Манекен

Глава 1

Каждый здесь брошен, оставлен самому себе. Никто не задумался о том, что мог бы стать новым героем чьих-то воображений, никто не попробовал этого сделать, а все отчаянные попытки противодействовать этому негласному правилу всегда кончаются мыслью, что могла бы призвать к борьбе против того, с чем свыклись все, что, в конечном счёте, скатывается в безобразный, хотя уже и не тернистый, но уже круг всего намеченного и поставленного, что повторялось не раз и будет повторяться вплоть до конца, когда тот, кто выполнял все, что требовалось, исполнял все, что было необходимо, понял, что он не способен продолжать этот бесцельный для большинства марафон и передал эстафету будущему, новому и, как уже давно было ясно, не способному ни на что поколению, полному идиотов. Таких же идиотов, как те, что взрастили нынешнее поколение. Таких же, как они сами. Эти мысли спонтанно проявились в нетрезвой голове мужчины, запивающего всё это бутылкой портвейна, сидя в подъезде собственного дома и разглядывая окрашенные в синий цвет стены.

Пить? А как же быть дальше? Что его ждёт? Почему именно он, а не кто-то другой? Так получилось... а почему же так получилось? Разве не судьба распоряжается всем, ведя по намеченному и определённому пути жизни? Если нет, то почему всегда кажется, что если бы не какая-то незаметная глазу мелочь, можно было и погибнуть? Кажется, проделки Божии... Но что же мы о жизни, да о жизни? Пора о смерти. Долой вопросы! Долой знания. Нам стоит заострить внимание на самих себе. Все эти мысли были столь тупы, что он тут же себе это мысленно кричал, но в то же время не мог услышать, словно потеряв собственного себя спьяну засыпавши себя богатством бедного на мысль мира, припавшего к однообразному осуждению той или иной позиции.

Мужчина, переведя взгляд вверх, заметил маленького и незаметного мотылька, бившегося из стороны в сторону — он думал, что лампа, накрытая банкой — это что-то притягивающее, поэтому беспомощно бился к нему, но ничего, впрочем, толкового, не получалось. Он лишь пытался пробиться внутрь... Тяжело вздохнув после короткого наблюдения за мотыльком, мужчина опустил голову и, откупорив бутылку, жадно сделал ещё несколько глотков. На вкус он был отнюдь не приторным, а крепость совсем незаметна. Он был очень вкусным; вкус был очень густым, почти ничего разобрать не получалось. Снова закрыв бутылку, мужчина встал и, почувствовав, как к глазам прикатила темнота, он распрямил плечи и, подняв голову, вновь сгорбился и согнул спину, совсем позабыв, что он человек.

Инстиктивно руководствуясь собственной жизнью, мужчина, пошатнувшись в сторону, но не почувствовав никакой боли, мелкими шагами побрëл домой. Он чувствовал, как его голова кружилась, потому стал придерживаться за стены руками, совсем позабыв о их холоде. Отдëрнув руку от стены из-за леденящего душу мороза, подступившего к его пальцам, он захватил несколько волосин на своëм лбу и самую холодную часть руки плотно прижал к наиболее жаркому месту на лбу, и его боль чуть утихла, как и чуть-чуть ушло головокружение. В очередной раз вздохнув, мужчина рискнул ступить ногой на первую ступень лестницы, но ему было столько уж нехорошо, что в тот же момент он повалился и носом воткнулся в четвëртую ступень. Бутылка грюкнула мгновение спустя, когда вылетела из его руки. Мужчина, собравшись с мыслями, поднялся и сел на корточки. Взяв бутылку опять, он крепко взял левой рукой ручку перил и наконец смог подняться на одну ступень вверх.

Эта победа стала для него решающей. Мужчина, не смогший расстаться с бутылкой и в то же время подняться хотя бы чуть-чуть, был снесëн слившимся в его глазах непонятным и неясным силуэтом, пронëсшимся куда-то дальше. Он сумел удержаться, но был в подвешенном состоянии и, таким образом, стоя левой ногой на ступени. Бутылка его лежала чуть поодаль, у скамейки, и он уже не хотел спускаться за ней, потому, безо всякой отчуждающей от дела мысли встал в нужное положение и с удивительной простотой сумел подняться на следующую ступень, а там на другую, другую... Даже не заметив, как поднялся на четвëртый этаж, но будучи критически уставшим, он несколько раз кашлянул от поднявшейся из-за его множественных падений незаметной пыли. Его ужасные, рваные и запачканные во множестве грязных луж коричневые ботинки были негодны для использования и ещё державшиеся швы продолжали расходиться даже тогда, когда он стоял, не думал куда-либо идти. Его чëрная шапка, рваные классические чëрные брюки и коричневая куртка тоже не жаловали чистотой, опрятностью и качеством. Ничто на нëм не было пригодно для ношения, но он, словно не замечая бедности сего положения, с воодушевлением (если не считать его головокружение, ломку в ногах и спазм) рассматривал свою дверь в квартиру — то была деревянная, запачканная сверху побелкой чëртовых маляров, ещё советского производства дверь. Держалась она крепко, и казалось, может выдержать ещё столько, сколько уже используется, но уже было понятно, что частых использований она уж точно не сможет вынести.

С усилием вставив погнутый металлический ключ с заострëнным концом, мужчина, оперевшись на дверь всем телом, повернул ключ вправо. После этого подошва на обуви отвалилась, и он чуть не упал снова, но вовремя поставил руки перед собой и с ужасом понял, как он выглядит, что же с ним происходит, однако так же быстро эту мысль он отшвырнул куда-то далеко, чтобы не вспоминать никогда. Поставив перед лицом левую ногу, он положил на колено обе руки и, придав всю силу рукам, он, сжав зубы, поднялся. Повернув ключ ещё раз вправо, мужчина вытащил его из замочной скважины и, дëрнув ручку, он потащил на себя всю тяжёлую дверь, петли которой настолько обездолены маслом, что завизжали на весь подъезд своим высоким голосом, который ещё больше усугубил боль в голове. Войдя в квартиру, мужчина тихонько прикрыл за собой дверь и задëрнул щеколду на ней. Бросив быстрый взгляд на лежащую рядом вторую дверь, он с усилием разулся и, не раздеваясь, пал на рваный диван, стоящий прямо в прихожей, из которого повсюду выглядывали пружины.

Солнечный свет, с трудом пробиваясь в эту небольшую комнатушку, постепенно становидся всë тусклее и тусклее, уходил из комнаты обратно к окну, откуда и пришёл, из-за чего в комнате наступала не только тишина, разбавляемая соседским ремонтом квартиры, но и темнота, уже не разбавляемая ничем. Всë это чудесным образом влияло на мужчину, и тот необыкновенно быстро, вздыхая и охая, погружался в сновидения, тогда как под ним громко скрипел этот самый диван, создавая некую музыку, которая должна была сопровождать его в мир снов; ему нравилась эта музыка, он хотел её слушать. Со временем же, буквально через десяток-другой минут, диван перестал, наконец, скрипеть, а мужчина — охать и вздыхать. Он уснул, в то время как ладонь его левой руки лежала на полу, а ноги скрючились от холода, ну а голова же его попросту лежала на диване, без подушек и не на его ручке, а прямо на самом диване.

Так он пролежал достаточно долгое количество часов, дремая, без понимания времени, в полном забвении и беспамятстве, он не знал, где он; не знал, что вообще делает. Впрочем, погрузился в крепкий сон, который был усилен выпитым совсем недавно алкогольным напитком, послевкусие от которого ощущалось и до сих пор — хотелось выпить ещё, он думал, насколько этот напиток был вкусным, почему же он бросил бутылку... Сон пришëл нескоро. Сновидение было очень непонятным, но в один момент всë прояснилось. Мужчина видел во сне, как он перепрыгивал с крыши одного высокого дома на крышу другого столь же другого дома в полной темноте, это было ночью. За ним гналось множество непонятных ещё более тёмных фигур, столь плавно двигающихся...

Но вот, он проснулся в холодном поту на своей ужасной постели с такой же ужасной болью в спине и шее — его разбудил очень громкий будильник на телефоне, который он выключил. Присев, мужчина ощущал критическую слабость, но он сумел встать. Всë-таки алкоголь ещё не выветрился... Войдя в ванную комнату, он достал зубную щëтку и, взглянув на неë, открыл старый кран и подставил под тонкую струю зубья щëтки. Закрыв кран, мужчина попытался взять зубную пасту с стеклянной тоненькой полочки над ржавой раковиной, но та упала на пол. Нагнувшись, чтобы поднять тюбик, он ударился головой о потемневшую чугунную ванну и спиной — о холодные трубы, от которых то и дело отсыпалась краска. Он всë же встал и, выжав из тюбика остатки зубной пасты, положил его обратно. Выйдя на кухню, он, не торопясь, открыл холодильник и нашёл яйцо, после чего закрыл дверцу холодильника. Разбив это самое яйцо о сковороду на газовой плите, он включил газ под ней и начал стремительно чистить зубы. Накрыв сковороду крышкой, мужчина вышел на балкон, расположенный прямо на кухне, за трухлявой дверью. Он наблюдал, как мимо его дома быстро пробегали какие-то люди. Многих из них он видел уже вчера, но не помнил сегодня. Ничего... Выплянув на землю использованную зубную пасту, что была во рту, он направился на кухню.

Выключив газ под сковородой, мужчина отправился в ванную комнату, где небрежно обмыл зубную щëтку, умылся и вышел обратно на кухню. Съев яйцо за пять минут, мужчина пошёл обратно в прихожую. Уже там, найдя на старой низкой полочке пачку сигарет, грязную зажигалку и потëртый, рваный кожаный портфель коричневого цвета прямоугольной формы, он вышел из квартиры, уже затем мужчина быстро закрыл дверь и пару раз обернул ключ в замочной скважине. Вздохнув, он почувствовал прилив сил и быстро спустился по лестнице вниз. Не обращая внимания на то место, где он вчера занимался алкоголизмом, мужчина, нажав на кнопку домофона, услышал приятную музыку и звук отпирания двери. Оттолкнув её, мужчина переступил порог на улицу.

