в конверт и бросил его поверх груды вещей. Потом сел у камина на пол и протянул озябшие руки к огню.

Просто однофамильцы. Конечно, все до смешного просто. История и вирусы никак не связаны друг с другом. Да даже если бы и были — какая уже разница…

Через несколько минут он спал прямо на полу, подтянув колени к груди и поеживаясь от холода.

Его разбудили голоса из-за кухонной двери. Говорили двое. Они спорили, и судя по тому, что Тимоха проснулся только сейчас, до этого старались держать себя в руках. Он откинул одеяло, которым его кто-то накрыл, сел и прислушался.

— Ты сама признала, что верижники так бы не сделали. Твои слова.

— Да, только…

— А теперь говоришь другое. Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что ты кого-то прикрываешь.

— Ты больной?!

Тут парень решил, что пора вмешаться: судя по звукам, говорившие повскакивали со стульев.

Он вошёл в кухню как раз вовремя, чтобы увидеть Яну и Сашу, стоящих подле кухонного стола в ровном свете масляной лампы. На столе стояли щербатые чашки, от которых шел пар. Саша держал девушку за руку, которую та подняла в воздух — то ли чтобы освободиться, то ли чтоб ударить.

— Вы что делаете?

Мужчина отпустил Яну и повернулся к нему.

— А на что похоже?

— Что вы собрались бить друг другу морды.

— Ну, до этого бы не дошло, — едко сказала Яна и снова опустилась на свой стул. Парень заметил, что она пришла с винтовкой. — Я беременная, он меня и пальцем не тронет.

— Я бы тебя и так пальцем не тронул, дура!

— Зато как предателем обзывать, так сразу!

— А что мне еще думать? — взорвался тот. Тимоха аж подскочил.

— Да какого хрена тут происходит?!

Яна бросила на него быстрый взгляд, потом вопросительно взглянула на товарища. Тот на нее даже не посмотрел. Под глазами у него обозначились темные круги, и от этого он смахивал на бешеного енота.

— Я догадываюсь, кто убил ребят.

— Ну?

— Это не сектанты, — он медленно обогнул стол и приблизился к Тиме, не сводя с него глаз. — Слишком нарочито. Ещё надпись эта… идиотизм полнейший. Это были сопротивленцы.

Парень почувствовал, как у него холодеет в затылке. Он слепо схватился рукой за дверной косяк.

— Брехня.

— Нет, все логично. Тут вот ведь какое дело. Я рассказал остальным основателям, что хочу связаться с верижниками… сейчас не важно, зачем, это должно было нам помочь. Валера в итоге меня поддержал. Многие решили, что я спятил. А еще несколько человек заявили, что искать встречи с верижниками — это предательство интересов Сопротивления. И пообещали, что я пожалею.

— Кто эти люди? — тихо спросил Тимоха.

— Кое-кто из основателей.

— Вы все полные мудаки, и бошки вам сапогами отбили, — Яна попыталась встать, но тут же упала обратно на стул. Ее лицо раскраснелось. — Но на такое даже вы не способны. Доказательства, Саша! Нужны доказательства! Не только мне, а вообще всем!

— Яна права, — несмотря на шок, парень пытался мыслить здраво. — Это… это очень серьезно.

— Тима, ты себе даже не представляешь, на что способны люди, которые хотят дорваться до власти.

— Твою мать, да у тебя же паранойя, — потрясенно сказала девушка. — Вот и потекла фляга. Финиш. Я-то думала, еще лет пять есть в запасе…

— Послушай. Помнишь, что ты сказал про вскрытые глотки? — спросил мужчина, игнорируя Яну. — Никаких следов борьбы. Им, похоже, даже руки не связали. Это само по себе уже о многом говорит. Их убили люди, от которых они не собирались защищаться. Зарезали, пока они спали. Это были наши.

Парень беспомощно переводил взгляд с одного сопротивленца на другого. Яна сидела в тени, сгорбившись, и смотрела на него с непередаваемым выражением лица. Ее трясло. Он вдруг понял, что она боится, что она больше не в силах спорить и теперь просто ждет, когда он сам что-нибудь скажет. Он посмотрел на Сашу.

— Хорошо, — как можно спокойнее начал он. — Значит, завтра ты обратишься к Сопротивлению. Расскажешь о том, что вы видели. Если скажешь, что парней убили верижники, конец твоей идее. Никаких связей с сектантами не будет. А если обвинишь во всем своих же… — он на секунду замолк, потому что все понял. — Народ взбесится.

— В точку, — мрачно отозвался Саша. — Лучше и не скажешь.

— У тебя есть вариант не обосраться, — хрипло сказала Яна. Она вцепилась в свою кружку, как утопающая за круг. — Скажи, что их прикончили вольные бойцы. Те, что валяются около Памяти тринадцати борцов, в лесу. Надо будет — покажем. От “Кемчуга” ничего не осталось. Если… даже если найдут останки, это не повредит нашей версии. Так мы выиграем время.

— Я не буду им врать, — холодно сказал Саша. — Да и вообще… что делать с нашими парнями, ты подумала? Они видели то же, что и мы. Господи, они же не дураки.

— Так запрети им говорить.

— Поздно. Они рассказали семьям, можешь быть уверена.

— И что мы тогда будем делать?

— Пока не знаю. Нужно подумать.

— Думай. Но если хочешь знать мое мнение, тебе пиздец. Я прилягу на пару часов. Разбуди, если что… если придут с вилами и факелами, например…

По-прежнему держа в руке свою кружку, она с трудом встала и нетвердым шагом удалилась в Сашину комнату. Тимоха слышал, как заскрипели пружины кровати, когда она устраивалась под одеялом.

— Я не собираюсь спать, — на всякий случай сообщил он. Саша фыркнул.

— Да пожалуйста. Пойдем подышим.

Они вышли на улицу и уселись на верхней ступеньке крыльца, невольно стараясь держаться поближе к двери. Ночь была тревожной, слишком шумной, чтобы расслабиться. Воздух будто целиком состоял из воды, был скользким и липким, как болотная тина. Тлеющий огонек Сашиной сигареты оставлял в мокрой черноте смазанные следы. Спать не хотелось, но состояние было такое, что Тимохе казалось — он уже давно спит, и все вокруг отдает привкусом кошмара. Он медленно протянул руку, глядя на нее будто со стороны, и забрал самокрутку.

— Тоже считаешь, что я спятил? — спросил Саша. По его голосу было непонятно, насколько серьезно он спрашивает, а смотреть ему в лицо парень почему-то не хотел.

Он выдохнул дым, наблюдая, как тот смешивается с паром от его дыхания. Хотелось дать взвешенный ответ, но усталость и страх мешали думать. Его нервировала эта ночь, тревожила беременная девчонка, которая лежала через стенку от них и которой он ни капли не доверял, пугало, что вокруг больше никого нет. Он шел в Сопротивление, надеясь встретить надежных людей, которые знают, что делать. Ему даже мечталось, что он найдет здесь дом. Теперь с этими надеждами, кажется, было покончено. Они остались одни, и это было страшно.

— Не считаю, — наконец, сказал он. — Но Яна права. Тебе их не убедить.

— Да. Может, не убедить. В любом случае, это моя проблема, — Саша покосился на Тимоху. — Знаешь, тебе ведь еще не поздно примкнуть к Сопротивлению. Завтра сможешь занять место среди людей и дать присягу. Хоть жив останешься.

— Иди нахер, Саша.

— Ты давай не груби, малой. Я б на твоем месте подумал, пока есть время.

— Чего? — вскинулся парень. Постоянный страх выматывал, и то, каким спокойным казался сейчас друг, повергло его в бешенство. — О чем подумать? Я не буду стоять под ружьем с этими солдафонами, у них одна башка на десятерых! Я на твоей стороне! — увидев, что Саша не реагирует, парень схватил его за плечо и грубо встряхнул. — Ты меня вообще слушаешь? Я с ними не останусь!

— Остынь, я услышал, — он поднял брови и выразительно посмотрел на Тимохину руку. — И давай понежнее, что ли.

Парень отпустил его, борясь с желанием хорошенько стукнуть.

— Да какого черта, — прошипел он. — Мы в полной жопе, а я даже не понимаю, что происходит. Давай выкладывай, что там за история с верижниками.

— Хорошо, слушай, — Саша серьезно посмотрел на него. — Сектанты на нас раньше нападали, это ты уже знаешь. У них есть свой стиль. В курсе?.. Я так и думал. Мы даже не сразу поняли, в чем фишка. До сих пор не верится, что мы это столько времени упускали из виду.

— Ты о чем вообще?

— Они нападали следом за зараженными. Мутанты валят ограду в каком-нибудь месте, а за ними появляются эти босые психопаты с арбалетами. Но вот в чем штука. Они использовали зараженных в качестве тарана. Как часть своей собственной армии. Сначала идут танки, за ними пехота. Мы, дураки, думали, что они следят за Сопротивлением, умеют выбрать нужный момент, и все. Но даже если так, то все равно. Больно они смелые.

Тимоха вдруг с ужасающей ясностью представил себе детское личико, изуродованное шрамами.

— Они не боятся гнилых, потому что не могут заразиться, — пробормотал он. — А если их покусают, они потом как-то… как-то чувствуют этих тварей, что ли. Так они говорят.

Саша посмотрел на него, как на умалишенного.

— Это тебе Мышкины родичи рассказали? И ты поверил? Тьфу ты, это ж типичный сектантский бред. Так устроен любой культ. Верят, что отличаются от остальных, потому что идут праведным путем. Думают, они особенные… избранные, — он недобро усмехнулся. — Такого и раньше хватало.

— Они, конечно, сектанты, но на врунов не похожи, — слегка обиженно заметил Тимоха.

— А они тебе и не врали. Они реально в это верят, вот что самое страшное. Могут они заразиться, Тим. Я не раз видел. Да вон, у любого в разведке спроси… — он запнулся, но тут же с горячностью продолжил, — Да ты сам послушай, как это звучит! “Дети Стрибога”, блин. Придумали себе божка, и пошло-поехало. Чокнутые культисты. Но что-то про гнилых они все-таки знают. Не может одна слепая вера так помогать…

— И поэтому ты решил встретиться с чокнутыми культистами, чтобы поболтать, — догадался Тимоха. Саша кивнул. — Ох ты ж… смело. Ну, раз так, то меня не удивляет, что тебя самого тут принимают за психа. Ты уж извини.

— Да и хрен бы с ним. Ситуация все равно хуже некуда, — мужчина зябко повел плечами. — Стоит рискнуть, иначе нас всех тут сожрут. Мы в котле, по сути. Окружены стенами, которые сами же и построили. С одной стороны защита, с другой — ловушка… Ты, конечно, прав. Сопротивление скорее захлебнется кровью, чем обратится за помощью к сектантам.

— Так какой тогда план?

— Да была одна идея, пока Валеру не убили. Его и других ребят… Я собирался пойти в секту и попросить переговоров с лидером верижников. Забрать долг. Я бы пошел один, а парни бы меня прикрыли… — он улыбнулся, но тут же помрачнел. — Красиво могло получиться.

— Погоди, что за долг?

— Я помог одному сектанту. Он попал в беду…

— Ты помог сектанту? — перебил его парень. — Да вы ж их ненавидите!

— Чья бы корова мычала, — мужчина поморщился. — Короче, тот мужик себя тогда аж пяткой в грудь бил, говорил, что дети Стрибога теперь передо мной в неоплатном долгу.

— Мне не нравится слово “неоплатный”, — не удержался Тимоха. — И вообще, может, они уже вернули тебе этот долг. Ты мне сам говорил, что они больше не нападают.

Мужчина выразительно поднял брови.

— Послушай, малой. Я понимаю, о чем ты говоришь. Это рискованно, но я уже кое-что придумал. Если будем включать голову, все пройдет как надо. Поверь мне.

— Что завтра скажешь? — спросил парень после недолгого молчания.

— Правду. Надеюсь, люди меня услышат.

Тимоха отвернулся, чтобы Саша не увидел ненароком выражение его лица. Если он считает, что сопротивленцы еще способны слышать хоть что-то, то он и правда сошел с ума. Страх делает людей идиотами, это парень знал по себе. А хуже напуганных идиотов могут быть только идиоты с оружием…

Глава 3

Кто-то закрыл дверь и тихо прошел мимо. От этого он проснулся.

Огонь в печи догорел, по полу тянуло сырым сквозняком. Было сумеречно. Парень сел на полу и огляделся. Саша лежал у камина, закутавшись в одеяло, и вроде бы спал. Больше в гостиной никого не было. Он выбрался из спального мешка и тихо дошел до кухни. На столе по-прежнему стояла одинокая кружка. Яниной винтовки нигде не было. Тимоха потер глаза руками и поморщился. За окнами занимался серый рассвет.

Через пару часов Саша проснулся и сходу развел бурную деятельность. Сидя за столом и давясь черствым хлебом, парень наблюдал, как тот ходит по комнатам, собирает вещи и хлопает дверцами шкафов. Он ненадолго ушел в другую часть дома и вернулся с немного ошалевшим видом.

— На баню не рассчитывай, горячей воды нету, — бросил он. — Она ледяная и в бочке. Но все равно советую помыться, пока можешь.

— Что за спешка? — хмуро спросил Тима. — Мы куда-то уходим?

— Пока нет. Возьми, — он подошел к столу, протянул парню пистолет и пояснил:

— С такими менты ходили, еще до эпидемии. Стрелять умеешь?

— А то.

— Давай, покажи, как держишь… Не, так не пойдет, — он схватил пистолет за ствол и резко выдернул его у Тимохи из рук. — Тебя из твоей же пушки и положат. Еще раз. Держи выше, а то отдачей долбанет. Палец вдоль затвора… уже лучше. Перезаряди… Ладно, сойдет. Ты че делаешь? — возмутился он, когда парень привстал и попытался положить пистолет в задний карман. — У тебя задница лишняя или что?

— Да к чему мы вообще готовимся? — раздраженно спросил тот, засовывая оружие в правый карман куртки.

Саша удивленно на него посмотрел, будто не понял вопроса.

— К худшему, естественно.

Он подошел к кухонному шкафу, открыл его, не глядя сунул руку в какой-то ящик и достал второй пистолет.

— У тебя по всему дому пушки, что ли? — спросил Тимоха. Саша улыбнулся ему.

— Собирайся, пора двигать. Надо зайти к Вано. Узнаем, насколько все хреново.

“Насколько все хреново” парень узнал даже прежде, чем они добрались до штаба. Когда он пришел в Солонцы в первый раз, на него смотрели с любопытством и недоверием. Это было неприятно, но ожидаемо. Теперь все стало гораздо хуже. Почти все встреченные по пути люди излучали откровенную враждебность. Буквально каждый прохожий провожал его долгим внимательным взглядом, и он чувствовал себя, как мышь, которая выскочила из-под снега и оказалась в окружении сов. Идя за Сашей по улице, Тимоха изо всех сил старался сохранять безразличное выражение лица. Ему было так неуютно, что даже время, проведенное в компании людоедов, вспоминалось сейчас чуть ли не с ностальгией.

Но было кое-что еще, по сравнению с чем колкие взгляды казались сущей ерундой. Сами Солонцы изменились, и это не пошло им на пользу.

Прежде это был вполне приятный город, местами даже красивый — полный детского ора и стука мячей, быстрого женского говора, пустых разговоров ни о чем. В этом городе люди тяжело работали, с удовольствием отдыхали и, кажется, даже находили в своей жизни что-то хорошее.

Сейчас Сопротивление будто выцвело. Все встреченные на главной улице люди выглядели так, словно передвигались исключительно из точки А в точку Б, и делали это с явной тревогой. Из тесных переулков, густо заросших смородиной и шиповником, больше не слышался женский смех. За всю дорогу парень не увидел ни одного ребенка. Он вдруг осознал, что летом жители Солонцов ходили по улицам без оружия. Летом, но не теперь. Никто не останавливался на углу, чтобы попросить сигарету или перекинуться парой слов. И эта тревожная общая тишина, нарушаемая только чавканьем грязи под сапогами прохожих, давила сильнее, чем самый злой взгляд.

Покрашенный желтой краской штаб тоже выглядел каким-то полинялым. Саша поднялся на крыльцо, пересек предбанник, стукнул пару раз в притолоку и открыл дверь. Тимоха хотел было остаться снаружи, но мужчина обернулся к нему и одними губами прошептал: “пошли!”

Вано сидел на своем месте за столом, погруженный в изучение какой-то карты. Несмотря на то, что стол был кухонным, а комната больше всего напоминала кладовку, выглядел он по-прежнему внушительно — словно капитан корабля, который вот-вот пойдет ко дну.

— Так, — негромко сказал он, — Наконец-то пришел. А я уж думал, бесполезно ждать.

Парень вдруг с удивлением понял, что на коротко стриженной голове основателя прибавилось седых волос.

— Пришел, как смог, — мягко сказал Саша. Он проигнорировал предложенный ему стул и остался стоять, держа руки в карманах. — Я хотел с тобой поговорить.

Мужчина перевел взгляд на Тимоху.

— А он здесь что забыл?

— Он со мной. Теперь.

— А, вот оно что, — Вано ненадолго задумался, а потом его лицо стало еще мрачнее. — Я понял. Ладно. Сегодня выступаешь перед людьми, значит. После работ, на закате… Ты ж поэтому пришел. Так вот, не знаю, что ты собрался говорить, но лучше говори убедительнее.

— О чем болтают люди? — невинно поинтересовался Саша. — Я знаю, пацаны уже всем Солонцам растрепали, но не знаю, что именно. Так что теперь я тут, кажется, единственный не в курсе. Это не дело.

Вано нахмурился.

— Я тебе расскажу. А пацан твой пусть за дверью посидит. Не надо ему это.

— Хочешь уйти? — тут же спросил Саша.

— Нет…

— Ты его слышал. Говори, Вань.

Вано откинулся на стуле и, сцепив узловатые пальцы, какое-то время внимательно изучал пришедшего. Наконец, с тихой яростью сказал:

— А ты сам-то как думаешь, о чем болтают? Сектанты убили наших парней. Поглумились над трупами. Как думаешь, а?

Тимоха впервые видел, чтобы человеческое лицо так быстро меняло цвет. Сначала побагровел серый от щетины подбородок, потом краска поднялась к впалым щекам, и наконец, ненадолго замерев, залила лоб.

— Такого еще не происходило. Никогда. Так что теперь люди хотят крови, — он тяжело втянул воздух и опустил ладони на стол, пытаясь успокоиться. — Вот примерно об этом и болтают. Сегодня вечером будет объявлена война, так или иначе. И лучше бы ее объявил ты. Думаю, не надо объяснять, почему.

— Прости, Вань, но все обстоит не так, — вежливо возразил Саша. — Это не почерк сектантов. Они не убивали ребят.

— Да что ты говоришь. И кто же тогда?

— Это политическое убийство. Наши и убили.

— Я знаю, что тебе тяжело, — после недолгого молчания произнес Вано. Он явно старался подстроиться под спокойный тон собеседника, но было видно, что это требует от него невероятных усилий. — Валера был и моим другом тоже. Но ты командир. Ты, сука, командир, — он повысил голос. — Ты не имеешь права сходить с ума. Какое еще, нахер, политическое убийство? Ты что городишь?

— Я понимаю, как это звучит, но вспомни, о чем мы говорили месяц назад, — попросил Саша. — Мы обсуждали, что делать дальше. Я тогда предложил связаться с сектантами, потому что любой психопат лучше, чем заразный мутант. И тогда… м-м, некоторые из нас стали кидаться громкими словами, — он криво ухмыльнулся. — “Предатель”. “Дезертир”. О, еще “изменник”. Это же чушь, Вань. Чистой воды популизм. Захватить земли верижников! Ты помнишь, а? Тебе не кажется, что люди, которые предложили…

— Замолчи. Пожалуйста, — перебил его мужчина. Он сцепил руки в замок поверх карты, но они все равно мелко тряслись. — Я вижу, что происходит, но сейчас вообще не время для всей этой грязи. Нелюди должны быть уничтожены. Их с лица земли стереть мало. Нам не нужны их паршивые земли. Нам нужно, чтобы их больше не было. Ни одного патлатого щенка чтобы не осталось. Хватит, мы уже долго терпели.

— Наша проблема в том, что мы ничего не знаем о верижниках, — спокойно заметил Саша. — Достаточно хотя бы того, что они, считай, поголовно неграмотные, а надпись над трупами кто-то оставил. Кто это сделал, Вань? Вот этот вот пацан, — он кивнул на Тимоху, — этот пацан про них уже больше нас знает, потому что просто поговорил с одним сектантом вместо того, чтоб мозги ему вышибить. Нас легко одурачить. Мы их уже так боимся, что дальше собственного носа не видим. А еще мы очень ранимые. Это наша слабость, и мы из-за этого тут сдохнем.

— “Мы — ранимые”? — переспросил Вано. Его руки слепо шарили по столу, будто действуя отдельно от головы, наконец, нашли обгрызенный карандаш и крепко стиснули его. — Ранимые? Да у нас детей забрали. Просто зачем-то… — его голос задрожал, и Тимоха съежился от жалости. — У меня умер сын, Саня. Мой сын. У Валеры — дочка младшая. Ты помнишь?

— Я об этом и говорю. Все хотят обвинить сектантов, и обвинят. Иногда надо включать голову, особенно если кто-то так явно давит на больное.

Вано резко встал, с грохотом отодвигая стул. От него исходила такая ярость, что парень машинально стиснул в кармане пистолет — нервы у него были, как натянутые струны. Саша поднял руки ладонями вперед.

— Вань, спокойно. Послушай меня…

— У тебя же никого нет, — негромко сказал мужчина. Вид у него был ошалелый. — Никого. Ни бабы. Ни детей. Ни друзей. Ты когда-то был умным парнем, а сейчас тупее последнего алкаша в Солонцах. Ты же нихера не понимаешь своих людей. Я всегда говорил, что тебе за это прилетит. Вот, доигрался...

Сашино лицо застыло.

— А вот это уже звучит, как угроза, — очень тихо сказал он.

— Ты шут гороховый, — как-то слишком спокойно произнес Вано. Он сел обратно в кресло и покачал головой, глядя на собеседника так, будто впервые его увидел. — Да тебя ж убьют. Если скажешь людям то же, что сказал сейчас мне, тебя пристрелят на месте. Да нахера я что-то объясняю… Уйди. Вы оба, уходите.

На улице они прошли по прямой минут пять, прежде чем Саша свернул в переулок, сел на скамейку и достал из кармана портсигар. Какое-то время он тупо смотрел на ряд кривоватых самокруток, потом выбрал одну и закурил. Было видно, что он очень расстроен, но старается не подавать вида.

— Вот не понимаю, нахера я начал курить именно сейчас, — сказал он. — Теперь же до самой смерти не брошу.

— Это типа шутка?.. — изумленно спросил парень.

— Типа того. Всех рано или поздно убьют, — мужчина невесело улыбнулся. — Если постоянно жить с этой мыслью, получается не так страшно.

***

Тимоха прежде не видел, чтобы столько людей собрались в одном месте. Это напомнило ему о том, как он стоял на крыше НИИ и смотрел в самое сердце Красноярска, где кишели, как опарыши, сотни зараженных. Он поежился. Солнце садилось, и скоро от него должна была остаться лишь узкая полоска над полем.

Они стояли на главной площади Солонцов, окруженные толпой с трех сторон. Это нервировало уже само по себе; то, что многие люди, которые жадно глядели на них, были вооружены, только подпитывало тревогу. Он вдруг заметил, что в толпе есть дети, и это его немного успокоило. Вряд ли сопротивленцы захотят, чтобы их детишки смотрели на кровопролитие. С другой стороны, эти люди живут войной. Кто знает, какие у них взгляды на воспитание…

— Нам очень больно, — громко сказал Саша. Толпа тут же притихла, выжидательно глядя на командира разведчиков. — Мы потеряли друзей. Наши люди убиты.

Он немного помолчал, словно затем, чтобы все прочувствовали тяжесть сказанных им слов, а потом заговорил чуть мягче.

— Мы здесь, потому что вместе переживать потерю легче. Вместе легче понять, что делать дальше. Когда мы злимся, все кажется простым и однозначным. У всех есть общая уверенность, что решение может быть только одно.

Он обвел обращенные к нему лица внимательным взглядом. Парень поразился тому, как легко он держится — будто перед ним не огромная толпа, а всего несколько человек.

— Иногда это ловушка, — жестко сказал он. — Мы не знаем, кто убил наших друзей, и это делает ситуацию хуже. Вот с этим и будем работать.

— Их убили сектанты! Они расписались! — выкрикнул кто-то. Толпа зашевелилась.

— Да, это могли быть сектанты, — спокойно ответил мужчина. Его лицо было исполнено сочувствия, и только в этот момент Тимоха, который стоял совсем рядом, понял, что это не лицо, а маска. — Или простые воры. Или кто-то, кто решил отвести от себя подозрения. Кого мы будем подозревать в последнем случае? Вот в чем вопрос.

— Того, кто вешает лапшу на уши, — раздался хриплый голос откуда-то из-за спины. Парень обернулся.

Рядом с ними стояли несколько мужчин — те самые основатели, о которых вчера говорил Саша. Теперь из-за их спин вышел еще один человек.

Тима еще не видел этого лица без химзащитной маски, но тут же узнал и грубый, как наждачная бумага, голос, и безжалостные серые глаза. Игорь не спеша подошел к ним, положил тяжелую руку ему на плечо и оттолкнул в сторону. Парень стиснул руки в кулаки. В нем волной поднялась ненависть, такая сильная, что он еле сдержался, чтобы не ударить мужчину.

— Они заслуживают правды, командир. Почему ты не говоришь прямо?

В толпе послышались одобрительные возгласы. “Скажи правду!” — выкрикнул женский голос.

— Мы этой правды не знаем, — как ни в чем не бывало отозвался Саша. Он дружелюбно улыбнулся Игорю, словно они стояли сейчас не на импровизированной сцене на глазах всего поселения, а у него на кухне. — Я не хочу, чтобы мы совершили ошибку. У нас слишком мало ресурсов, чтобы начинать бессмысленную войну.

Игорь тоже улыбнулся, став похожим на Прокурора, чья ухмылка напоминала окровавленный нож.

— Война уже идет, дружище. Нам нанесли первый удар, и мы должны ответить.

— Если это так, ты прав. А если нет? Верижники не нападали на нас уже шесть лет, — Саша повернулся к толпе. — А мы не трогали их, потому что у всех людей на земле есть один общий враг. Болезнь. Помните об этом. Мы не двуглавый орел… — он ухмыльнулся, и несколько человек в первых рядах повторили эту ухмылку, словно услышали хорошую шутку. — Мы не можем разделить силы, чтоб хватило и на зараженных, и на верижников. Нужно с умом выбрать врага. Я призываю дышать глубже и думать головой. Мы на это способны. Сопротивление мы или нет?

Кто-то захлопал, но, не встретив поддержки, быстро перестал. Некоторые смотрели на командира по-волчьи, и Тимохе эти взгляды не понравились.

— Мы выясним, кто убил наших близких. И виновный будет наказан, — отчетливо произнес Саша.

Парень заметил, что он явно говорит об одном человеке, и украдкой посмотрел на остальных основателей. Те стояли, как ни в чем не бывало — либо не расслышали подтекста, либо хорошо умели держать лицо.

— Мы не пожалеем того, кто пролил кровь наших братьев, — уже громче продолжил мужчина. Его охрипший голос вдруг обрел силу. — Он сполна ответит за свои преступления. Мы вместе! — он вскинул открытую ладонь, и люди в толпе, словно десятки зеркал, машинально повторили его жест.

— Сопротивление! — воскликнул звонкий голос откуда-то справа, и парень, повернувшись, увидел Яну. Она стояла рядом с Игорем и почему-то держала его за руку. Ее правая ладонь была воздета в том же жесте, что и у Саши.

— Сопротивление! — тут же закричали из толпы. Голоса множились, прежде молчавшие люди подхватывали за своими соседями. — Сопротивление! Сопротивление!..

Через несколько минут они начали расходиться. Парень видел, что общее настроение сопротивленцев немного улучшилось — наверное, одно то, что они постояли плечом к плечу и покричали хором, их успокоило. Впрочем, многие все еще выглядели хмурыми и задумчивыми. Некоторые украдкой вытирали слезы.

Вано прошел мимо, не сказав ни слова, будто ни Саши, ни Тимы тут не было. Зато к ним подошла Яна, перед этим быстро сказав что-то Игорю. Тот от нее отмахнулся — он возбужденно перешептывался с тремя мужчинами, которые сгрудились вокруг него.

Девушка подошла к Тимохе и растерянно остановилась перед ним, будто не знала, что делать дальше. Саша почему-то решил игнорировать ее — он даже отошел на пару шагов, достал кисет и начал сворачивать самокрутку, хотя парень помнил, что у него их было еще много.

— Слушай, э-э… Тима, да? — громко спросила она, глядя на него большими глазами. Тот медленно кивнул. Он не понимал, что случилось с ее грубыми манерами, с ее голосом, и почему она вдруг резко позабыла, как его зовут. — Я нашла у себя в рюкзаке какую-то карту, и она не моя. Наверно, Вадим случайно кинул твою, когда собирали палатку. В Емельяново. Забери, пожалуйста… — и она протянула ему какую-то измочаленную книжонку. Ее рука дрожала.

— Это не… — начал он и осекся. В глазах Яны стоял ужас.

Подошел Игорь, мрачный, как туча. Он схватил девушку за другую руку и грубовато дернул к себе.

