Ловушка для музы

Музанабим

Грань третья

Что день не задастся, Искра смекнула после первой затрещины.

А нечего по сторонам зевать, когда у скверны стоишь. Но действо отвращения зла так красиво! Хоть и видела не раз, всё равно до дрожи пронимает!

Искра точно вросла в грязь худыми резиновыми лапотками. Отрешилась от голодной рези в животе. Позабыла, что всей снеди с утра – ломоть студня из водорослей и мелкой рыбёшки. Размытому невольными слезами взгляду жёлтые балахоны Светочей казались изменчивыми. Точно пламя, горящее у них в груди, что заменяло сердце.

Один, три… Пять Светочей обступили скверну. Затем не то пошли, не то поплыли, будто не касаясь земли. Сначала посолонь, затем трижды повернулись на месте – и обратно. Испокон их глухие колпаки не имели прорезей. Любой огонь, от свечи в горнице, факела в селище или костра среди горельника, становился глазами Светочей. Оттого для них, Светоносных, и не было тайн.

Шестой Светоч стоял поодаль. Он был за главного; балахон его отливал багрянцем, как огни под сводом Солнцекруга на Священном холме. На памяти Искры он всегда взирал на действо со стороны. Пламя в его груди пылало ярко и ровно, бросая отсветы на жирную грязь.

Дыхание моря глушило речитатив. Но Искра, как все Ожидающие, знала молитву наизусть. Она выучила её прежде, чем произнесла первое слово.

– …и открылось Предтече, как одолеть зло и побороть скверну, что испоганила землю, воду и воздух… И рёк Предтеча, что едва последняя скверна рассыплется прахом, то тьма сгинет, и засияет Солнце, и вернутся Светлые века… И открылись глаза людские, и наполнились сердца ожиданием, и пошли Светочи за Предтечей, очищая землю, воду и воздух от скверны…

Беззвучно шевеля губами, Искра огляделась. Вдруг эта скверна – её скверна! – последняя? И небо сей вздох прекратит сыпать дождём и пеплом? И за постылыми сезонами снега, града, дождя и тумана придут новые – тепла, солнца и света?

По правде, давно Ожидающие не видели такой скверны. Древней, огромной. Такой, что и вшестером еле выворотишь. Такой если коснёшься, то враз почернеешь и станешь кучкой праха. Всё больше мелочь находили, на короб дюжину. То даже не скверна, а так… пакость. Такую уничтожишь, а благодати не сподобишься.

В который раз девочка подивилась, что со Священного холма мир выглядит иным. Умытым дождём и украшенным блёстками луж. И дышится здесь легко. Смрад гниющих водорослей не валит с ног, как у бродильных чанов. Просоленное бризом селище из глиняных мазанок жмётся к взморью; дальше, за холмом, темнеет горельник. Говорят, прежде в горельниках жили люди. Но они открыли сердца злу, и небо покарало их.

Искра задумалась. Если облака разойдутся, узнает ли она Солнце? Прежде-то не видела! Говорят, оно точь-в-точь как огненный шар. Такой яркий, что глазам больно. Его свет преобразит всё-всё-всё. И Священный холм, и дугу залива, и тесное селище, и горельники…

Может, и саму Искру?

Маленькое сердечко пропустило удар. Заветным желанием девочки было стать, как все. Чтоб её уродство не притягивало беды. Чтоб ей не плевали вслед. Чтобы касались без страха…

Один из Светочей замедлил шаг, точно услышав детскую мольбу. Подрожал жёлтой свечой на ветру, и пошёл с воздетыми к небу руками вперекор хоровода.

У-ух! Непростое это дело – супротив зла выступать!

Искра вытаращилась на Светоча, и моток верёвки выпал из её обожжённых ладошек. Точнёхонько в грязь.

Тут Огнедар и приложил малявку по шее. Через капюшон чего бы не приложить! И руки о выродка не испачкал, и на сердце полегчало.

– Вот кому-то Рассвета не видать! – прошипел он.

Старший брат, называется! Искра зажмурила бедовые зелёные глаза и смолчала. А пока жмурилась, Светоносные завершили действо и скрылись из виду. Ненастный день враз облепил, точно мокрой холстиной.

Лучинка прыснула в ладошку, а её брат-отражение Уголёк вывалил язык и запрыгал на месте. Потеха, когда не тебе влетает! Вдвойне потеха, когда влетает выродку. Искра старшим ноги целовать должна! Ведь терпят её, не выгнали. Даже после напастей, какие она зелёными буркалами да лишними пальцами накликала.

А она всё зыркает исподлобья, да пакостничает… Ой!

Искра кинула в старшую сестрицу пригоршню грязи. Та в долгу не осталась, швырнула в ответ и сама от этого обомлела. Впрочем, тотчас опомнилась и заныла:

– А уро-о-одина осквернённой землё-о-ой кида-а-ается!..

Искра похолодела. Батюшка ушёл за Солнцем, и отводить от неё тумаки и злословие больше некому. Выродок ведь не просто так рождается. Всем ведомо, он – напоминание Ожидающим, чтобы не забывали истинный путь. Но Огнедар, став за старшего, всё искал, как избавиться от зеленоглазой докуки. Так, чтобы не замараться, да чтобы другие не осудили. Не простил Искре, что матушка Пламянка умерла, вытолкнув её в этот промозглый мир. Не простил уродства, какое не всякой одёжкой скроешь. Не простил сметливости и непостижимого нюха на скверну. Впрочем, чего тут! Выродок, она выродок и есть.