Его сальные, голые и длинные волосы обдул холодный, но в то же время приятный ветер, вместе с которым в голову пришла длинная, продолжительная и гениальная мысль, почему ему и многим другим людям в этой стране приходится жить в столь ужасных условиях — трущобах, проще говоря. Причиной тому является повсеместная коррупция. Он не запомнил ничего, но был опечален тем, что столь хорошая мысль погибла при собственном зарождении. Он опустил голову, вытащил из небольшого коробка последнюю сигарету и поставил её между губ, а другой рукой зажëг её конец зажигалкой. Положив зажигалку в карман, он подошёл к урне у подъезда и бросил туда пустой коробок из-под сигарет.

После этого он бросил беглый взгляд на очень высокие деревья недалеко от дома, верхушки которых развевались на ветру, но сразу же направил его вперёд. Туда, куда ему следует идти. Но зачем? Зачем куда-то идти, когда можно остаться здесь? Здесь, где можно отдохнуть... С этими мыслями он перестал чувствовать недавнюю бодрость и подумал, что его вновь ждёт очередной цикл действий, предписанных уже много лет назад самим собой, но приправлееных щепоткой чужих мыслей и размышлений.

На улице было почти что пусто. Можно было заметить нескольких человек недалеко, но так-то он был один, ощущающий ласку ветра и приятное свечение утреннего солнца, которое было совсем, как бы сказать, ярким. При таком свете можно было разглядеть множество крупинок песка на всëм асфальте, проложенном в его дворе, по которому он шёл в тот самый момент, думая совсем о другом — о том, что его ждёт, как он справится с этим чëртовым мирком в одиночку...

Казалось, что скоро наступит что-то, чего никто не ждëт, казалось, что скоро всë поменяется к лучшему; мужчина в это свято верил, обожал эту мысль всем сердцем и вспоминал её, чтобы заглушить моральную боль при виде ужаснейшего окружения, что было вокруг него всю его жизнь. В это же время он где-то далеко в душе, далеко-далеко, словно за крепкой и заглушающей звуки стеной он понимал, что это наглая, ужаснейшая ложь, навязываемая ему с ранних лет жизни, то, что ему воспевают все вокруг до сих пор.

Когда мужчина было поднял взгляд с серого пыльного асфальта, прямо в его лицо прилетела вырванная кем-то изрисованная рисунками карандашом страница из какого-то блокнота, ещё мгновение она продержалась у него на лице благодаря усилию ветра, но он отодрал бумажку от лица и развернул её перед собой. На ней красным заканчивающимся маркером было ясно написано: «Беги». Куда? Зачем? Кто это написал? Столько вопросов, и ни одного ответа. Рядом с надписью было полно незаконченных набросков, на которых были изображены обезглавленные люди на какой-то дороге. А главное, на каждом рисунке это был отличающийся хоть чем-то персонаж от другого. На одном из набросков мужчина нашёл себя...

Утратив всякую тягу рассматривать дальше этот лист бумаги, мужчина опустил руку и прямо так пошёл. Завернув за угол, мужчина поднялся по двум низеньким разбитым ступеням. Открыв дверь ключом, он вошёл и обтëр обувную подошву о рваную и грязную тряпку, а затем нажал на кнопку за небольшим тëмным шкафчиком. После этого в помещении, замигав, загорелась лампочка, а затем вторая, третья. Пройдя через вторую дверь и снова включив свет, мужчина вздохнул, наблюдая, как по всему помещению появлялся тусклый свет. Потолок этого помещения был довольно невысоким, а стены — недалеко друг от друга; полы были столь грязны, что на каждой чëртовой плиточке уже нельзя было разглядеть отпечатки каждого ступившего ботинка. Мужчина, явно не восхищаясь видом, прошёл меж касс и присел на неудобное кресло со рваным чехлом, задумавшись, как всë вокруг ужасно. После этого он нажал на кнопку на компьютере, и тот громко затарахтел, запы́хал, впрочем, издавал неподобающие хорошему компьютеру звуки.

На мониторе компьютера появилась неяркая светлая точечка, затем, по прошествии нескольких секунд, эта точка расширилась до половины экрана, а потом — весь экран стал белым. Мужчина расстегнул замок своей куртки и, нажав какие-то кнопки на клавиатуре, он мог наблюдать, как на мониторе появились несколько чëрных полосок, а уже через пару секунд появилось изображение всех отделов этого помещения с соответствующих видеокамер. Отсюда можно было наблюдать весь магазин, во всех его тонкостях интерьера, хотя и в очень низком качестве.

Уже было повесив голову над клавиатурой, мужчина хотел вздремнуть, но в тот же момент краем левого уха услышал, как открылись двери в магазин и тихенькие шаги. Вдруг открылись вторые двери, и звуки стали громче. Он поднял голову и с трудом поднял веки и заметил стоящую в некотором роде рядом девушку, одетую в красивую, чëрную кожаную курточку и такие же красивые синие джинсы, хотя и помятые. Она стояла слегка поодаль от стола, хотя и рядом с сидящим в кресле у компьютера мужчины. Её светлые волосы были распрямлены, а сама она глядела на него свысока, как бы оценивая, что бы он мог предпринять, если бы вместо неё был какой-нибудь вор. Как она поняла, ничего...

— «Доброе утро, последний герой!» Ха-ха, как дела? — начала она, понимая, что от него ничего не дождётся.

— «... Доброе утро тебе и таким как ты». У Вас-то как? Небось не выспались? — Ответил он, хотя и сам выглядел таким, будто неделю бодрствовал.

— Хватит, Никита. На себя бы взглянул!

— Отстаньте, Анна!

Девушка ничего не ответила. Он отвернулся обратно к компьютеру и свесил голову к клавиатуре, но видел, как та пошла на склад, дабы расставить по полкам все продукты до прихода покупателей. Дабы хоть как-то оставаться в положении не морально убитым, Никита старался не закрывать глаза и держать вид абсолютно готового ко всему. Он старался это сделать весьма и весьма неудачно, поскольку в это время он был готов уснуть даже стоя.

Анна была молодой девушкой лет двадцати, ещё даже не окончившей университет; однако финансовое положение вынудило её устроиться на столь постыдную рабочую должность, что совсем её не огорчало, совсем наоборот. Она считала это лишь коротким этапом длинного жизненного пути, на фоне которого весь этот промежуток времени был бы незаметен. У неё были длинные и кудрявые рыжие волосы, а глаза — выразительными, светло-синего цвета, почти голубого, но не голубого; кажется, её глаза пылали вечным огнём, но в дейтвительности же они были самыми обычными, что ни на есть, привлекательными глазами, хотя и без столь заметного пылания азарта в ней самой. Она была скромна, но не слишком: так, она не рассказывала о себе, но в то же время, не стеснялась по-обычному общаться ни с кем в какой бы то ни было ситуации.

И Никите это очень и очень нравилось, но он не желал с ней особо общаться из-за собственной, как бы сказать, — стеснительности, глупости и его непонимания в полной мере какой-либо ситуации. Он это прекрасно знал и понимал, укорял себя за это, но не любил что-то предпринимать, что он тоже, но уже неохотно да принимал как правду. Многих бесила его раздражительность к агрессивности, но ему было плевать — начальник за это его не уволит, будущее из-за этого не всколыхнëтся, не поменяется в противоположную сторону, не зашататся и не рухнет, совсем потеряв контроль; это было столь малозначимым фактором для Никиты, что он чуть ли не забывал это, однако что-то заставляло его лениво, но всë-таки делать медленные и кропотливые шажки к развитию и становлению как полноценной чистой личности, что, как он думал, для него невозможно. Но, как мы все с вами знаем, нет ничего невозможного для того, кто готов переступить через самого себя, лишь бы ради отдаться превеликой, чудесной цели, цели всей его жизни, священной идее, стимулу жизни и действию всего мира, что до сих пор не застыл в небытие.

Мужчина сомкнул веки и вздохнул, приопустив голову всего на пару каких-то сантиметров и вдруг сосредоточился — то было видно по его сморщенному лбу, по которому текла солëная капля пота. Казалось, он думает о чëм-то тяжëлом, непосильном для его молодого, не готового к трудностям жизни разума, не способного до сих пор противиться большим трудам превеликих мудрецов, что вся его мысль способна затмить все эти труды своею гениальностью, мудростью и умностью. На деле же он помышлял о военном положении своей небольшой и захудалой страны да о том, что живёт он в приграничном регионе с противником. Он будет пешкой в обеих руках диктаторов, исполнять лишь свой долг, погибая от рук коллег-солдат, дабы не погибнуть позднее, но уже в цепких и крепких руках стервятнических властителей, правящих всем этим миром, как подумалось тогда ему. Вся эта мысль ему вовсе не нравилась; он иногда не мог сдержать сил и начинал кривить лицо, в том числе рот и делать гримасу отвращения, будто от только что проглоченного уже давно напрочь прогнившего лимона.

Хочу сказать, что весь этот день дался ему очень и очень трудно и не принёс никаких удовлетворительных результатов. Хотя, отдавшись полностью работе и автоматизировав все свои действия, Никита постарался хоть как-то отдохнуть и отвлечься от ежедневной суеты, но этот отдых наоборот, вопреки ожиданию, лишь отобрал у него всякие силы. В один момент, он, уже будучи не способным сопротивляться всяким мерзким и вольным мыслям, закрыл лицо такими же грязными руками, какими и держал буквально с минуту тому назад денежную купюру; уже спустя полсекунды, надев вновь маску безразличия и беспочвенной, глупой, может быть, даже безумной радости и вздохнул во все лёгкие, чуть опустив глаза, но опять принялся за работу. Не буду описывать весь его рабочий день, дабы не докучать читателю своей прямотой и глупостью построения мысли, а сразу перейду к делу.

Всё-таки, если говорить откровенно, мужчина отнюдь не был готов отдаться работе, а ото всей души желал отдать себя на растерзание вечности времени, тянущейся, как бы сказать, бесконечно долго, не давая ни расслабиться, ни отдохнуть. И в это же время он вовсе не устал, он был готов работать, но что-то не давало ему сосредоточиться и до конца проснуться, что-то заставляло его начинать мыслить. И, хотя Никита не умел думать, даже в свой немалый возраст, был вынужден поддаться искушению и буквально спустя мгновение в его голову хлынул поток мыслей, всем, кто был в одном помещении с ним, было отчётливо видно, как загорелся никогда не видимый нигде ранее огонь жизни и любви, отстранённый от всякого смысла, всяких устоев, созданных теми, кто даже не видел света — не видел ни луча солнца, ни блеска луны на тёмном ночном небе; лишь мрак бессознательного стремления познать жизнь через неощутимую боль. Все эти мысли пронеслись в голове чётко и ясно, но очень и очень быстро, после которых в его глазах вновь пропал всякий азарт, словно никто и никогда не вмешивался в ход его несуществующих мыслей, словно он такой же...