— Ну, отдала? Пошли, — бросил он.

Парень быстро забрал у Яны карту и спрятал в карман куртки. Рука наткнулась на пистолет. Он почувствовал себя немного спокойнее.

Игорь посмотрел на него так, будто только сейчас заметил.

— А ты че пялишься? Отвали от моей жены. Янка, домой, — он вновь дернул девушку за руку и потащил прочь.

Тимоха, приоткрыв рот, смотрел им вслед. Произошедшее так его поразило, что он даже не разозлился. Он повернулся к товарищу, который исподтишка наблюдал за этой сценой.

— Они женаты?!

— Я ж говорил, дура, — мрачно ответил тот. — Да не бойся ты за нее. Он мудак, но ее и пальцем не тронет. Не смеет.

— Это не моя карта, — тихо сказал парень, когда они отошли от площади и зашагали по грязной улочке в сторону окраины. Мужчина кивнул, не глядя на него.

— Я знаю. Не сейчас.

Пока они добирались до Сашиного дома, солнце, наконец, село. Неуютные синие сумерки сгущались на опустевших улицах, черными кошками клубились в переулках. Вокруг не было никого, кроме редких патрульных: те ходили парами, закинув на плечи винтовки, и внимательно провожали друзей взглядами.

Они поднялись на крыльцо и сразу же прошли на кухню. Саша сел за стол, достал спички и зажег лампу.

— Показывай, — отрывисто сказал он. Парень достал книжицу из кармана и положил ее на стол.

— Что она задумала? — спросил он, глядя, как Саша внимательно проглядывает страницы. — Ты ее лицо видел? Что с ней такое?

— Она что-то выяснила, — хмуро ответил тот.

— А что за фокусы с картой?

— Скажу, если не будешь мешать… извини. Пожалуйста, помолчи пару минут… ага! — он ткнул пальцем в страницу. — Смотри!

Тимоха обошел стол и нетерпеливо заглянул в карту. Затем недоуменно посмотрел на Сашу.

— И что это?

По дороге к дому он, пока совсем не стемнело, украдкой пролистал Янину книжку — это оказалась карта Красноярской области. Он заметил, что на полях некоторых страниц встречались заметки, написанные от руки аккуратным почерком. В основном это были короткие пояснения к обведенным областям: “гнездо зараженных, почему так много?”, “контролирует секта”, “клад на С-30, вскрыт”, и все в том же духе. Сейчас карта была открыта на развороте, озаглавленном как “Емельяновский район”. Тимоха пригляделся. Эта страница была исписана больше других — чаще всего встречались заметки про верижников. Но Саша показывал ему на четыре строчки, наспех нацарапанные поверх пустого зеленого пятна — аккурат между названиями “Кедровый” и “Крутая”.

принцесса укоризненно требует чаю

слуга ее величества ест ребро

осторожно движется избитый наследник

багровый ему готовят итог

— Это она написала? — растерянно спросил парень. — Шиза какая-то…

— Это шифр, а не шиза, — отозвался Саша. — Янка умеет. Не могу понять, как он составлен. Может, по ассоциациям как-то? Или антонимы…

Оба крепко задумались, склонившись над картой.

— Я думаю, все проще, — наконец, медленно проговорил Тимоха. — Она торопилась. Видишь, какой почерк… — он прищурился, еще раз вчитываясь в бессмысленные слова, и похолодел. — Первые буквы.

— Что? — рассеянно спросил Саша. — Погоди-ка…

— Путч, север, один, беги. Что такое путч?

Командир поднял голову от карты и невидяще посмотрел на него.

— Военный переворот, — пробормотал он и захлопнул книжку. Затем сунул ее в карман куртки, встал и медленно направился к окну. Тимоха повернулся вслед и только сейчас понял, что в комнате стало светлее — сидя над картой, он не замечал этого, потому что его слепила лампа.

Мужчина подошел к окну боком, стараясь держаться поближе к стене, и осторожно выглянул.

— Пиздец, — упавшим голосом сказал он. — Давай в гостиную. Бери рюкзак и винтовку. Ружье оставь. Иди.

Тимоха честно собирался так и сделать, но ноги сами повернули к окну — пляшущий свет притягивал его, как мотылька. Он не успел пройти и четырех шагов по прямой. Раздался оглушительный звон, будто весь мир раскололся на части. У локтя что-то свистнуло, и левую руку обожгло, как огнем.

Саша бросился на пол. Парень последовал его примеру — тело в последнюю секунду приняло решение вперед головы. Следующие выстрелы пошли один за другим.

— Выходите с поднятыми руками! — хрипло заорали с улицы.

— Не тормози, — прошипел Саша и первым пополз в сторону гостиной. Тима бросился следом, уже не поднимаясь на ноги. По всему полу валялись осколки, и он понял, что не может оторвать взгляда от огня факелов, который отражался в битом стекле.

Они проползли через дверь в коридор, соединяющий гостиную и кухню. Мужчина выпрямился — окон здесь не было, и стрелки не смогли бы их достать. Дождался, пока парень покинет опасное пространство, сгреб его за шиворот и притянул к себе. Тот оцепенело уставился на друга. Какая-то часть его разума спокойно удивилась тому, что было написано на Сашином лице: не страх и не злоба, а что-то, чему вообще не было названия.

— Бери вещи и за мной. Когда скажу “давай”, закрываешь уши и глаза. Понял?

Парень машинально кивнул. Все вокруг стало зыбким, будто он смотрел на темный коридор через толщу воды, и он готов был поклясться, что чувствует ток крови в каждой клеточке своего тела. Саша грубо встряхнул его.

— Да очнись ты!

Он снова согнулся и быстро проскользнул в гостиную, направляясь к своим вещам, которые ждали его у камина. Тима сделал то же самое. Надел рюкзак, почти не чувствуя его веса, закинул винтовку на плечо. Мужчина махнул рукой на окно, и парень поднял большой палец, показывая, что понял. Согнувшись в три погибели, они подобрались к окошку и осторожно выглянули из-за подоконника. Тимоха выругался.

Сосчитать, сколько человек стояло сейчас с винтовками под окнами дома, было невозможно — в дрожащем свете смоляных факелов толпа то сжималась до десятка, то будто разрасталась до пары сотен. Командир достал что-то из клапана рюкзака, затем снова надел его и повернулся к товарищу. Тот вздрогнул, увидев на его лице кривую улыбку. Мужчина показывал ему круглый предмет, и в первую секунду парень подумал, что тот держит в руке яблоко. Но в следующее мгновение до него дошло.

— Охуел? Там люди!

— Готов?

— Нет!

Саша резко выпрямился, размахнулся и ударил прикладом в закрытое окно. Осколки посыпались на улицу. Снаружи закричали. Кто-то выстрелил раз, другой, но сопротивленец уже пригнулся за подоконником.

— ДАВАЙ!

Парень зажмурился, закрыл уши руками, и только по движению воздуха понял, что Саша выдернул чеку и с силой бросил гранату в окно. В первые несколько секунд ничего не происходило. Потом раздался чудовищный грохот. Улица вспыхнула белым — будто взорвались разом тысячи солнц. Кто-то схватил его за руку и с силой потянул в окно.

— Валим, валим!

Тима открыл глаза — вовремя, чтобы опереться на раму и не выпасть кубарем на улицу. Он спрыгнул и приземлился в неглубокую лужу.

Люди, окружавшие дом, вповалку лежали в грязи. Пробегая мимо, парень увидел, что некоторые потеряли сознание. Кто-то орал — то ли от боли, то ли от страха, — но было непонятно, кто именно: крики раздавались сразу со всех сторон. Ни один из сопротивленцев не стрелял, некоторые выронили оружие.

Они завернули за угол соседнего дома, где горел свет, кинулись за деревья — там было темно, как в пещере. Тимоха споткнулся, но мужчина не дал ему упасть. Они бросились напролом через густой кустарник. Ветви затрещали, угрожающе хватаясь за одежду.

— Куда? — прохрипел парень. Он был абсолютно дезориентирован, в ушах звенело. Саша не ответил.

На открытом пространстве они начали петлять, хотя погони пока не было. Сердце колотилось в горле, враз став огромным и неуклюжим, неуправляемым, как чужое. Ночь над их головами заворчала, словно медведь, а потом разом грохнула. Тима вскрикнул. По расквашенной дороге захлопали первые капли дождя.

Ночные Солонцы казались хищником, который провожал их желтыми глазами окон. Они мчались по улицам, и за ними тянулась цепочка огней — это зажигали свет люди, разбуженные взрывом и звуками стрельбы. Парень задыхался, грудь рвало от боли. Вскоре показалась первая стена, освещенная поверху точками огней. Что делать дальше? На стене сидят часовые, и у каждого в руках заряженная винтовка…

Однако около северных ворот их встретил всего один человек. Он стоял под весьма условным козырьком, пытаясь спрятаться от дождя, и курил сигарету. Увидев бегущих людей, он тут же выбросил окурок и поднял оружие.

— Вы куда, мужики? — удивленно спросил он. Саша поднял руки, показывая, что не собирается стрелять.

— Догоняем свою тройку. Ночная. Проебались по полной, командир нам бошки оторвет.

Человек нерешительно опустил винтовку. Кажется, в слабом свете факелов он не узнавал Сашу.

— Ну вы и лохи. Давайте, может, еще догоните. А че там за стрельба?

— Учения.

Человек с винтовкой нахмурился, и парень с тревогой понял, что до того сейчас дойдет. Он медленно сделал шаг вперед и влево — к счастью, часовой был так поражен словами Саши, что не заметил этого маневра.

— Какие, нахер, учения ночью?

— Ночные. Ты дурак?

— Ты мне…

Тима ударил человека прикладом по голове и тут же отпрыгнул — он сам не ожидал от себя такого. Часовой выронил винтовку и успел наполовину обернуться к нападавшему, прежде чем его ноги подкосились, и он упал на мокрую дорогу.

Саша потрясенно перевел взгляд на товарища.

— Ты нахера это сделал? Он мне поверил!

— Да нифига он не поверил! Блин, он же не…

— Не, просто вырубился, — успокоил его мужчина. — Пойдем уже. Жить будет. Очухается и всех на ноги поднимет. Так что зря ты это…

— Тут должно быть больше охраны, — тихо сказал парень, когда они выскользнули во второй периметр и закрыли за собой ворота. Саша покачал головой.

— Людей не хватает. За северным бурелом, почти не пройти. Думаю, днем тут нормально охраняют, чтоб зараженные не полезли, а ночью пока вот так… Игорь — начальник охраны, Янка от него все и узнала. Давай, погнали. Они скоро поймут, куда мы ушли. А этот придурок им поможет.

Второй периметр представлял собой широкое поле, утыканное палками — наверное, это было то, что осталось от пугал. Тут бежать было совсем неуютно, потому что спрятаться было некуда. К счастью, дождь усилился, и видимость стала хуже. Тяжело дыша, Тимоха догнал Сашу уже у самой стены. Тот возился с тяжелым засовом.

— Что, серьезно? — парень взял засов с другой стороны и помог поднять его. — Калитка? Просто калитка на запоре? — он слышал в своем голосе нервный смех, но ничего не мог с собой поделать. Его буквально распирало. Мужчина косо на него посмотрел и покачал головой.

— Дальше может быть снайпер, — каким-то странным голосом сказал он уже на другой стороне. — Яна пишет, что охранник один, но она не может знать всего. Если этот окажется не таким тупым, как прошлый, я его застрелю. Придется, — раздраженно добавил он, увидев, как округлились глаза у парня. — Если нас задержат, мы трупы.

На вышке метрах в пяти от ворот действительно сидел снайпер. Саша поднял ладонь, призывая своего спутника остановиться, и сощурился. Затем покачал головой и приложил палец к губам. Они прокрались к стене и осторожно подняли очередной засов. Парень ждал, что с минуты на минуту человек с оружием их заметит, но этого не происходило. Они опустили засов на землю, и мужчина очень медленно открыл дверь.

— А я-то все гадал, почему нас в прошлый раз так размазали, — прошептал он, когда Тимоха протискивался мимо. — Этот баклан спит, можешь в это поверить?

***

С северной стороны к Солонцам подступал лес. Судя по тому, что иногда из-под грязного снега появлялись совершенно неожиданные предметы — огромная покрышка, край дорожного указателя или насквозь ржавый кусок кузова, — он был тут не всегда. Они пробирались по зоне, которая раньше была дорогой. Дождь пошел сильнее, косо заливая лицо водой. Паника чуть отпустила, и парень теперь отчетливо ощущал, как по левой руке проходят тошнотворные волны боли. Стиснув зубы, он из последних сил тащился за другом. Еще несколько минут в таком темпе — и он отключится прямо посреди этого кошмарного перелеска.

— Эй! — позвал он, и удивился, как тихо звучит его голос. Кажется, его все-таки оглушило взрывом. Мужчина нетерпеливо обернулся.

— Давай, еще надо пройти.

— Далеко?

— Далеко. Давай-давай! — он вернулся на несколько шагов. — Тут нельзя оставаться.

— Я щас сдохну…

— Сдохнешь, если остановишься. Да что с тобой такое? — раздражение в его взгляде сменилось тревогой. — Ранили?

— Не сильно.

— Вот блин. Ты как идешь-то?

— Да мне ж не ногу ранило, а руку, — огрызнулся Тимоха.

— Да твою ж… — Саша, ругаясь сквозь зубы, сбросил рюкзак на землю. Быстро достал из верхнего клапана аптечку, разорвал какой-то пакет и вытащил бинт. — Куртку снимай. Давай, шевелись! Потом нормально перевяжем… Блядь, весь рукав насквозь… Тима, ну как так?

Кое-как забинтовав раненую руку, они побежали дальше. Вскоре деревья чуть расступились, и впереди замаячила очередная стена. Парень злобно выругался.

— Еще одна граница, что ли?

— Нет. Мы вышли из Сопротивления. Готовься стрелять, если что. Сейчас они спят. Но если мы их разбудим… — он не договорил, достал из кобуры пистолет и снял его с предохранителя.

— Кто “они”?

— Зараженные.

Путники пошли медленнее. Под ногами начал появляться асфальт, весь изрытый ямами и воронками, как на поле боя. Набрякшее небо с треском рвалось сеткой белых молний, и в этом свете Тимоха мог разглядеть обломки кирпичей, мелкие куски стекла и какие-то совсем уж неприятные предметы: женский сапог с отломанным каблуком, безрукую куклу, распахнутый чемодан… Стена перед ними росла и росла, и в какой-то момент парень остановился как вкопанный, потому что понял, что это вовсе не стена.

Саша вывел его к железной дороге. На путях перед ними стоял поезд. Ржавые вагоны с перебитыми окнами уходили влево и вправо, теряясь за пеленой дождя. Это было величественное и жуткое зрелище: огромная железная гусеница без начала и без конца, мертвая, но все еще стоящая на своем месте. Дождь звонко шлепал по крыше состава. Казалось, стоит отвернуться — и этот израненный гигант оживет.

— Смотри, — негромко сказал мужчина. — Можно через поезд, а можно в подземку. Подземка вон, — он указал на черный провал под путями, который парень принял за землянку.

— Куда лучше?

— А хер его знает. Везде спят зараженные. Спрятались на ночь… Через поезд может получиться быстрее. Но там меньше места. Да, лучше в переход. Погоди… — он скинул рюкзак, открыл боковой карман, покопался там и достал два фонарика. — Держи, там вообще ни черта не видно.

— Что?! — парень схватил фонарь, от удивления даже забыв, где находится. Он включил его, случайно направил себе в глаза, выключил, но потом отвел в сторону и включил снова. — Охренеть! Но как? Откуда?!

— В Сопротивлении есть аккумуляторы и зарядка на солнечной батарее, — Саша улыбнулся, глядя, как товарищ включает и выключает фонарь. — Блин, как же это мило.

— Чего?

— В первый раз вижу, чтоб так перло с фонарика, — он фыркнул, увидев, что Тимоха нахмурился. — Ладно, пошли. Повесь на лямку. И химзу надень… Так, я понял. У меня есть запасная. Надевай.

Натянув респираторы, они закрепили фонари и медленно направились к черной пасти перехода. Белые кружки света ползли перед ними по искрошенному асфальту. Лестница оказалась почти разрушенной. То, что осталось от ступеней, было завалено мусором, который намело ветром за долгие годы: обрывками ткани, гнилой листвой, каким-то пластиком и бутылками. Они начали осторожно спускаться, стараясь ни на что не наступить. С каждым шагом вниз шум дождя становился все тише.

В переходе капала вода. Сойдя с последней ступеньки, Тимоха медленно повернулся слева направо, чтобы фонарик осветил коридор.

Вокруг была настоящая свалка. Некоторые груды мусора были такими высокими, что он в первую секунду принял их за скрюченные фигуры. Саша поймал его взгляд и ободряюще кивнул, затем повернулся и первым пошел вперед. Парень двинулся следом, стараясь идти шаг в шаг, но прошел совсем немного и замер, как вкопанный. Он увидел зараженных.

Они не спали, как это назвал Саша, но и не бодрствовали. Больше всего это было похоже на оцепенение. Так поздней осенью выглядят мухи, которых можно найти на подоконнике. Тима зачарованно переводил взгляд с одного обезображенного лица на другое. Маленькие глаза, подернутые мутной пленкой, отражали свет его фонаря, как грязные лужицы. Ни один из зараженных не смежил веки, поэтому их состояние никак нельзя было назвать сном.

Они лежали вповалку вдоль стен. Некоторые устроились на кучах мусора, иные — просто на мокром полу. Разного размера, в разной одежде — кто-то в уже истлевшей от времени, а некоторые в совсем новой. Тот, которого парень заметил первым, был облачен в камуфляжную куртку, какие носили все солонцовские разведчики. Оцепенев от страха, он увидел фигурку, которая лежала совсем рядом — маленькая, щуплая, она была одета в изорванное клетчатое платье. Девочка уткнулась лбом в плечо зараженного сопротивленца. Ее волосы сбились в грязный колтун, черты лица неузнаваемо исказила болезнь, но несмотря на это она вдруг показалась Тимохе обычным ребенком, который уснул на коленях у своего отца. Не моргая, он глядел на эту странную пару, пока не понял, что перед глазами у него все расплывается.

Мужчина обернулся к нему и вопросительно вскинул брови. Медленно поднял руку и помахал, привлекая внимание. Тимоха отчаянно вытаращил глаза в ответ. Он понимал, что нужно убираться отсюда как можно скорее, но его ноги, похоже, считали иначе. Он не мог сделать ни шагу. Однако самым страшным было то, что он чувствовал: если все-таки пойдет вперед и случайно заденет хотя бы одного зараженного, ему сорвет крышу, и он побежит. И тогда они оба умрут даже прежде, чем Саша успеет отвесить ему подзатыльник. Он медленно втянул воздух и сделал первый шаг…

Это были самые долгие двадцать метров в его жизни. Он медленно поднимал правую ногу, глядя только вниз, осторожно опускал ее на мокрый пол — сначала пятку, потом перекатывался на носок. Затем поднимал левую и ставил ее четко перед правой. Он старался не дышать, потому что иногда (он не видел, но всей кожей чувствовал это) зараженные лежали буквально в нескольких сантиметрах от него. Внутренний голос уже не кричал, а тихо выл от страха. Несмотря на сырой холод, все тело покрылось испариной, ладони стали мокрыми от пота. На середине перехода он понял, что изгрыз нижнюю губу в кровь. Саша беззвучно, как кошка, шел впереди, освещая фонарем все новые и новые тела. Тимоха догадывался, что в одиночестве тот продвигался бы быстрее, но эта мысль его даже не смущала — все сознание заполнил голый ужас, не оставив места ничему другому.

Когда они дошли, наконец, до второй лестницы, он чуть не заплакал от облегчения. Товарищ выставил руку, преграждая путь — видимо, решил, что иначе парень рванется наверх со всех ног. Медленно, словно похоронная процессия, они поднялись на улицу и так же тихо пошли прочь от перехода. Впереди замаячили деревья.

— Добро пожаловать в старые Солонцы, — саркастически сказал мужчина, когда Тимоха с ним поравнялся. Он стащил маску и вытер лицо рукой. — Красотища. Это типа городской части, мы ее бросили. Скоро на север пойдем, обогнем Сопротивление… Видишь панельки? Нужно держаться от таких подальше, там сейчас то же, что в переходе. На улице пока безопасно… Эй, ты чего?

— Ничего, — хрипло отозвался тот. — Меня сейчас вырвет.

— Маску хоть сними.

Он сорвал с лица респиратор, закрыл глаза и согнулся пополам, но ничего не произошло. Его била дрожь. Сдерживаемый в переходе страх медленно возвращался, и он изо всех старался не издавать ни звука, потому что понимал — если дать себе волю, его накроет. Он в жизни не видел ничего более отвратительного, чем то, мимо чего они только что прошли.

Мужчина выждал с полминуты, потом подошел и мягко потрепал его по плечу. Парень разогнулся и медленно вдохнул, пытаясь унять дрожь. Сердце колотилось, как бешеное, рот наполнил вкус крови, которая от страха казалась кислой. Саша вздохнул, перевесил винтовку за спину и крепко обнял его.

— Да все, выдыхай. Это ж просто зараженные.

— Ты это видел? — пробормотал Тимоха. — Видел этих людей?

— Видел. Это не люди. Успокойся.

— Там были дети. Внизу, в переходе. Почему их так много? Детей?

Саша ничего не ответил. Через некоторое время парень отстранился от него, вытер лицо рукой и поправил винтовку на плече.

— Отпустило? Вот и молодец, — негромко сказал мужчина. — Погнали.

Они шли по асфальтированной пустоши, и дождь смывал пот с их лиц, стучал по носкам берцев, как кошачьи когти, заливал глаза. То тут, то там встречались ржавые останки машин, в сыром мраке похожие на глубоководных чудовищ. Вдали маячили дома, у которых нет-нет, да пробивались из земли, подобно странным прямым стволам, скелеты детских площадок. Парень смотрел на бесчисленные черные окна и гадал, сколько сейчас за ними лежит зараженных. Чувствуют ли они сквозь сон, что в городе появились люди? Похоже ли их присутствие на некое тепло, которого прежде не было? И скрывает ли дождь горький запах страха?..

Еще минут через сорок они выбрались к какой-то деревеньке. Ее окружал костлявый по весне лес, и они решили, что ночью туда лучше не ходить. Дождь прекратился, и слышимость стала лучше. Тима понимал, что в ночи есть и другие опасности помимо зараженных. Дикие звери, например, могли почуять их издалека и решить, что двое людей — это отличный вариант для перекуса. Он заметил, что Саша нервничает, оказываясь близко к лесу, и старается держаться жилья. Это его позабавило. Сам он всю жизнь провел в лесу и доверял ему даже ранней весной, когда звери были особенно голодными. В любом случае, он считал, что лучше было бы столкнуться с волками, чем с зараженными.

У одного из сараев они нашли пустую газель с крытым кузовом и осторожно забрались внутрь. Саша включил свой фонарь, заставил Тимоху снять куртку, осмотрел рану и слегка повеселел.

— Слава богу. Еще чуть вправо, и вошла бы в руку.

— Что там?

— Ничего. Надо зашивать.

— Да нифига!

— Расслабься, я уже сто раз так делал, — отмахнулся Саша. — Дел на пять минут.

— Все равно не надо.

Мужчина наклонился к нему. Тимоха вздрогнул, увидев его глаза — неожиданно злые и в белом свете фонаря какие-то мертвые.

— Послушай, солнышко. Я устал. Если мы будем так тащиться, нас убьют и приколотят к воротам Солонцов. Чтоб люди поглядели, как поступают с дезертирами. Вон как Валерку повесят. Доступно?.. Класс. Сядь к свету и заткнись, ради бога.

Парень пожал плечами, передвинулся ближе к лучу фонарика и отвернулся. Что-то подсказывало ему, что товарища сейчас лучше не злить. На холодном воздухе плечо дергало от боли. Мужчина открыл какую-то бутылку, промыл рану, потом зашуршал чем-то — покосившись на него, Тимоха увидел, что тот открывает пачку перчаток.

— Не стерильные, но есть спирт, — сказал он. — Тебе не дам. Ложись. Руку давай. Думай о хорошем, — он вдруг улыбнулся. — Слушай, какая у тебя любимая книжка?

— Чего?..

— Я видел, ты читал какую-то фигню, пока не заснул… тихо-тихо... Так какая у тебя любимая книга?

— Я… не знаю, — сквозь зубы процедил парень. — Может… “Понедельник начинается в субботу”.

— Ого! — иголка воткнулась в кожу, и Тимоха зашипел. По лицу ползли капли пота, но он не мог пошевелиться и вытереть их. Все силы уходили на то, чтобы не кривиться от боли. — Мировая книжка. Почитай еще “Пикник на обочине”.

— Где ж ее взять?

— Я дам, когда вернемся, — он немного помолчал, а потом добавил: — Или поищем где-нибудь. Она была популярной. Хорошая вещь... Не отъезжай. Почти закончили.

— Не отъезжаю, — как можно спокойнее отозвался Тима. Он понял, что не хочет прекращать этот нелепый обмен фразами: когда он слушал или говорил сам, ему становилось легче. — Я все думаю… зараженные чувствуют боль?

— Зараженные? — иголка замерла на месте, потом медленно пошла дальше. Парень готов был поклясться, что слышит отвратительный сухой звук, с которым нить встречается с кожей. — Вряд ли. Не в том смысле, что люди. Что-то такое у них должно быть, конечно. Боль помогает выживать... Но не похоже, чтоб они могли испытывать страдания.

— Не вижу разницы.

— А ты сам подумай. Зараженным не нравится, когда на них нападают, но они могут вырвать из ноги топор и пойти дальше. А люди падают в обморок, когда им зашивают руку.

— Ай, да пошел ты...

— Дай сначала зашью. Короче, зараженные чувствуют стимулы, но им все равно. Улавливаешь?

— Люди так тоже умеют.

— Ну, на то мы и люди. Все, выдыхай, — он раскрыл нож, отрезал нитку и начал протирать иголку кусочком ваты. — Осталось перевязать. Потом доберемся до одного места, а там как раз светать начнет… Нет, ты посмотри, как ровно! Искусство, а?

Парень покосился на рану. Теперь его руку украшал черный шов длиной сантиметра в три — и впрямь весьма ровный, но все равно уродливый. Его передернуло.

— Снимать нитки хуже, чем накладывать, — успокоил его друг. — Но это тоже ерунда. Все лучше, чем сгнить заживо из-за какого-то... Знать бы, кто тебе так удружил.

— Да какая уж теперь разница.

— Никакой, — мужчина неприятно ухмыльнулся. — Я просто прострелю ему колени и заберу пистолет.

— Ну… спасибо, что ли.

— Да было бы за что. Собирайся.

— Может, останемся тут? — не особенно надеясь на успех, предложил парень. Друг покачал головой и кинул ему толстовку, украшенную пятнами крови.

— Проснемся в окружении зараженных. Тут не твой медвежий угол, мутантов просто дохрена.

— Куда ж мы тогда пойдем?

— О, я покажу тебе одно особенное место, — Саша устало улыбнулся. — Тебе понравится.

***

Дождь совсем перестал, и небо медленно растянуло — тучи нехотя ползли куда-то за горизонт, укутывая, как одеялом, светлую полоску на востоке. Они миновали очередную деревню и теперь шагали по полю. Снег лежал лужицами, перемежаясь рыжими проталинами и космами мертвой травы.

Саша убрал карту и теперь лишь изредка поглядывал на компас. Он явно знал, куда идти.

Вокруг не было ни души. Столбы электропередач, дома и машины остались позади, отвалились за ершистый лес. Теперь их окружало только пустынное поле, молчаливое и будто еще сонное. По акварельному небу пролетела первая стайка птиц, и в рассветной тишине разнесся их звонкий плач.

— Остановись. Смотри, — сказал Саша, и парень понял, что уже несколько минут идет, прикрыв глаза. Он потер лицо рукой, машинально поправил винтовку на плече и охнул от неожиданности.

Из неподвижного моря рыжих трав поднималась одинокая колокольня. Ее венчал граненый купол с покосившимся крестом. Белая церковь стояла посреди поля, маленькая, как игрушка. В этом зрелище было что-то родное, но при этом невыносимо одинокое. Мужчина постоял немного рядом с Тимохой, давая ему насладиться видом, потом поправил рюкзак и молча пошел вперед.

Они зашли на территорию церкви, миновали гостеприимно распахнутые ворота и остановились перед входом, украшенным осыпавшейся лепниной. Саша легонько толкнул черную дверь, и та с протяжным скрипом, похожим на человеческий стон, открылась во тьму. Парень выглянул у него из-за плеча.

Первое помещение было сумрачным и совершенно пустым, не считая нескольких темных икон, в беспорядке развешанных по стенам. Потолок тут был низкий, сводчатый, как в пещере. Друзья осторожно вошли внутрь. В церкви пахло сыростью и трухлявым деревом, но к этим уже привычным нотам примешивалось что-то еще, чего Тимоха никогда прежде не ощущал. Этот новый запах вызывал неоднозначные ощущения — сладковато-горький, пряный и какой-то полнотелый, как запах самой темноты.

Саша медленно пересек первую комнату, заглянул за невысокую стойку и вышел в большой зал. Парень поспешил за ним, не желая оставаться в одиночестве. Он старался идти тише, но шаги все равно разносились по церкви гулким эхом, которое поднималось к потолку и истаивало где-то в тенях.

Он подошел к товарищу и остолбенел.

