Море волнуется...

Глава 1

«Море волнуется раз».

Свобода движения. Море волнуется — хоть на голове ходи. Она предпочитала качаться вместе с волнами: ноги в жмущих по осени туфлях плотно вжаты в землю, а тело пластично. Прошлогодняя школьная форма натирает в подмышках, неудобная юбка спутала ноги, прохладный предвечерний ветерок уже давно не летний, осенний. Но она не мерзлячка бежать домой за курткой.

Назад.

Вперед.

«Море волнуется — два-а-а».

Она даже может мостик. Зря, что ли, ходит на танцы? Вот прямо так, стояла и хопа! На мостик. Бывают же мосты через море? Она будет большой морской мост.

«Мореволнуетсятриморскаяфигуранаместезамри!»

Хитрая вода, никто не был готов. Вода ходит между крабов, дельфинов и прочих рыб, подходит к мосту. Хлопает мост по животу: показывай, что ты за фигура.

Мост замер и стоит. Крепкий такой мост. На века.

Но вода хитрая. Вода превращает пальцы в ноги и идет ногами по мосту, тычет под ребра. Мост сдается, падает и хохочет, отбиваясь от многих и многих чужих пальцев. Щекотно! Она боится щекотки!

Когда пальцы врываются под ребра, чтобы вытащить кишки, когда щекотка превращается в боль, веселье в ужас, а счастливый сон — в кошмар?

Когда летний августовский ветерок цепляет из будущего сентября холод и начинает пробирать до мурашек?

Она никогда не успевала поймать этого момента.

Но всегда знала, что он придет.

— Опять на ходу засыпаешь, Скрипичка?

Никто давно не зовет никого по имени, в именах слишком много силы. Но она хотела бы, чтобы однажды Боб назвал ее по-настоящему.

Она дала бы ему ключ от себя и власть над собой, и вот это вот все, а в ответ он бы о ней позаботился, сказал бы, что делать дальше. Древняя сделка. Древнее, чем эти.

— Да вот, — она улыбается, оправдываясь, — не выспалась что-то, снится всякое.

— Что?

— Да давнее. Когда я в школу ходила. И как детьми играли. «Море волнуется…» помнишь?

У него красивые руки, мощные, развитые кисти. В отличие от нее он был настоящим музыкантом. Поступил в консерваторию после музыкальной школы. Подавал надежды. Пианист.

Одну ладонь мог растопырить октавы на две.

Она для удовольствия вступила в ансамбль народной песни в детстве. Ненадолго. Хористка быстро отозвала ее в сторону. Слишком уж она пищала. Ее чересчур высокий, скрипучий голос уже тогда действовал всем на нервы. Как будто она поздно встала в очередь за сопрано, и все нормальное давно разобрали, оставив ей лишь бабушатный визг несмазанных оконных петель. У Скрипички был отличный музыкальный слух, и в ноты она попадала чаще, чем не попадала, но какой-то врожденный дефект голосовых связок заставлял окружающих закрывать уши.

А ходить просто чтобы открывать рот в толпе Скрипичка не захотела.

Так и не вышло из нее певицы.

Ничего из нее не вышло. Не успела. Экзамены сдала, а вот результаты уже никто не считал.

— О, — говорит Боб, — вот как у тебя. А мне снится эта. Кукла из сериала.

— Какая кукла?

— Ну эта… Рэд лайт, грин лайт… — он совсем не умеет петь, но голос у него приятный, низкий.

В хоре его не поставили бы в басы, но в баритонах нашли бы местечко.

Хотя сейчас он и завышает, подражая, наверное, кукле.

— Не смотрела.

Боб резко свистит сквозь зубы и замирает. Скрипичка каменеет, вслушивается.

Едва слышный писк, тонкий отголосок в окружающих звуках. Он сочится меж шелеста деревьев и криков птиц, меж стонов мертвых в отдалении, заполняя пространство хрустальной звенящей паутиной.

Если вовремя не услышать, если вовремя не замереть, если двинуть — рукой, ногой, головой, плечом… звук исказится, и твоя рука, нога, голова, плечо отпечатаются в этом звуке, как рисунок подошвы на свежем асфальте.

И по этому следу налетят эти.

Боб внимательнее Скрипички, что-то волшебное есть в его вполне нормального размера ушах, плотно прижатых к черепу. Может, лишний раз замотался в ушной раковине проход, может, особо нежная барабанная перепонка, но он слышит писк раньше, чем эти могут различить его отпечаток в мешанине всех прочих голосов.