Но он сразу понял, что надо что-либо да менять; нужна та решимость, с которой в бой шли когда-то солдаты, уже заранее отчётливо понимающие свою безнадёжность, но даже зная, насколько высок риск смерти, они и не думали сдаваться, они были готовы сражаться до последней капли крови. Но отнюдь, он не таков — это не та личность, что готова к истинной жизни в обычном понимании, а та, что всегда способна лишь в отчаянии и агонии сложить всё, что есть при нём и поднять руки, даже если это будет предательством для всех тех, кто тому близок и дорог, но это единственно верное решение именно для него, потому что он — это самый настоящий мир, что живёт внутри. Этот мир живёт и процветает, в нём восходят и пылают империи, на прекрасных балах танцуют счастливые люди, а в это же время, где-то рядом, на холодной улице, просят хлеба голодные и бездомные, те, кто был обездолен именно теми, кто был описан выше, ведь именно те, кто живёт отлично, совсем различны даже с теми, кто находится, казалось бы, довольно близко, но так далеко одновременно.

Но как бы то ни было, Никита вовсе не хотел открываться — его мирок оставался для него обителем мысли и заставляла оставаться таким как есть, чтобы не меняться, никуда не идти и не расти, а жить и быть, существовать и тратить, безумствовать и ещё раз безумствовать! Вся его жизнь построена на безумстве — пропавшая мысль стала тому причиной. Обделенный же мыслью он, стараясь сохранять облик обычного человека, хорошего и добросовестного, он не заметил, как нашёл некоторые подсказки и стал находить некоторые подмены самой мысли и даже разуму. Тому стали люди: он стал чаще общаться и узнавать новое от тех, кто его окружал, окружает и будет окружать до его уже безмолвной, но, возможно , не одинокой кончины, когда Никита, как он думал, будет уже отдыхать на том свете, совсем не думая уже о том, как на Земле о нём будут с печалью и грустью вспомнинать, правда, если будут вспоминать, во что Никита уже давно не верит и считает эту мысль наиболее рациональной и разумной в подобного рода обстоятельствах.

Между тем, в тёмной комнате, в свете тусклых фонарей на потолке, он ощутил некоторый комфорт, что не ощущал раньше — ему стало легче, но он захотел погрузиться в сон. Вероятно, на нём сказываются последствия его моральных утешением путём просмотра культурных произведений на его небольшом устройстве, что он носит у себя в кармане. Оно не очень удобно и плохо сказывается на сознании, тратит много времени и зрения, но помогает на время успокоиться и не придавать значения тому, что так важно стоит перед ним и не даёт ему жить. Но как бы то ни было, вечер уже не вернуть, времени не возвратить вспять.

Закрыв глаза, все критически разобщённые мысли, мелькавшие в его разуме с безумной скоростью, обострились и не давали ему успокоиться ни на миг. Вдруг вся голова очистилась от них, но всё потеряло свой вес, и голова Никиты упала прямо на клавиатуру компьютера на столе кассира с соответствующим звуком щелчка многочисленных кнопок на клавиатуре, и он ушёл в мир снов, уже не понимая ничего и не принимая внешней информации, создав для себя тем самым тот самый мир, хотя и в более ярких красках и, очутившись в нём, он почувствовал, как это прекрасно — прекрасно оказаться там, где хорошо и разуму, и душе, и там, где порадуется и глаз, и мозг! Но как бы то ни было, он морально страдал от одиночества – одиночества среди людей.

Даже если вокруг может быть целая толпа, почувствовать себя социализированным практически невозможно. И всё из-за того, что все эти люди — чистейшие воплощения того самого зла и вовсе нельзя с ними никак сблизиться. Никита это отлично знал и принимал во внимание, потому и считал, что именно он – достаточно неплохая личность. По крайней мере, он на это надеялся. И хотя эту надежду не подкрепляло ничто, кроме его собственных догадок о том, что он может преследовать большее, чем окружающие, он искренне верил в то, что у него удастся хоть как-то улучшить свою жизнь. Эта надежда была очень слабой, но в то же время он её ненавидел всей душой.

Как бы долго Никита не пытался думать, сон всё же взял над ним верх — провалившись в объятия сна, он как бы потерял всякий контроль над самим собой в реальном мире и почувствовал, словно на мгновение взлетел над всей этой очернённой и оплаканной людьми землёй, но вот он вдруг снова стоит где-то в тёмном ночном переулке, окружённом так красиво ухоженными кустами, у без всякого следа проезжающих, казалось бы, рядом, машин, красивой широкой дорожке из каменного кирпича. И хотя вся эта красота была видна и в темноте, но цвета не были такими яркими, как если бы это происходило днём, но это вовсе не мешало ему насладиться красивым моментом вечности.

На всём этом проспекте, оказалось, не было ни души — сколько бы он не продвигался вглубь, по мере сгущения тьмы не было видно и не было слышно ни одного человека, ни одного звука.

Вплоть до того момента, пока тьма не застлала всю улицу и его так, что любая частичка света словно бы испарилась буквально сразу же, было так. Но сразу после этого что-то заставило его остановиться — он будто бы не хотел идти дальше. Никита озирался по сторонам — как на такой длинной дороге нет ни одного человека?! И вот раздался девичий смешок откуда-то рядом. Он хотел было пойти вспять, однако его ноги, словно приклеенные к кирпичному покрытию, не могли сдвинуться с места. Смех прекратился и голос девушки раздался прямо в метре от него:

— Ты действительно хотел бы уйти?

Он не мог ничего ответить. Что это была за ситуация? Почему его рот, словно зашитый плотной тканью, отказался открыться, чтобы ответить? Никита не понимал этого, не знал, не принимал; он отрицал всё, что видел и слышал, хотя и внутри него бушевала мысль о том, что всё это было предельно реалистично и правдоподобно.

— Ты - моль. Падаль, несоображающий кусок мяса, не способный ни на верную любовь, ни на таинственное счастье; ты - извращён, но так же скован и связан цепями, верёвками всего того, чем ты окружён и был окружён всегда; ты зависим от этого. Образцовый показатель будущего общества и мироздания во плоти, крови, поте и явно недостаточной самоосознанности как уникальной и неповторимой личности, что должна, по твоему мнению, сохраниться во века вперёд, что уже является ошибочным сейчас; твои предположения неверны накорню, а ты сам, веря в них с трудом, бросаешь их как недожёванное мясо, брошенное гнить или быть разорванным на ещё более мелкие куски теми, кто не так сыт, как ты, чему ты, кстати, даже и не рад - ты столь привык к собственным благам, что вовсе позабыл о смысле окружающего быта, в нетерпении ожидая новых преображений, что испортят жизни низших до худшего состояния и преумножат твой товар; ты не ждёшь, не готов ни к чему новому, что готово поставить тебя на колени перед собой, даже не затруднившись, не приложив даже малейшего усилия, чтобы исправить своё положение, или же, пренебрегая собой же, помочь тем, кто в том нуждается сейчас — ты не способен.

Последнее слово её было произнесено с таким бросающимся в слух пренебрежением, что хватало за сердце своею колкостью и метанием боли, способным причинить нестерпимое отвращение даже не от того, кто произносил, а наоборот, от того, кого описывали. Дальнейшие слова её длились как долгая мучительная пытка, столь же запомнились смутно и серообразно, если и запомнились вообще. Однако, если же говорить о том, можно ли назвать её саму уродливой в плане материальном или духовном было нельзя — была видна сразу ошибочность этого предположения как неразумного, банальнейшего и бездумного поступка того человека, что ищет, за что ему зацепиться, падая вниз со скалы, намеренно шагнув перед этим в кромешную тьму, считая, что там можно найти то, что смогло бы его утешить, когда всё вокруг, кажется, значительно темнее чем сама тьма, мрак, вселявший раньше ужас и страх, но тем не менее, призывавший к себе, предлагая при этом помочь и спасти всеми возможными способами, что смог бы все-таки обнаружить.

Она бросила на Никиту последний свой взгляд, и спустя несколько коротких, забытых мгновений, она улыбнулась, сразу после чего развернулась и побежала в ту самую неизвестную и отчасти непонятную, на первый взгляд опасную и угрожающую темноту, где её силуэт, по мере утихания звуков стука ее обуви по сырой дороге от быстрых шагов, растворялся в устрашающей тьме. Последняя секунда видения Никиты запомнилась ему тем, как он поднял голову и лишь тогда заметил капающий вниз дождик, что тогда умыл его лицо, испачканное в грязи, появившейся каким-то чудным и неясным образом, а также стены трёхэтажных, заброшенных небольших домиков, что стояли там уже, возможно, все сто лет, и ни в одном окне того дома почему-то не горела ни тусклая свеча, ни лампа, ни люстра, ничто не освещало ту улочку, там всё было в сумраке, но не таком, чтобы не было ничего видно, нет; покрытое тучами небо ещё пропускало солнечный свет туда, хотя и недостаточно, чтобы осветить ту улицу полностью. Не было видно и стен тех домов, но можно было предположить, что те с трудом подпирали собою крышу и удерживали этажи, проваливаясь с каждым годом всё ниже под землю вместе со всеми ними.

Не могло это мгновение длиться вечно и продолжалось лишь тот миг, что он запомнил так отчётливо, и, лишь моргнув, парень почувствовал расслабление во всем теле, понимая, что падает на землю, будто бы теряя сознание и, понимая, что прямо сейчас ударится головой о холодный и мокрый кирпич, он вновь открыл свои глаза и нашёл себя стоящим у подъезда собственного дома поздним вечером, когда уже не пели птицы, но еще не стрекотали сверчки, и молодое подрастающее поколение, надеясь на то, что оно не станет таким же как и предыдущее, точно так же, как и раньше, однако, к тому моменту еще не вышло вместе со всеми своими друзьями гулять, когда на улице уже не было тех, кто им сказал бы надеть шапки. Свет у всех подъездов того дома был выключен, а на улице стояла полная тишина, словно этот частично покинутый, но всё еще неизменно функционирующий по своему графику город был уже давно заброшен всеми теми, кто оставался до сегодняшнего, уже почти догоревшего безо всяческого остатка дня.