Своды второго зала оказались высокими, как деревья. Белые стены плавно поднимались ввысь и переходили в купол, испещренный бойницами окон. Воздух тут был текучим, как молоко. С неба прямо на каменный пол струились потоки жемчужного света.

Пораженный этой картиной, парень, приоткрыв рот, рассматривал стены. Он не сразу заметил, что на них есть рисунки. Выцветшие картины изображали людей в длинных светлых одеждах, которые струились складками по их телам. Люди указывали руками друг на друга, поднимали ладони в спокойных жестах, стояли, торжественно замерев — бесстрастные, строгие, удивительно живые. Часть фресок осыпалась, и теперь уже нельзя было угадать в них цельный сюжет.

Он переводил взгляд с одного рисунка на другой, постепенно начиная улавливать их ритм. Это было похоже на пение птиц: чтобы распознать мелодию, нужно вслушаться. И все эти картины стекались к главной, центральной стене, на которой был нарисован высокий человек в бледно-розовых одеждах. Этот человек стоял, подняв обе руки, и смотрел своими бархатными глазами прямо на пришельца с винтовкой. Тот сглотнул ком в горле. Его взгляд скользнул ниже, и он вздрогнул, потому что увидел что-то чужеродное.

Прямо поверх выцветших фресок чернели кривые буквы. В этом месте надпись выглядела пугающе, как открытая рана. Утренний свет медленно стекал на нее через люк в потолке.

И НИ ПТИЦА НИ ИВА СЛЕЗЫ НЕ ПРОЛЬЕТ

КОГДА СГИНЕТ С ЗЕМЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ РОД

— Этого тут раньше не было, — сказал Саша, заставив Тимоху подскочить от неожиданности.

— Что это такое? Молитва?

— Да нет. Просто стихи.

— Интересно, кто их здесь написал…

Саша прищурился, глядя немного в сторону. Затем тихо сказал:

— Они?

Парень проследил за направлением его взгляда. В углу справа от надписи кто-то лежал. Он перетянул винтовку со спины, но мужчина махнул ему рукой:

— Не надо. Мёртвые.

Он все-таки снял пистолет с предохранителя, прежде чем медленно подойти к лежащим людям. Затем покачал головой, убрал оружие и опустился на корточки. Тима с трудом заставил себя сдвинуться с места. Он понимал, что опасности нет, но ему не хотелось смотреть на то, что лежало в углу.

За низкими деревянными перилами, часть которых кто-то выломал, обнаружились двое. Наверно, они умерли уже давно. Плоть на лицах почти истлела и стала какой-то бурой, будто тела высыхали, а не гнили. В каменные плиты вокруг них намертво въелось огромное пятно, которое парень сперва принял за тонкий ковер. Рядом были грудой свалены вещи. На рюкзаках поверх драных спортивных курток лежало оружие, как будто нарочно, чтобы заглянувший сюда человек точно его нашёл.

— Это не сопротивленцы… — выдавил из себя Тимоха.

— Не они, — согласился Саша. — У нас камуфляж и шевроны. У этих нету.

— Что с ними случилось, как думаешь?

Мужчина немного помолчал, затем ответил:

— Убили друг друга. Точнее, вот этот… — он показал на мертвеца, у руки которого лежал пистолет, — застрелил второго, потом пустил себе пулю в голову. Покусали, наверно. А может… да хрен его знает. Надо осмотреть их шмотки, вдруг патроны будут, — уже более будничным голосом сказал он. Увидев, что товарищ не реагирует, легонько хлопнул его по плечу. — Что такое?

— Ничего, — пробормотал тот. Он избегал смотреть на изуродованные лица, и его взгляд бесконтрольно блуждал по всему остальному. — Блин, смотри. Они за руки держатся.

— У-у, и правда. Как романтично, — Саша ухмыльнулся, но увидел Тимохины глаза и посерьезнел.

Они отошли подальше от трупов, бросили свои вещи и сели на пол прямо в пятно солнечного света. Где-то высоко над маковкой церкви засвистела птица. Парень лег на спину, упершись затылком в холодный камень, и зажмурился. Все вокруг тут же стало красным, как рана.

— О чем это? — спросил он, чувствуя, что начинает засыпать. — Стихотворение.

— О Земле. Там сначала про дождь, а потом про Землю. И еще про конец света, — Саша немного помолчал, видимо, вспоминая. — “И Земля встретит новый рассвет, не заметив, что нас уже нет”.

— Никто их не покусал, — через некоторое время сказал Тима. — Я бы не стал писать такое, если б не решил умереть.

Мужчина ничего не ответил. Он задумчиво рассматривал портрет человека, под которым самоубийцы написали свои стихи.

— Надо проверить их вещи, пока мы не вырубились, — наконец, сказал он, и с видимым трудом поднялся на ноги. — Пока еще светло. Вечером идем дальше.

— Теперь будем ходить по ночам? — спросил парень, тоже вставая.

— Да. Лучше не встречать тех, кто ходит днем. Зараженных, верижников… сопротивленцев, — сухо ответил Саша. Он опустился на корточки перед рюкзаками и принялся изучать оружие. — О, наш калибр. Надеюсь, они оставили патронов.

— Какой теперь план? — Тимоха подошел и взял второй рюкзак. Внутри оказалась какая-то одежда. Он машинально начал доставать вещи и раскладывать их на полу. Глаза слипались, и ему было уже все равно, что он найдет внутри.

— Дойдем до главной стоянки сектантов. Скоро у них будет праздник, так что нам повезло. Встретимся с человеком. Поговорим, — он поднял покрасневшие от бессонницы глаза. — Дальше по ситуации.

— А потом? Что с Сопротивлением?

— Я не знаю. Честно говоря, вообще не знаю, что тебе на это ответить.

Они сидели на полу — один с коробкой патронов, другой с чужой футболкой в руках, — и молча смотрели друг на друга. Солнце медленно ползло по небу и заглядывало в стрельчатые окошки купола, неумолимо катя утро к безоблачному дню.

***

Ночные переходы выматывали и физически, и морально. “Если так посмотреть”, — сонно думал Тимоха, шагая по очередному костлявому подлеску в утренних сумерках, — “гнилые — это просто новая ступень развития человека. Человек ходит днем. И гнилые тоже…”

Они шли уже три ночи подряд, на день останавливаясь, где придется. Зараженные, если у них был выбор, предпочитали ночевать там, где жили раньше. Так что в распоряжении друзей оставались больницы, школы, магазины и огромные уродливые здания, которые Саша называл “торговыми центрами”. Парню они напоминали ржавые баржи — одну из таких он прошлым летом видел в центре Качи.

Бывший командир разведчиков становился все мрачнее. Тимоха пытался отвлекать его разговорами, однако тот отвечал коротко и иногда невпопад. Парень понимал его, но все равно чувствовал раздражение. Ему и самому было непросто: единственная семья покоилась теперь в неглубокой могиле посреди леса, последняя надежда нормально пожить с другими людьми рухнула в ночь военного переворота, и, кажется, у них обоих было не много шансов протянуть дольше недели.

В очередной раз пробуждаясь от кошмарного сна где-нибудь на заправке или в разоренном продуктовом, он долго лежал в своем спальнике и смотрел в потолок. Вставать не хотелось. Больше не хотелось идти. Рюкзак и чертова винтовка весили, кажется, целую тонну, берцы натерли ноги до крови, плечо ныло, а от одежды воняло, как из выгребной ямы. Но самым ужасным было то, что Саша ничего не рассказывал о своих планах насчет верижников — на каждый вопрос он отвечал что-нибудь односложное: “потом”, “ближе к делу”, или “не сейчас”. Эти нелепые отговорки взбесили Тимоху настолько, что однажды он отказался идти дальше. К тому моменту они уже перестали разговаривать друг с другом без необходимости, и атмосфера была напряженной.

В тот день они остановились в школе, двухэтажное здание которой пряталось за колючим черным ельником. Саша уже успел надеть куртку и теперь зашнуровывал ботинки, сидя на полу возле окна.

— Что значит “не пойду”? — хмуро спросил он, не поднимая головы. Тимоха не ответил. Он вылез из спальника, прошел в дальний угол комнаты и с ногами забрался на парту.

— Эй, малой, — мужчина выпрямился и наконец посмотрел на него. — Что за приколы? Одевайся и погнали.

— Да к черту все это, — парень отвернулся, чтобы не видеть Сашиного лица, и теперь с ненавистью смотрел на ни в чем не повинную таблицу Менделеева, приклеенную к стене.

Мужчина подошел так тихо, что Тимоха его не услышал. Когда тот схватил его за локоть и развернул к себе, он вскрикнул от неожиданности.

— Как это прикажешь понимать? — узкие глаза зло и непонимающе уставились на него. — Передумал, да? Хочешь назад в Сопротивление?

— Убери руки.

— Поздняк метаться. Назад ходу нет. Не дошло еще?

— Да че с тобой такое? — вскипел парень. Он соскочил с парты, стискивая кулаки. — Какого черта ты ведешь себя, как мудак? Что я сделал-то?

— Не ту сторону выбрал, малой. Я ж говорил, можно остаться. Тебя б там приняли, — он стукнул товарища в здоровое плечо. — Нахрен ты в это ввязался...

Это окончательно вывело Тимоху из себя. Он даже не успел сообразить, что над ним шутят, и что ударили его не в полную силу. Последние дни его окончательно измотали, и он не выдержал. Он оттолкнул стоящего перед ним человека и с силой замахнулся, чтобы ударить в ответ.

Комната закрутилась, как будто пол и потолок решили поменяться местами, и его бросило лицом вниз. Правая рука, которую сопротивленец заломил ему за спину, мгновенно онемела. Он понял, что не может пошевелиться и что он лежит головой на парте, а прямо перед глазами красуется надпись, еще в незапамятные времена вырезанная каким-то школьником: “ХОЧУ ДОМОЙ”. Буквы вдруг вспыхнули белым фейерверком, и плечо прошила боль.

— Совсем сдурел? — спросил Саша, наклоняясь к нему. — Я тебя отпущу, но если дернешься, врежу. Мало не покажется. Понял?

Тимоха кивнул, еле сдерживаясь, чтобы не пнуть мужчину ногой — это в его положении было бы глупо. Тот осторожно отпустил его и отступил на пару шагов.

— Какого хрена, Тим… — совсем другим голосом сказал он. — Я тебя чем обидел?

— Обидел? — переспросил парень, выпрямляясь и растирая ноющую руку. — Да иди ты к черту! Я пришел к тебе, а не к Сопротивлению. Хватит уже про них вспоминать. Они мне не друзья, — его голос задрожал от злости. — И тебе, видать, тоже. Да ты и сам нихера не по-дружески поступаешь. Ничего не рассказываешь, у тебя даже плана нет, и смелости нет, чтобы это прямо сказать. Мы подохнем, я уже сам допер. Не тупой.

— Ах вот оно что… Так и сказал бы сразу. Чего молчал? — Саша вздохнул, с явным трудом успокаиваясь. — Ладно. Дальше без насилия. Уговор?

— Да, — буркнул Тимоха.

— Отлично, — мужчина залез на парту и вздохнул. — Послушай, я уже говорил, что мы будем делать. Еще в Сопротивлении рассказывал. Правда, там особо не поболтаешь. Я тогда не сказал, что мы с тем верижником еще встречались. Его зовут Сокол, и я… я приносил ему лекарства. Для жены его. Если бы кто-то из наших узнал, меня б повесили, или что похуже.

— Так ты и правда предатель, — не без яда в голосе заметил парень. Сопротивленец ухмыльнулся.

— Еще какой. Но я ж это не для себя делал. Мужик сообщал мне о планах секты. Так что благодаря нему я много лет подряд узнавал, с какой стороны будут приходить зараженные. Плохо только, что я не порасспрашивал его, как это все работает. Никогда не хватало времени на задушевные беседы, знаешь ли. Я боялся, что меня застукают. А еще, если честно, не хотел потерять его доверие. Он был полезным. Теперь это уже не важно. Я собираюсь встретиться с ним еще раз и поговорить нормально.

— И ты, наверное, уже знаешь, где и когда это будет…

— Наверное, знаю, — передразнил его Саша. — Скоро у них праздник, тогда и поболтаем. Так безопаснее. Встретимся на территории верижников, как всегда. Оставлю знак, что я его жду… Слушай, Тим, — сказал он, увидев, как изменилось лицо собеседника. — Хреново получается, согласен. Будь я посообразительнее, мы б тут не торчали, но с этим уже нихера не сделаешь. Ты уж извини, малой.

Тимоха отвернулся. Он сам не понимал, что на него нашло минуту назад, и ему было неловко смотреть на товарища.

— Слушай, — наконец, сказал он. — Я хотел показать тебе кое-что, но со всеми этими… в общем, не успел. Может, тебе будет интересно.

Он вернулся к своим вещам, открыл рюкзак и вывалил все его содержимое на пол. Выбрав искомое из кучи грязной одежды, он вернулся к другу и бросил ему на колени конверт.

— На, почитай.

Саша вопросительно поднял бровь. По его лицу было видно, что он заинтригован, но пытается это скрыть.

— И что ты мне притащил? Второй том “Мертвых душ”?

— Да блин, просто читай.

Мужчина фыркнул и не спеша достал бумаги. У Тимохи появилось стойкое ощущение, что он нарочно копается, чтобы его позлить.

— Откуда это у тебя? — совсем другим тоном спросил он, просматривая содержимое конверта. — Это ж секретка.

— Чего?

— Секретные бумаги. Их нельзя выносить из НИИ. Это ты у Луки нашел?

— Нет, блин, в лесу.

Саша поднял на него глаза.

— Наверняка это Пашка притащил. Твою ж… Он хотел, чтоб Лука их обнародовал, когда все закончится. Чтоб завлаба посадили… Он, похоже, и виноват в утечке вируса! Охренеть!

— Охренеть, — согласился Тима. — Только это уже неважно. Завлаба нет, НИИ нет, тюрем нет. Эта фигня только на растопку теперь годится.

— Вообще-то, — медленно проговорил мужчина, — тут есть кое-что любопытное. Ты читал вот это? — он показал парню листок со списком фамилий. Тот бросил на него взгляд и пожал плечами.

— Ну. Контрольная группа какая-то. Я не знаю, что это.

— В экспериментах всегда есть две группы, — объяснил Саша. — Экспериментальной дают то, что испытывают. Контрольная не получает ничего. Когда проверяют средства от вирусов, контрольная группа выздоравливает самостоятельно, а экспериментальная — при помощи нового лекарства.

— Ты откуда знаешь?

— Паша рассказывал. Знаешь, что я сейчас держу в руках? — он потряс листком. — Это полный список первых зараженных.

— Чего? Их нарочно заразили этим вирусом?

— А то. Ну, похоже, в какой-то момент все пошло не по плану. Вряд ли вирус задумывали таким, каким он стал. На такое бы никто не подписался, — задумчиво произнес мужчина. — И смотри, что получается. Этот Лиходеев отпустил контрольную группу по домам. Наверно, решил, что они уже вылечились, что это безопасно. Его подчиненные даже жалобу составили, — он помахал вторым листком. — Прошло некоторое время, а потом… все к чертям полетело. Меня знаешь что всегда пугало? Оно ж реально начиналось как обычный грипп. Ничего страшного. Только потом люди начинали кашлять кровью… — он помолчал, задумчиво глядя в пространство. — Зрение падало. Больные переставали разговаривать. В этот момент все уже было кончено, на самом деле. Взгляд менялся, это было заметно. Как будто… из него что-то пропадало, что ли. Душа? — он хмыкнул. — Там такая мясорубка была, но я почему-то помню только, как они смотрели.

— Ты видел, как..? — начал Тимоха, но не смог заставить себя договорить. Саша моргнул и слегка удивленно посмотрел на него, как будто забыл, что он стоит напротив.

— Да. Пару раз, — коротко ответил он. — Кстати, — он снова протянул Тиме список, — ты же видел, что в контрольную группу входил сынишка Лиходеева?

— Чего? — парень выхватил бумагу и уставился на нее. — Где ты это увидел?

— Номер двадцать три.

— Двадцать… Ох. Твою мать!

— Что там такое? — мужчина спрыгнул с парты и попытался забрать листок, но Тимоха отскочил. Он, не отрываясь, смотрел на двадцать третий номер.

— Я его уже видел. Это имя, — парень поднял на Сашу взгляд. Комната поплыла перед глазами. — Книга… у тебя дома. Славяне на Дунае.

— Какие, нафиг, славяне?

— Да книга эта… Лиходеева.

— Ничего не понял. Давай помедленнее.

— Да… у тебя дома валялась книжка, которую написал Лиходеев с вот этими вот инициалами. Про славян чего-то. Я не знаю, про что там. Пытался читать, но не пошло.

— Ну, матушка собрала своеобразную библиотеку. И что дальше?

— Не знаю, — Тимоха запустил руку в волосы. — Не знаю, это просто странно. Очень. Разве нет?

— Да не особо. Семья ученых — не такое уж редкое явление. Хотя чаще они все-таки работают в одной области. Как вон Лука и Паша.

Тимоха невольно поежился. Произнесенные вслух имена мертвецов повисли в пыльном воздухе класса, и он почувствовал, будто невидимая рука сжимает ему горло.

Глава 4

Ночью они шли почти без остановок — времени оставалось мало. Когда начало светать, выяснилось, что небо обложено тучами. Хмурый рассвет принес с собой неожиданную метель. Вновь похолодало. Сверху сыпалась колючая белая крупа, и казалось, что само небо крошится им на головы.

Вокруг стояла напряженная тишина. Местность казалась странно чистой. Тима не сразу понял, что уже давно не видел ни искореженных машин, ни дорожных указателей. Он так привык к этим приметам, что, случайно заметив их отсутствие, почувствовал себя неуютно. В этом было что-то неправильное. Он понял, что вспоминает о чистом Роднике-2, который будто бы ждал гостей.

Путники свернули с дороги в лес. Тут же, без предупреждения, начался бурелом. Они пошли медленнее, стараясь не шуметь. Тимоха задрал голову и увидел тесно сомкнутые еловые лапы, такие черные, что казалось, будто опять наступила ночь. Через несколько минут Саша хлопнул его по плечу, призывая остановиться.

— Иди за мной. Тут ловушки на зверей.

— Где мы? — с тревогой спросил парень. — Уже на территории верижников, да?

— На окраине. Это погост.

— Что?

Вместо ответа мужчина показал куда-то вверх.

На разлапистой ели прямо над ними висело нечто похожее на охотничью вышку — такие встречались в лесах неподалеку от деревень. Парень прищурился. Нет, для вышки маловата… Это не помост, понял он чуть погодя, а длинный деревянный ящик. В полнейшем безветрии он вдруг услышал вкрадчивый скрип. Скрипела веревка, за которую была подвешена загадочная конструкция. Он перевел взгляд дальше в лес и обомлел. Самые старые и мощные деревья были сплошь облеплены такими же ящиками, словно странными прямоугольными шишками. Парень открыл было рот, чтобы спросить, что это такое, но прежде, чем он успел это сделать, до него дошло. Его накрыла волна отвращения и какого-то суеверного страха. Они стояли посреди леса гробов.

— Мы своих сжигаем, чтоб не занимали место… А у этих ребят есть стиль, согласись, — негромко сказал мужчина.

Тима не мог выдавить из себя ни слова. Он, как зачарованный, смотрел на уходящие вдаль гробы. В этой картине было что-то жуткое, но при этом не лишенное своеобразной языческой красоты.

— Тебе рассказывали сказки про бабу Ягу? — спросил мужчина, перелезая через поваленное дерево. — Там про избушку на курьих ножках… Короче, это история про похороны. До того, как наступило христианство, славяне клали своих мертвецов в такие гробы и ставили в лесу на столбах. Ну, или на деревья вешали. Там они и сгнивали. Ох, не понравится тебе то, что мы будем делать дальше, — вдруг сказал он и обернулся к товарищу. На его губах играла странная усмешка.

— Не расскажешь, да? — устало отозвался тот.

— Сам увидишь.

Вскоре они вышли к небольшой ложбине, окруженной деревьями. По ее дну меж оголенных корней и кочек бежал мутный ручеек, уже скинувший с себя последние корки зимнего льда. Саша перебрался на другую сторону, затем подошел к кривой сосне и обернулся к напарнику.

— Я скоро, — он прислонил винтовку к дереву, скинул рюкзак и с наслаждением потянулся. — Стой тут.

— Ты что, хочешь… о нет. Нафига?

— Да не ори ты.

Он подпрыгнул, ухватился за ветку и начал карабкаться на дерево. Смотреть на это было тяжело, но не смотреть все равно не получалось. Саша, кажется, даже не задумывался, за что ухватиться и куда поставить ногу — он явно проделывал это уже не в первый раз. На самой верхушке он задержался, чтобы сделать что-то с одной из верхних веток, потом так же быстро полез обратно. Парень с тревогой наблюдал за тем, как он спускается. Только когда сопротивленец спрыгнул на землю, чуть проскользив подошвами по мокрым иголкам, Тима понял, что все это время почти не дышал.

— Повесил флаг, — объяснил мужчина. — Его будет видно только из одной точки в Общине. Сокол заметит его и поймет, что я на месте. А мы подождем чуть дальше. Ты чего-то зеленый, — вдруг ехидно сказал он. — Высоты боишься, да?

Тимоха промолчал. Он понял, что они будут делать дальше, и решил на всякий случай не открывать рта — его резко начало мутить.

Они миновали ложбину, углубились в лес и прошли еще минут десять. Валежника тут было больше. Елки и сосны стали перемежаться лиственными деревьями. Один за другим пошли кряжистые дубы, еще голые после зимы. Парень то и дело поглядывал наверх. Он заметил, что гробы над их головами становятся старше — больше всего это было видно по измочаленным веревкам. Оставалось надеяться, что ни одна из них не решит оборваться именно сейчас.

Мужчина остановился у одного из дубов — на взгляд Тимохи, он ничем не отличался от остальных, — задрал голову и прищурился. Затем оценивающе посмотрел на товарища.

— Ты мелкий, должны выдержать, — пробормотал он себе под нос. — Хотя я бы на это не полагался…

— Ты о чем?

— Подожди пока, — Саша расстегнул рюкзак и начал копаться в нем, выбрасывая ненужные предметы прямо на землю. Наконец, он достал моток черной веревки, сунул его в карман и быстро собрал все вещи обратно. Встал, накинул винтовку через плечо и перевесил ее за спину. — Так, ладно. Когда скажу, полезешь следом. Не раньше!

— Это обязательно?

— Нет, просто так интереснее. Все, я пошел.

Через некоторое время он спустился обратно. Вещей при нем уже не было.

— Можешь залезать.

Проклиная все на свете, Тимоха перевесил винтовку поудобнее и подошел к дереву. Саша сидел в развилке ветвей и как-то нехорошо ухмылялся ему. Парень перевел взгляд выше и от души выругался.

— Это идиотизм, — зло прошипел он, забираясь наверх. Мужчина подождал его, потом встал, осторожно держась за ствол рукой, подтянулся и полез дальше.

— Это еще и опасно, — заметил он. — Если верижники узнают, они нам лица отрежут… Но Соколу все равно. Это изначально его идея.

Гроб оказался подвешен выше, чем те, мимо которых они проходили прежде — а может, так только казалось. Очутившись на верхней развилке, парень тут же сел на ветку, крепко обхватил ее ногами, и только после этого снял винтовку со спины. Саша уже сбросил свои вещи в гроб. Тима покосился на ящик и мысленно выдохнул — трупа внутри не оказалось.

— Ага, этот еще не использовали. Они заранее вешают много, — пояснил сопротивленец. — Смотри, какая тут система креплений. Один сектант забирается наверх и ослабляет петли. Другой ему помогает. Сбрасывают вот эти концы на землю. Вдвоем можно легко опустить пустой гроб. Внизу в него кладут покойника, а потом тянут за веревки и поднимают. Тот, кто наверху, завязывает эти веревки в узлы, и готово. Изящное решение, и очень надежное.

— Ты тут часто сидишь, а? Прям в гробу?

— Прям в нем. Ничего, через пару часов ты меня поймешь.

Он оказался прав. Вскоре парень почувствовал, что у него затекло все тело, кроме, кажется, пальцев на ногах. Страх высоты со временем нисколько не ослаб, и он начал уставать. Саша достал вещи из гроба, привязал их к ветке и ехидно предложил товарищу немного поспать. Тот ответил нервным смехом, однако еще минут через сорок понял, что больше не может сидеть, вцепившись в дерево, как белка. Его буквально вырубало от усталости и страха.

— Я думал, все пацаны любят лазать по деревьям, — сказал мужчина, глядя, как Тима неуверенно встает на ветке.

— Путаешь с дятлами.

Саша захихикал, и, увидев непонимающий взгляд, пояснил:

— Вспомнил, что солонцовцы окрестили тебя Маугли.

— Да почему Маугли? — раздраженно спросил Тимоха, устраиваясь в гробу. Он поднял руку над головой и посмотрел на неожиданно близкое небо через дрожащие пальцы. Чертов ящик покачивался от любого движения, и он решил, что в ближайшее время будет изображать труп. Саша потянулся, взял его за руку и успокаивающе пожал.

— Не трясись. Маугли — потому что из леса. Ты же, блин, это всем рассказывал…

Его разбудил птичий свист. Он открыл глаза, потянулся и застонал — все тело затекло, и малейшее движение причиняло боль. Грубо сколоченный гроб, в котором он отсыпался, слегка покачивался. Вцепившись в доски, парень завертел головой. Саши нигде не было. Он перевесился через край и увидел мелькнувшую внизу руку. Товарищ быстро спускался вниз. Тимоха свистнул. Из-за голых ветвей показалось бледное лицо.

— Дуй вниз, он пришел! И вещи бери.

Спуск занял целую вечность, и, оказавшись на земле, парень понял, что вся его одежда вымокла от пота насквозь. Так неуютно ему не было уже давно. Он привалился к стволу дерева и сделал несколько глубоких вдохов. Твердая и надежная земля под ногами казалась в этот момент самой желанной вещью на свете.

— Ты кого сюда привел? — раздался за его спиной хриплый голос. Он мигом обернулся.

У соседней купы деревьев стоял мужчина, одетый, как сектант. Приглядевшись, Тима заметил, что его одежда выглядит побогаче и почище, чем у Лисицы и Скопы. Из-под длинной дубленки торчала домотканая рубаха с вышитым воротником. Прямые рыжие волосы незнакомца спадали на плечи гладким потоком — чистые, хорошо расчесанные, без единого колтуна. А вот его лицо… С лицом было что-то не так. Осторожно приблизившись, парень увидел, что сектант почти слепой. Его левый глаз был затянут молочной мутью. Зато правый, зеленый, как молодая крапива, выглядел живым и неприятно внимательным.

— Светлый какой-то, — пробормотал сектант, сощурившись. — Не из темных.

— Это Маугли, — сказал сопротивленец. — Маугли, это Сокол. Убери винтовку. Мы ж друзья.

“Интересно, каким именем представился Саша”, — подумал парень. — “Все-таки он этому мужику не доверяет…”

— С чем пришел, Пашенька? — сектант, наконец, перестал буравить Тимоху своим зеленым глазом и повернулся к мужчине.

— С Мареновым днем поздравить. Поболтать… Соскучился я по тебе.

Сокол засмеялся.

— Ты мне зубы не заговаривай, темный. Что тебе от меня надо? Через столько зим…

Саша дружелюбно улыбнулся ему, но Тимоха заметил, что его правая рука, расслабленно висящая вдоль тела, на мгновение сжалась в кулак.

— Давай выпьем чаю и поговорим. Что-то холодно сегодня.

— Весна медленно идет, — согласился Сокол. — Снегопад в Маренов день — не к добру.

Он первым отошел к дереву и уселся на выступающий из земли корень, расставив колени и упершись в них ладонями. Его зрячий глаз блестел, как у сороки, и, казалось, умудрялся неотрывно следить за обоими собеседниками.

Саша открыл свой рюкзак, достал флягу, железные кружки и какой-то сверток. Потом подошел к сектанту и устроился неподалеку. Тимоха сел рядом, не сводя глаз с рыжеволосого. Чем ближе он был к Сашиному знакомому, тем сильнее ощущалась угроза — она исходила от него волнами, как отчетливый запах. Сопротивленец налил в каждую из трех кружек травяного чая, раздал их сидящим и протянул рыжему свой подарок. Тот небрежно развернул бумагу и хмыкнул.

— Йодид калия. И ципрофлоксацин, — сказал он, глядя в сверток. — Лекарства темные, значит. Эти уже не надо.

— Жаль это слышать. Ну, может, тебе пригодятся.

— Я не болею таким. Да и Луна теперь тоже.

— Жаль, — повторил Саша. — А давно?..

— Давненько. Давай уже к делу.

— Ну, как хочешь. Слушай. Гнилых стало заметно больше. Они стали опаснее. Как будто мозги у них работать начали, ей-богу. Ты что-нибудь про это знаешь?

— Умар лютует, — рыжий прикрыл глаз и откинулся назад, прислонившись к дереву спиной. — Это все зима, Пашка. Лютая… Зверье все от холода беснуется. А гнилые — кто, как не зверье?

— Бывали зимы и похуже. Но гнилые поумнели, Сокол. Тебе ли не знать.

— Откуда ж мне знать? Я человек маленький, — он вдруг захихикал, потом хрипло закашлялся.

Парень покосился на Сашу. Тот сидел, держа обеими руками кружку, и поедал верижника глазами. Ему, очевидно, хотелось спрашивать дальше, но тот ясно дал понять, что не станет обсуждать эту тему.