На залитой ярким светом улице стоит несколько коконов, высокие, в человеческий рост, кто на машину подмотан, кто на дерево. Один пустой уже, с дырой внутри, полусдутый. Машина, на которую его когда-то налепили, щеголяет проржавевшей дырой на капоте. Еще пара — свежие, пульсируют зеленоватеньким, жрут свой тополь. Пока рано им, не вскроются.

Надо было лезть, пока первый кокон целый был, но, если б он лопнул на тепло, никому бы не поздоровилось. Тут хоть стой, хоть беги — результат один бы вышел.

А имаго можно обмануть.

Скрипичка слушает. Писк все громче, как будто не в ушах уже, где-то в затылке. Боб плавно закрывает глаза, чтобы не моргнуть. Если еще приблизится, моргать станет опасно.

Скрипичка смотрит сквозь ресницы, слегка приоткрывает рот.

«Море волнуется раз», — поет имаго, выползая из-за угла.

У него шесть лапок, и по этому поводу, как Скрипичке объясняла Ботан, у него на морде вот это вот верхнее — это мандибулы, острые лезвия, а вон те стилеты снизу называются максиллы, нижняя челюсть. Строение ротового аппарата как у слепня.

Огромного мерзкого слепня.

Ростом с теленка.

Ботан еще и объясняла какой-то закон, по которому таких вот чудищ быть не может. Что-то про дыхание и площадь поверхности относительно объема.

Вспоминать, что говорит Ботан, интересно, но вовсе не обязательно, потому что нормальная логика в этом мире больше все равно не работает.

«Море волнуется два», — поет себе имаго, и это так высоко и так громко, что со лба Боба катится капля пота.

По правде говоря, Боб и так пахнет, как здоровый мужик, который прошелся по летней жаре с рюкзаком на плечах. Скрипичка чувствует этот запах, и имаго тоже не может не чувствовать. Но на этот случай Ботан их чем-то опрыскала, чем-то, что пахнет как коконы, и имаго конфузится, когда ветер доносит до него запах Боба и, что уж кокетничать, Скрипички тоже.

Скрипичка тоже шла сюда по жаре и так и не научилась по-девчачьи благоухать розами.

Имаго болтает головой, не понимая, свежее перед ним мясо или уже в коконе, и снова издает писк, который почти моментально удваивается коконами от тополей.

«Мореволнуетсятри», — Скрипичка как всегда точно выдерживает эту паузу прежде, чем вступить в тон сама.

Это высокий скрипучий звук, и она знает, что от этого звука у Боба очень разболится голова. Но это потом. А сейчас имаго щупает живот Скрипички тонкими антеннами, треплет футболку.

Щекотно.

Как же щекотно.

Если в горле Скрипички поселится смех, это кончится смертью. Но так иногда хочется — рассмеяться. И не нужно будет лазить по заброшенным аптекам в надежде найти не слишком просроченные антибиотики, и не нужно будет вскрывать какие-то подвалы, полные тараканов, потому что Ботан вдруг решила, что эти тараканы природные враги этих, и надеется, что они зарубятся в какой-то их насекомой войне.

Не нужно будет прятаться по щелям, не нужно будет заматывать входы и выходы в противомоскитные сетки, не нужно будет ловить всякую мерзость и всякой мерзостью обмазываться.

И не нужно будет бояться больше — этих бояться, а людей бояться еще сильнее.

Все так просто, когда ты мертвый. Могильный холод в такую ужасную жару кажется иногда живительной прохладой.

Скрипичка закрывает глаза и остается в темноте, как в коконе, и голос во тьме поет, ее насекомая мать, и она отвечает этой темноте, она — дитя в коконе, вот какая она фигура. Перестань отвечать — и совсем во тьме потеряешься.

Боб большой и теплый стоит рядом, и в этом летнем дне от него еще жарче.

Скрипичка тянет-тянет-тянет нужную ноту, пока антенны не уходят с ее живота, пока сам имаго не уходит, не желая ранить своих ненастоящих брата и сестру, которые пахнут как коконы и поют как коконы.

Скрипичка тянет-тянет-тянет нужную ноту, а потом Боб мягко берет ее за плечо и делится дыханием.

— Зря не смотрела, — как ни в чем ни бывало говорит он потом, — хороший сериал. Посмотрим.

Мир снова свободен, и можно двигаться дальше, и Боб слишком теплый, чтобы думать о могилах и холоде.

Теплый августовский бриз вот-вот сменится промозглым осенним ветром.

Но пока еще нет.