Опомнившись, мужчина осознал бессознательную борьбу с нескрываемым и беспредельно мощным желанием пасть прямо на асфальт, чтобы уснуть прямо там, где он находится сейчас, головокружение и факт несогинаемости коленей и значительного ухудшения зрения также дали Никите о себе знать, однако он не хотел идти по намеченному пути, как бы отгораживался от собственного, построенного им же маршрута, и парень, взяв себя в руки, огляделся, попытавшись при этом отрезвить свой мозг. Свет на улице исходил только от дальнего фонаря, освещавшего еще более дальний дом, такой же старый и повидавший лучшие времена, но в котором и по сей день проживает немалое число людей, даже не предполагающих возможности изменить что-либо в своей жизни. Дом, в котором жил Никита, на вид был менее дряхлым и возлагал на себя ответственность гораздо большего количества людей, чем в том, что стоял поодаль, однако так же, как и тот, не приковывал взгляда людей ни на миг хотя бы от своей же старости.

Никита решил пойти вглубь двора и повернулся вправо, вместе с тем пошатнувшись, словно выпил достаточно алкоголя, чуть ли не упав и ища в то же время взглядом новый путь, куда он пойдет сейчас. Парень ступил вперед, и этот шаг дался ему с немалым трудом и приложением к тому всех сил, что оставались в теле. В глазах всё поплыло с большей интенсивностью раза в три, но парень надеялся, что все это прекратится далее. Ступив еще шаг, он понял, что дальше пройти он уже однозначно не сумеет, и не позволит ему ни сила воли, ни духа, ни самого тела. Он не обратил на этот очевидный факт никакого внимания, притупил свой взгляд, чтобы вовсе не закрывать глаза и приложил все усилия, чтобы сделать ещё шаг, что, в свою очередь, стоил ему всей его оставшейся энергии. И, ступив на этот раз, парень уже не смог продвинуть самого себя дальше, после чего он упал, словно замертво, вдыхая воздух всеми лёгкими, в то же время чувствуя его явную нехватку; Никита перевернулся на спину и вновь вдохнул воздух полной грудью. Он почувствовал, что силы вновь вернулись к нему.

Встав и восстановив дыхание, мужчина бросил взгляд туда, куда собирался только что идти и увидел там сгущающуюся темноту. Повернув голову, он заметил, что там, куда его направила судьба, было все прямо пропорционально — в подъезде, хотя и мигая, горели лампочки, время от времени освещая и внутренние помещения, и часть самой улицы. Вздохнув, парень расставил приоритеты и, разрушив все свои планы, смог, словно скованный цепями, но ободряемый изнутри, перешагнуть через самого себя, даже не замечая всей занудности этого факта, вошёл в подъезд родного дома и вновь ощутил уже очень давно знакомый запах из сырого подвала о котором когда-то слагали легенды здешние дети, уже переросшие в таких как он и его ровесники, обречённых на вечное одиночество внутри или "самообман во благо" утех, садистских или мазохистских побуждений, вызывавших у тех же самых детей одно лишь отвращение из-за нагих взглядов на жизнь, так просто редактируемых силами извне.

Он увидел ту самую покосившуюся лавку, сине-белые плохо окрашенные стены, лампу, запертую на проржавевший насквозь замок дверь в подвал, ступени на первый этаж, что для него стали путём наверх. Забывая все осколки своей жизни уже спустя миг, он понял, что оказался прямо там, куда буквально несколько секунд назад направлял взгляд и, оглядевшись, увидел выбитые двери квартир, в том числе тех, в которых проживали знакомые ему взрослые, дети. Во всех их них давно гулял холодный и пронизывающий ветер, не горел никакой свет и сквозь передаваемые по наследству шторы не пробивался даже луч от света уличного фонаря. Там не было ни одной живой души, ни единого человека, никого. Пусто. Никаких запахов, никаких звуков и ни одного силуэта возможного человека. Все квартиры были опустошены, выпотрошены кем-то иным, кто даже не знает понятия доброты или банальной жалости, что могла бы его остановить. Никита знал, что такая же картина предстанет перед ним и на других этажах и потерял всяческое желание двигаться дальше, однако проложенный им же маршрут уже не может быть никем откорректирован – даже страх или тоска не остановит его. А почему? Он не знал этого и сам, как и причину, почему он так стремится попасть к себе домой, словно предчувствуя что-то пугающее или удивляющее.

Наконец, в полной темноте подъезда, мужчина поднялся на этаж своей квартиры. Дверь была не заперта, но закрыта. Он вошёл в квартиру, откуда пропала часть мебели, про которую он тут же терял все воспоминания, но увидел на полу разбитую фотографию в рамке, упавшую со стены, на которой был он и кто-то еще... Она заставила его бросить скупую слезу, однако спустя полсекунды парень уже забыл о том, что на полу что-то только что было, единственным напоминанием об этом служила лишь та самая слеза на правой щеке. По ощущениям Никиты, его воспоминания в этот момент менялись неизвестными силами извне, а ненужные, мешающие чему-то, пропадали, забирая с собой в небытие всё то, что могло бы дать хоть какую-то незначительную подсказку.

И вот, променяв свои прошлые воспоминания на новые, так сказать, более правдивые, если говорить с точки зрения свыше, парень снова понял ложность своих представлений о происходящем — всё вокруг сцена, построенная из лживых представлений каждого для каждого без всех же, тем более всяческая его зависимость от алкоголя была невыносима, и он осознавал невозможность отступления от принципа тяги к бутылке. И вот, не сумев взять себя в руки и отдав свое тело на растерзание собственной привычке, которая ему явно нравилась в последнее время как истинный источник правды в непрозрачном тумане лжи, обступившего его до безумия страшным образом — Никита потерял возможность контролировать себя, и его ноги потянулись сами собой к одному лишь алкоголю, месторасположение которого он знал как свои пять пальцев, а берег как зеницу ока, потому что тот был ему дороже любого собственного глаза.

Неконтролируемая тяга к алкоголю помогла ему забыть о проблемах, забросить их решение и временно отключиться от жизни, однако забывая, что на следующий день ему придется вновь отправиться на злополучную работу, про которую, ненароком вспомнив, бросится в тревогу, бросив мысль о том, что она, по сути своей, хороша. Никита взял полупустую бутылку портвейна из шкафчика, который, на удивление, не был пуст, в отличие от большей части его квартиры, и, взяв её, мужчина упал на ещё более старый диван, чем был в его недавней памяти, раскинул своё тело в отдыхающем состоянии и вдруг вспомнил, что её надо открыть... Эта мысль поразила его собственным неожиданным приходом, но он в любом случае поленился встать и продолжил лежать в таком состоянии, не отпуская бутылку, но держа руку с ней на весу, оставив лишь её часть выше локтя на острой деревянной ручке дивана; момент громкого падения бутылки был неминуем.

Уже в пятом часу утра он, проснувшись, заметил, что его тело не шатает, в глазах мир не растекается, он стойко держится на ногах, что его удивило еще больше. Тем не менее, отбросив эти предрассудные мысли о возможном отбросе алкогольной зависимости в сторону, мужчина осознал, что у него нет никакого аппетита, поэтому он, так и не переодевшись с вечера, взял полупустую пачку сигарет и неспешно вышел на улицу. До начала его работы оставалось очень много времени, которое он мог потратить как и где угодно. Не имея денег на покупку алкоголя, он был несколько разочарован, но после этого он понял, что это лишь пойдет ему на пользу. Это были глупые, очень глупые мысли, однако, несмотря на это, Никита был своенравен и упрям, не принимал никаких мыслей о вероятности того, что, возможно, в его ситуации можно что-то исправить, улучшить, а что-то — бросить и никогда не прикасаться. Это всё тоже была его мысль, разумеется...

Мысли Никиты невнятны, примитивны, несколько беспочвенные, сопровождали его всю его жизнь, иногда даже подробно описывали все, что с ним происходило так, что для прослежки за обществом требовалось лишь заглянуть в его осколки памяти и немного порыться. Вероятно, и он отдавал себе отчет о своей памяти, существующей у него словно бесконечный записной блокнот с самого его рождения, однако он и не мог полагать, что это не всегда будет играть ему на руку. И хотя Никита и подозревал, что что-то в его жизни не так, он не мог принимать это близко к сердцу и просто воспринимал как должный беспредел судьбы, уверенно переступал и продолжал снимать реальность вокруг, и ему это даже немного в некотором роде нравилось, если не говорить о различного аспекта омерзительных сценах в его жизни, предававших его то ли кратковременной панике, то ли кратковременной агрессии... Эта фотографическая память сопровождалась апатией и забирала у него всяческие долгие эмоции, оставляя безжизненную оболочку человека в таком же безжизненном обществе, связанную и скованную им же и теми, кто стоит выше его.

Мужчина спешно вышел из подъезда, держа губами сигарету. До этого он надел на себя серое пальто, поскольку из раскрытого и не закрывавшегося с вечера окна ранее дул пронизывающий ледяной ветер, говорящий о том, что уличная погода оставляла желать лучшего и становилась лишь холоднее, забирая у людей надежду на долгое, счастливое и отличное лето, пору, когда дети радуются формальной наступающей свободе, а загнанные далеко в угол и потерявшие надежду на свое личное светлое будущее взрослые работают на их благо, что повторяется из года в год, из века в век, из поколения в поколение. Помимо пальто, на нем был и черно-белый шарф в клеточку, доставшийся ему от прадеда, говоривший ему, что нужно оставаться в строю; грязные, пыльные, рваные брюки. Он взглянул высоко в пасмурное, покрытое тостым слоем серых облаков небо, думая, что увидит хотя бы лучик доброго летнего солнца, но не смог обнаружить ничего, кроме ещё более сгущающихся тёмных туч.