— Как-то вы все-таки их слышите, — осторожно сказал Тимоха. — Слышите, как они ходят…

Мужчины уставились на него. Сокол перестал улыбаться.

— Я это знаю от беглой дочери Стрибога. Она мне все рассказала.

— Наши дочери не сбегают, светленький. Незачем им сбегать.

— Ты знаешь Мышку?

— Маугли, стоп, — негромко сказал Саша.

Атмосфера на поляне разом переменилась. Сокол выпрямился и внимательно поглядел на Тимоху.

— Знаю. Как не знать. Интересно, откуда ты его знаешь. Нашим детям нельзя болтаться с сопротивленцами. Это они, уж поверь, хорошо усвоили. Значит, Мышка по наклонной пошел. Сначала брата убил… теперь вот с разведчиками вашими ходит. Что вы двое задумали? — он быстро, как хищная птица, повернулся к Саше. Тот покачал головой.

— Тебе не о чем переживать. Парни встретились еще тем летом, и с тех пор они…

— Не важно, — перебил рыжий. — Я хочу знать, что происходит. Почему ты привел ко мне этого пацана, почему задаешь странные вопросы. Откуда он знает нашего мальчишку. Отвечай, Паша. И лучше честно.

Тима только в этот момент понял, что его смущает: у верижника изменилась манера речи. Исчезли обычные для сектантов высокопарные слова, из голоса пропала ленивая тягучесть. Одноглазый будто сбросил маску и теперь говорил, как обычный человек. Выглядело это очень нехорошо, но отступать было уже поздно.

— Мы надеемся на твою помощь, — сказал парень. Он решил, что лучше всего сейчас выложить карты на стол. — На помощь детей Стрибога. Вы знаете что-то такое, что неизвестно темным. Про гнилых. Вы ведь их совсем не боитесь, правда? Но почему? Что вам такого известно?

— Сопротивление предлагает мир, — вмешался Саша. — Мы готовы помогать вам всем, чем можем, если вы поможете нам в ответ. Мы ценим то, что вы больше не причиняете нам неудобств. Мы хотим дружбы.

Одноглазый расхохотался.

— Кто “мы”? Кто “мы”, Паш? Вы ж тут одни! Где остальные сопротивленцы? Я думал, вы придете с целой делегацией… — он медленно поднялся со своего места, поставил кружку на землю и подошел к сидящим друзьям. Те тоже встали. Тимоха медленно опустил руку в карман, нашаривая пистолет, но Сокол указал на него пальцем: — Не дергайся, сынок.

— Мы не причиним тебе вреда, — твердо сказал Саша. — Обещаю.

— А вы и не сможете, — верижник покачал головой, все еще посмеиваясь. — Ты ведь больше не командир.

Боковым зрением Тимоха продолжал наблюдать за другом, и увидел, как у того чуть округлились глаза — всего на долю секунды. К несчастью, верижник тоже это заметил. Его изуродованное лицо расплылось в довольной улыбке, и парень мысленно выругался. Похоже, чертов сектант ткнул пальцем в небо и попросту угадал, но было уже поздно.

— Беглецы, значит, — с издевкой протянул тот. — И зачем ты мне теперь нужен, раз ты уже не командир, а дезертир? За тобой придут эти шавки с пушками… — он сощурился. — Шлепнут тебя, мальчишку твоего, а заодно и половину нашего поселка. Потому что вы нас ненавидите. Вранье у тебя всегда херово получалось. Никакой дружбы не будет.

— Они не придут, — хрипло сказал сопротивленец. Он шагнул к верижнику, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров, и гневно уставился ему в лицо. — Потому что я ушел сам. Будь за нами погоня, они уже были бы тут как тут. С винтовками, гранатами и прочей херней, которую вы так ненавидите.

— Опять брешешь, — лениво отозвался сектант. Сашина ярость его нисколько не напугала — напротив, он выглядел так, будто происходящее его забавляет. — Они стягивают силы, чтобы напасть на нас. Ты к нам ушел, а они такого не простят. Вот что. Повесим вас там, где сопротивленцы точно увидят... Подальше от села. Может, тогда к нам не пойдут. Ничего личного, Паш, сам понимаешь, — он развел руками. — Надо защищать народ. Выходите.

Со всех сторон тут же раздался треск веток. Кто-то пробирался к ним через подлесок, и этих людей было много. Парень выхватил из кармана пистолет, краем глаза заметив, что Саша сделал то же самое. Они стояли посреди поляны и озирались, направляя оружие в кусты, из которых один за другим начали выходить длинноволосые люди с топорами.

Отстреливаться не было смысла. Сектантов оказалось штук десять, а может, больше. Они окружили стоящих на поляне плотным живым кольцом и замерли, ожидая указаний. Парень обвел их лица взглядом, поразившись тому, насколько пустыми они выглядели. И в этот момент он понял…

— Ты Стрибог, — охрипшим голосом произнес он.

Все окружающее вдруг стало восприниматься как-то отрешенно, будто он выскользнул из своего собственного тела. Даже точка взгляда сместилась — теперь он наблюдал всю сцену как бы сверху. И даже самого себя он увидел, так, словно смотрел на незнакомца — бледного злого человека с гневно сжатым ртом.

В голове у него творилось что-то невероятное. Время на поляне текло медленно, как кисель, но где-то внутри самого Тимохи оно, наоборот, ускорилось. Казалось, что там, в глубине извилистых коридоров мозга, очертя голову бежит человек. И не важно, что его бег не имеет смысла — ведь осталось ему уже недолго. Ему, этому маленькому человеку, позарез нужно было собрать разрозненные кусочки в единое целое и получить сверкающую, чистую истину… Истину, которая все время находилась у него под самым носом.

— Как догадался? — спросил Стрибог. В его голосе звучал вежливый интерес, будто они не стояли сейчас, окруженные десятком вооруженных людей, а спокойно беседовали за чашкой чая.

— Слишком хорошо читаешь, — отозвался парень. — Йодид калия-то ладно… а вот второе я под дулом пистолета не прочту.

— Хорош, хорош… — одноглазый усмехнулся. — Жалко, что отпустить тебя не могу. Такие мозги пропадут. Пойдешь первым.

— Никуда я не пойду!

— Это не предложение.

Одноглазый чиркнул рукой по горлу, и Тимоху тут же схватили сзади. Он попытался вырваться, боковым зрением видя, что его друг тоже безуспешно сопротивляется. Их повалили на землю. В рот тут же полез грязный снег вперемешку с гнилой листвой. Тимоха злобно зашипел, отплевываясь.

— Прости, малой, — невнятно сказал Саша откуда-то слева. — Походу, это все. Было круто.

Парень даже не посмотрел на него. В голове продолжали крутиться отдельные мысли, пока еще разрозненные. Они постепенно собирались во что-то цельное. Вот бы эти люди, которые стояли над ними с занесенными топорами, подождали еще несколько секунд… Он вывернул шею, чтобы посмотреть на Стрибога. Тот стоял чуть поодаль и наблюдал за пленниками. Он больше не улыбался. В его зрячем глазу вдруг промелькнуло что-то, похожее на грусть.

— Человек от глины берется и в глину вернется, — глухо сказал он. — Вы вернетесь в глину. Во имя Стрибога, Умара, Марены. Перуна и Велеса. Славен буде Стрибог.

— Спасибо, что топором, а не зубами, — прошипел Тимоха. — Не как тех людей в Красноярске. Спасибо, блин, большое.

Стрибог удивленно уставился на него.

— Что ты сказал?

— Я нашел тебя. Наконец-то, — парень задохнулся. В лицо бросилась краска, и щекам стало жарко, как от огня. Голова закружилась. — Ты Лиходеев.

***

Им связали руки. У них забрали оружие и вещи.

Угрюмые верижники вели друзей вдоль оврага, туда, где в деревьях виднелся просвет. После того, как Стрибог приказал убрать топоры и поднять пленников на ноги, никто не произнес ни слова.

К Тимохе вернулось тошнотворное чувство, что он оказался в кошмаре. Они брели через погост, и над их головами перекликались птицы, дробя воздух своими звонкими голосами. Мир пробуждался от морока, весна шла вперед, победно сбрасывая с ветвей последний снег. Из-за деревьев вышло солнце и мазнуло по исцарапанному лицу, будто погладило рукой.

Парень покосился на бывшего командира. Под правым глазом у того алела ссадина: сектант, который бросил его на землю, явно вкладывал в свою работу всю душу. Лицо мужчины казалось странно отрешенным.

Он почувствовал, как в груди у него что-то раскаляется, медленно выжигая страх. С каждым шагом он все острее ощущал ненависть — не спонтанную, но холодную, расчетливую. Такая ненависть умеет ждать.

Он знал, что когда-нибудь обязательно убьет этого рыжего человека, который шел впереди, небрежно заложив руки за спину. Виновник всемирной трагедии, причина общего человеческого несчастья шагал по дороге с таким видом, будто все вокруг безраздельно принадлежало ему.

На обочине их поджидала крытая повозка, запряженная лошадьми. Лиходеев махнул рукой на пленников, приказывая посадить их внутрь. Парень с каким-то новым отвращением заметил, что рыжий не снисходит до разговоров со своими подчиненными.

Двое верижников начали толкать Тимоху к телеге. Он немного посопротивлялся — новообретенное бесстрашие подсказывало, что убивать его сейчас не будут.

— Руки мне развяжи, — огрызнулся он на высоченного сектанта, который продолжал подпихивать его в спину. — Как я без рук залезу?

— Полезай-полезай, — пробасил тот в ответ.

— Ого, а я уж подумал, ты немой.

Другой верижник сильно ударил его в левое плечо, и Тимоха заорал — удар пришелся прямо по свежему шву. Он услышал, как где-то позади начинается потасовка, но не успел посмотреть, что именно происходит: тот из конвоиров, что был повыше, вдруг подхватил его на руки и легко забросил в телегу. Парень рухнул на дощатый пол, шипя от боли. Следом за ним втолкнули Сашу. Тот тут же поднялся, отполз к невысокой стенке и запрокинул голову. По его подбородку текла кровь.

— Вот же мрази, — пробормотал Тима. — Ты как?

— Да никак… — глухо отозвался бывший командир. — Облажался я, малой. По полной.

Один из верижников потянулся и опустил полог. В повозке тут же стало темно.

Парень на ощупь подполз к товарищу. Ему очень хотелось встряхнуть Сашу, чтобы привести его в чувство, но руки были связаны за спиной.

Ситуация вдруг показалась ему безвыходной. Он не имел ни малейшего понятия, что их ждет. Они, как последние идиоты, попались на крючок к сектантам, и теперь сидели связанные, избитые, лишенные возможности сбежать. Это было настолько хреново, что казалось, будто хуже уже не будет.

Страх медленно поднял свою уродливую голову, и Тимоха стиснул зубы. Нет, так не пойдет. Если они оба начнут жалеть себя, им не дожить и до заката. Парень глубоко вздохнул, собираясь с силами, наклонился к сопротивленцу и толкнул его плечом.

— Все, завязывай, — как можно спокойнее произнес он. — Мы живы. Вывезем, никуда не денемся. Слышь, командир? Сопротивление не сдается.

Мужчина фыркнул и тут же закашлялся — Тимохины слова его насмешили.

— “Сопротивление не сдается”, ага. Поэтому мы тут и сидим.

— Я тебе сейчас двину. Соберись уже.

— Ох, Тим. Смешной ты…

Парень не успел ничего ответить: полог распахнулся с другой стороны, и повозку залило слепящим светом. Осторожно держась за раму, влез Лиходеев. Сидящий на козлах верижник хлопнул лошадь кнутом, и они тронулись с места.

— Ну, как вы тут? — с неожиданным дружелюбием спросил одноглазый, устраиваясь на узкой скамейке. — Паш, извини за это, ради бога. Мои слегка перенервничали. Не ожидали, что ты толкаться начнешь, вот и…

Друзья мрачно уставились на сектанта. Тима судорожно пытался понять, что тот затеял. Рыжий раздумал их убивать — это было ясно, как день. И решение это было принято в тот самый момент, когда парень назвал его по имени. Происходило что-то нелогичное.

— Ребята, пока не могу вас освободить, — невозмутимо продолжил Лиходеев. — Сейчас доберемся до поселения, нужно будет еще так немного пройтись. Сами понимаете, там ж дети, женщины... Как ко мне придем, и я вас отпущу. Мне очень неловко…

— Да завязывай уже! — не выдержал Тимоха. Извиняющийся тон сектанта окончательно выбил его из колеи, и вслед за непониманием пришла ярость. — Или кончай паясничать, или положи нас уже прямо тут! Смотреть на тебя противно.

Лиходеев удивленно посмотрел на него.

— Сынок, я ж ничего плохого… Наоборот, я хочу как лучше. Давайте-ка не будем ссориться.

— Что будешь делать? — напрямик спросил Саша, однако рыжий не обратил на него внимания. Взглянув на Тимоху повнимательнее, он уже не отрывал взгляда. С кривой улыбкой, которая странно искажала его половинчатое лицо, сектант изучал вновь прибывшего.

Когда он слез со скамьи и осторожно опустился на корточки, парень вздрогнул. Изуродованное лицо рыжего замаячило прямо перед ним. Зрячее око прищурилось: цепкий, как репейник, взгляд скользнул по глазам парня, по его исцарапанному носу, по злобно сжатым губам.

— Так во-о-от оно что, — наконец, протянул сектант. — А я ж подумал — знакомые у тебя черты. Тесен мир…

— Не понимаю тебя, — холодно отозвался Тима. — Мы не знакомы.

— А я все никак не мог взять в толк, что ж это был за парнишка, про которого мои щеглы пели… — будто не слыша его, пробормотал Лиходеев. — Взялся, мол, из ниоткуда парень, который с темным в Каменный лес пошел. Да еще уверенно так пошел, будто цель какая у него была. Чтоб такое сделать, нужно быть сумасшедшим. Либо очень целеустремленным… близкие вещи, если подумать.

Он медленно улыбнулся, и Тимоха подумал о гадюке, которая разворачивает свои кольца в траве.

— Припоминаю твоего деда. И папу, точно. Помню, каким он был… Ты на него похож. Глаза у тебя такие же. Дух… такой же истовый. Он бы все сделал, чтобы помочь людям. Да он и сделал, но этого оказалось недостаточно, сам видишь... Послушай меня, парень. Ты можешь кое-что исправить.

— Чего?..

— Я понимаю, что мы не с того начали. Мы друг другу не нравимся, это я тоже понимаю прекрасно. Но это все неважно… — он твердо посмотрел на собеседника, и тот поразился тому, насколько умным вдруг оказался этот взгляд. — Мне нужна ваша помощь. И, если я правильно понимаю, как все обстоит, помочь можете только вы.

Главная стоянка сектантов раскинулась на большом поле, со всех сторон окруженном еловым лесом. Она разительно отличалась от Солонцов. Территорию обнесли забором, но по сравнению с тем, который возвели сопротивленцы, этот казался чистой условностью.

Конвоиры помогли друзьям выбраться из телеги, обступили их плотным кольцом и повели внутрь поселения. Тима вытягивал шею, стараясь разглядеть хоть что-нибудь, но ему мешали сопровождающие: мужчины то ли нарочно закрывали ему обзор, то ли прятали пленников от посторонних взглядов. За их широкими плечами и полотнищами русых волос, растрепанных ветром, виднелись только коньки срубов да сизо-голубое небо. Все дома, мимо которых они проходили, выглядели новыми, будто их только возвели. Неужели раньше на этом месте ничего не было, и сектанты отстроили свой город с нуля?

Пахло сырой землей, дымом и свежим хлебом. Густой воздух звенел от множества голосов. Процессия начала карабкаться на крутой холм. Тропа тут была скользкой, почти нехоженой. Из-под талого снега местами пробивалась первая трава, но ее аромат почему-то казался Тимохе горьким. На вершине они остановились — видимо, Лиходеев хотел дать пленникам передохнуть. Парень чувствовал, что дыхание дается ему с трудом. Он глотал воздух и все никак не мог надышаться, будто из пространства выжгли весь кислород. В ушах звенело. Это было странно — не могли они так высоко подняться… Он вдруг понял, что слышит пение, которое неспешно текло над поселением.

Ему прежде не доводилось слышать, как люди поют хором. Сектанты собрались было идти дальше, однако он замер, как вкопанный. Один из конвоиров взял его за локоть, но Лиходеев коротко махнул рукой.

— Нравится? — он улыбнулся половиной лица. Тимоха не ответил. Он даже не услышал, что к нему обращаются: его вниманием завладел хор, к которому присоединялись все новые голоса.

Он не мог, да и не хотел понять, сколько людей пело сейчас внизу. Неясно было, о чем эта песня — музыканты произносили слова так странно, что каждое из них казалось неузнаваемым. Холодный воздух вибрировал от густых голосов.

Охрана вдруг разомкнула ряды, и друзьям открылся вид на деревню. Звук пения, больше не встречая преграды в виде конвоя, обрушился мощной волной.

Широко распахнутыми глазами парень смотрел на одетых в белые платья людей, которые кружились вокруг огромного костра. Держась за руки и осторожно переступая босыми ногами, они водили хоровод. Их было очень много, но они двигались так слаженно, что казались одним целым. Глаза у всех верижников были закрыты. Иногда они синхронно поднимали сцепленные руки над головой, и тогда гигантский круг ощеривался десятками лучей, превращаясь в звезду.

Мощь пения нарастала, и теперь уже вся масса воздуха дрожала от звучного многоголосия. С отстраненным удивлением, в котором не было ни капли испуга, парень вдруг заметил, что больше не чувствует своего тела — оно стало совсем легким, легче солнечного луча. Больше не болели сбитые ноги, не саднила рана. Его наконец-то ничто не тревожило. Только теперь он понял, какую усталость тащил на своей спине. По плечам и загривку побежали мурашки, и его накрыло волной тепла. Ноги подкосились, и он осел бы на землю, если бы несколько рук не подхватили его с двух сторон. Они держали его мягко, по-дружески, и ему вдруг захотелось, чтобы они никогда его не отпускали.

Перед глазами замаячило что-то темное. Тимоха раздраженно мотнул головой. Кто-то наклонился к нему, и сквозь колебания воздуха донесся странно знакомый голос — что-то из прошлого, что-то почти неважное, но все-таки...

— Эй! Малой, включись!

— Эк его… Проникся…

— Твою мать, Тима!

Он вздрогнул и тряхнул головой. Наваждение постепенно отпускало — грубый окрик спугнул его.

Они по-прежнему стояли на вершине холма. Вокруг было темно, и он не сразу понял, что ему только так кажется — солнце все еще светило, просто из мира безвозвратно ушло что-то другое. Парень понял, что его колотит от холода. Саша стоял напротив, удерживаемый двумя верижниками, и тяжело дышал. Его лицо побелело от гнева.

— Помощи, значит, хочешь? — прошипел он, обращаясь к кому-то, кто стоял за Тимохой. — Ну так и провел бы нас, чтоб мы не слышали! Пользуешься, что мы уйти не можем…

— А может быть, он светлый, — донесся откуда-то из-за спины мечтательный голос Стрибога. — Сердце у него светлое, вот и чует, куда стремиться должно…

— Да иди ты нахер! Опять за свое, а? Гребаная секта…

— Успокойся, — брезгливо произнес Стрибог. В его голосе послышалось досада. — Человек стремится к прекрасному, а ты на него орешь…

Саша издевательски рассмеялся, ответил что-то еще, но Тима его уже не слушал.

Он не запомнил, как они спустились с холма. Ощущения были такими, словно его долго и методично били по голове доской, и это казалось странным — ведь не может быть так плохо после того светлого, что он только что видел. Правда, спроси его кто-нибудь, чему именно он стал свидетелем, он не смог бы объяснить…

В какой-то момент они очутились перед высокой деревянной стеной. Резные ворота охраняли двое высоких верижников — оба были одеты в кроваво-красные платья и вооружены чем-то похожим на копья. Они синхронно подняли свое оружие, и ворота распахнулись будто сами по себе. Выглядело это весьма эффектно. Процессия шустро втянулась внутрь, и парень вздрогнул, вдруг почувствовав, что что-то кардинально поменялось. Воздух тут пах по-другому, совсем как в городе: камнем, бетоном и пылью.

Они оказались внутри большого здания без окон. Парень сонно огляделся. Если бы не странное отупение, которое на него напало, он изумился бы: эта постройка в сектантском поселении выглядела крайне неуместно. Снаружи ее замаскировали под терем, но внутри…

Конвой провел их через длинное узкое помещение с бетонными стенами, выкрашенными белой краской. По периметру стояли грубо сколоченные деревянные ящики, уставленные горящими свечами. Стрибог жестом велел им остановиться, махнул конвоирам, и те начали развязывать пленникам руки. Тимоха задергался, стремясь поскорее освободиться от пут, и один из мужчин успокаивающе сжал его плечо. Он вывернулся, вдруг почувствовав необъяснимое отвращение.

— За мной, — приказал одноглазый, когда друзей освободили. Те переглянулись, машинально потирая запястья.

Конвоиры остались в первом помещении, а Стрибог повел товарищей дальше, вниз по длинной лестнице. Следующая комната оказалось большой — это был целый зал, уставленный странными металлическими столами. Они прошли в конец, и одноглазый жестом предложил им садиться на стулья, а сам вернулся туда, откуда они пришли.

— Ты как? — спросил Саша, как только рыжий скрылся за дверью. — Отпустило тебя?

— Отпустило, — нетвердым голосом отозвался Тимоха. — Слушай… Он что-то не то говорит. Я ему не доверяю.

— Еще бы. Погоди, он сейчас вернется и такой лапши нам на уши принесет… Готовься.

— Сразу его пошлем?

— Да хотелось бы. Но есть нюанс, сам понимаешь… — Саша обвел помещение рукой. — Так что предлагаю на него не кидаться. Сделаем вид, что клюнули, а там посмотрим… О, идет!

Лиходеев вернулся в комнату. За ним шли трое верижников, неся какие-то блюда, кувшины и чашки. Тимоха узнал в одном из них мужчину, который ударил его в плечо, и поскорее отвернулся. Их бывшие конвоиры окружили стол, и парень напрягся, однако те всего лишь принесли еду. На тарелках высились горы нарезанного хлеба, отварной картошки и какого-то мяса. В кувшинах, судя по цвету, плескалось молоко. Стрибог уселся за третью сторону небольшого стола и первым принялся за еду.

— Да ешьте же, — предложил он, увидев, что пленники с сомнением косятся на тарелки. — Если б я хотел вас убить, то сделал бы это сразу, как думаете? — он усмехнулся в своей обычной манере и потянулся к кувшину.

— Не лезет, — негромко сказал Саша. Тимоха, который пытался последовать примеру Лиходеева и уже отложил кусок хлеба обратно, вынужден был согласиться. Он чувствовал лютый голод, но в горле стоял ком. Челюсти дрожали, как и руки. Казалось, все тело превратилось в студень.

— Как вы это делаете, а? Даже меня проняло, — продолжал сопротивленец. — На наркоту похоже. Черт, аж руки трясутся… — он вытянул ладонь над столом, и Тима увидел, что его пальцы мелко дрожат.

— Сам ты наркота, — беззлобно отозвался Стрибог. — Это сила любви. В наших напевах — истина. Но темным воякам, конечно, этого не понять.

Саша фыркнул.

— Да брось. Чужим ты говорить не станешь, так сразу и скажи. Имей совесть и не сри, где ешь. Давай, о чем ты хотел нас попросить?

Лиходеев весело глянул на него поверх чашки.

— А деловой ты парень, Пашка. Аж с души воротит, — он перевел взгляд на Тимоху. — Сынок, постараюсь вкратце, времени у нас не очень много. Я хочу, чтобы вы отправились в Родник-2 и забрали вакцину. Вернее, не ее саму… она уже давно испортилась. Мне нужны все данные по ней. Они в лаборатории под городом. Коллеги отца оставили физические копии данных где-то в архиве. Вы ведь уже ходили искать её, правда? И, конечно же, не нашли… Она хорошо спрятана. Но теперь уж я вам помогу.

В странной комнате с железными столами повисла тишина. Лиходеев смотрел на лица друзей, явно наслаждаясь моментом.

— Папе нужна эта вакцина, и вот по какой причине. Я видел список контрольной группы, который ты принес с собой. Но ты, наверное, не знаешь, что была еще экспериментальная группа… Они испытали вакцину на себе. Увы, что-то с ней было не так. Папа до сих пор винит в этом себя. Все эти годы он мечтал все исправить…

— Лиходеев-старший? — перебил его парень. — Заведующий лабораторией?

— Точно так, — Лиходеев вдруг поднялся. — Пойдемте, я вас познакомлю… Пойдемте, не бойтесь!

И он первым, шумно отодвинув свой стул, заспешил к дальней стене. Тима покосился на Сашу. Тот поймал его взгляд и выразительно поднял брови.

Стена, у которой остановился лидер сектантов, при ближайшем рассмотрении оказалась непростой: в ней был вырезан прямоугольник, по форме напоминающий дверь. У левого края на уровне локтя темнела узкая вертикальная щель. Лиходеев достал из кармана какой-то предмет, и Тимоха тут же узнал его. Это оказалась белая карточка с черными полосками — точно такая же, как та, которую он нашел в папином конверте. Рыжий быстро провел ей по щели, и дверь по краю на секунду вспыхнула зеленым.

— Солнечные батареи, — довольный, пробормотал Лиходеев, будто ни к кому конкретно не обращаясь. — Аварийное срабатывание… Будут служить еще лет двадцать без обслуживания. Пойдемте же! — и он толкнул странную дверь рукой, первым войдя в освещенный бесплотным светом коридор.

Тимоха нерешительно замер на пороге. Непонятно было, что из увиденного страшнее: мертвый свет, льющийся с потолка, светящаяся дверь в железной стене или коридор, будто вышедший из больных снов.

— Да не бойся ты, — очень тихо сказал Саша. — Он нам сейчас ничего не сделает. Ты смотри, как завелся. К тому же, нас двое, а он один. Если что…

— Я и не боюсь. Сам не бойся, — буркнул в ответ Тима, от души надеясь, что голос его не подведет.

Лиходеев прошел немного по коридору и остановился перед последней дверью справа — на этот раз, к счастью, самой обычной. Друзья последовали за ним. Рыжий дождался их, потом приложил палец к губам и почтительно постучал в притолоку. Из-за двери не донеслось ни звука. Тогда он приоткрыл ее и сунул патлатую голову в щель.

— Пап? — позвал он. Потом улыбнулся — так нежно, что его лицо на долю секунды показалось Тиме почти красивым. — Спит… устал. Он у меня уже старенький… — его голос дрогнул. — Восемьдесят девять, что вы хотели. Загляните, только тихонько… Загляните, ну.

За дверью оказалось длинное узкое помещение, немного похожее на то, куда их привели верижники, только эта комната не освещалась огнем. Под потолком висели плоские прямоугольные лампы, из которых горела всего одна — она мигала в странном ритме, напоминая свет керосинки, над которой вьется мотылек.

А под этим дрожащим светом, сгорбившись за столом, сидел худой человек в пиджаке. Он крепко спал.

— Познакомлю вас потом, — прошептал Лиходеев Тимохе в самое ухо. — Он вам понравится. Надо будет отвести его в постель… постоянно засыпает за работой. Пойдемте сейчас, чтоб не будить.

Он с величайшей осторожностью прикрыл дверь и повернулся к друзьям.

— Этот человек с вашей помощью спасет мир. Он исправит ошибки в вакцине, и мы сможем ее воссоздать. В этой самой лаборатории, где мы сейчас стоим. Привьем всех, у кого нет врожденного иммунитета, — в его голосе звучало тихое торжество. — Сначала моих не кровных детей, а потом и ваших. Вы ведь хотите этого, Паша? Хоть они и выгнали тебя к чертовой матери… — он ехидно улыбнулся, и Тимохе вдруг захотелось съездить ему по лицу. Вместо этого он постарался собраться с мыслями и задал вопрос, который мучил его уже какое-то время.

— А ведь твои родные дети не заболевают, да? Все эти рыжие детишки… Мышка, Речка… Много же их у тебя.

— Достаточно, — ответил рыжий. Уголок его рта опять дернулся в кривой ухмылке. — Вообще-то, это любопытная история. Если б все повернулось иначе, папа смог бы обрести мировую известность за одно это открытие. Ведь, строго говоря, иммунитет к отдельным вирусам работает совсем не так. Он не передается по наследству. По крайней мере, так было на протяжении всей истории человечества, пока мы не разработали новый вирус. Для этой болезни многие правила весьма условны. Иммунитет человека учится на вирусах, но его дети обычно вынуждены проходить тот же путь вновь и вновь. С этой вещицей получилось совсем не так… Мой иммунитет выработал антитела, и они передались всем моим детям. Подчеркиваю, всем. Жизнь везде путь найдет, правда же? — он медленно улыбнулся половиной изуродованного рта. — Это эволюция. Это прекрасно.

— Ты заразен? — вдруг спросил сопротивленец.

Стрибог покачал головой.

— Нет, не бойся. Организм преодолел вирус сам… Возможно, мой род — один такой в целом мире. В нас действительно есть что-то особенное, — он продолжал лыбиться, щуря здоровый глаз, и Тимоху от этой гримасы аж встряхнуло — такая она была неуместно счастливая. — Хорошо, к делу. Смотрите сюда… — он указал на стену слева от себя. Внешне она почти не отличалась от обычной стены, за исключением уже знакомой щели, которая намекала на находившуюся за ней дверь. — Там находится платформа. За ней — путь, по которому вы пойдете за вакциной. Вам нельзя рисковать и идти по поверхности. Пойдете под землей… — он перевел взгляд на Сашу. — Вы ведь уже поняли, что мы находимся под землей?

— Я думал, мне показалось, — негромко ответил тот. — Подземная лаборатория, значит... Мужик, слушай. Если ты суперзлодей, так и скажи сразу.

Лиходеев фыркнул.

— Да, это подземная лаборатория. И от нее идет тоннель… Это тоннель для поезда, который предназначен для эвакуации ключевых сотрудников, — проговорил он. — Поезда для вас не найдется, но по тоннелю вы все равно доберетесь быстрее. Есть, правда, одно “но”. До станции “Родник-2” вы не дойдете. Там опасно. Хода нет. Поняли? Выйдете на “Заветах”, а там уж рукой подать. Справитесь. Вы ж и не такое делали, — он усмехнулся. — До вас уже пытались ходить… но мои не смогли. Жаль.

— Вакцину тебе, значит, достать? — подал голос Тимоха. От услышанного у него голова шла кругом, и единственное, что он все еще помнил — Лиходееву не стоит доверять. — А больше ничего не нужно?

— Больше ничего, — в тот ему отозвался тот. Парню показалось, что в голосе сектанта сквозит плохо скрываемое удовлетворение. Его руки сами собой сжались в кулаки.

— Мы отказываемся, — вырвалось у него. — Что делать будешь?

Рыжий пожал плечами.

— Я-то ничего… а вот вы что будете делать? Вы тогда угробите последнюю надежду человечества. Только и всего. Как вам, понравится с этим жить?

***

Судя по всему, Лиходеев и не ждал, что друзья откажутся ему помогать. Для них уже была приготовлена комната — все в том же бункере, который был частью подземной лаборатории. Безмолвные верижники принесли их вещи в одну из дальних комнат-рукавов, где уже ждали два набитых соломой матраса и груда стеганых одеял — под землей было очень холодно. Одноглазый оставил их еще в коридоре. Наверное, пошел будить своего отца.

Саша лежал на одном из матрасов, и, подперев щеку рукой, разглядывал карту, которую Лиходеев вручил Тимохе. Сам Тимоха маялся. В узкой комнате горели две лампы из пяти, и мертвый серый свет его нервировал. Он прохаживался взад-вперед мимо матрасов, железного стола и разбросанных в беспорядке вещей, чувствуя себя животным, которое посадили в клетку. Минут через двадцать сопротивленец не выдержал.

— Как в тюрьме, — невнятно пробормотал он, не поднимая глаз. — Зато свечи тратить не надо. Сядь уже, пожалуйста. Думать мешаешь.

Парень залез на железный стол и честно постарался сидеть тихо. Нервы искали выход, поэтому он пошарил в карманах, достал мелок, которым нарисовал в ту памятную ночь портрет Мышки, и принялся его подкидывать, отправляя в воздух щелчком и пытаясь поймать той же рукой. Когда мелок отлетел к Сашиному матрасу, он не стал его поднимать, а снова сунул руку в карман и достал белую карточку.

Он не помнил, почему положил ее в задний карман штанов, но, похоже, это сыграло ему на руку — при обыске карту не нашли. Верижники ощупали все боковые карманы и распотрошили куртку, но более подробный досмотр сочли излишним. Тимоха начал крутить карточку в руках. В какой-то момент она упала, издав неожиданно звонкий стук. Мужчина едва слышно вздохнул и повернулся к нему.

— Не хочешь тоже глянуть? — он помахал Лиходеевской картой. — Увлекательная штука.

— Просто карта области с отмеченным тоннелем, — буркнул Тима, слезая со стола и пытаясь поднять карточку с пола. — Уже видал. Вживую будет интереснее.

— Оптимист хренов… Что там у тебя такое? — мужчина отложил карту и приподнялся на матрасе. — Он тебе и ключ дал?

— Это не его, а мой. Папин, — парень, наконец, подцепил плоскую карточку ногтем и поднял ее. — Наверно, выпал из конверта, пока мы сидели в школе, и я его в карман сунул…

— О-о, — сопротивленец живо вскочил с лежанки. Его глаза загорелись. — Дай-ка сюда.

— Зачем это?

— А смотри…

Саша подошел к двери и сунул карточку с черными полосками в неприметную щель. Проем мигнул зеленым и чуть выдался наружу.

— Пошли посмотрим, что тут еще есть. Давай только не тормозить.

Стараясь не шуметь, друзья вышли в коридор, на всякий случай оставив дверь приоткрытой. Длинная бетонная кишка освещалась все теми же лампами, которые тут горели через одну. Саша покрутил головой и решительно направился в левую часть коридора, по дороге прикладывая карточку ко всем дверям. Некоторые тут же вспыхивали зеленым и послушно открывались. За ними, как правило, не было ничего интересного, одни столы да пустые картотечные шкафы; иногда встречались помещения, заставленные коробками с какими-то склянками, непонятными приборами, стопками белоснежной бумаги и прочим лабораторным барахлом. Поддавались, однако, не все двери: после того, как Саша прикладывал к таким ключ, их контур начинал тревожно светиться красным.

Войдя в последнюю дверь, друзья тут же поняли, что уже были здесь с Лиходеевым. Этот проход вел в коридорчик, соединяющийся с залой, где они безуспешно пытались пообедать. Парень взял товарища за плечо, привлекая его внимание.

— Как думаешь, — тихо спросил он, когда сопротивленец обернулся, — старший еще там?

— Ну... мы уже давно сидим. Наверное, Лиходеев отвел его спать.

— Надеюсь. Хочу посмотреть, над чем он работает.

Саша согласно кивнул. Друзья тихо пошли по коридорчику к дальней двери — деревянной, выкрашенной белой краской и от того казавшейся Тимохе какой-то удивительно родной. Приятно, вдруг подумал он, увидеть в этом кошмарном бункере хоть что-то нормальное. Он первым достиг комнаты, положил ладонь на дверную ручку и очень медленно потянул за нее.

Сердце перепуганно дернулось, но тут же вновь пошло ровно — правда, чуть быстрее, чем прежде. Старик все еще спал за столом.

— Пойдем отсюда, — с досадой прошептал сопротивленец. — Не судьба… эй! Ты куда?

Тимоха уже протискивался в узкую щель между дверью и косяком. Саша схватил его за шиворот, однако тот ловко вывернулся.

— Тима, стой!

Не обращая на него внимания, парень пересек порог и очень тихо пошел вперед. Старик спит, а на столе наверняка можно найти что-нибудь интересное. Например, ключ, который откроет остальные двери в коридоре. Как-никак, Лиходеевы тут главные…

Однако с каждым шагом он все отчетливее понимал — что-то тут не так. Тишина этой комнаты давила на барабанные перепонки — такой не бывает в местах, где спят люди. Тимоха обернулся к Саше, который неслышно шел следом. Тот вопросительно поднял бровь: похоже, он еще ничего не заметил. Вздохнув, парень медленно повернулся обратно к Лиходееву, чья темная фигура сгорбилась под мигающей лампой. В ушах застучала кровь. Ему в голову вдруг пришла страшная догадка. Отбросив осторожность, он в несколько шагов пересек длинную комнату и наклонился к старику в кресле.

Лиходеев-старший был мертв. Только теперь парень понял, что воздух в комнате необычайно густой и что он пахнет мокрым металлом.

— Какого хера…

Стол, лежащие на нем бумаги, пиджак и голубая рубашка старика были залиты кровью. Она уже начала сворачиваться, но лужи на столешнице все еще отражали припадочно мигающий свет. Вдруг вспомнился Валера, висящий на дверной коробке “Кемчуга”, его выколотые глаза — дыры, как два ружейных дула, глядящие в никуда.

— Валим, вдруг вернется, — первым очнулся сопротивленец. — Хотя нет, погоди…

Он отодвинул парня в сторону и наклонился к мертвому. Тимоха с шумом втянул в себя воздух.

— Тихо ты, — прошипел Саша. Перегнувшись через старика, он быстро просматривал лежащие на столе бумаги. — Он мертвый, и ничего тебе… а вот это интересно, — оборвал он себя, выпрямляясь. В его руке оказался тонкий блокнот на пружине. Тима смутно, как в кошмарном сне, разобрал на обложке котенка; почти весь рисунок был заляпан кровью.

Когда они вернулись в свою комнату, парень тут же плюхнулся на Сашин матрас, схватил карту и уставился на нее невидящими глазами. Он чувствовал, как стучит в висках кровь. Ужас от увиденного был таким сильным, что напрочь лишил его способности соображать. В опустевшей голове звучало напутствие Луки: бойся не мертвых, а живых.

Сопротивленец сел рядом и тоже склонился над картой. Какое-то время они бессмысленно глядели на прочерченный карандашом маршрут, не говоря ни слова.

— Он убил своего отца, — наконец, произнес парень. Он все еще говорил шепотом, боясь, что его голос дрогнет. — Пока мы спали. Подошел к нему, и… ножом. Псих гребаный.

— Надеюсь, что псих, — пробормотал сопротивленец. Он взял в руки блокнот с котенком и попытался открыть его, но страницы слиплись от крови. Тогда мужчина достал нож и концом лезвия начал подцеплять уголки, осторожно разъединяя их. — Это дневник. Кажется… Тут какие-то графики, глянь. Ничего не понятно… О, ну-ка… — он прищурился и поднес блокнот к глазам. — Ну у него и почерк… “...слушаешь их, чем упорнее стараешься передать им интенцию, тем умнее они становятся. Они учатся, как примерные ученики. Все это время не ты один был занят тем, чтобы слушать их; они, в свою очередь, внимательно слушали тебя.”.

Это была последняя запись. Ниже страница была залита кровью из шеи убитого.

— Любил он эту падлу, — хрипло сказал Саша. — Дифирамбы ему писал в дневнике. А этот сученыш его прирезал...

— Что писал?

— Восхвалял его, видишь. Направлял свою секту, а они учились… внимательно слушали. Умнели, блин… Ладно, — мужчина закрыл блокнот и убрал его в карман. — Это интересно, но все потом... Сейчас надо уходить из этого дурдома. Предлагаю следовать плану Лиходеева.

— Чего? Хочешь принести ему эти бумажки для вакцины?

— Слушай… я вот что думаю, Тим. Здесь не единственная рабочая лаборатория. Тут все на солнечной энергии, и вряд ли кто-то занимается обслуживанием… уж точно не эти сектанты. Я даже не знал, что такое бывает. Прям как в кино, — он фыркнул. — Знаешь, о чем я сразу вспомнил?.. Ну, давай, пошевели мозгами. Солнечные батареи, малой.

— Радиовышка!

— Да! Она, родимая, — он показал на карту, где поверх жирной точки было написано “Красноярск-4”. — Это последняя станция эвакуационного тоннеля. Он соединяет вышку, лабораторию НИИ в Роднике и еще несколько точек… А вот мы. “Холодное-8”, лаборатория номер два.

— Далековато выходит…

— Пара дней ходу, минимум. Но ты же понимаешь, к чему я веду? Про вакцину?

— Не совсем, — честно признался Тимоха. Саша поднял брови.

— Ну как же. Если здесь еще есть электричество, значит, и там тоже. Даже радиовышка работает. Что мы тогда имеем? Лабораторию, инструкцию для вакцины, вирус, сколько хочешь. А вот ученого у нас нет. Вернее, есть, вот только… не поможет он уже никому. Так что нам нужно будет найти другого. Лиходеев почему-то не рвется в Родник, раз посылает нас. Можем захватить лабораторию. Ключ-карту он нам завтра даст… Если найдем эти бумаги, их ни в коем случае нельзя отдавать верижникам. Раз уж Лиходеев соврал насчет отца, это, по-моему, означает только одно.

— Он хочет уничтожить вакцину, — слабым голосом отозвался парень. — Но почему? Как можно так с людьми поступать?

— А ты как думал, — сопротивленец поморщился. — Это все та же грызня за власть, что и у нас в Солонцах. Все сходится. Иммунитет передается по наследству, так что болезнь не грозит ни Стрибогу, ни детям Стрибога. А может, и его внукам… Мужик хочет возродить цивилизацию, по полной вкладываясь своими генами. И никакая вакцина ему нафиг не нужна. Она ему даже повредит.

— Так он за этим… детей ваших воровал, значит. Чтобы его племя росло и вытесняло тех, кого убивает болезнь.

— Соображаешь, — хмыкнул Саша. — К тому же, генофонд нужно немного разбавлять, чтоб не выродиться… Вот же фашист, а. Ну ничего, Тима. Нам предстоит большая работа, но других вариантов я не вижу… вернее, вижу, но они мне не нравятся.

Глава 5

Лиходеев пришел за ними через несколько часов. За это время им удалось немного поспать — после настойчивых просьб Саша все-таки выключил потолочные лампы. Ему явно не нравилась темнота, но парень не мог закрыть глаза, пока с потолка лился этот мертвый свет. В порядке компромисса он зажег свечной огарок, который таскал с собой в рюкзаке, и в конце концов они оба уснули. Тиме снились бесконечные белые коридоры — он бежал по ним с винтовкой наперевес, пытаясь найти выход, и за каждым поворотом перед самым его носом мелькали чьи-то рыжие волосы.

Когда он почти догнал этого неуловимого бегуна, его разбудил Саша.

— Вставай, идут.

Откуда-то издали действительно приближались шаги, хорошо слышимые в бетонных коробках стен.

— С конвоем, — отозвался парень, потирая глаза. — Хреново дело, а?

Сопротивленец криво улыбнулся.

Когда Лиходеев в сопровождении четырех верижников вошел в комнату, друзья уже включили свет, зашнуровали берцы и накинули на плечи рюкзаки. Лидер сектантов выглядел каким-то помятым.

— Собирайтесь, — вместо приветствия сказал он. — Нельзя терять времени.

— Почему? — тут же спросил Тима. Лиходеев мутно глянул на него своим птичьим глазом.

— Папе хуже. Я сказал, куда вы идете, и надеюсь, что вы вернетесь пораньше.

— Как получится, — отрезал Саша. — Тут по прямой, но дня два идти будем. И это только в одну сторону, если без остановок. Мы не машины. Так что как вернемся, так вернемся.

— Ребята… — начал было Стрибог, но сопротивленец его перебил.

— Оружие нам верни.

— Конечно, куда без него.

— Еще нам нужен запас еды и воды. И ключ дай.

— Ну разумеется. У вас есть… какие-нибудь вопросы?

Друзья переглянулись. Лиходеев заметно нервничал. “Думает, сбежим, что ли?” — подумал Тимоха. “Или боится тоннеля за этой дверью…” Эта мысль ему не понравилась.

Саша явно думал о чем-то подобном.

— Если там есть что-то хреновое, скажи сразу, — потребовал он. — Нам не надо сюрпризов.

— Никаких сюрпризов, — Лиходеев успокаивающе поднял руки. — Честное слово.

— Что находится между “Заветами” и “Родником”?

— Обвал, говорят. Тоннель провалился, так что вы там не пройдете. Дождитесь темноты и вылезайте на “Заветах”, так будет лучше всего…

Они стояли перед черным зевом тоннеля. Верижники скучковались позади, отрезая путь обратно. Дверь была сделана из стали толщиной в ладонь. Тимоха опустил глаза на пол и увидел металлические направляющие для створки. Затем повернулся к Саше; тот застыл на пороге, пожирая взглядом глухую тьму. Его рука сжимала ремень винтовки — костяшки пальцев побелели, узкие глаза едва заметно расширились.

— Не бойся, там будет свет, — очень тихо сказал парень. — На станциях. Лиходеев сказал.

Саша кивнул, не глядя на него.

— Если что, есть факелы.

— Да пойдем уже, — буркнул сопротивленец и первым шагнул в темноту.

В тоннеле было сыро и зябко. Тимоха подсвечивал путь одним из фонарей — решили светить по очереди, чтобы экономить заряд батареи. В луче света клубился пар — от холода дыхание стало видимым. Прямой, как стрела, тоннель почти не менялся, и в какой-то момент парня посетило неприятное ощущение, что они все время проходят один и тот же участок. Под ногами появлялись и исчезали шпалы. Прямые рельсы отражали скупой свет, убегая вперед, во мрак. Изредка в луч фонаря попадали какие-то цифры, нанесенные белой краской прямо на бетонные стены; вначале Тима пытался читать их, но потом бросил. Его товарищ, однако, останавливался под некоторыми надписями, разворачивал карту и что-то помечал в ней. Тишину нарушал лишь шум шагов, звяканье снаряжения и вкрадчивая капель с потолка.

— Когда мне было лет восемнадцать, мы с друзьями полезли на заброшенную каменоломню, — вдруг сказал Саша. Тимоха обернулся, и командир тут же закрыл лицо рукой от света.

— Что это такое?

— Каменоломня? Это где камни добывают, — он хмыкнул. — Для строительства, для памятников… для всякой ерунды.

— Ладно, — парень отвернулся и снова зашагал вперед. — Ну и что?

— Да ничего, просто навеяло. Там одна шахта обрушилась, и часть тоннеля стала похожа на пещеру. Там висели такие сосульки… сталактиты, что ли. Красиво было. Нам с пацанами такие места нравились. Опасно, но так ж даже интереснее. Как мы спустились, остальные дальше двинули, в шкуродер. Это такой узкий лаз, который с тебя шкуру сдирает, пока ползешь. Один парень не полез, застрять боялся, он здоровый был. Я с ним за компанию остался, ждать остальных. Долго ждали… пиво прикончили, все сигареты скурили. Заскучали. И тогда он предложил попробовать одну штуковину. Мы оба были с фонарями, и он сказал, чтобы я погасил свой. И сам свой выключил. Сказал, что башка начинает интересно работать, когда снаружи ничего не воздействует. Зрение выключается, и звуков вокруг тоже нет… Говорит: через несколько минут мы кое-что услышим. Главное — сидеть тихо.

Заинтригованный, Тима опять остановился и обернулся к Саше, светя фонариком себе под ноги. Товарищ смотрел на него, странно прищурившись. В столбе света колыхался пар от их дыхания.

— И что вы услышали?

Вместо ответа сопротивленец протянул руку, забрал фонарь и выключил его.

Они стояли в кромешной тьме и молчали. Тимоха закрыл глаза, потом открыл — ничего не поменялось. Он вдруг понял, что не может определить расстояние, которое отделяло его от стен тоннеля и от стоящего напротив человека. Казалось, что чья-то огромная рука легла на его лицо и давила, вжимая в темноту. Он медленно поднял ладонь и не удивился тому, что не может ее разглядеть. Минута текла за минутой, и в какой-то момент он вообще перестал чувствовать время.

Перед глазами вдруг мелькнула огненная вспышка. Кто-то очень шустрый проскользнул у него под самым носом, как сквозняк, и направился к стене тоннеля. Тимоха резко повернул голову в нужном направлении, пытаясь хотя бы с помощью обоняния понять, куда идет этот человек, но вокруг пахло, как и прежде: плесенью, сыростью, многолапой подземной жизнью. А потом из глубины тоннеля раздались шлепающие шаги.

Саша быстро включил фонарь и направил его вперед — совсем не туда, откуда шел звук. Он внимательно вглядывался в еще не пройденный кусок пути.

— Слышал? — спросил он осипшим голосом чуть погодя.

— Не оттуда, — отозвался парень, напряженно всматриваясь во тьму. — Кто-то босой. Сектант...

— Нет, в обуви. Все. Уже не идет.

Тима вскинул винтовку и обернулся. Прислушался, стараясь унять дыхание, которое вдруг стало очень шумным, но больше ничего не услышал. Они были одни.

— В каменоломне мы оба услышали шаги, — наконец, сказал сопротивленец, будто они и не прерывали разговор. — Я — быстрые и легкие, а тот парень — медленные и тяжелые. Местные пугали друг друга, что там водятся привидения, но все это хрень полная. Если они где и водятся, так это у нас в голове. Ты вот сейчас кого услышал, а?

— Это не смешно, — помолчав, ответил Тимоха. Он понял, что Саша его дурачит, и ему вдруг стало обидно. — Не знаю, как ты это сделал, но больше не вздумай. По-хорошему прошу.

— Я ничего не делал. Честно.

— Да иди к черту!

— Ладно, остынь, — сопротивленец ухмыльнулся. — Не горячись. Скоро уже выйдем на станцию. “Погорелое-2”, прямо по курсу.

Когда они вышли из неожиданно низкой арки к платформе, откуда-то сверху с гудением, похожим на гул пчелиного роя, выплеснулся красный свет. Тимоха вскрикнул и шарахнулся в сторону, но мужчина поймал его за плечо.

— Все нормально, это аварийное освещение. На движение реагирует, похоже. Офигеть… — он задрал голову, глядя наверх, и парень, последовав его примеру, увидел идущие вдоль потолка длинные красные трубки. — Спустя столько лет…

Они выбрались на низкую платформу из серого камня и пошли вперед. Из-за толстого слоя пыли пол станции казался покрытым серым мхом. В конце платформы обнаружилась крутая лестница — она вела наверх, к двери.

— Выглянем, — предложил Тимоха. — Попробуй открыть картой.

— Думаю, тут надо иначе, — сказал Саша, когда они поднялись. — Посвети-ка… ага. Картой она открывается снаружи, а изнутри вручную. Кажется, нужно повернуть этот рычаг…

Они с трудом смогли открыть выход — то ли механизм заклинило, то ли создатели изначально сделали дверь такой, чтобы ее нельзя было отворить в одиночку. Тимоха сунулся в проем, надеясь первым глотнуть свежего воздуха, и тут же сморщился — из-за двери пахнуло тухлятиной. Слабый серый свет не позволял понять, сколько сейчас времени: это было похоже и на раннее утро, и на вечер. Он навалился на створку и толкнул, но что-то мешало открыть ее шире. Плюнув на это, он начал вылезать в узкую щель и вдруг замер, как заяц, потому что увидел, куда ведет эта дверь.

Сначала ему показалось, что он смотрит на уже знакомый ему переход в Солонцах: угрюмые стены из серого камня, прохудившийся потолок, груды мусора. Однако этот переход был гораздо меньше. Слева в стене виднелась еще одна лестница, ведущая на улицу. Парень высунулся подальше, и запах гниения вдруг шибанул в нос с такой силой, что его чуть не вывернуло наизнанку.

Прямо перед ним лежал наполовину обглоданный труп оленя. Липкие черные глаза скосились куда-то влево. Боковым зрением Тимоха заметил быстрое движение в той стороне, куда смотрело животное, и уже начал поворачивать голову, но в этот момент что-то с силой дернуло его за капюшон. Парень вскрикнул, сначала не поняв, что это был Саша.

— Закрывай! — заорал ему в ухо сопротивленец и первым схватился за дверь. Как по сигналу, тишину подземного перехода разорвал торжествующий клекот. Со страху Тимохе показалось, что зараженные хрипят сразу с нескольких сторон; а может, именно так оно и было. Опомнившись, он тоже схватился за ручку и принялся тянуть ее на себя, молясь, чтобы механизм не заклинило. Если им не удастся закрыть дверь, гнилые поймают их на станции и погонят по тоннелю. Темноты они не любят, но соревноваться с ними в скорости не получится…

Наконец, дверь встала в паз. С той стороны в нее что-то врезалось, будто обезумевший от ярости циклоп молотил кулачищами в толстую сталь.

Тяжело дыша, друзья уставились друг на друга. В свете красных ламп Сашино лицо показалось Тимохе неузнаваемо бледным.

— Нахрен все это, — хрипло выговорил он, и, как подкошенный, осел на пол. Парень рухнул рядом, тяжело дыша.

— Я их даже не увидел… — пробормотал он. — Откуда они..?

— Да прям слева от двери сидели. Только вернулись к своей нычке, видать. А тут мы…

После этой встречи задерживаться на станции больше не хотелось, и они, попив воды и выкурив по самокрутке, отправились дальше. Их ждал бесконечный коридор с уходящими во мрак шпалами и капающей водой.

Они шли так долго, что вскоре уже привыкли и к черному тоннелю, и к его странным подземным звукам. Друзья прошли еще станцию, даже не заговорив о том, чтобы подняться на платформу. Только теперь Тимоха заметил, что вдоль стены на каждой из остановок были написаны их названия. Это помогало ориентироваться и хоть как-то чувствовать время. Под землей царила вечная ночь, и она оказалась еще более неестественной, чем свет аварийных огней.

Изредка они делали короткие привалы прямо в тоннеле: один оставался дежурить, а второй тем временем мог подремать часок-полтора, закутавшись в спальные мешки и положив рюкзак под голову. Тиме такие остановки были не по душе — когда дежурил Саша, ему почти не удавалось сомкнуть глаз из-за тревожной темноты и тишины вокруг, а когда товарищ спал, он сам сидел как на иголках. Черный тоннель, казалось, смотрел на него мириадами крошечных глазок. Стоило только отвернуться, чтобы посветить в один конец, поглядеть на пустые рельсы и успокоиться, как эти глазки тут же собирались за спиной. Тишина и отсутствие жизни вокруг парадоксальным образом нервировали. До следующей платформы они добирались так долго, что Тима в какой-то момент окончательно перестал понимать, сколько времени прошло: несколько часов или несколько суток. На долгожданной станции Саша предложил вылезти.

— “Сибиряк-третий”, — с облегчением сказал он. — Я уж думал, не дойдем никогда. Теперь можно нормальный привал сделать. Сейчас, только дверь проверю… Если кто появится, сразу загорится свет. Так что можно поспать по-человечески.

— Чего? Я тут спать не буду!

— Ну сиди тогда, за периметром наблюдай, — фыркнул мужчина. — Мы уже сутки топаем, я такое не вывезу.

— Сколько?!

— Сам в шоке. Тут время по-другому идет, потому что солнца нет. Мозги закипают…

В конце концов они поплотнее закутались в куртки, улеглись на один спальник и накрылись вторым, чтобы не замерзнуть. Вскоре свет на платформе погас, и “Сибиряк-3” погрузился в глухую тьму. Тимоха начал понемногу отогреваться, и на него навалилась усталость, но сон не шел. На станции не было капели, как в тоннелях, и тишину нарушал только звук собственного пульса, почему-то оглушительно громкий. Он ни с того ни с сего подумал о гробах — не о тех, которые висели на погосте, а об обычных, лежащих глубоко под землей. Ему стало совсем неуютно.

— Саш, — позвал он, не выдержав этой дикой тишины.

— Чего?

— Ты спросил, кого я слышал. Там, в тоннеле. Ты только не смейся… Мышка это был. Только ведь он умер. Так не должно быть.

— Может, именно так и должно, как раз потому что он умер.

— Да фигня это все...

— Не понимаю, с чего ты так в этом уверен, — негромко сказал мужчина. По его голосу нельзя было понять, насколько он серьезен. — Я однажды встретил женщину из вольных. Она говорила, что все это есть, и всегда было. Привидения там всякие, духи. Просто, пока у нас был свой мир, мы этого не замечали. У нас же тогда всего хватало… Наука была, образование. Медицина для всех. Вечеринки, кино, еда, сколько хочешь... Люди слишком спешили пожить, поделать всякого. А теперь уже некуда спешить. Поэтому можно встретить много интересного. Если ходить там, где никто не ходит. По давно нехоженым тропам… — он тихонько фыркнул, словно смеясь над своими словами. — А вообще, мне вольные нравятся. Они маленько тронутые… Гуляют везде и смотрят, во что наш мир превратился. Потом рассказывают. Такие Колумбы постапокалипсиса. Некоторые из них настоящие маньяки, как те твои людоеды, а другие — обычные психи. Вот психов иногда хорошо послушать. Они такие байки травят…

— “Колумбы постапокалипсиса”, — пробормотал Тимоха. — Ну-ну. Знаешь, а ты ж теперь тоже вольный. Я пока никак не пойму, из какой категории.

Бывший командир Сопротивления тихо засмеялся.

Тимоха проснулся так резко, словно кто-то пробежал по его ногам. Он выпутался из спальника и сел. Сердце колотилось, как после забега. Тут же разгорелись красные лампы, и в их свете он увидел Сашу — тот сидел, держа в руке пистолет, и нервно оглядывался по сторонам.

— Доброе утро, блин, — хрипло сказал он. — Тут никого. Да никого, никого, — повторил он, увидев, как Тима на него смотрит. — Свет зажегся, когда ты вскочил. Я проснулся и еще лежал, темно было… тут же датчики движения, не пройти. Тоже показалось, да?.. Ладно, давай вставай.

Собравшись и наскоро поев, они спрыгнули с платформы и нырнули в очередной коридор. Парень постоянно оглядывался — ему чудилось, что за ними шлепают босые ноги. Саша явно чувствовал себя так же неуютно, хоть и старался этого не показывать. Они все ускоряли шаг, и в какой-то момент, не сговариваясь, побежали. Тот, кто шел за ними, не нуждаясь в свете, немедленно рванул следом.

— Стой! — вдруг крикнул сопротивленец. — Не беги, свети назад… Там никого, видишь? Все нормально. Просто хрень какая-то, крыша едет, и все. Давай не будем бежать.