Спустившись с крыльца подъезда своего тридцатилетнего новостроя, парень обнаружил у него одну лавку, на которой нашел себе пристанище спящий алкоголик, которому он вовсе не удивился, но и не придал особого значения, а лишь прошел мимо, заметив под собой мокрый асфальт, свидетельствовавший о том, что прошедшей ночью прошёл дождь. Тем не менее, он направился в сторону парка, где он заметил горящий свет, в отличие от темных домов вокруг без намека хотя бы на одну горящую свечу или лампу. На улице стояла гробовая тишина, её могли нарушить лишь капли воды, стекающие с крыши и падающие в сформировавшиеся лужи на неровном асфальте, но и те были на удивление редки. Вокруг была лишь темнота и пустота, никого вокруг. Он затянул дым из сигареты и насторожился, оглядевшись вновь вокруг и, никого снова не обнаружив, продолжил идти в сторону парка, что был через автомобильную дорогу, обвивавшую его район словно щупальцами осьминога. Никита сразу заметил будку охранника на входе в парк, в которой и горел свет — как он предполагал, незатушенной свечи.

Подойдя ближе, мужчина заметил, что эта будка была не слишком высокой, достаточно тесной, но с толстыми стенками и стёклами. Войдя же внутрь, он обнаружил лежащую раскрытую газету на, видимо, нынешнюю дату, кружку с еще горячим кофе и стоящую вместе с ними на столе свечу, пламя на фитильке которой колыхалось из стороны в сторону, извиваясь от забегающего в эту маленькую будку ветерка. Никита чуть-чуть сдвинул чашку и взял газету, не прикасаясь ни к столу, ни к стоящему рядом креслу. После этого он попробовал прочитать заголовки, однако у него это не получилось: либо по причине того, что тряслись руки, либо от плохого зрения, либо от чего-то другого, не поддающегося его пониманию, но он знал точно, что эта газета на сегодняшнее число гласит о том, что случилось что-то страшное, сострясшее весь мир вокруг него, и, возможно, именно из-за этого и изменилось что-то вокруг него, чего он так и не смог заметить и не мог, словно это выходило за рамки разумного, возможного, границ его представлений о текущем мироздании, строении общества и обществ. В общем, случилось что-то незримое и непонятное. Никите это отнюдь не было по душе, и он насторожился. Никита испытывал сильный страх, всё вокруг его до чертиков пугало, будь то дуновение ветерка, скрип стен будки, и он постоянно оглядывался по сторонам, будто в поисках чего-то того, что могло бы дать вразумительный ответ на вопрос, застывший в его широко открытых глазах. Этот страх не давал ему и подумать о том, почему именно сторож мог отойти.

Крепко держась руками за дверной проём справа и слева, мужчина вышел на улицу и посмотрел то вправо, то влево, не понимая и не запоминает, на что смотрит и что разглядывает, рассеянно осматривая всё, что было вокруг. Он увидел неширокую автомобильную дорогу, красиво выложенную из чего-то подобного камушкам, но и отлично приспособленную к проезду тяжёлых машин, красивую дорожку в парк, принакрытую от ещё не ослепляющего солнца ещё более красивыми деревьями с темно-зелеными и желтеющими листьями, на которой он увидел достаточно быстро приближающийся силуэт, деревья, закрывающие проходящую дальше дорогу для проезжающих мимо автомобилей. Всё это смешалось в его голове, но парень всё равно, затупив страх, полностью покинул кабинку и вышел на сильно отличающийся от вида вокруг асфальт, который некрупной тропинкой соединял будку охранника с основным тротуаром, по которым мужчина быстро и прошел ко входу в парк, куда уже подходил удивлённый сторож, одетый в свою обычную рабочую форму, неся в руках уличную метлу, а в кобуре у него был забавно смотрящийся травматический пистолет, лишь отдалённо помогавший вспомнить образ настоящего огнестрельного оружия.

— Здравствуйте, — угрюмо, уже безо всякого удивления и надежды на достойный разговор, пробубнил сторож, держа одну руку у кобуры с пистолетом, — можете уже заходить, парк-то круглосуточный, я просто удивился, почему к нам пожаловали так рано, неестественно для нас.

— Да... Здравствуйте, — боязливо и несколько задумчиво протянул Никита, думая, можно ли что-то сказать ещё, почесал себе затылок. — Курение табака в парке запрещено, верно?

— Верно, верно... Не покуришь. Я за Вами погляжу, раз поинтересовались, чтобы не нарушили...

Охранник этот был одет в серое, не застёгнутое на пуговицы пальто, под которым была темная футболка, чёрные брюки, чёрные летние башмаки и темную шапку на нестриженной голове с тёмными волосами и бородкой, лишь далеко отдававшими коричневый оттенок. На его лице было полно морщин и, как понял Никита, тот работал охранником и дворником в этом парке. Мужчина пошёл в парк, а за ним тихо, притаившись, но в своём темпе шел другой. Это было ясно сразу, с его же слов, поэтому Никита даже не сомневался в «преследовании». Так как он знал этот парк, почти каждый поворот его дорожек, он не боялся зайти далеко, чтобы сторож от него отстал, и сделал это. Сел на скамейку он в самом тихом от возможных проезжающих автомобилей и поющих птиц месте, где можно попробовать о чем-либо подумать, а по возможности - подремать. Но все его планы разрушились, когда он понял, что охранник не даст ему этого сделать — тот подметал дорожку от падающих осенних желтых листьев, и звук не позволял Никите побыть в тишине и спокойствии. Он разозлился внутренне, но не подал вида снаружи.

Подняв руки к лицу, он закрыл ими свои глаза. Темнота. Зевнув, он опустил руки и вздохнул, а его уши интерпретировали звук метлы в какую-то добрую мелодию, и он, свесив левую руку, задремал. Дремота накрыла его, и он перестал чувствовать своё тело. Сна не приходило. Ничего не было. Пусто. Без звука, лишь дуновения ветра. Спустя мгновение он открыл глаза и понял, что сидит уже дома, на своём диване. Взглянув на окно он понял, что уже поздний вечер, и парень уже побыл на работе. Этот момент просто-напросто стёрся из памяти, так бывает достаточно часто, и все уже прекратили обращать на это какое-либо внимание, желать узнать причину этому. И потому он как и все, просто вытащил из холодильника банку оставленного пива и, открыв, насладился свежестью, в моменте осознав, что незадолго до этого принимал душ, и это всё было так уютно... В общем, всё прекрасно, чудесно. На нём были лишь свитер и штаны... Остальное он наденет уже потом, а сейчас он уже устал.

Не успел он улечься и закрыть глаза на том же диване, на котором он провел всю свою хотя бы частично осознанную жизнь, как, подняв веки, он ощутил всем телом то, что он бежит. Бежит куда-то вперёд, целеустремлённо и, попытавшись прекратить забег, он лишь усложнил проблему - начав оглядываться вокруг, Никита замечал полно всего. Он увидел, что, несмотря на некоторого рода желание остановиться, он продолжал бежать, не контролируя своё собственное тело. Судя по всему, было ранее утро и, возможно, он решил устроить пробежку утром, перед тем как проснуться, а когда пробудился, первым делом приступил к выполнению поставленной задачи. Грязные зубы, слипающиеся глаза, на которые давил лоб, неудобно натянутые обувь и кофта сигнализировали об этом, но, отведя взгляд от неба, которое было как и всегда покрыто серыми, не пробиваемыми солнечными лучами облаками, закрывавшими синее небо весь прожитый его век, ни на час не расступавшимися ни после продолжительного крупного осеннего дождя, ни после снежной бури зимой, Никита увидел несколько так же бегущих людей своего возраста на другом тротуаре с другой стороны дороги, сидящих у проспекта бездомных, молящих о помощи, наконец так же бегущих спереди, а потом и грязную мостовую под ногами. Эта дорожка была покрыта погибшими то ли от дыма от автомобилей, то ли от крепко наставшей осени на умершую тушу былого времени года листьями, окрасившимися в тёмные цвета разных оттенков чёрного.

Он лежал на диване в рабочей одежде, замерзнувший от открытого окна, дергаясь от собственного сна. Его ноги стучали по другой ручке дивана, и когда Никита сполз на самый край, он свалился прямо на пол, ударившись лицом о ледяной пол, ставший для него умыванием. Открыв глаза, мужчина неспеша встал, надел наиболее открытую из той одежды, что, можно сказать, мялась, лёжа на мягком кресле, натянул свои привычные, самые обычные сапоги, что носил абсолютно каждый, кого он мог знать, будучи живущим в своём же мирке из самолюбивых фантазий и мечт, никогда и никоим образом не воплотимых в реальной жизни. Но даже так, аппарат, стоявший выше, смог свести его с теми, кто обеспечил его тем, чем он обладает на сегодняшний день - стабильностью, крышей над головой и работой на них. Да, взамен за добрую щедрость в виде подарка жилья, дачи того, на что он сможет жить, ему требовалось всего лишь оставить всё, что могло бы связать его с его душой, стать их рабочим. Он каждый день отправлялся куда-то, чтобы отдать частичку себя - это происходило каждый день из года в год, как происходило с каждым вокруг него.

Помимо того, что Никита терял себя каждый день, искал что-то, что могло заглушить крики внутри, его всё время терзала часто пролетающая мысль о том, что всю его жизнь контролируют. Его будущее уже предрешено, вся жизнь прописана вплоть до его смерти, наверняка, после схождения с ума, думал он и, возможно, был прав. Его взгляду часто попадались камеры на каждом углу - на улице, в доме. Квартира контролировалась иначе, но это не отменяло самого факта того, что контроль над ним ведется даже тогда, когда спит - это обычное дело, если ты жив. И он находил это прекрасным способом избавиться от преступности. Мужчина считал так и в то же время ненавидел этот контроль - никто даже не старался сделать вид, что любит это всё. Всё вокруг было прекрасным, и это знали все, в том числе Никита, поэтому они не притворялись - они были глубоко уверены в чудесности демократического решения. Никто особо не задумывался, что это кому-то мешает, потому что таких людей уже не осталось, они ушли в забвение как песчинки прошлого бытия, времен вражды с самым не демократичным врагом. Врагом во всём - от быта до взглядов. Все ненавидели их, и это нравилось Никите, потому что знал, что его соседи правы, как и он сам.

Но что такое демократия? Это уже явно не важно, главное - они её добились, мы никому её не отдадим. И это - их клич, возглас! И неважно, что они давно забыли смысл этого слова. Неважно, что все искали чего-то, что давно потеряли внутри себя, потому что с детством уходят многие вещи, и это надо понимать. Они уже взрослые. Верно? Наверняка. Никита сам давно признал, что вступил во взрослую пору, и потому знал почти что наизусть, что он должен работать, чтобы обеспечить себя, демократию, соседей, страну. И это его стимул, как настоящего мужчины, и он, мужчина, должен был продолжать сражаться, чтобы новые дети смогли вздохнуть спокойно, зная, что на них не лежит тяжесть работы, и поэтому... Сегодня кончился отпуск от работы. Он сможет наконец сделать что-то новое, встретить своего коллегу - Анну... Странно, что он про неё вспомнил. Никита сдвинул брови, сжал лоб, но в темноте перед его глазами стояла она. Он... ненавидел её! Ненавидел. Она бесила его всем сердцем, он хотел её убить... Нет, это его коллега. Он вскоре должен будет с ней встретиться и снова поговорить, возможно, о работе. Как же это чудесно!