— Я и не бежал. Это ты…

— Просто пойдем тише, — примирительно сказал Саша. — Все хорошо. Никого нет. Да? Посвети туда… Смотри, почти дошли. “Заветы” скоро. Черт-те что, блин…

Крошечная платформа вынырнула из темноты и приветливо засветилась красным. Товарищи забрались по лестнице и вдвоем отомкнули тяжеленную дверь. Тимоха приготовился увидеть очередной подземный переход, бункер или что-то столь же неприятное, но вместо этого его волосы подхватил резкий порыв ветра. Не сговариваясь, они навалились на дверь и смогли открыть ее еще немного. Железная створка вросла в землю на добрую ладонь. Провозившись еще минут десять, они расширили проход до того, что в него можно было протиснуться боком. Вещи пока решили оставить внутри — обоим не терпелось посмотреть, куда их привел тоннель.

Оказалось, что на улице ночь. С беззвездного неба ласково глядел круглый глаз луны. Пахло землей и растительной гнилью. Вокруг раскинулось пустынное поле. Дверь, из-за которой они выбрались, оказалась вырезанной в непримечательном холмике, который одиноко торчал среди пожухлых с зимы трав.

Друзья опустились прямо на сырую землю и закурили. Тимоха тут же начал дрожать от холода, но лезть обратно за курткой не хотелось. Его потрясло безмолвие, которое царило вокруг. До этого он даже не представлял, что тишина бывает такой живой. Они сидели, прижавшись друг к другу плечами, и молча смотрели на льдисто-белый диск луны.

— Ладно, — наконец, сказал Саша, в последний раз затянулся и потушил окурок о землю. — Пошли смотреть, что там у “Родника”.

— А надо? — отозвался Тимоха. Ему было неохота вставать, протискиваться в дверь и спускаться обратно в опостылевший тоннель. Будь его воля, он просидел бы так до самого рассвета, курил бы самокрутки одну за одной и смотрел, как катится по небу луна. Но товарищ уже поднялся и направился обратно к двери.

— Пора, малой, — сказал он. — Хорошо сидим, но надо все-таки посмотреть на этот Лиходеевский обвал. Очень мне его глазки не понравились, когда он про это рассказывал. Наврал он нам. Хочу глянуть, как там все на самом деле.

Тимоха нехотя с ним согласился.

Судя по Лиходеевской карте, до “Родника-2” оставалось не меньше двух часов ходу. После свежего ночного воздуха тоннель показался особенно душным. Друзья молча шагали вперед. Саша светил фонариком на рельсы.

— Хм. Смотри-ка, сворачивает, — сказал он минут через пятнадцать.

Тоннель впереди и в самом деле изгибался. До этого они уже проходили подобные участки, но раньше повороты не были такими крутыми.

— Может, из-за речки? Какой-нибудь приток Енисея. Дай карту, я гляну.

— Да нет тут никакой… — начал было Саша, но тут же осекся, уставившись в пространство. Его лицо медленно вытянулось.

— Чего ты?

— Тихо. Слушай.

Парень замер, почти перестав дышать, и через несколько секунд он действительно услышал. За поворотом кто-то стучал — будто в чудовищной грудной клетке билось сердце.

— Что это? — едва слышно прошептал он. Саша покачал головой, глядя на него в упор.

Ступая как можно тише, они двинулись вперед. Тимоха чувствовал, как гулко стучит кровь в висках, входя в неприятный диссонанс с грохотом из глубины тоннеля. Этот грохот ширился, расползался в черном пространстве, грозя заполнить его целиком, и вскоре начал распадаться на отдельные удары.

Когда на путях перед ними замаячил красный свет, парень дернулся назад, но тут же осадил себя — бежать было нельзя.

— Е-мое, да это ж… — сдавленно начал Саша, но он уже и сам все понял. На рельсах стоял вагон, полный зараженных.

Они льнули к ветровому стеклу низко посаженного локомотива. Их привлекал свет фонаря, и Тима вдруг подумал про ночных мотыльков. Аварийное красное освещение в вагоне наверняка загорелось, когда они почуяли живых людей и начали метаться. Оно ни капли не было похоже на любимый ими день, а вот луч фонарика…

Зараженные молотили кулаками по окнам и стенам состава, не в силах пробить их: человеческие руки, пусть теперь они и принадлежали мутантам, все еще были слишком слабы. Сопротивленец поднял фонарь повыше и медленно пошел к поезду.

Грохот усилился. Внутри бесновались десятки гнилых. Они лезли друг на друга, мяли тела собратьев собственными тушами и рвались поближе к стеклу, к этому манящему белому свету — первому, который они видели за шестнадцать лет.

Опомнившись, Тимоха бросился за товарищем и догнал его через несколько метров. Не оборачиваясь, Саша попытался высвободиться, но парень только крепче вцепился в его рукав.

— Стой на месте! — рявкнул он, и сам не узнал собственный голос. — Куда?!

— Посмотреть надо.

— Да нахер на это смотреть?

— Малой, руки…

— У тебя крыша съехала? Хочешь смотреть, смотри, но маску надень!

Мужчина уставился на него какими-то пустыми глазами.

— Маску, точно.

Он скинул рюкзак с одного плеча и привычным движением вытащил из бокового кармана респиратор.

— Кому я это объясняю… — пробормотал Тимоха себе под нос. Дрожащими руками он достал свой собственный респиратор и натянул его на лицо.

Мужчина уже сбросил рюкзак на пол, подошел к вагону и теперь внимательно смотрел внутрь. Парень последовал за ним, только сейчас вспомнив, что у него есть оружие. Не доходя до локомотива пару метров, он остановился. Чудовищный грохот сотрясал тоннель, отражаясь от стен. Ноги отказывались идти дальше. Замерев на месте и стиснув винтовку, он смотрел, как Саша подходит к ветровому стеклу и медленно поднимает руку.

“Не надо!” — хотел закричать Тима, но не смог.

Сопротивленец приложил руку к стеклу, и с другой стороны тут же прижалось изуродованное лицо.

Огромный зараженный человек, на чьих плечах болтались обрывки некогда белого, а теперь грязно-бурого халата, смотрел на Сашу в упор. Он стоял, замерев, а вокруг все яростнее метались его товарищи по несчастью. Тимоха вдруг ни с того ни с сего подумал о каменных глыбах на речных порогах, вокруг которых бурлит неспокойная вода. Неужели гнилой… узнал Сашу? Но тут фигура в красном вагоне сжала кулаки и с нечеловеческой яростью бросилась лбом на стекло. Гулкий грохот сотряс поезд, уйдя волной в землю и в стены тоннеля. Тварь, бывшая когда-то научным сотрудником, тряхнула своей бугристой головой, как мокрая собака, а потом снова ударилась в окно. Только теперь Тима понял, что производило звук, который он слышал еще за поворотом.

— Посмотри на них, — донесся до него Сашин голос. — Что с ними стало.

Парень с трудом заставил себя сдвинуться с места и осторожно подошел к вагону, косясь на стекла. Они явно были куда прочнее, чем те, которые люди вставляли в окна своих домов и машин, но и зараженных за ними было немало. Он окинул состав взглядом, пытаясь понять, не появилось ли на стеклах трещин.

— Пойдем отсюда, — проведя эту инспекцию, сказал он. — Не надо их провоцировать. Они сейчас вагон перевернут…

— Представляешь, — проговорил мужчина, будто его не слыша, — шестнадцать лет назад этот поезд отошел от “Родника”. И ехали в нем люди, которые пытались выжить. Только в одном из них уже сидела зараза. Все началось в длинном перегоне до “Заветов”. Машинист умер не сразу… Наверное, зараженный сидел далеко от него. Интересно, сколько тут вагонов. Сколько вообще нужно вагонов, чтобы вывезти всех из военной лаборатории?

— Все, уходим, — снова попробовал Тимоха. Сопротивленец опять не отреагировал.

— Меня всегда поражало, как быстро они восстанавливаются. Смотри вот на того… у него ж на голове вообще ничего не осталось. Нос, уши, губы… все начисто. Только дырка вместо рта. А у этого вообще рук нет… ё-моё. Они тут оказались заперты, и после заражения, видать, еще долго суетились. Ты ж знаешь, если хочешь убить гнилого, надо сразу что-нибудь летальное. Лучше всего башку отрезать, но, если не вариант, можно в сердце. Знаешь, что будет, если ему руку оторвать?

— Что будет?..

— А ничего не будет. Заживет на глазах и дальше за тобой бегать станет. Эти вот жрали друг друга заживо… пока что-то не произошло. Наверно, вирус развился, и они перестали нападать на сородичей, прям как у нас, наверху. Одно радует. Кому-то из этих ребят перегрызли глотки еще до того, как они мутировали. Вытянули счастливый билет, а? — он вдруг отвернулся от зараженных и посмотрел на Тимоху. Тот поежился: ему прежде не доводилось видеть Сашу таким растерянным. Он повесил винтовку на плечо, шагнул к сопротивленцу и неловко обнял его.

— Хватит уже, — отрывисто сказал он, потому что не мог придумать, что тут еще можно сказать. Наверное, нужно было найти какие-то слова утешения, ободрить товарища или, наоборот, отругать его за слабость, но он не мог. Его мысли сковал ужас, и это был не нормальный страх за свою жизнь, а что-то большее, что-то более глубокое и отвратительное, чему он не мог найти названия.

— Вальгалла гребаная, — пробормотал сопротивленец. Из-за маски его голос был едва слышен. — Мертвые каждый день крошат друг друга в фарш, чтоб потом пировать вместе. Викинги так думали. Да они б с ума сошли, если б увидели, что это такое…

К “Заветам” они вернулись в гробовом молчании. Тимоха понял, что дальше следить за дорогой придется самому: Саша до сих пор пребывал в легкой прострации. Бывший командир Сопротивления спокойно провел его через переход, который был буквально завален гнилыми, но один-единственный вагон с несколькими учеными выбил его из колеи. Парень догадывался, в чем тут дело, и не решался заговорить об этом. У него в голове крутилась навязчивая мысль: что, если там, в этом поезде, остался его отец?

Они выбрались из подземелья на поверхность, кое-как закрыли за собой тяжелую дверь и отправились на юго-восток, следуя тем путем, который пролегал глубоко под их ногами. Тимоха сверился с картой и предложил пойти через лес. Сопротивленец молча кивнул. Прошло около часа, и теперь он уже не выглядел таким расстроенным. Парень, напротив, чувствовал себя все хуже. В голову лезли совсем уж неприятные мысли, и в конце концов он не выдержал.

— Ты, помню, предлагал захватить лабораторию. Какими силами?

— Яна, — хмуро отозвался мужчина. — Если найдем вакцину, у нас будет, что дать Сопротивлению. Она поможет собрать людей. Если только Игорь со своими всех не перебил... Хотя о чем я, там же малая. Она этого не допустит.

— Думаешь? — Тимохе трудно было представить, как эта тощая девчонка сможет остановить таких людей, как Игорь. Саша кивнул.

— Она моя преемница. Мы обсуждали такой вариант событий, она знает, что делать. Умница… хотя дура, конечно, — он нежно улыбнулся. — Валеркина дочь не налажает.

— Дочь?..

— Приемная, — нехотя ответил Саша. — У них с женой несколько было. В Солонцах вообще много сирот.

Тимоха вспомнил, как Яна подошла тогда к командиру и встала навытяжку, глядя прямо перед собой и четко докладывая, что видела в Кемчуге. Она не проронила ни слезинки.

Теперь ему многое стало ясно — например, то, почему она до последнего не хотела верить, что ее отца убили его же люди. Во время ночного разговора на кухне она уже догадывалась, кто именно это сделал. Парень не мог себе даже представить, каково это — однажды узнать, что один твой близкий человек убил другого, чтобы подставить третьего. От этой мысли его затошнило.

А ведь она успела предупредить их в самый последний момент, причем сделала это так, что Игорь ничего не заподозрил.

— Не налажает, — пробормотал Тимоха, изо всех сил стараясь в это поверить. — Точно нет.

***

Они пробирались по лесу, подсвечивая себе путь фонарями. Ночь путалась в еловых ветвях, сочно хрустя валежником, и Тима постепенно успокоился. Тут он был в своей стихии. Знакомые звуки ночной тайги будто возвращали в привычную жизнь — туда, где жив дедушка, где бояться стоит только медведей и неурожая. Он даже перестал тревожиться о будущем, замечтавшись о доме — совсем позабыл, что его там уже никто не ждет. Поэтому, когда Саша резко остановился и опустил фонарь, он еще какое-то время по инерции продолжал шагать вперед. Мужчине пришлось схватить его за рюкзак, чтобы привлечь внимание.

— Замри, — прошептал он. — Гаси фонарь. Слышишь?

Парень прислушался, но все-таки сначала увидел, а не услышал то, о чем говорил сопротивленец. Из-за тесно сомкнутых еловых лап просачивался свет костра.

— В обход, — одними губами произнес Саша. Свой фонарик он не выключил, но сбросил яркость до минимума и спрятал его в ладони, чтобы свет не рассеивался.

Они подождали, пока глаза привыкнут к слабому освещению, взяли правее и осторожно пошли вперед. Парень услышал, как товарищ снимает пистолет с предохранителя. Ему вдруг пришло в голову, что в этих местах нечего делать ни верижникам, ни сопротивленцам. Территория вблизи Красноярска не принадлежала никому: с нее часто приходили зараженные, которыми город был набит под завязку. Тогда кто, в таком случае, сидит у костра? Последняя и пока единственная встреча с “вольными” произвела на Тиму неизгладимое впечатление, и он не жаждал познакомиться с другими, им подобными людьми. Он невольно начал сбавлять шаг, а потом и вовсе остановился, стараясь прислушаться к разговору незнакомцев. Теперь, когда они подошли ближе, стало понятно, что на полянке находятся несколько человек.

— …и я услышала их. Маленькие совсем, как Антошка, все рыжие. Вышла поглядеть — а они танцуют, поют вроде что-то, только слов не разобрать. Представляешь? Ходят по снегу, босые, оборванные такие… Потом смотрю — боже мой, вокруг эти больные. Замерли, представляешь… А тот, что меня гнал, смотрю, к ним уже идет, на меня и не глядит. Встал так, значит, представь… Качается. Слушает. Я сама как-то даже… Думаю, а зачем мне идти? Так бы и стояла. Ничего не понятно, что поют, а уйти не могу. Уже начинаю из кустов вылезать, к ним чтобы. Но вдруг Антошкин голос в голове как зазвучит: ма, я есть хочу, говорит. Представляешь, ну… Тогда только меня отпустило.

Саша замер на пару шагов впереди. В кромешной тьме парень не мог видеть его лица, но знал, что тот тоже внимательно слушает.

— Тут вообще странного много, — заметил удивленный мужской голос. — Тут же самое пекло было. Я вот думаю, что это как-то повлияло. Дикие вещи творятся, по-другому не скажешь. Всякое говорят. Мне тут один рассказывал тоже… про детей этих. Только они не одни были, а со взрослыми. Семья, что ли… Как они его выручили, когда он в облаву больных попал. Мы с ним по дороге разминулись, он ноги уносил. Дальше, в леса… Говорит, брошенную деревню найду и там поселюсь. Уж не знаю, вышло ли у него что. Хороший парень. Тут вообще, кого не встречал, многие помочь пытались. Длинноволосые эти…

— Длинноволосые-то шут с ними, — перебил второй мужчина надтреснутым голосом. — Тут еще другие ходят. На конях ездют… они похуже будут. Настоящие бандиты. Не видали? Все в камуфляже, при оружии… Да вот вечером только у Солонцов таких встретил. Пронеслись мимо, голов пятьдесят, может, больше. Еле с дороги отбежать успел, а то б растоптали. Мчались, как на пожар. Вот я и думаю — с больными бороться, что ли? Ну зачем же так гнать… что у них там приключилось, думаю. Лица у всех полоумные, в глазах — ненависть одна. Несладко придется тем, к кому они так скакали…

Остальные собеседники дружно согласились, что, конечно, жертвам бандитов придется несладко — все-таки пятьдесят голов, а может, и больше, при оружии, да еще на конях… Потом они заговорили о чем-то другом. Первый мужчина принялся рассказывать путаную историю про знакомого, который остался на окраине Железногорска, чтобы быть “со своими братьями” и “служить великому Одину”. Где-то совсем близко завозился и закричал ребенок, и женщина, с кряхтением поднявшись, пошла его утешать. Тимоха, чьи глаза уже совсем привыкли к сумеркам, покосился на сопротивленца. Тот, сощурившись, задумчиво смотрел во тьму.

Они неслышно миновали полянку и углубились в лес, сумев не привлечь внимание незнакомцев. Минут через десять им на пути встретилось поваленное дерево, и Саша, вместо того, чтобы перелезть через него, неожиданно сбросил рюкзак и сел рядом. Он сунул руку во внутренний карман куртки, нашарил портсигар и стал искать зажигалку. Тимоха достал из своего собственного кармана спички и протянул ему. Крошечный огонек с шипением разгорелся, осветив хмурое лицо сопротивленца.

— Ага, спасибо, — невнятно сказал он, закуривая. — Вот оно, значит, как. Убивать поехали…

— Может, он напутал чего. Мало ли. Или похвастаться решил.

— Да нет, они же так и планировали. Оставили Сопротивление, значит. Это хорошо. И плохо. Дай мне карту, — неожиданно попросил он. Парень удивился, но передал ему Янкину книжку. Сопротивленец достал компас, посветил в карту фонарем, потом прикрыл глаза, что-то соображая.

— Сначала пойдем в Солонцы, — наконец, сказал он. — К черту этот Родник. Подождет.

— Ты чего городишь? Они ж нас там положат!

— Да не осталось их там, понял? — сопротивленец захлопнул книжицу и подался вперед. Взгляд у него был странный, под стать сказанному: и тревожный, и злой, и в то же время довольный. — Никого! Они ж все туда поехали! Там два с половиной калеки на периметре… ночь же, небось думают обернуться к рассвету.

— Все равно не понимаю, нахрена туда идти. Нас твои калеки еще на подходах убьют.

Саша посмотрел на него долгим взглядом, от которого парню стало не по себе.

— Нутром чую, что-то будет. Что-то нехорошее… Меня эта чуйка еще не подводила. Там люди остались мирные, вот в чем штука. Дети... Надо возвращаться.

— К утру не успеем. До Родника-то два шага осталось, — парень поднял с земли карту и протянул товарищу. — На, смотри… покончим уже с этим, а там пойдем. Я тоже за них переживаю. За мирных... Но нельзя же с пустыми руками. Да и не сделаем мы вдвоем ничего.

Саша неопределенно покачал головой.

— Не нравится мне все это, — сказал он. — Ладно. Если ничего не найдем в этой лаборатории, я все равно вернусь к Сопротивлению. Хочу убедиться, что с ними все в порядке, потому что… что-то не так. В воздухе что-то.

— Спятил, — пробормотал Тима. — В воздухе, а как же.

— Я своему чутью доверяю. Нихрена хорошего у них не выйдет. Пиздец Солонцам.

Его голос звучал так уверенно, что парня пробрала дрожь.

— Пойдем, чтоб успеть по темноте, — сказал он, стараясь справиться с неожиданно нахлынувшим страхом, и поднялся. — Надо уже с этим закончить.

Вскоре (гораздо раньше, чем ему хотелось бы) деревья стали редеть. Лучи фонариков запрыгали по крошеву асфальта. Вот и знакомая площадка с сиротливо торчащей сбоку будкой охранника… Стараясь не думать о зараженных, которых они видели летом в Красноярске, Тимоха подошел к воротам и налег на одну из створок.

Заброшенный наукоград вырастал над ними медленно, исподволь проявлялся из темноты. Дома нависали над дорогой, выглядывая из-за голых деревьев, как дети, которым вздумалось сыграть в прятки. Влажный асфальт отражал белые лучи фонарей. Ночь стояла безветренная, тихая; казалось, можно услышать, как бьется сердце у другого человека.

— Вход с другой стороны, — напомнил Саша, когда они добрались до угрюмого здания института. Тимоха, собравшийся было подняться на крыльцо, кивнул. Действительно, согласно указаниям Лиходеева им следовало обогнуть корпус и войти во двор. Товарищи перелезли через невысокий заборчик и пошли вдоль стены, иногда замирая и прислушиваясь.

До эпидемии внутренний дворик НИИ наверняка был уютным местом, где можно спрятаться от летней жары в тени высоких деревьев, посидеть на лавочке и отдохнуть. Теперь тут будто обитало что-то хищное — казалось, каменный кубик двора затаился, поджидая путников. Тусклый свет фонаря вырвал из темноты несколько внушительных кованых лавок, расставленных полукругом возле фонтана. Одна из них валялась на боку, как пьяная; рядом зияло пустое место, явно предназначенное для другой скамьи. В темноте белело содержимое мусорок, расставленных по скверу: удивительно было, что их не разворошили звери и птицы. На бугристом асфальте кое-где еще встречались останки сигаретных бычков.

— Туда, — сопротивленец направил фонарь на правую стену корпуса, где темнел козырек подвала. Пятно света лизнуло серые кирпичи и споткнулось о бесформенную кучу тряпья около ступенек. Тимоха вскинул было винтовку, но тут же понял, что стрелять не придется.

На замусоренном пятачке асфальта лежал человеческий скелет, одетый в черное. В складках его куртки блеснуло что-то металлическое. Парень включил свой фонарь, чтобы рассмотреть предмет получше. На груди у мертвеца был приколот прямоугольник с надписью “ОХРАНА”.

— Умер на посту. Мужик. Полбашки себе снес, — задумчиво произнес Саша, тоже светя на труп. Тима увидел, что у правой руки охранника валяется пистолет, и поежился. Самоубийцы его пугали — сложно было представить отчаяние, которое заставляло людей решиться на такой шаг. В голове опять возникла непрошеная мысль: что заставило охранника пустить себе пулю в голову? Заражение или что-то другое? Будто в ответ на это Саша скинул рюкзак и достал респиратор.

— Неизвестно еще, что там внутри, — сказал он. — Ты тоже надень.

Они натянули защитные маски и осторожно спустились по крутым ступеням к подвальной двери. Не сговариваясь, перевесили винтовки поудобнее и достали пистолеты — для закрытых помещений такое оружие подходило больше. Саша посветил на дверь и хмыкнул — на ней не было ни щели для карты, ни кодового замка. Со стороны она выглядела неприметно, как-то несерьезно, будто вела в подсобное помещение.

Их встретила пустая прихожая с единственным окошком под самым потолком. По синим стенам были развешаны застекленные доски с бумагами и фотографиями. Напротив входа за белой дверью начиналась лестница наверх — судя по всему, она вела в главный корпус.

— Помоги-ка мне, — окликнул Саша. Он стоял у дальней стены, светя фонариком на неброскую металлическую дверь. Теперь Тимоха понял, куда делась скамья из сквера: кто-то приволок ее сюда и поставил поперек прохода. — Ух, тяжелая. И нафига она тут…

— Да уж не просто так, наверно, — отозвался парень, подходя и берясь за другой край скамьи. — Будь моя воля, я б ее не трогал.

— Почему это?

Вместо ответа Тима кивнул на стену справа. Чуть раньше он заметил намалеванные на ней слова. Кажется (от этой мысли ему стало мерзко) их за неимением лучшего написали кровью. Теперь кривая надпись “НЕ ВХОДИ” почти сливалась с синим фоном. Саша пробежался по ней глазами и хмыкнул.

— Ну, добро пожаловать. Ладно... Сейчас зайдем по-тихому, все быстро осмотрим. Если кого увидим — сразу в голову стреляй. Боишься? — вдруг спросил он. Парень насмешливо фыркнул, от всей души надеясь, что забрало маски и плохое освещение не позволят Саше разглядеть его лицо.

Они отволокли скамью в сторону (Тимоха поразился силе человека, который сумел притащить ее сюда). Саша достал карточку Лиходеева и провел ей по щели около дверной ручки.

Парень затаил дыхание. Конечно, он надеялся, что электричество все еще работает, вот только… какой-то трусливый голосок в голове молился, чтобы ничего не вышло. Может быть, основной вход, затерянный в глубинах института, тоже не откроется, и тогда они просто смогут уйти, как будто ничего и не было. Всего час назад он с поражавшей его сейчас храбростью рвался в лабораторию, но в этот самый момент в нем пробудился какой-то древний инстинкт — шестое чувство, что ли, — и оно буквально вопило от ужаса. Если бы у него была пара лишних минут, он смог бы облечь этот крик в слова, и понял бы, что за этой дверью его ждет смерть. Но времени уже не оставалось. Дверь, мигая, вспыхнула зеленым по контуру.

Они оказались на узкой площадке, выложенной белой плиткой. В темноту обрывалась крутая лестница. Друзья начали спускаться: Саша шел первым, Тимоха следовал за ним, светя по сторонам. Ему показалось, что лаборатория располагается даже ниже, чем эвакуационный тоннель — а может, с его ощущениями играла тьма. Из-за респиратора он не чувствовал никаких запахов, но одно понимал точно — тут было теплее, чем в тоннелях. Они оказались в надежно защищенном от внешнего мира месте, и воздух здесь был неподвижен, как колодезная вода.

Лестница привела их в небольшую комнату с высоким потолком. Стены тут уже были не синими, как в предбаннике, а грязно-белыми. Тимоха увидел перевернутый стол, стул с подранной спинкой и необычного вида железную вертушку, за которой начиналось другое помещение. Вокруг разгромленного рабочего места валялись толстые тетради и журналы со сканвордами: такие Лука раньше приносил из своих деревенских походов.

Похоже, они наткнулись на пост мужчины, чьи останки лежали наверху. Парню вдруг пришло в голову, что именно охранник завалил дверь скамейкой, и от этой мысли ему стало нехорошо.

За турникетом их ждал просторный коридор с дверями по обеим стенам; почти все они были обычные, без разъемов под карту. Пыльный линолеум глушил шаги. Саша открыл первую дверь и, держа пистолет наготове, вошел. Тимоха хотел было последовать за ним, но передумал — по отдельности можно будет закончить с осмотром быстрее. Он выбрал дверь напротив, на которой по трафарету было выведено “Комната отдыха”, нажал на ручку и осторожно шагнул внутрь.

Его фонарь осветил небольшое помещение, на первый взгляд, весьма уютное. Вдоль противоположной стены тянулся кухонный гарнитур с подвесными шкафчиками и длинным разделочным столом понизу. Посреди комнаты стояли три круглых стола с клетчатыми скатертями. Вокруг них кучковались стулья с изящно гнутыми спинками. Пара стульев была опрокинута, а на полу возле дальнего стола лежал труп.

Оправившись от легкого шока, Тимоха крадучись направился к страшной находке. Он понимал, что делает это из чистого любопытства — вряд ли в столовой для него нашлось бы что-то полезное. Лучше бы ему сейчас развернуться и уйти. С другой стороны, нужно проверить, мертв этот человек, или же…

Подойдя ближе, он заметил, что на столе стоят две чашки. У одной из них валялась картонная коробочка с надписью “Терафлю”. Он опустил взгляд ниже и без особого удивления отметил, что белый кафель под его ботинками залит кровью. По прошествии лет она превратилась в черную корку.

На полу, разметавшись, лежала женщина. Время высушило ее тело, как оно поступило и с кровью на полу, но даже теперь было понятно, от чего она умерла — кто-то вспорол ей горло. Удар был таким мощным, что почти перерубил шею, и голова убитой сильно запрокинулась назад. Длинные волосы растеклись по кафелю за ее спиной, в темноте сливаясь с кровью, и Тимоха, как завороженный, уставился на эти жуткие лучи — голова мертвой была похожа на черное солнце.

Неизвестно, сколько бы еще он простоял так, не двигаясь, загипнотизированный этой картиной, но вдруг голос в его голове — голос, явно принадлежавший кому-то другому, — вкрадчиво напомнил: “на столе две чашки”.

Парень медленно обернулся, и луч фонаря скользнул по пустой комнате отдыха. Две чашки. В дальнем углу стоял диван, на нем валялась чья-то сумка. Две чашки, а труп один. Где второй? Тимоха попятился от стола, от лежащего на полу тела, и вдруг услышал скрип двери.

Саша быстрым шагом пересек комнату, даже не остановившись, чтобы взглянуть на женщину, подошел и влепил ему смачный подзатыльник.

— Ты чего?! — заорал Тимоха.

— А ты че втихую ушел, а? Тут двое зараженных!

Парень вдруг понял, что сопротивленец напуган.

— Откуда двое? — оторопело спросил он.

— Напротив две лужи крови, а трупов нет.

— Так… трое, получается. Посмотри сюда.

Мужчина бросил взгляд на стол с остатками последнего чаепития, потом поглядел на труп и вконец помрачнел.

— Дальше не разделяемся.

Выяснилось, что первый коридор отведен для подсобных нужд: они нашли еще одну комнату отдыха, заставленную кроватями и ширмами, раздевалку и туалет. У дальней двери, которая была гостеприимно распахнута, висела небольшая карта. Друзья подошли поближе.

Тимоху поразила разветвленная сеть, которую представляла собой лаборатория. В самом центре был нарисован круг, и от него отходили четыре основных луча, по одному из которых они прошли только что. Эти лучи, в свою очередь, соединялись тонкими нитями мелких коридоров, которые начинались от некоторых изолированных помещений. В общем и целом карта напоминала паутину.

— Ох, ё… вот они себе лабиринт отгрохали, — потрясенно произнес Саша. — И ничего не отмечено, конечно. Черт знает, где этот архив искать.

— Ну, коридоры сходятся в один зал, — Тимоха ткнул пальцем в центр карты. — Просто выберем направление и пойдем по порядку. Можно начать справа, там меньше комнат. Хотя… если ты пойдешь вправо, а я влево, управимся быстрее.

Сопротивленец выразительно посмотрел на него, и у Тимохи заныло в затылке.