В очередной раз с грохотом на весь этаж свалившись с дивана на ледяной пол, Никита, пошатнувшись, поднялся на ноги и почувствовал, как картинка плывет перед глазами, но тут же всё прошло, и он, тяжело вздохнув, разомнулся и пошел по квартире выполнять всё то же самое, что говорилось ранее, когда он выходил на работу в последний рабочий день перед достаточно длительным отпуском - в три дня. Это стало для него обычным делом, на котором он уже не зацикливал своё внимание, а думал о своём, приняв этот процесс как должное перед тем, как выходить на свою любимую работу. И вот, полусытый, с чистыми зубами, в передаваемой из поколения в поколение одежде, он вышел в подъезд, где, закрыв дверь, рухнул на неё всем телом от усталости даже после отличного сна в несколько часов. Удар головой о дерево заставил его мгновенно очнуться, и поэтому мужчина, поднявшись, закрыл дверь на ключ, что лежал в его левом кармане брюк. Произошедшее его довольно сильно удивило, поскольку Никита никогда не сваливался от усталости так, как в последнее время, но, переборов её и свои рвения пойти не к врачу, а на работу, поспешил прочь из подъезда.

Это было чертовски пугающим явлением для него - мужчина словно открыл глаза и подумал, точно ли он хорошо живёт. Эта мысль была терзающей душу, из-за чего Никита не мог ни на минуту успокоиться, обеспокоенный данным вопросом, что стоял у него с самого начала дня. Хотя Никита и пытался даже забыть об этом инциденте, закрывая его тем, что, выйдя на улицу, начал осматриваться вокруг и замечать новые, удивительные вещи, такие как то, что листья, павшие с ветвей вековых деревьев, что вечно укрывали двор его дома от палящего солнца летом и от снежных бурь зимой, что вскоре должна была встретить этот город снова. Сама улица, на которой жили все люди, что населяли этот дом, была его старше - раньше здесь располагался другой, более старый дом, что был снесён в связи с его ветхостью. Но было это столь давно, что этот новый дом ныне был уже старше предыдущего на момент снесения. Но это ни чуть не мешало множеству людей заселяться здесь, и их число росло с каждым годом, по причине чего строилось еще больше точно таких же домов, пополняя список строений, где можно открыть новую низкосортную забегаловку для людей, которым придётся ещё меньше двигаться и всё больше погружаться в поток повторяющегося из столетия в столетие бытия, не менявшегося за исключением маловажных вещей.

Все его мысли пропали за исключением промелькающей время от времени, гласившей об острой необходимости продолжать проживать, работать ради проживания и выживать ради него как истинной цели всей жизни, которую он тратил столь беспощадно, сколько может растратить финансов бедняк, получив несметные богатства. Несмотря на это, в разум Никиты проникало сомнение в осмысленности его действий и решений на пути к достижению жизни. Сама по себе его жизнь была размеренной, и он сам не замечал, как промелькнули за ним его годы. Совсем недавно ему было двадцать четыре года... Сегодня - двадцать шесть. Это было ему очень важно, как то, когда он родился. Это важно для каждого, как важен любой другой праздник, происходящий у каждого достаточно часто. Возможно, именно это способствует развитию пьянства, но над этим Никита не желает особо задумываться, посколкьу знает, что сам алкоголик и судить кого-то за частые алкогольные опьянения не имеет права. Он также не может чисто логически обвинять кого-то в создании столь частых праздников, потому что за эти люди достаточно влиятельны, поскольку смогли поменять численность праздничных дней и установить именно такой календарный план, какой он есть.

Сама эта улица, на которой стоял дом Никиты, называлась Пороховской, и это название нравилось ему своей неясной харизматичностью слова. Дом олицетворял название улицы и был уже не серого цвета, а тëмного, близкого к чëрному, а на стенах с обваливающимся кирпичом были видны частые трещины, пыльные зелёные ветви растений, обвивающих стены, посаженных жильцами дома, а также различие оконных рам - все старались выделиться собственным подходом к красоте. К слову, все эти рамы были от одного и того же производителя, компании... Но это никого не смущало, и одной лишь инициативой много людей продолжало жить. Хотя в алкогольном промысле работало не слишком много людей, число людей, принимающих алкоголь ежедневно, росло. Росло вместе с самоубийствами. О нарушении закона мало кто думал, и это среди людей каралось со всех сторон, поэтому даже не воспринималось как вероятный вариант для будущих действий, из-за чего некоторые родители после рождения детей вскоре переходили на алкогольную зависимость, а потом расставались и вступали в брак с другими людьми. Численность людей, принявших такой расклад, увеличивалось с каждым годом, и вполне всех устраивало. Кроме молодёжи.

Молодёжь, которая желала больших свобод, меньших ограничений и лучшей жизни, питала явный интерес к власти рабочих. Хотя никто не знал, кто сейчас - власть, среди молодых явно не считали, что рабочие, и поэтому объединялись между собой. Это явно поощрялось властью, и главы этих объединений, предавшие идеалы ради поощрений от власти, вели остальных в новый кружок знакомых работников одного цеха, грезивших о хорошем исходе, и только их представители перед властью действительно получали собственное жильё, что упрощало их жизнь в будущем, упрощало их работу и усложняло путь к достижению таких же результатов другими участниками кружка, создавая дисбаланс, который уже давно прижился при помощи содействия лиц свыше. Все эти ухищрения повторялись из раза в раз, и никакого смысла в создании собственного кружка, или как говорят их представители, организации, либо же вступлении в любую из них, Никита не видел как такового, поскольку это было мало того, что безрассудно, так еще и таким образом Никита стал бы новой частью этого круга... Хотя, как он также предполагал, много кто думает именно так. В общем, этот порочный круг не был ему так важен, и он не хотел в лишний раз светиться.

Поэтому, в полусонном состоянии, мужчина продолжил своё медленное движение, и полагая, что сегодня будет должен попросить меньшей работы, смог себя заставить войти в этот самый магазин, где сегодня было так душно, из-за чего в скором времени на лбу у парня появились капельки пота. Сам вход в магазин Никита запомнить не сумел, поэтому заприметил лишь то, что в помещении ощущалась тяжесть воздуха. На подобные случаи в магазине был кондиционер, но включать его он не имел разрешения, поэтому должен был дождаться кого-то из других сотрудников. Однако, если никто не придёт, ему придётся отрабатывать всю смену, к тому же в таких плохих условиях. Из-за этого мужчина вздохнул и протяжно зевнул. В глазах потускнело, но он уселся за компьютер администратора и нажал на кнопку включения перед тем, как его глаза начали закрываться. Звук включения компьютера его пробудил, и Никита постарался сосредоточиться хотя бы на некоторое время. Пройдясь по залу, он снова вздохнул, сел за стол и включил программу просмотра камер видеонаблюдения. Там всё было как обычно, только стеллажи с продуктами пустовали. Испугавшись, что из помещения вынесли все вещи, парень мгновенно встал из кресла, но моментально успокоил себя осознанием, что Анна еще не приходила, иначе бы магазин... Да, когда он пришел, двери были закрытыми.

Тогда можно успокоиться и дать себе некоторое время на отдых, именно до тех пор, пока на работе не появится второй работник. С этой мыслью мужчина отбросил голову на спинку кресла и, медленно закрыв глаза, отбросил все мысли. Таким образом, он вскоре смог задремать, погрузиться в сон. Это расслабило его тело, душу... Но сон не вязался из-за светящих в глаза ламп с потолка, и потому долго пролежать в кресле, сложив руки, не удалось. Так и не дождавшись прихода второго работника, Никита хотел уже пойти сам раскладывать по полкам продукты со склада, привезённые ещё до его прихода, но вдруг услышал звук открывания дверного замка. Простояв немного, затаившись, мужчина увидел, что это именно Анна вошла в помещение. Он был удивлён её внешностью, поскольку не часто мог видеть её из-за собственной тяги ко сну, о которой знала и она. Она также была ошарашена фактом, что Никита не заснул, её дожидаясь, но достаточно скоро поздоровалась с ним и обменялась парой пустых фраз, не представляющих никакого смысла, к примеру, как идёт у них жизнь. Они оба не хотели говорить о себе много, поэтому, как и все, ограничились лишь холодным заученным словом, обозначающим слишком малую долю информации, чтобы узнать хоть что-то. Восторженные своим собственным ответом, Анна и Никита забыли о диалоге и занялись делами, включив при этом кондиционер.

Но уже ближе к позднему вечеру Анна ему напомнила, что в текущий день недели ему придется остаться на ночную смену, а затем и снова дневную смены. Мужчина был ошарашен, однако вспомнил действительность слов второй работницы и почувствовал тоску на душе по причине того, что снова не взял с собой на этот случай себе что-то перекусить. Никите не придётся спать, поэтому стоило бы что-то съесть, поэтому попросил у Анны что-то ему принести в очередной раз. И опять она согласилась. Никите оставалось лишь с ней попрощаться, пробыть в этом ужасном помещении ещё сутки, встретить новые рассвет и закат. Когда Анна ушла, Никита, понимая, что в магазин в ближайшие полчаса, как и обычно, никто не нагрянет, решил размяться, чтобы меньше чувствовать наплыв желания погрузиться в объятия сну. Он успешно выполнил затеянное, прошелся по кругу, сел на место кассира и принялся ждать новых покупателей, которых, как оказалось, не было вплоть до середины ночи, когда в магазин не нагрянул старый дед в тёмных лохмотьях, старой обуви и малой чёрной шапке, от которого воняло алкоголем да так, что администратор этой крупной лавки усомнился в целесообразности обслуживания данного клиента, но ничуть не удивился, когда тот продемонстрировал свою банковскую карту, скрыв все данные пальцем. Он часто вздыхал, взгляд был быстро пробегающим по всему помещению, словно вошедший был чем-то сильно испуган.

Одет старик был в разодранное почти чëрное пальто с пыльными и грязными пятнами, испачканную, дырявую шапку-ушанку, белую рубашку с коротким рукавом, серые спортивные штаны с белой полоской и старые, но надёжные твёрдые туфли, именно от которых, возможно, и источалась ужасная вонь — на самой обуви были заметны пятна от воды. Мужчине было лет пятьдесят-шестьдесят на вид, на его лице замечались седая щетина и отдававшие чëрным цветом, но достаточно поседевшие усы, постоянные морщины. Эти морщины были по всему лицу, и постоянно дëргались. Сам покупатель старался не подавать очень зашуганного вида, но заметные подëргивания конечностей, широко раскрытые, бегающие глаза, шустрые движения предавали его намерения, и сам того не замечая, он демонстрировал свой животный страх с нотками усталости, вероятно, от физических нагрузок. Странным был тот лишь факт, что мужчина в потрепанной жизнью одежде решил так заниматься спортом и... имел карточку! Вполне было ожидаемым событием, что он пройдёт в отдел с напитками для утешения, который же располагался очень близко к кассам, что создавало благоприятные условия для начала диалога.

— Ох... Опять цены повысили, черти... — Негромко и быстро ругнулся покупатель.

— Да как уж тут без повышений цен-то?.. Сами обанкротимся, если они такими и останутся! — Быстро разъяснил Никита, немного посмеиваясь.

— Конечно... Этой компании Вы уже не нужны... И её главе компания уже не нужна... Бегите да и поскорее!.. — С несколько осуждающими взглядами исподлобья мужчина взял небольшую бутылку водки и проследовал к кассе, где его уже ждал администратор-кассир.

— Ну, Вы, старый, даëте, конечно! Куда бежать? Зачем? — Пробивая товар, Никита спрашивал собеседника настолько тихо, чтобы на камерах не было бы слышно, но с очень явным интересом.

— Я? Старый? Ну-ну, молодой! Ха-ха... Сами и узнаете... Но уже утром. А я побегу.

С этими словами, заранее оплатив покупку, странный дед, выхватив чек и бутылку из рук продававшего, помчался со всех ног прочь. Это явление очень напугало весь день работавшего парня, и он полностью потерял желание спать, что, возможно, к лучшему. Но ему не давал покоя вопрос, что же такое случилось, что напугало старого пьяницу до чëртиков. Этот вопрос он рассматривал с двух сторон: что-то, что его непосредственно касалось, либо что-то совсем непонятное, с ним не связанное ни одной возможной нитью. Вероятность второго варианта была гораздо выше, чем у первого, и это говорило Никите, что если какой-то дед чего-то не знает, не хвастается об этом историями из жизни - скорее всего, случилось что-то важное и то, что не поймёт он сам должным образом. А если это так, стоило бы начинать собираться уже сейчас... Но смена ещё не окончена, проделана лишь половина от всей работы, и от этого администратор-кассир магазина и вовсе терялся, чуть ли не засыпая, пока что-либо делал. Но, стараясь ободриться, мужчина лишь оттягивал тот момент, когда он начнет смотреть сновидения.

И пришел тот момент, когда в магазин заглянули - это было за миг до того, как Никита задремал и, тотчас проснувшись, он подпрыгнул, из-за чего покупатель - какой-то парень в немолодой одежде старших братьев испугался, но подошел к кассе и поставил банку с каким-то напитком. Всё, снова ушёл... Опять пустое помещение, снова нечем заняться. Но, вспомнив, что него же было то устройство, он тут же зашевелил мозгами и начал думать, взял ли его мужчина с собой на работу или же нет. Как оказалось, телефон располагался в его правом кармане. Достав его и включив, кассир хотел было посмотреть новости, но тот лишь демонстрировал постоянные зависания, зеленые полосы, то скрывающиеся, то появляющиеся на экране, а затем и вовсе выключился по собственной воле, игнорируя новые попытки взаимодействия от его владельца. Это было чрезвычайно необычным для Никиты - никогда такого не случалось. Убрав устройство в карман, мужчина остался наедине с собой, и это его нппрягло почему-то больше, чем раньше, когда он пьянствовал в гордом одиночестве — быть может, тогда он чувствовал хотя бы какую-то собственную независимость от других, от осознания самого себя. Теперь же он должен был понимать, что подобное отношение к обществу является в коренном смысле неверным, потому что, имея текущую ситуацию, ему было необходимо знать кого-то, кто мог бы ему в какой-то степени и в какой-то момент помочь.

Хотя найти во всем мире тех, кто был готов это сделать в нынешней ситуации, в настоящем году являлось априори невозможным, администратору этого магазина, что он давно хотел покинуть путем увольнения, требовалось прорвать линию состояния молчания и наконец закричать что есть сил. Он понимал это, но не мог даже себе представить, каким образом ему удастся обыграть это; так как Никита по собственному характеру не мог влиться ни в какое общество, которое было готово принять новых участников, попробовать стоило вновь, постараться хотя бы найти таких же, как он. И вероятность этой встречи была столь ничтожна, что ситуация становилась достаточно забавной по причине его безысходной обреченности, в которой поступить можно было лишь в малой степени разумно, так как вся логика Никиты была разрушена, а цепочка - пропала вовсе. Возможно, глупость его была и сильнее прежней, чего сам он не мог и подвергнуть банальнейшему сомнению — он был глубоко заверен в предначертанности его же повсеместной глупости, что съедала все мысли мужчины, помимо тех, что напрямую касались ругани самого себя, которой он занимался столь часто, что не только лишь забыл о действительности, но и о течении времени.

Под следующий вечер парень был неожиданно бодр, но тревожен и чем-то внутренне испуган. Девушка, что говорила ему о том, что явится утром, не прибыла ни в назначенное время, ни к концу смены. Это вынудило несколько уставшего работника предпринять попытку вызова по телефонной связи начальника, но на последнем издыхании телефон хотя и позволил владельцу начать звонок, но связь сама пропала, и дозвониться не удалось. Вся эта ситуация заставила Никиту убрать остатки продуктов на склад, после чего выйти на улицу и закрыть магазин. После этого его телом завладела безграничная усталость, что он не чувствовал еще почти никогда, не знал о ней ранее. И чувство это было столько сильным, что, упав спиной на спинку кресла, он не смог поднять ни головы, ни взгляда... Лишь позже, когда он очнулся, он заметил, что в магазине пропал свет, и среди стеллажей стояла девушка — но совсем не продавщица. Это же была та самая!.. В голову закралась мысль, что у него появились проблемы с... да с много чем! Алкоголем, психикой, стилем мышления, восприятием реальности, с самой жизнью... Этот мир загибал хворостинку зародыша жизни, что появился в мыслях Никиты, и разум его начал перегреваться.

Как бы то ни было, эта самая девушка говорила неразборчиво, но достаточно громко. Лишь некоторые её слова были понятны, но и те приглушались какой-то странной изоляцией, словно между ними стояла стеклянная панель, что не пропускала звук. Некоторые слова девушки доносились нечётко, некоторые странным образом пропадали — это было видно по движениям рта. «Беги... Помоги!» — разносились по всему магазину единственные слова, что удавалось понять, запомнить и почти заучить. Она повторяла их будто молитву, но неожиданно всё пропало, и появился свет. Никита всё так же сидел в кресле, и вдруг он сообразил, что это мог предупреждать о какой-то опасности его мозг, о чем он не раз в детстве слышал из известных киносериалов как какой-то шаг к... спасению? Но тогда почему бежать, не спасти кого-то, а помочь самому себе? Или же его мысли были вовсе не верны. И этому он доверял больше всего, данной мыслей парень себя пытался успокоить, внутри ощущая сильную тревогу. Настолько у него забилось сердце, что мужчина был готов сейчас же вырваться из этого чертового места и побежать куда глаза глядят, но это было невозможно — он был ограничен знанием местности. Как бы он ни заучивал все маршруты передвижения, как бы ни разузнавал и учился, по итогу всё равно не сможет найти пути, чтобы сбежать.

Из череды долгих, затяжных мыслей Никита вырвался, наблюдая в этот момент за стучанием своих пальцев по столу по его старой привычке, заложенной много лет назад. Стоило ему выглянуть в окно, как почти в тот же момент с улицы донеслась сирена, сигнализирующая о том, что произошло что-то неладное. По инструкции, им выученной наизусть, он должен был сразу включить радио и прослушать оповещение населения, а затем последовать указаниям говорящего. Это было для него крайне необычно: такое редко происходило - на ближайшей базе включались сирены нечасто. Не особо думая о причинах тому, обыкновенный кассир-администратор также не наблюдал за постоянными сводками новостей, к которым со всей душой проникался каждый человек его окружении. И хотя радио было включено, звука не поступало. Парень посидел в оцепенении и попытке сообразить, что же ему делать в неожиданной ситуации, однако этот процесс занял более трех минут, но и за этот срок на радио не было слышно и звука помимо белого шума. Вполне себе возможно, это молчание было спровоцировано тем, кто вызвал эту сирену, а может никто и не хотел помогать людям... Но появилась и новая идея, что на самом деле эта сирена могла являться лишь проверкой, что достаточно давно не проводились.

Единственный человек в этом помещении расслабился, когда лишь появилась эта мысль — и, повернув спинку кресла к столу, дабы не упасть, полностью лег на это сидение и уткнув свой взгляд в потолок, что был сделан из светлой большой плитки, в разных местах покрытой гнилью... Владелец магазина уже давно знал о том, что в помещении уже около десяти лет необходимо сделать ремонт, так как в данном неизменном виде оно существует по сей день около тридцати пяти или сорока лет. По потолку ползали тараканы и мухи, они летали вокруг, но их чрезвычайно большое количество уже не смущало и не пугало молодого человека — для него насекомые на рабочем месте стали обычным делом, которому не стоит и удивляться; парень стал наблюдать за их движениями и не замечал, как проваливается в сновидения. Его глаза от недосыпа начали закрываться, и, поленившись совершить в очередной раз попытку откатить сон, парень совершил ошибку — он уснул спустя пару коротких для него минут. Эти минуты он не ощутил, чувствуя лишь, как его веки, становясь гораздо более тяжелыми, чем раньше, опускались, и этот процесс был непредотвратим, являясь свойственным ему при недосыпе или отсутствии сна. Засыпая, он лишь услышал ту самую сирену далековато от магазина, но это не стало помехой для торжества творца сновидений. Этот сон стал роковым для направления мыслей на всю его оставшуюся жизнь... как можно было подумать.