— Блин, да я ж шучу.

— На поверхности пошутим. Слушай, мне это все не нравится. Таких запутанных мест лучше по возможности избегать. Вот этот вот крест… — сопротивленец пальцем обрисовал на карте коридоры, — хреновое место. А еще дверь эта открытая… Ладно, идем направо. Если что, уходим назад и влево. Я знаю, что это очевидно, и что ты не идиот, но мозги иногда отказывают.

За приоткрытой дверью оказался круглый зал с теряющимися во мраке рукавами коридоров — они уходили так далеко и были такими широкими, что лучи фонарей не могли осветить их полностью. Тимоха ни с того ни сего подумал о лабиринте, про который он читал в какой-то детской энциклопедии. То ли в Англии он был, то ли в Шотландии… Вдруг отчетливо вспомнилась фотография голых каменных стен и плотная, будто живая тьма. Мотнув головой, чтобы отогнать неприятные мысли, он поспешил за Сашей. Они пересекли зал, заставленный банкетками и гнилыми пеньками растений в горшках, и повернули за угол.

Двери в правом коридоре располагались только с одной стороны. Всего их было шесть. У самой стены маячила чья-то фигура. Тимоха посветил на нее фонарем и с облегчением выдохнул: то, что он сперва принял за человека, оказалось каменным бюстом на постаменте.

— Жуть, — коротко прокомментировал Саша. Кажется, находка застала врасплох и его. Оставив товарища чуть позади, Тима подошел к скульптуре.

Изваяние изображало бородатого старика в очках. Парень заглянул в каменное лицо и поежился: глаза смотрели прямо на него, причем делали это как-то всезнающе, будто понимали что-то, чего пока не понимал он. Он с трудом отвел взгляд, посмотрел ниже и заметил надпись, вырезанную в камне:

Профессор М.М. Альтштейн

1922 — 1999

В поисках истины не забывайте о свете

“При чем тут свет?” — промелькнуло у Тимохи. — “Учение — свет, или как там… а что, все сходится…”

В этот момент он услышал за спиной негромкое шуршание, и успел обернуться даже до того, как осознал, что означает этот звук. Луч фонаря пригвоздил странно искривленную фигуру, которая рывками двигалась по коридору.

Саша среагировал не так быстро: он еще не успел прицелиться, когда парень выстрелил. Фигура дернула корпусом, будто получила удар в плечо. Промазал. К счастью, этого хватило, чтобы сопротивленец выстрелил зараженному четко в голову.

А потом повалили другие.

Гнилые волной выплеснулись из круглого зала и заполонили собой коридор. Оцепенев от ужаса, Тимоха стоял около профессорского бюста и смотрел на бывших сотрудников НИИ. Они спотыкались, врезались в собратьев и впечатывали друг друга в стены, еще не отойдя от долгого сна, но с каждым шагом их движения становились все уверенней.

— Не стой! — Саша пронесся мимо, на ходу ударив его в плечо, как в “пятнашках”. Опомнившись, парень бросился следом. Светлый кружок фонаря запрыгал по дверным табличкам: “Автоклавная”, “Операционный блок”. Нужно было немного оторваться, чтобы Саша успел открыть дверь. Тот, наконец, остановился около “Препараторской” и сунул карту в щель. Тима выстрелил в одного из преследователей, затем быстро обернулся на товарища и бросил взгляд дальше…

В мозг словно воткнулась ледяная игла. Не раздумывая, он схватил мужчину за локоть и оттащил от уже открывающейся двери. Только бы успеть… Почему эти чертовы комнаты так далеко друг от друга?!

— Ключ, быстро!

Контур двери затрепетал зеленым, и в ту же секунду парень почувствовал рывок воздуха справа от себя. Он обернулся: невысокий зараженный, весь покрытый грибами кожных наростов, дернулся к Саше. Отчетливо, как при свете дня, Тимоха увидел длинные черные лохмы и нелепо болтающийся на шее голубой воротник. Он снова выстрелил, лишь чудом не попав в друга. Зараженную женщину с силой отбросило назад, и он тут же ударил в дверь ногой. Та распахнулась. Он не удержал равновесие и провалился внутрь комнаты, втягивая сопротивленца за собой.

Мужчина захлопнул за ними дверь и навалился на нее. В этом, впрочем, не было необходимости: замок тут же заблокировался сам. Со стороны коридора доносились звуки, от которых у Тимы зашевелились волосы на голове: в этом клекоте была такая боль, словно мутанты горели заживо.

Саша медленно сполз на пол и уперся затылком в дверь, тяжело втягивая в себя воздух. Левая часть его респиратора, плечо и рукав камуфляжной куртки были залиты кровью с какими-то сгустками. Увидев это, Тимоха тихо застонал.

— Она тебя укусила…

— Не-не-не, не укусила. Все хорошо, Тим. За локоть поймала. Твою мать…

Дверь сотряслась от ударов, и они оба подскочили на месте. Только в этот момент Тимоха понял, что уже давно должен был осмотреться на предмет других зараженных. Он в панике обернулся, светя по сторонам. Длинное помещение было заставлено стеллажами со множеством папок. Вдоль дальней стены тянулся ряд металлических шкафчиков. Он окинул взглядом комнату, пытаясь уловить в прыгающих тенях хоть какое-нибудь движение, и смотрел очень долго, пока не убедился, что никто не собирается нападать.

— Снял бы ты куртку, чтоб эта дрянь на кожу не попала, — наконец, сказал он, пытаясь совладать со своим голосом. — А то фиг знает, что может быть.

Сопротивленец с трудом поднялся и побрел к ближайшему стеллажу — видно, не хотел оставаться рядом с коридором. Двигался он как-то неуверенно, будто прислушиваясь к своим ощущениям.

— Ты это… свет пока попробуй, — предложил он, снимая испачканную одежду. — Вон выключатель.

Тимоха нажал на клавишу около двери и едва успел зажмуриться — лампы разгорелись так быстро, что его почти ослепило. Саша выругался: видимо, он не успел сориентироваться и закрыть глаза.

— Цел, вроде, — сказал он немного погодя. — Поди сюда, помоги. Нихрена не вижу.

Тимоха на негнущихся ногах подошел к полкам, взял футболку, которую ему протягивал сопротивленец, и, стараясь не испачкаться, вытер его заляпанный респиратор. В ослепительном свете ламп стало видно, что кровь зараженных темнее человеческой — она выглядела густой, какой-то застоявшейся. Он почувствовал, что его тошнит, и машинально поднес левую ладонь ко рту.

— Молодец, малой. Быстро ориентируешься.

— Да я просто табличку прочитал, — пробормотал Тимоха. — Увидел, что архив тут, вот и… в любом случае, рано радоваться. Хрен знает, как выбираться теперь будем.

Ему вдруг стало очень страшно.

— Почему они вообще проснулись? Темно ж было.

— Похоже, мы посветили на одного из них и проворонили. Я ж говорил, если кого увидишь — стреляй в башку. Чтоб не очухался.

— Но я светил на зараженных в переходе около Солонцов. Прям в глаза даже…

— Так солонцовские каждый день по лесам ходят, они к свету привыкшие. Могут себе позволить поспать… — сопротивленец нервно усмехнулся. — А эти голодные, прям как те парни в тоннеле. Один почуял отблеск фонарика, проснулся и разбудил других. Это ж очень умный вирус… Нельзя было сюда соваться. Все-таки Лиходеев хорошо придумал. Не принесем ему документы, так уж хотя бы сдохнем тут и мешаться не будем, — он достал из рюкзака толстовку, критически осмотрел ее и отложил в сторону. — Слушай, ты где-то спирт находил, вроде. Дашь маску протереть?

— Из архива должен быть второй выход, — сказал Тимоха после того, как убедился, что на Сашином респираторе больше не осталось зараженной крови. — Сам посуди. Мы в подземной комнате с кучей бумаги. Если начнется пожар, а эта дверь будет заблокирована, всем, кто сидит в архиве, хана. Такое они никак не могли допустить… чего смеешься?

— Сразу видно, что тебе не довелось пожить в том мире. Второй выход, ну конечно…

Немного задетый, Тимоха встал с пола и, оставив сопротивленца переодеваться, решительно направился вглубь архива. Оказалось, что на стене с металлическими шкафами комната не заканчивается; вправо отходил неширокий рукав, заваленный картонными коробками с какой-то макулатурой. А в конце рукава виднелась железная дверь с обыкновенным засовом. Тима вернулся к товарищу с торжествующим видом.

— Я ж говорил!

— Еще неизвестно, что там, — фыркнул тот. — Ладно, давай осмотримся. Доставай свои секретные документы. Нужно понять, что именно мы ищем.

Они разошлись по архиву каждый в свою сторону и двинулись вдоль рядов, просматривая полки в поисках нужной папки. Довольно быстро выяснилось, что найти ее будет непросто. Саша выругался и вернулся ко входу в комнату, у которого стоял картотечный шкаф с кучей маленьких ящичков.

— Как я, блин, сразу про каталог не подумал… Нашел. Оно в дальнем ряду, — сказал он, покопавшись в содержимом шкафа. — Боже, храни бюрократов.

Тимоха подошел и с любопытством заглянул Саше через плечо. Тот держал в руке бумажную карточку с какими-то цифрами — часть складывалась в уже знакомое название вируса, а другая скорее всего отсылала к нужной секции архива. Парень внимательнее оглядел картотеку и даже присвистнул: многочисленные ящики были тщательно пронумерованы и обозначены латинскими буквами. Часть была чуть приоткрыта, и в глубине виднелись аккуратные ряды карточек. Трудно было вообразить себе объем работы, которую проделали люди, служившие своей стране в этих мрачных подвалах. Стране, которая лежала над их головами, простираясь на тысячи и тысячи километров… Задумавшись, парень поднял глаза к потолку и увидел, что с края шкафа свешивается уголок конверта. Он тут же вытянул руку и схватил его.

“Открыть немедленно” — впопыхах было нацарапано на конверте.

Заинтригованный, Тимоха распечатал его и достал лист бумаги с аккуратно набранным текстом. Друзья склонились над письмом.

Чистосердечное признание

Михаила Валентиновича Лиходеева

Я сознательно нарушил ход испытаний вакцины H5N1-2с ради Николая Михайловича Лиходеева — заслуженного академика, блестящего историка, настоящего патриота и моего сына. Он добровольно вызвался участвовать испытуемым и пострадал от созданного нами вируса.

Исследование проходило согласно плану, в котором имелся стандартный пункт об увеличении срока изоляции в маловероятном случае, если вирус начнет действовать непредсказуемо.

Эксперимент проходил в соответствии с нашими прогнозами. Все участники постепенно испытали на себе симптомы: гипертермию, временную слепоту, мышечные боли, нарушения чувствительности и общий упадок сил. После острого начала следовало медленное выздоровление. По истечении ожидаемого срока концентрация вируса в выделениях организма упала до нижнего предела.

Эти же этапы проходили у Н. в разы быстрее — предположительно, из-за чересчур агрессивной иммунной реакции, известной как цитокиновый шторм. После первой реанимации Н. пережил остановку сердца еще дважды. Он обратился ко мне напрямую и сказал, что не доживет до конца испытаний. Ему хотелось умереть дома, и я не смог отказать ему в этой просьбе. Злоупотребив своим служебным положением, я подделал ряд документов, чтобы комиссия смогла объяснить остановки сердца сторонними проблемами со здоровьем, которые не были связаны с вирусом H5N1-2с. Таким образом, наблюдение с испытуемых было полностью снято по окончании эксперимента.

Я полностью сознаю, что заслуживаю высшей меры наказания. Однако я прошу об отсрочке ввиду того, что только я и коллектив моей лаборатории можем исправить последствия моего поступка.

Мы считаем, что H5N1-2с после мутации стал относиться к классу вирусов, которые заставляют работать на себя иммунную систему (ярким примером подобных вирусов может служить ВИЧ). Такие возбудители особенно опасны тем, что не позволяют сформировать естественный иммунитет. Однако мой сын — единственный, кто пережил заражение и сохранил рассудок, — может стать ключом к созданию лекарства. Результаты нашей работы не только остановят эпидемию, но и помогут в лечении других подобных вирусов.

Мы покинем город, чтобы избежать инфицирования, и будем работать в изолированной лаборатории, пока не создадим новую вакцину. После окончания эпидемии я обязуюсь самолично сдаться военному трибуналу.

С уважением,

Заведующий лабораторией НИИ Медицинских проблем М.В. ЛИХОДЕЕВ

— Так это он ради сына… — пробормотал Тимоха. — Но нахрена? Это ж… это бы его не спасло.

— Помешался мужик, — хрипло ответил Саша. — Решил, что прокатит. Видишь, пишет, что эти уже не распространяли заразу. Рискнул, значит… Они все на том поезде и поехали во вторую лабу. Черт его знает, как этим двоим удалось выбраться из мясорубки. Остальные вон сгинули… — он нахмурился. — Только подумать… если б не его сын, мутация вируса случилась бы тут. Где-нибудь в изолированном боксе, под полным контролем. Может, тогда бы и не было ничего. И мы б тут не стояли с тобой, как два барана, — он машинально смял в кулаке карточку, потом опомнился и осторожно расправил ее. На его лице вдруг появилась смущенная ухмылка. — Херня, конечно, только я вот думаю… каким бы все было, если бы не эта утечка. Какими бы мы были. Были бы мы вообще... глупо это.

— Ты вообще о чем? — осторожно спросил Тимоха. Мужчина поежился, как от холода.

— Да война была, — коротко ответил он. Парень не видел выражения его лица, но уловил перемену в голосе. — Мировая. Мы и так думали, что уже недолго осталось. Вирус-то этот и разработали как оружие. Наверно, хотели распылять над вражескими позициями. Я так думаю… Штука не смертельная, но не вакцинированных выводит из строя на раз-два. Точнее, выводила бы, если б кое-кто не налажал. Так что, по большому счету, оно все к тому и шло. Может, даже не так уж плохо обернулось. Если б не вирус, было бы что-нибудь похуже… — он немного помолчал, снова комкая в руках карточку и расправляя ее, потом смущенно хмыкнул. — Так глупо себя чувствую. Оказывается, всегда мечтал найти виновного и как-нибудь отомстить, а теперь уже и мстить, получается, некому. Он сам же себя и подставил.

— Жалко его, — негромко сказал парень. Саша удивленно поднял брови.

— Жалко? Да он же убийца. Он убил твоего отца и еще миллиард человек в придачу. Он еще слишком легко отделался, паскуда. Нет, не смотри на меня так. Единственное, с чем я могу согласиться из этого шизоидного письма… — он кивнул на листок, который парень все еще сжимал в руке, — мразь заслуживает высшей меры. Самой высшей.

— Он пытался помочь сыну, — твердо сказал Тимоха. — И я не знаю, что я бы на его месте сделал. А ты сам знаешь, а? Только честно. Без этой вот херни.

Саша помолчал немного, глядя на товарища, а потом медленно произнес:

— А я тут не при чем. И ты тоже. На этом конкретном человеке лежала конкретная ответственность, а он положил на нее вот такой вот хер. От его действий зависели жизни других людей, но он пожертвовал всеми в угоду одному человеку. Он просто не имел на это права. Понимаешь ты это?

— Понимаю. Но все равно.

— Добрый ты пацан, — Саша как-то непонятно улыбнулся. — Но мразей жалеть не надо. Они б тебя не пожалели. Не надо им верить, даже если они плачут и трясут перед тобой красивыми оправданиями в конвертике. Все вот это говно, что он тут понаписал — одно большое оправдание. И оно ничего не стоит. Ты понимаешь?.. — он вздохнул, увидев, что его слова не переубедили Тимоху, и покачал головой. — Ладно, пойдем. Надо уже с этим заканчивать.

На указанной полке они без труда нашли объемистую папку. С нетерпением, чуть ли не отталкивая друг друга, начали просматривать ее содержимое. Никто из них не понял ни слова. Тимоха погрустнел, глядя на непонятные формулы, какие-то графики и латинские слова; он догадывался, что они найдут что-то как раз в этом духе, но в глубине души надеялся, что находка вызовет в нем хоть какой-то отклик. Тяжелая папка перекочевала к Саше в рюкзак. Мужчина протянул руку, и Тимоха отрешенно пожал ее.

— Какой-то ты похоронный, — заметил бывший командир. — Тут впору шампанское открывать, не находишь?

— Надо сначала выбраться отсюда. Меня что-то… — парень не договорил, покосившись на дверь.

— Нормально все будет. Вон, смотри, карта на стене. Сейчас узнаем, куда эта твоя дверь ведет.

Тимоха оказался совершенно прав: он нашел запасной выход, и вел он, если верить схеме, в смежную с круглым залом комнату.

На то, чтобы разобрать завалы из коробок, ушло несколько минут. Тима первым добрался до двери и отодвинул засов.

Из проема на него испытующе глянула тьма — будто взвешивала, чего он стоит. Он зачем-то задержал дыхание и решительно шагнул вперед. Вечная ночь обняла его, и ему показалось, что луч нагрудного фонаря растворился в ней без следа.

Все произошло слишком быстро.

Мощный удар слева сшиб его с ног и отбросил в сторону на пару метров. Пол подался к лицу, и тело буквально смяло о кафель. Легкие сдавило грудной клеткой, и вместо крика изо рта вырвался беззвучный хрип. На него навалилось тяжелое тело. Грохнул выстрел, и ему стало так больно, что он отключился.

Когда он открыл глаза, было опять светло. Белые лампы ярко били по глазам, и он зажмурился. Тошнило. Парень повел плечами, пытаясь понять, в каком положении находится. Только через несколько секунд до него дошло, что он лежит на кафеле, и что брезентовая куртка на нем вымокла до нитки. Кто-то звал его по имени, и он вытянул руку, чтобы дотянуться до этого человека. Рука весила сотню кило.

— Тим, скажи что-нибудь, — повторил знакомый голос.

— Да че сказать, — выдавил из себя парень. Слова валились изо рта с трудом, как будто он выплевывал щебенку.

— Вставай давай, — его подняли с пола и посадили, прислонив к чему-то холодному. — Дай руку… теперь правую. Держись, не отключайся. Так, сейчас сниму с тебя кофту, ладно? Ща, посиди так. Отлепись от стены. Все, садись обратно… Ёб твою мать, Тима. Как так…

Больше голос не говорил ничего. Чувствуя странное онемение в теле, будто он целиком отлежал его в неудобной позе, Тимоха заставил себя продрать глаза. Ресницы слиплись, и он попытался поднять руку, чтобы потереть лицо, но не смог пошевелиться. Все вокруг плавало, и мир никак не желал становиться четче. Тогда парень раздраженно нахмурился: это он все еще мог сделать. Картинка медленно встала в фокус. Он увидел перед собой человека в респираторе. Человек не двигался, и в первую секунду ему показалось, что он смотрит на свою тень.

— Саша? — неуверенно спросил он.

— Тим, все не очень хорошо, — каким-то чужим голосом отозвался тот. — Но ты не переживай. Я тебе помогу. Никуда не уйду.

Медленно-медленно в Тимохе начало подниматься понимание. До него добрался зараженный и укусил его. Парень вяло оттолкнул эту мысль, как утопленника, приплывшего к нему из глубины — она была уже не важна. Невероятным усилием он чуть склонил голову и покосился на свое тело.

Сначала он даже не понял, на что смотрит. Слишком оно, это что-то, было неправильным: ниже шеи не должно быть ничего красного, а плечо (он вдруг понял, что смотрит на свое собственное плечо) не может быть таким… странным. Он отупело уставился на лохмотья мышц, из которых почему-то не текла кровь. “Это моя рука”, — подумал он. — “И как теперь спать на левом боку?”

— Очень больно?

Он медленно покачал головой.

— Слава богу. Давай снимем респиратор. Так полегче будет. Ага?

Парень не знал, что на это ответить, и пожал плечами — вернее, так ему показалось. Перед глазами проплыло что-то темное, похожее на густое облако, и лицу стало холодно.

Оглядевшись, он понял, что Саша оттащил его обратно в архив. Комната со стеллажами выглядела странно выпуклой, будто он смотрел на нее сквозь увеличительное стекло. Диковинная маска оказалось прямо перед лицом, и Тимоха зачарованно вздохнул: он уже видел такую, вот только где?.. Глаза сидящего напротив терялись за мутным стеклом, но он ясно видел, что они смотрят в упор. Воздух постепенно начал приобретать запах. Пахло железом, потом и гнилым мясом.

— Не бойся, — сказал сопротивленец. Его голос слегка дрожал. В правой руке он сжимал пистолет. — Скажи, если совсем плохо. Я помогу. Все быстро будет.

— Нормально мне, — Тимоха понял, что должен объяснить все получше. — Вообще ничего не чувствую. Не плохо… — он вдруг заметил, что воздух вокруг него начинает искриться, и вспомнил, что именно так блестит снег. Его губы дернулись в улыбке. — Мне очень хорошо.

— Хорошо? — переспросил Саша. — Ну зачем ты так?

— Никогда не было так хорошо, — заверил его Тимоха. — Честное слово.

Это было последним, что он сказал.

Глава 6

Комната схлопнулась в черную точку. Его подхватило что-то сильное, жесткое, как железный крюк, и с бешеной скоростью потащило в темноту. Вакуум высосал из легких воздух, и Тимоха больше не дышал. Он оказался посреди пустоты.

— Ну, вернулся, — добродушно произнес знакомый голос. — Поспешил чего-то, Тимофей Палыч.

— Поспешил, — хрипловато согласился мальчишеский тенор. — Ну и что ж теперь.

Парень открыл глаза и с удивлением обнаружил себя за столом в своей собственной избе. Сначала он увидел только этот стол, но зато увидел очень ясно: даже прожженное пятно от чугунной сковороды заметил, там, где оно всегда было и будет до скончания времен. Потом он почувствовал тепло на лице и машинально посмотрел за окно, чтобы посмотреть, какая там погода. На улице грело солнце. Было лето. Он повел тяжелыми глазами вправо, потом влево. По обеим сторонам от него сидели дед Лука и Мышка. Они пили чай из металлических кружек — видно, уже остывший, потому как кружки держали спокойно, всей ладонью.

— Варенья возьми, — предложил Лука. Парень медленно покачал головой, и дед нахмурился.

— Допрыгался, Тимоха. Я тебя чему всегда учил? — спросил он, и тут же ответил сам: — Никогда не теряй бдительности. А ты потерял. Вот, вишь… теперь чай будем пить, значит. Так что бери варенье.

— Оставь его, Лукалексаныч, — Мышка беззлобно махнул рукой на старика. Тима с любопытством посмотрел на подростка. Тот улыбнулся ему.

— А мы с тобой не такие разные, выходит. Не понимаешь… Скоро поймешь, — загадочно пообещал он. — Ты, главное, слушай получше. Как бы прозрачно слушай. Чтоб звенело. Не понимаешь! — опять воскликнул он. — Ну ничего, еще поймешь!

Тимохе вдруг стало страшно.

— Мышь, да ты ж помер. Дед, чего он… — парень в отчаянии обернулся к Луке. Тот грустно смотрел на внука. Его рот скривился в вымученной улыбке.

— Ну, и хорошо, что помер. Туда ему и дорога, дураку. Ты уж не обижайся, — попросил он Мышку. Тот пожал плечами: мол, какие обиды. Лука вновь взглянул на внука. — Хоть свиделись с тобой, а. Хорошо… — затем его лицо стало строже, и он добавил: — А Сашке передай, что он дурак. И тумака ему хорошего дай.

Мышка звонко рассмеялся, потянулся через стол и опрокинул кружку. Красный чай расплескался по скобленой столешнице. Рука рыжего сжалась в кулак и вдруг с силой ударила парня в грудь. Тот покачнулся, не удержался на стуле и полетел на пол. Комната вокруг него закрутилась колесом, и чудовищной силы удар выбил из его легких остатки воздуха.

Вначале он ощутил холод. Потом пришла боль. Кто-то в который раз сильно надавил ему на грудь, и ребра хрустнули. Раздался оглушительный крик, и Тимоха не сразу понял, что кричит он сам. Сорванное горло горело. Он отпихнул склонившегося над ним человека и попытался сесть, но тут же упал обратно, поскользнувшись ладонями в липкой луже.

— Тима?!

Его схватили за подбородок, грубо разлепили пальцами веки, и в глаза, как иголка, воткнулся свет фонарика. Парень инстинктивно дернулся и заорал от боли.

— Отпусти!

— Твою мать, малой…

Кто-то сгреб его в охапку, и он опять отключился.

***

Ему показалось, что он стоит в комнате, полной народу. Впрочем, выяснить, так ли это, у него не было никакой возможности: он ничего не видел. Вокруг разговаривали, но он не мог разобрать ни слова — говорили не люди.

— Глаза-то открой, — насмешливо сказал кто-то. Тимоха вздрогнул и разлепил веки.

Он сразу понял, что оказался в подземном тоннеле. Фонарика у него при себе не было, как не было и куртки, и рюкзака, и оружия. Футболка в районе лопаток была измазана чем-то холодным и липким, а спереди уже затвердела, как накрахмаленная. Он стоял на шпалах, но понимал это лишь потому, что чувствовал их через подошвы берцев.

— Нихрена не вижу, — раздраженно сказал он.

— Тогда слушай, — шепнули ему в самое ухо. Он почувствовал странно холодное дыхание на шее и махнул рукой, чтобы оттолкнуть невидимку, но пальцы царапнули пустоту.

— Слушай, что говорят, только не слишком шибко. Прозрачно слушай. Уловил? Думаешь, они не болтают между собой, а? Еще как болтают.

Подземный воздух отчетливо пах примятой травой и кровью. Мышка стоял прямо перед ним, невидимый, но от того не менее настоящий. Самым страшным было то, что уйти от него не было никакой возможности — в темноте далеко не убежишь, да и тоннель этот, как подозревал Тимоха, никакой на самом деле не тоннель.

— Чего ты хотел? — спросил он, решив, что лучше покончить со всем этим поскорее.

— Передать знания моего народа, балда, — ехидно отозвалась темнота. Парень подумал, что Мышке такая речь совсем не свойственна, и тот тут же отозвался: — Так это и не я говорю, а ты. Соображаешь? Слушай меня, слушай и впитывай. Они между собой болтают, только не голосом, а по-другому, так что издалека слышно. Когда покусают, начинаешь слышать тоже. Поболтать можешь, только вот… — он сдавленно захихикал, словно давясь кровью, — не советую увлекаться. Они болтать горазды, их от этого за уши не оттащишь. Слушают тоже хорошо. Слушают, просьбы выполняют, если вежливо попросишь, учатся. У тебя. Только вот зачем тебе их учить…

Тимоха напряженно вглядывался в темноту, пока у него не заболели глаза, но Мышка больше ничего не сказал. Поняв, что тот ушел, парень подождал на всякий случай еще немного, потом развернулся и пошел в другом направлении — туда, где светились мигающие лампы.

***

— Не отъезжай, пожалуйста, — пробормотал сопротивленец, когда Тимоха открыл глаза. Респиратора на мужчине уже не было.

Парень медленно сел, держась рукой за стену, и обвел комнату мутным взглядом. Он чувствовал себя как человек, который самозабвенно пил несколько дней подряд, а потом упал с крыши избы. Трясясь от озноба, он оглядел себя. Саша накинул на него чистую толстовку, и он приспустил с плеча левый рукав, чтобы взглянуть на раненую руку. Прямо над швом змеились свежие шрамы от укуса. Времени им было всего ничего, но ткань уже зарубцевалась, стала белой, будто укусили его давным-давно.

В ушах тонко звенело, но за этим пением своей крови он мог слышать что-то еще. Склонив голову набок, он вслушался повнимательней. Незнакомые звуки текли откуда-то с краю, и он опустил голову ниже, пытаясь, как зверь, определить их источник.

— Что ты делаешь? — услышал он вполне понятные слова и досадливо поморщился. Бессловесная речь снова стала зыбкой.

Друг придвинулся ближе, взял его за плечи и попытался заглянуть ему в лицо.

— Скажи что-нибудь, а.

— Не мешай, я слушаю.

Тот растерянно заморгал. В другой момент Тимоху позабавило бы выражение его лица, но сейчас он не мог отвлечься. Он изо всех сил пытался сосредоточиться на голосах зараженных, которые звучали, как огромный рой. Не люди и не звери, а просто… колония.

Морок постепенно отступал.

Сектанты могли слышать гнилых — конечно, не все дети Стрибога, а только те, кто пережил нападение. Теперь он и сам это чувствовал, хотя пока не мог объяснить. Вирус будто прорубил у него в голове какую-то дверцу, и дверца эта вела… нет, не так. Он раздраженно мотнул головой. Она всегда была там, запертая, уже давно ненужная людям. Теперь она открылась. Наверное, в незапамятные времена, когда здешние сопки были высокими исполинами, а Енисей — маленьким ручейком, люди общались друг с другом именно так. Как рой. Колония.

Такой уж Лиходеев был на самом деле особенный? Сектант думал, что создал что-то принципиально новое, но ведь он просто… подключился к общему потоку, что ли. И Тимоха вот теперь тоже… Подумав об этом, он ухмыльнулся. Искусанная губа лопнула, и во рту появился железистый привкус.

— Ты че ржешь? — упавшим голосом спросил Саша. — Ты че там видишь такого смешного?

Парень поднял на него глаза. Картинка нехорошо двоилась, и он испугался, что все-таки заработал сотрясение мозга. Саша смотрел на него со страхом, и Тимохе от этого взгляда вдруг стало нехорошо.