Однако же, проснувшись, Никита едва припоминал происходившее в тот момент. Досидев свою смену, он проверил наличие продуктов в магазине и покинул его. На улице уже наступал вечер, и серое небо, казалось, приближалось, — так странно, хоть и очень медленно, словно готовился к собственному выступлению дождь, капли которого вот-вот должны были закапать на эту бренную землю, укрываемой жизнью, заполонившей её и никак не желающей смириться с участью жить дальше и дальше, вновь и вновь, возрождаясь и меняясь в своём обличии лишь иногда. Рядом, у магазина, стояли припаркованные автомобили разных марок, но на дорогах - только редко проезжали старые автомобили, вместе с окружающим пейзажем будто демонстрируя некое возвращение старой эпохи. И только эти самые новые машины могли показать, что пришло новое время, оставляя почти незамеченными старые здания вокруг, в которых то и дело то появлялись новые лица, то погибали старые. И правда, новые дома удивляли своим выделяющимся присутствием среди старинных, признанных равноправными по отношению к новым — старым строениям подписали еще много лет возможности жизни граждан. И никто из этих самых граждан, правда, дальше «забастовок» на словах или из нескольких безумцев, не ушёл — всё закончилось тем же, чем и началось.

И к превеличайшему удивлению кассира рядом не проходил ни один человек - улица вовсе опустела. Это вывело из равновесия парня, он упёрся спиной о стену магазина и не торопясь вытащил сигарету и зажигалку. Даже не смотря на них, Никита зажёг кончик сигареты и вставил другой в рот. Всё тело покрывали мурашки от того, что даже за прошедшее время вокруг не появилось ни одного прохожего - это было излишне изумительным для сравнительно оживленного города. В воздухе ощущался запах дыма, а всюду стоял плотный туман, возможно, где-то рядом что-то горело. Совсем рядом пробегали странные люди, и было неясно, кто это — видно лишь было то, что одеты они были в военный камуфляж. Их было сложно обнаружить, но боковым зрением находились иногда таковые индивиды; это было очень странно. Возможно, эти обстоятельства были как-то связаны с отсутствием мобильной связи, и Никита в этом убеждался всё сильнее — любые неожиданные ситуации как-то должны быть взаимосвязаны. Он решил пойти домой - там будет проще собраться с мыслями и сделать себе заготовки на экстренный случай, собрать вещи, если что-то произойдёт. Так парень и поступил, считая, что, возможно, произошла техногенная катастрофа, вызвавшая отключение сети и повсеместный дым. Он при этом допускал, что всему виной стала авария на ближайшей нефтяной станции.

Уже подойдя к подъезду, едва заметив появившееся на доске информации объявление с подчеркнутым словом «ВНИМАНИЕ!», парень пригляделся - и не смог ничего разобрать; после этого он забрал листок с собой и зашел в подьезд, где смог прочитать заявление от правительства: «ВНИМАНИЕ! Ближайшее бомбоубежище находится на улице Т*******, 7». Заподозрив неладное, вошедший только что в подъезд мужчина отбросил бумажку и ринулся в свою квартиру со всех ног. Оказалось, что дверь была распахнута, замок был вырван и брошен на пол. Квартира была почти пуста, были обнесены все важные вещи. Остались только несколько столовых приборов, полурваный рюкзак, одеяло. Не было ни еды, ни воды, ни одежды, ни ценных книг. Собрав пожитки в рюкзак, опустошённый, Никита вышел из дома и направился по адресу убежища. Его волновал вопрос — помогут ли ему люди там находящиеся, найдётся ли у них что-то, чтобы ему не умереть от голода. Он сосредоточился на текущей ситуации и не думал более ни о чём, поддавшись желанию что-то сделать, чтобы спастись, подогреваемому инстинктом самосохранения. Это было животное чувство, которому в глубине души удивлялся и сам, возможно, бывший кассир-администратор. Для него внутри проносились воспоминания о прошлом, когда он, поддавашийся чувству доминирования над ровесниками, использовал их для собственных удобств, занимался всем тем, чем не стоило заниматься. На это ушло слишком много времени его жизни, и по итогу он потерял и друзей, и деньги, и достойную работу, и жильё. Складывалась картина того, что череда ужасных событий продолжалась по сей день.

Путь занял у него времени совсем немного — так как рюкзак с одеялом и кухонным ножом, двумя вилками, был нетяжелым, а совсем наоборот, Никита смог пробежать большую часть пути, не сильно при этом измотавшись, предавшись беспокойству за собственную жизнь, что помогло замять влияние усталости и перевести ее на второй план, а по возможности и вовсе о ней забыть. Всё это время он наблюдал, как становится темнее вокруг, как поменялся облик улиц. Это выглядело довольно пугающе, и картина заставила бы упасть в обморок того, кто бы вышел на улицу прямо сейчас. Но, к счастью, шедший к убежищу парень не замечал никого, кроме мелькающих силуэтов солдат, что, так же, как и весь сложившийся пейзаж, не могло не страшить человека — единственной причиной, почему шедший по улицам города парень до сих пор не забился в угол какого-нибудо раскрытого подъезда, являлся адреналин в нём, ника кне уходящий из крови. Никита не мог не бояться то исчезавших, то появлявшихся в пелене военных, но, стараясь не обращать на них особого внимания, он концентрировался на пути, обдумывая, как лучше и короче пройти до места назначения, руководствуясь собственными знаниями.

В тот момент, когда парень достиг места, к которому двигался приблизительно один час, он почувствовал, что слежка за ним лишь увечилилась, хотя сам Никита списывал это на сильный испуг. Парень не был намерен где-либо прятаться, потому шел, даже не беспокоясь о том, что ему может что-то в этот момент навредить, что, возможно, стало причиной, почему он столь сильно испугался в ситуации, которую я сейчас вам опишу. Стоило Никите лишь расслабиться, — на подходе к дому с убежищем к нему, шатаясь, подошла, будто из темноты, страшная на вид старушка, которой, казалось, было лет так восемьдесят. При всей ужасности происходящего она громко, на всю улицу, увидев идущего в её сторону человека, запела странную песню, словно без слов — столь неразборчивым было то, что она произносила. Старуха глядела без морганий, настороженно, но точно ему в глаза, и, возможно, выбила бы из него всю душу, если бы была такая возможность, а также не помешали другие, более шокирующие обстоятельства, о возможности которых обычный кассир-администратор из магазина у дома определенно не сумел бы додуматься.

Кто-то, чьи силы позволяли совершить выстрел с дальности в двести-триста метров из винтовки обычного квартирного окна убил эту старуху. Никита, что моментально перевёл взгляд с всё еще стоящей с открытым ртом и глазами, постепенно заполняемыми кровью необычайной бабульки на убийцу, так же быстро подумал о связи внезапно появившихся на улицах города солдат с расстрелом гражданской, с причинами возникновения подобных обстоятельств, а затем, уже когда взглянул на место, откуда был открыт огонь, заметил человека в военном камуфляже с винтовкой в руках, который, в свою очередь, спустя мгновение скрылся в темноте квартиры. Мало, очень мало сказать, что увидевший эту ситуацию насторожился — он сосредоточил мысль и осознал, что тот солдат мог выстрелить и в него, а значит, он либо промахнулся, либо оставил на потом. Не может быть иного — по крайней мере, такой поток сознания Никита счёл истинно верным. Не желая рисковать, он наткнулся на идею спрятаться в квартире любого подъезда рядом находящихся жилых зданий — маловероятно, что в одной из них может орудовать еще один такой подозрительный военнослужащий. Подобный ход мыслей парня был связан с тем, что он, впервые столкнувшись с проблемой убийства человека, находящегося рядом, не успел даже взглянуть на тело погибшей, не воспринял трагичность ситуации, однако в то же время сосредоточил все свои силы и внимание на поиск пути спасения самого себя.

Удостоив бедную, мертвую старушку последним взглядом, свидетель убийства скрылся с места происшествия, уже через несколько секунд после выстрела повернувшись и побежав в направлении подъезда чуть подальше, где, прижавшись одной — левой — рукой к стене, а правой — со всей силы потянул на себя дверь за ручку. Электричества в городе не было, оттого входы во все дома были открыты, что давало всем сторонам свои преимущества. Перед глазами мужчины плыла реальность, и он, не понимая того, что из последних, пропадающих сил он, не теряя своей шустрости, на всех порах мчался вперёд, перешагивая сразу несколько ступеней старой лестницы, вид которой будто бы говорил о том, как её ненавидели все годы её существования, как все времена, когда она служила людям, терпела снег, грязь, отходы, всё что угодно, но не знала обыденной для более значимых зданий уборки. Молодого парня же это не интересовало — на кону, возможно, стоял исход его жизни, вопрос её сохранения и продолжения боя за место под солнцем против таких же как он и тех, кто решил, что он достоин большего. Борьба эта значила, определенно, то, что никто и никому никогда не будет нужен, кроме как по признакам тем, которые дают пути распространения собственного влияния, а также получения прав, гарантий их борьбы.

Уже потеряв всякую силу, Никита наконец понял, что в скором времени он отключится и не сможет ничего противопоставить против потенциальных угроз в лице того же снайпера. В тот момент он добежал до последней для него на тот момент площадки - на четвертом этаже и, чуть ли не падая, но сохраняя рассудок, сумел проверить каждую из дверей и обнаружил единственную незапертую. Тогда кассир вошел в помещение и, закрыв двери на щеколду, сразу же, в том же помещении, упал без сил и потерял сознание. Тот момент сопровождался для парня мучительным отдыхом без сна, когда он, лёжа на холодном и грязном полу, будучи уверенным в том, что здесь его не сможет достать никто, лежал и не думал ни о чем. Ему казалось, что так прошел час, два, три... но прошло всего полтора часа, когда Никита, погружённый в мысли, с трудом поднялся и, пошатываясь, оперся рукой о стены узкой прихожей, а затем продвинулся по квартире, где заметил, что в ней всё будет получше, чем в его, но гораздо, гораздо старше. Удивительным фактом для него стало и то, что здешняя планировка достаточно умна, и тут всё, даже будучи заброшенным, выглядит красиво — такое бывает очень редко.