— Да ты не бойся, Сашка, — как можно мягче попросил он. — Пойдем обратно. Через дальнюю дверь нельзя, они все на труп сбежались. Чуют его за стенкой. Нам обратно надо.

— Чего? — казалось, он не понял ни слова. — Слушай, тебе б еще полежать. На, воды попей. Давай, отдыхай. Всё уже.

— Помоги мне встать, — упрямо сказал Тимоха и начал подниматься. Сопротивленец попробовал удержать его, но он вырвался. — Послушай, я все знаю. Я слышу. Нам надо идти.

После долгого и весьма одностороннего спора, в ходе которого Саша пытался образумить товарища, а тот молча порывался встать, сопротивленец все-таки сдался. Он перезарядил пистолет, надел респиратор, собрал вещи и подал Тимохе руку. Тот вцепился в нее и с трудом поднялся на ноги.

— Я ж не успею закрыть дверь, если их там много, — пробормотал Саша. Он выглядел так, будто прощался с жизнью, и говорил скорее не с Тимохой, а с самим собой. — Какого хера я делаю...

Парень ничего не ответил. У него не было сил, чтобы объяснить получше, и (он чувствовал это нутром) не было времени.

Дверь архива вспыхнула зеленым и открылась. Сопротивленец мягко отстранил его и вышел вперед, поднимая оружие.

За дверью их ждала темнота. Так и держась за руки, они побрели по коридору — мимо “Препараторской” и “Операционного блока”, мимо каменного профессора и огромного черного пятна на полу. Мертвой зараженной здесь уже не было. Неужели остальные сотрудники ее унесли…

— Не стреляй только, — прошептал парень. — Не надо пугать.

Он не понимал, что именно происходит и что он делает, но смутно догадывался, что это к лучшему. Они быстро покинули коридор, пересекли круглый зал и двинулись в сторону выхода. В тенях будто что-то металось и корчилось — то ли сотрудники НИИ, то ли чьи-то призраки.

С каждым шагом Тимоха чувствовал, как меняется. “Мутация”, — вспомнил он, и это уродливое слово его неожиданно напугало. Оно не подходило для того, что росло внутри него, ширясь, как пар: нечто совершенно новое, что он сам пока еще не мог назвать. Голоса шелестели на самой границе слуха, и иногда, если он слишком внимательно вслушивался, из этого шелеста всплывали отдельные слова.

“Закрой!”

“Какая же ты все-таки…”

“...плохо”

— Там, наверное, уже скоро рассвет. Лучше поторопиться, — прошептал парень, стараясь отвлечься от этого вихря. Они повторяли свои слова по кругу, раз за разом. “Закрой”. “Плохо мне”. “Какая же ты все-таки… милая”.

Сопротивленец не ответил, но через несколько шагов спросил:

— Я тебе ребро не сломал?

— Не сломал. Нормально.

На пути к лестнице они увидели лежащего в дальнем углу сотрудника. Наверное, он принимал участие в штурме архива, а теперь вернулся к насиженному месту. Зараженный проводил друзей слепыми глазами, но Тимохе отчего-то показалось, что его незрячий взгляд обращен на фонарик. Саша поднял пистолет, собираясь выстрелить, но парень отвел его оружие в сторону. Задержался, чтобы посмотреть на лаборанта. Тот ответил ему долгим взглядом.

Тимоха вдруг понял, что именно сейчас делает, и чуть не споткнулся.

Все зараженные непрерывно обменивались информацией — будто множество детей уселись кружком и принялись кидать друг другу мячи. Ловить, кидать, опять ловить и кидать… Сам он, образно говоря, подсел к этому кружку и незаметно включился в игру. Странно, но остальные пока не замечали, что с ним что-то не так. Ясно было одно: сейчас об этом лучше не думать, потому что рано или поздно одна из этих мыслей проскочит в круг игроков, и тогда… он не знал, что будет тогда. Тимоха медленно кивнул зараженному. Тот отвернулся.

Подвал оборвался ветреной ночью, которая уже подходила к концу. Воздух был насыщенным и свежим. Парень покачнулся, опершись рукой на шершавую стену.

— Тебе б отдохнуть, — сказал сопротивленец. Он стащил с себя маску и тоже привалился к стене. Лицо у него было совершенно дикое. — Ты дважды умер. Я не понимаю, как ты идешь.

— Да мне нормально, — возразил парень и в доказательство своих слов сделал пару шагов вперед. Сумрачный дворик покачнулся, накренился влево, и его повело в сторону.

— Я вижу, — сопротивленец успел подхватить его и дал опереться себе на плечо. — Ладно, пойдем. Выйдем в лес, там отдохнешь.

Тимоха не нашел в себе сил возразить — после попытки идти самостоятельно его затошнило, и он побоялся открывать рот.

Он с жалостью оставил свой рюкзак за скамейкой около входа, перед этим попросив Сашу забрать аптечку, патроны и конверт отца. Без вещей шлось легче. Стоило им только выйти за ворота Родника, тут же закричали ночные птицы — лес подступал к заброшенному наукограду, как зеленый прибой, и тьма еще пряталась среди густых елей.

Лагерь разбили в самой чаще, спрятав палатку среди валежника. Парень забрался внутрь и растянулся на спальнике, не разуваясь. Боль начала потихоньку возвращаться. Казалось, он чувствует каждую клеточку своего тела; одна только укушенная рука не подавала никаких сигналов.

Саша сел снаружи за открытым пологом, достал портсигар и закурил. Мокрый поутру воздух затянулся синеватым дымом. Ветра не было. Мужчина курил и мрачно смотрел на товарища — может, боялся, что тот опять начнет задыхаться.

От этого взгляда Тимохе стало не по себе. Никакого тепла и участия он в нем не увидел, зато уловил какую-то звериную настороженность. Он вдруг представил, как выглядит со стороны его общение с зараженными, и понял, что Саша его боится.

— Ты запустил мне сердце, — сказал он, просто чтобы не молчать. Сопротивленец пожал плечами.

— Искусственное дыхание делал. Поэтому без маски сидел…

— Соображаешь.

— Ты же мог заразиться.

— Не мог бы. Я сразу понял, что к чему. Лиходеев как раз про такое написал, — он отвернулся, а потом вдруг сказал совсем другим голосом: — Ладно, нихера я не понял тогда. Надо было сразу застрелить тебя, как ты отъехал. А я не смог.

Тимоха хотел было возмутиться, но сопротивленец вдруг закрыл лицо рукой, и он осекся.

— Эй, ты чего?

— Да вот прикинул сейчас, скольких ребят с иммунитетом мы положили. Это ж не такая уникальная штука, получается. Раз и ты, и Лиходеевы… А у нас железное правило — если кого укусят, надо сразу. Уже обжигались… нельзя ждать. — Он гневно потер лицо рукой. С самокрутки упал уголек и затерялся в мокром мху.

Сопротивленец докурил, больше не говоря ни слова, потом выбросил сигарету и лег рядом с палаткой, положив голову на свой рюкзак. Отвернулся, глядя на пыльно-зеленую стену леса.

— Как это ощущается? — спросил он через пару минут. — Вот это вот… что ты их слышишь.

Тимоха помолчал, подбирая слова. Ему не хотелось расстраивать товарища еще больше, но и врать не хотелось тоже.

То, что приняло облик Мышки, сказало очень верно: прислушиваться к зараженным нельзя. Наверно, они могли почуять в своем круге чужака или научиться у него чему-нибудь, чему их учить не стоило, но самым страшным было не это. Вслушиваясь в пронизанный шепотом эфир, любой, кто сохранил сознание, со временем начинал кое-что разбирать.

Каждый зараженный носил в себе некий осколок. Это было не сознание в чистом виде, как у здоровых людей; скорее, повторяющаяся вспышка, слабое эхо их последней боли. И Тимоха теперь ощущал эту боль вместо них, потому что сами они уже не могли осознать ее. Вирус захватывал разум, но не мог подчинить его себе до конца — для этого мозг человека был слишком сложен. В самом дальнем уголке искалеченного сознания обязательно оставалось что-то человеческое, пусть до него уже нельзя было добраться. Тимоха уткнулся в спальник и почувствовал, что ткань у лица стала влажной и теплой от слез.

— Это тяжело, — справившись с собой, ответил он.

Он проснулся от того, что кто-то гладит его по плечу, и открыл глаза. На травинке у входа в палатку раскачивалось крохотное насекомое, веснянка — первый в этом году глашатай тепла. Солнце уже стояло высоко, отбрасывая на землю копья теней.

— Иди поешь, малой, — сказал сопротивленец. — Встать сможешь?

Тимоха с трудом выбрался из палатки. Он чувствовал себя немного лучше, и в который раз поразился тому, насколько у него сильное тело. Голова почти не кружилась. Он добрался до костерка, который развел сопротивленец, взял тарелку с какой-то кашей и машинально начал есть. Внутренности крутило, но он продолжал решительно закладывать в себя ложку за ложкой, пока тарелка не опустела.

— Как пройдем в Солонцы? — спросил он, разделавшись с едой.

— Я оставлю знак для Янки недалеко от ворот, а мы спрячемся неподалеку, — ответил Саша, не поднимая головы от своей тарелки. — Она нас найдет, расскажет, что там, внутри… Тогда и будем смотреть. Вся охрана уже против меня, это очевидно. Остальные под вопросом. Разведчики всегда были с нами, но есть опасения, что эти кретины им нормально так в уши пролили, раз уж они поехали резать сектантов. Ничего, теперь нам будет, что им рассказать. В Солонцах есть врачи, люди с высшим образованием. Они сразу поймут, что мы им принесли. Вот они обалдеют… — он усмехнулся. — Главное, чтоб Янка вышла. По нашему плану ей с ее двойкой нужно патрулировать границу еще несколько дней, на случай, если я вернусь. Одним туда соваться теперь нельзя.

Знаком, о котором говорил Саша, оказалась подгнившая синяя тряпка: мужчина извлек ее из-под здоровенного булыжника, лежащего у дороги в Солонцы, и осторожно привязал к нижней ветке кряжистой лиственницы. Со стороны казалось, что кто-то проходил мимо и запутался в ветвях, оставив дереву на память кусок своей одежды. Знак получился приметным, но будто бы не вызывающим подозрений.

— У вас на все случаи план есть, что ли? — негромко спросил парень, когда Саша вернулся в засаду. Они выбрали поваленное дерево и забросали его валежником, сделав что-то наподобие шалаша. От дороги их было не видно, и с этой точки открывался неплохой обзор на главный тракт в Солонцы. Тима знал, что впереди заканчивается давший им укрытие лес и начинается пустое пространство, а еще дальше тянется первая ограда поселения.

— А то как же, — отозвался сопротивленец. Он достал бинокль, покрутил его в руках и вздохнул. — По свету на дерево лезть опасно, могут увидеть. Но любопытно, жуть просто. Боюсь, что периметр оставили, — пояснил он. — Если тот вольный не соврал, они чуть ли не всех бойцов с собой забрали. Идиоты…

Сидеть в засаде оказалось скучно — нельзя было ни покурить, ни размяться. Тимоха попытался дремать, но быстро отказался от этой идеи: за несколько часов он на удивление хорошо выспался, и теперь, стоило ему только сомкнуть глаза, на периферии слуха просыпались уже знакомые шорохи. Гнилые пока были далеко, и это немного успокаивало. Он попытался вслушиваться в звуки леса, чтобы отвлечься. В какой-то момент его все-таки выключило, потому что проснулся он от чужого крика.

Он вскочил, ломая ветки, и чуть не закричал сам. Сопротивленец среагировал моментально, зажав ему рот ладонью.

— Тихо! Ты нас выдашь!

Они приближались. Сперва Тима не понял, что происходит, и не сразу услышал конский топот. Сквозь переплетение веток он увидел, как по дороге во весь опор пронеслась группа сопротивленцев — в пыльном облаке было неясно, сколько их. Некоторые лошади почему-то были без всадников. Но разбудило его все-таки не это.

Бойцы привели с собой кое-кого еще.

— Открыть ворота! — заорал хриплый голос впереди. — Ворота! Открывайте!

Полуденную тишину разорвала автоматная очередь. Кто-то исступленно закричал на пределе связок, а потом крик оборвался. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Тимоха вскочил на ноги.

Впереди маячили ворота Солонцов — вопреки приказу, еще закрытые. Стена, казалось, дрожала в солнечном мареве, но приглядевшись, можно было увидеть, что это взбираются на нее вооруженные сопротивленцы. Саша ошибся, когда предположил, что на бой отправились все мало-мальски подготовленные воины — многие остались охранять город, и теперь спешили на подмогу другим бойцам.

На дороге творилось невообразимое. С десяток всадников оказались окружены толпой зараженных — те сжимали кольцо, одновременно оттесняя их все дальше от ворот. Многие гнилые падали, срезанные пулями, но на их место тут же вставали другие. Судя по ужасу на лицах некоторых воинов, у них заканчивались патроны. А может, дело было вовсе не в этом, а в том, что на них не было респираторов. На таком расстоянии заражение им не грозило, но Тимоха был уверен, что отсутствие защиты не придает несчастным уверенности.

В безжалостном свете дня гнилые вдруг показались ему гораздо страшнее, чем прежде. Желудок свело судорогой. Он понял, чем отличаются эти зараженные от тех, кто провожали его глазами в подвалах НИИ. Те находились там по злому совпадению, и к убийству их подталкивал один только животный голод, а если точнее — голос вируса. Эти же люди были здесь по вполне объяснимой причине, и направлял их чужой разум. Это было войско Стрибога.

Тимохины опасения оправдались в тот момент, когда зараженные резко поменяли направление атаки и ломанулись к воротам. Серо-бурая масса равнодушно текла сквозь ряды всадников. Те, крича от ужаса, отчаянно отстреливаясь. Многие непостижимым образом мазали, несмотря на то, что гнилые шли плотной стеной. Невозмутимые мутанты, как больной прибой, разом ударились в бревенчатые укрепления. Ржали лошади, орали люди, грохотали выстрелы, и только гнилые в этой жуткой батальной сцене сохраняли молчание. Они не могли подать голос, потому что голосовые связки у них давно сгнили.

Саша первым выскочил из засады и бросился вперед. Тимоха запоздало вскинул винтовку и рванул следом. Бежать было тяжело, но он с усилием переставлял ноги, не позволяя себе тормозить. А потом, оказавшись на достаточном расстоянии, понял, что не может выстрелить. Он стоял, оцепенев от страха, и наблюдал за тем, как бойцы убивают зараженных одного за другим. В ушах нарастал гул. Голоса на краю сознания кричали все громче, иногда обрываясь, но не оставляя в плотной стене звука ни одного зазора — их место тут же занимали другие. Зараженных было очень много, и они продолжали подходить. Опомнившись, парень вскинул винтовку и начал стрелять в тех, кто штурмовал сейчас стену Солонцов. Нельзя было их слушать. Все равно у него, по большому счету, не было выбора.

В какой-то момент им с Сашей пришлось выйти из-под укрытия леса, и теперь они находились едва ли в лучшем положении, чем остальные сопротивленцы — у ворот не росли деревья, и они оказались на открытом пространстве. Зараженные скоро заметят, что один из “своих” убивает их из винтовки — это было лишь вопросом времени. Тимоха решил стрелять, пока у него не кончатся патроны. Но палец вдруг застыл на курке.

Почему-то он услышал это первым — может, потому, что его мозг в отличие от мозгов зараженных еще работал, а может, по какой-то иной причине. В эфире повисла тишина. Это было жуткое затишье — будто он вдруг услышал, что в таежных кронах больше не поют птицы. Его новый слух объял эту тишину целиком.

Все зараженные остановились, как по команде. Сопротивленцы еще какое-то время продолжали стрелять, но потом один за другим перестали. С отстраненным удивлением Тимоха наблюдал за лицами людей на стене: вместо облегчения на них начал проступать страх.

— Что происходит? — охрипшим голосом спросил Саша. — Тима, что случилось?

— Стрибог умер. Его больше нет.

В наступившей тишине боец на серой лошади вдруг обернулся. Их с Тимохой разделяло теперь от силы метров двадцать.

Боец снял маску, чтобы лучше видеть, и парень узнал в нем Игоря. Он мягко тронул поводья испуганной лошади, чтобы та развернулась. Тимоха оторопело наблюдал, как с лица Игоря исчезает страх, медленно уступая место ярости. Командир охраны перевел взгляд на Сашу, который стоял справа от парня. Рука всадника выпустила винтовку и медленно потянулась к поясной кобуре.

Невыносимо яркое солнце вдруг выглянуло из-за облаков и рассыпалось брызгами — по растерзанным лошадям, по алым лужам в пыли, по короткому черному дулу пистолета. Игорь нажал на курок.

Пуля хищно свистнула справа от Тимохи, и он услышал сдавленный возглас. Он покосился на Сашу, краем глаза увидел, что тот выронил винтовку. Человек на лошади опустил пистолет. Он больше не двигался, потому что наконец сделал то, что давно хотел, и теперь сдавался на милость тишины.

Парень обвел взглядом дорогу. Вот они, стоят, как на параде: вздыбленные кони, гнилые, похожие на башни из скрученной плоти, люди в камуфляжной одежде, мокрой от пота и чужой крови. Он вдруг понял, что движение все это время продолжалось, а тишина существовала только в его голове. Парень зажмурился, как от боли, и отчетливо услышал голос каждого зараженного человека на этой дороге. Теперь он мог просто попросить их. Стрибога больше не было. Пустота ждала того, кто заполнит ее голосом, и Тимоха бросил в нее кусок своей воли — как человек, который швыряет собственное мясо стае псов.

Открыв глаза, он увидел, что все зараженные уже повернулись к человеку на серой лошади. В последний момент он успел подумать о том, какая это страшная смерть, и пожалеть о своем порыве, но было уже поздно. Соратники Игоря будто что-то почувствовали — а может, это были их лошади, умные, верные создания. Они брызнули врассыпную, и в это мгновение колоссальная масса изувеченных тел бросилась на Игоря.

***

Командир разведчиков зашла рано утром, как и обещала. Тимоха поднялся с крыльца ей навстречу. Они пожали друг другу руки, потом обнялись. После родов Яна выглядела куда здоровее — все дни перед этим событием и после того, как ее мужа разорвали у городских ворот, она смотрелась бледной тенью. Теперь ее глаза снова блестели — внимательные, сорочьи. Лицо уже было тронуто загаром. Материнство и кипучая деятельность, в которую она погрузилась тут же, как оправилась после рождения дочери, шли ей на пользу. Она отпустила Тимоху и внимательно посмотрела на него.

— Как Саня?

— Уже встает.

— Да я не про то.

— А… — парень отвернулся, сунул руку в карман джинсов, выискивая портсигар. Затем, не поднимая на Яну глаз, сказал: — Хмурый, как черт. Не сидится ему тут. Как там Лерка?

— Нормально. Голос из живота. Без году неделя, а уже командует, — Яна нежно улыбнулась. — Опять оставила ее с Мартой… Не хочу, чтобы вы уезжали, — вдруг выпалила она. Тимоха удивленно посмотрел на командиршу; она встретила его взгляд по-детски прямо. — Знаю, что не поедете, пока мелкую немного на ноги не поднимем. Сначала еще связи с общиной наладим, а там уже… Но я все равно не хочу. Мне без вас тут паршиво станет.

Тимоха попытался вновь обнять ее, но она мягко отстранилась. Казалось, ей уже стало стыдно за свою слабость. С усилием улыбнувшись, девушка махнула рукой на дверь Сашиного дома.

— Пойдем позавтракаем лучше. Растолкаю его, раз у тебя не вышло.

Они вытащили разномастные стулья и стол на большое крыльцо. Яна вскипятила воды и принесла чайник. Саша вышел на террасу, явно чувствуя себя не в своей тарелке — левая рука еще плохо его слушалась, и товарищи не позволяли ему помогать. Дождавшись, пока Янка расставит чашки, он обнял ее и поцеловал в лоб.

Сопротивленцы принялись за завтрак и заговорили о делах. Тимоха в разговоре особенно не участвовал — он уже привык к мысли, что скоро опять отправится в путь, и не видел смысла вмешиваться в чужие планы. Он наконец-то закурил, с наслаждением отпил чая и откинулся на спинку скрипучего стула. Закрыл глаза. Солнце вставало над Солонцами, грея уже совсем по-летнему. Издалека раздался стук топора. Вскоре к нему присоединились другие звуки: голоса идущих на работу людей, чья-то короткая ссора, детский плач, а потом нерешительный смех. В отдалении пробежала банда ребятишек. Тимоха приоткрыл глаза и проводил их сонным взглядом. У половины детей были обриты головы — обычная прическа всех мальчишек и девчонок Сопротивления, которая позволяла избежать эпидемии вшей. Другая часть компании все еще носила длинные волосы. Взявшие их под свое крыло сопротивленцы не спешили стричь новых подопечных — детям и так пришлось нелегко.

В ночь, когда Тимоха лежал на кафельном полу лаборатории, а Саша сидел над ним, не решаясь нажать на курок, сорок воинов Сопротивления — ни больше, ни меньше, — расстреляли немногочисленную охрану сектантов, ворвались в поселок и подожгли его. Что именно ими двигало, Тима до конца не понимал. Возможно, к тому моменту они окончательно обезумели. Долгое время они сдерживали в себе обиду, которой не было выхода. У их ярости не было никакой понятной цели, и это их сгубило. Непонимание происходящего, страх и боль за убитых товарищей сделали их слепыми. А слепых иногда достаточно лишь чуть подтолкнуть, чтобы они пошли на убийство. Теперь Тимоха хорошо это понимал — примерно это он и сделал, когда направил зараженных на Игоря у ворот Солонцов.

В любом случае, спросить о мотивах резни было уже не у кого. Из сорока человек выжило только пятеро, и те клялись, что просто следовали приказам.

Тимохе рассказали, что поселение, в которое их тогда привел Стрибог, сравняли с землей. Позже он поехал посмотреть на это своими глазами. Дома с коньками, большая поляна, которая, должно быть, уже покрылась бы сейчас цветами, резной фасад второй лаборатории — все сгорело. В воздухе еще висел горький запах костра, но и он потихоньку развеивался.

Что именно случилось с младшим Лиходеевым, Тима доподлинно не знал, но догадывался, что его ранили во время штурма. Судя по всему, ему удалось бежать. Он спрятался в своей лаборатории, где он и умер рядом с трупом отца: парень нашел их тела, осматривая пепелище.

Он догадывался теперь, зачем Стрибог зарезал старшего Лиходеева, и от этого ему было горько. Запись в дневнике дала неприятную пищу для размышлений. Старик явно готов был рассказать двум сопротивленцам о том, что именно сделал его сын — судя по тону этой записки, он осуждал его, и хотел, чтобы тот перестал строить свою империю на страхе и нездоровой связи с зараженными. Они ведь действительно учились. Вирус постепенно эволюционировал сам по себе, однако частые контакты с мыслящим существом ускоряли эту мутацию в несколько раз. Отдавая зараженным приказы, Лиходеев развивал свою военную мощь — и при этом делал самих мутантов сильнее. Эта крепкая связь имела эффект замедленной бомбы, и неясно было, когда она разорвется. Пока что он мог контролировать их, но кто знает, что случилось бы через несколько лет? Запущенный маховик эволюции было уже не остановить. Жизнь везде путь найдет, как сказал тогда сам Стрибог. И это тревожило Тимоху.

После разорения общины (теперь здесь говорили не “секта”, а “община”) в окрестных лесах осталось множество сирот, овдовевших женщин, стариков и молодых людей. Выживший костяк Сопротивления, от которого остались только Яна, Саша, Вано и еще несколько человек, решил, что нужно попытаться помочь верижникам. Если кто и вспоминал о былой неприязни и старых распрях, его сажали на лошадь и везли на пепелище, чтобы он своими глазами мог увидеть творение рук победителей. Это производило впечатление. Выяснилось (и это повергло Тимоху в шок), что на самом деле не так уж много сопротивленцев пылали истовой ненавистью к своим соседям. Некоторые их тех, кто выходил за периметр, нет нет да и общались втайне с воинами общины. На нейтральной территории они не устраивали стычек, а иногда даже помогали друг другу выживать. В тайге нужно держаться вместе — люди усваивали это еще в раннем детстве.

Сопротивление понемногу залечивало раны, нанесенные смертью. Но кажется, что больше всего людей подкосило восстание. Утром после военного переворота Яна собрала всех жителей Солонцов и обвинила своего мужа в предательстве. Один из заговорщиков подтвердил ее слова. Поверили ей далеко не все, но этого все равно оказалось достаточно, чтобы на штурм секты отправились всего сорок человек. Когда окровавленного командира разведчиков принесли в Солонцы и стало известно, что Игорь попытался убить его во второй раз, люди вознегодовали. А когда Саша смог говорить и рассказал людям, как все было на самом деле, сомневающихся уже не осталось.

Теперь приходилось зализывать раны и бороться дальше. Нужно было переступать через себя, давать помощь и принимать ее. Поначалу было сложно, однако прошло два месяца, и Солонцы наполнились чужой речью. Рыжеволосые дети играли с маленькими сопротивленцами, учились читать и писать. Их родители вливались в ряды Сопротивления, и в какой-то момент уже нельзя было отличить верижника от солонцовца. Рана затягивалась. Робко, шаг за шагом, люди тянулись друг к другу.

Установить доверие было трудно, но как минимум три человека в городе понимали, что сейчас для них нет ничего важнее. Сопротивлению нужна была помощь слышащих, потому что единственный из “своих”, кто обладал теперь этим даром, не собирался задерживаться надолго.

Его ждал путь, протяженность которого нельзя было даже представить. Тима и Саша решили, что уйдут на поиски вирусологов, когда станет понятно, что можно оставить Солонцы на Яну и новых товарищей из общины. Своей первой остановкой они назначили Новосибирск. Никто из сопротивленцев и верижников не знал, что случилось с городом после эпидемии, но было известно, что новосибирские вирусологи прежде сотрудничали с красноярским НИИ. Друзья убеждали друг друга, что там им непременно улыбнется удача, и в особенно хорошие дни Тимоха даже начинал в это верить.

Он всегда старался быть оптимистом, но кое-что очень сильно его смущало.

Красноярские зараженные не получали от Лиходеева прямого приказа насчет радиовышки. Тимоха понимал, как сложно было бы передать такую идею гнилым. Они запустили вышку, нашли подходящую запись и начали разбирать стену, потому что захотели того сами. После увиденного парень был уверен, что встретит такой же уровень развития и у других зараженных, но этого не произошло. Теперь он догадывался, в чем тут дело. Мутанты, живущие большими колониями, больше общались друг с другом. Это ускоряло их эволюцию и раз за разом поднимало на качественно новые уровни. Гнилые в небольших деревенских общинах отличались слабой согласованностью действий, но городские уже умели ставить ловушки на людей. Тогда что, в таком случае, ждет их в Новосибирске? В Омске? В Москве?..

— Малой, включись. Ты идешь? — прервал его размышления Саша. Они с Яной уже успели убрать со стола и оттащить стулья в дом. Парень встрепенулся, поглядел на окурок, который так и прогорел в его пальцах до основания. Молча кивнул и поднялся.

Каждое утро он выходил на стену Солонцов и слушал — по двадцать, по тридцать минут. Иногда он стоял там так долго, что солнце начинало припекать макушку. Часовые его не трогали, хотя поначалу явно опасались — парень с пустым взглядом, который стоял на стене, наклонив голову, как гнилой, их нервировал. Изредка Тимоха слышал, как зараженные собираются к Солонцам, и мягко отталкивал их строй подальше. Пока что они его слушались. Он не решался действовать с большим напором, как это делал Лиходеев — боялся, что рано или поздно это сыграет со всеми ними злую шутку, но при этом понимал, что когда-нибудь придется стать решительнее.

Друзья ушли в штаб, а Тима своим обычным маршрутом не спеша направился к границе. По дороге его догнал Саша, молча протянул самокрутку, и парень взял ее, не глядя. Поздоровавшись с охраной, они забрались по лестнице на широкую стену и закурили, свесив ноги вниз. Парень прикрыл глаза.

— Слышишь? — через несколько минут спросил его мужчина. Тима покачал головой.

— Их тут нет.

— Да я не про это. Журавли вернулись. Поздновато они в этом году.

Тимоха открыл глаза и посмотрел вверх. Безоблачное небо над его головой резал большой клин птиц. Летящий впереди журавль снова подал голос, и его подхватили другие.

“Весна кончается”, — подумал он. — “Скоро пора уходить”.

Его мысли вновь обратились к дороге, ведущей из Солонцов — он думал о ней так часто, что она начала ему сниться. Еще месяц-другой, и можно будет отправиться в путь. Он взглянул на Сашу и улыбнулся: тот задумчиво смотрел на улетающих птиц, видно, думая о чем-то своем. И в этот момент парень вдруг понял, что ему уже не страшно.

Даже если им не удастся найти тех, кто сможет создать новую вакцину, они не пропадут. В этом случае борьба с вирусом просто займет больше времени. Верижники будут давать жизнь детям, передавая иммунитет, а те, в свою очередь, понесут этот сильный ген дальше. Это будет происходить и в других местах. В каждом уголке страны, в каждой стране этого мира найдется хотя бы один человек, который никогда не заболеет. Вирус эволюционировал, но ведь и люди не стояли на месте.

Он не знал, что ждет их впереди, но верил в лучшее — без этой веры не стоило даже просыпаться.

В одном он был уверен на сто процентов: когда-нибудь им удастся увидеть новый мир.