Если Огнедару втемяшится, что она земли из-под скверны коснулась, тут прижиганием ладоней не отделаться. Такие шутки чистилищем пахнут. А мысль об огненном мешке превращала колени Искры в студень. Дважды очистив сестру, Огнедар к ней не подобрел. Точно злился, что прямо из огня она не отправилась вслед за Солнцем.

Искра подняла верёвку. Братья с Лучинкой засуетились возле отвращённой скверны, как щипалки у дохлой рыбины. Стали вязать узлы, да по сторонам поглядывать. Задаваки!

Велика важность – скверну на Священный холм тащить! Да не найди её Искра, чем бы Огнедар перед Ожидающими бахвалился? Затрещинами меньшой сестрице? Под холмом никогда скверну не искали. Потому что намоленное место. А лоза в руке Искры аж подпрыгнула. Так-то!

Найти скверну непросто. Древнее зло таится в глубине земли, среди камней или на морском дне. Чья лоза встрепенётся первой, тот везунок. Вот и ярится Огнедар, что не ему быть первым на Солнечном Спасе. Что не он с молотом на плече поведёт за собой людей, а зеленоглазый выродок…

Последний раз Солнечный Спас был четыре круга назад.

«Четыре круга, два сезона и дюжину дней!» – поправилась Искра. Её память, цепкая на мелочи, лишь множила напасти. Будто мало уродиться ни на кого не похожей.

С пятого рывка скверну потянули к вершине. По склону, чтобы не разбить последние каменные ступени. Но Огнедар поторопился, и младшие не выдюжили подъём. Вырвав из слабых рук верёвки, скверна съехала вниз, разогналась и покатилась кубарем. А чего они хотели? Вот имей они столько пальцев, сколько Искра, то удержали бы.

Дети заулюлюкали и запрыгали, потрясая кулаками.

Все, кроме Искры.

Когда, окатив жидкой грязью, скверна пролетела мимо, девочка сперва увидела её морду с приплюснутым, точно расквашенным носом. А затем – лапы. Великанские, мертвенно-жёлтые, в синюшных лишаях. Лапы держали камень, огромный и плоский, как столешница.

Помстилось – сейчас чудище встанет, отряхнёт земляную шубу. Размахнётся каменюкой, да как пойдёт молотить направо-налево…

Искра отшатнулась и кувырнулась за скверной. Прямо носом в лохматые от соли комья. Лучинка захихикала, тыча в сестру пальцем. Уголёк завертелся волчком, пуская слюну от восторга.

Землю сотряс удар. Вывороченная скверна напружинилась у подножия холма, будто перед прыжком.

Бледнее рыбьего брюха, Огнедар бочком спустился по склону.

Искра лежала, закрыв голову руками.

– Да что ж ты за наказание такое! – увидев, что сестра цела, лишь изгваздана с ног до головы, старший досадливо крякнул. – А никак бы шею свернула?

«А ты бы и рад!» – надулась Искра и потёрла коленку.

Братец примерился к её затылку, но вдруг растянул тонкие губы чуть не до ушей. Улыбнулся, стало быть. Мало того, руку подал. Никак умом повредился!

Искра глянула исподлобья и сжалась в комочек.

– Да вставай же!

Рисуясь перед Ожидающими, Огнедар поднял сестру, смахнул приставший к её одёжке сор.

– Не можешь верёвку держать, так хоть под ногами не путайся! Помогальщица на мою голову… – прошипел ей на ухо и полез обратно, незаметно вытирая ладони о штаны.

Незаметно для других, но не для Искры. Она еле сдержалась, чтобы не разреветься. Вместо того подтянула оборы и выместила злость на опавшем со скверны коме земли. Тот разломился, сверкнул льдисто. Точно отразил всевидящее пламя. Искра даже завертела головой, но Светочей рядом не приметила. Лишь тот, что действо отвращения нарушил, брёл по склону, замирая через шаг – два. Ожидающие – и те позубоскалили над неуклюжим выродком и разошлись.

Уж не помстилось ли? Когда голод голову мутит, и не такое возможно…

Нет. Трёхгранная стекляшка и впрямь походила на льдинку. Такая же гладкая, лишь с краю шероховатый скол. Такая же прохладная и золотистая, будто из колодезной воды, которую не процедили сквозь уголь и песок. Но не мутная, а прозрачная. Внутри же точь-в-точь росяная паутинка, только без паука.

Вертя находку то так, то эдак, девочка любовалась мерцанием нитей. Чудилось, что внутри грани врастают одна в другую. Как паук туда забрался? Куда убежал?

Ой, это что? Трещина?

А если переломить, станет две стекляшки? Две всяко лучше! Если Огнедар одну заберёт, останется другая.

Искра сжала находку. Та хрустнула. Но не сломалась, а выгнулась поперёк. Засветилась, сыпанула роем белых мух…

…Метель обжигала лицо даже сквозь ткань, глодала распухшие суставы. Тело будто заледенело; упадёт – и разобьётся на мириады осколков…

Искра вновь ойкнула и разжала кулачок.

Стекляшка тотчас распрямилась. Снежная круговерть исчезла, как привиделась. Снег был почти взаправдашний. Только не жёлтый или красный, а белый. Разве такой бывает?

Девочка подышала на зябкие пальцы… и потом лишь сообразила, что они не отморожены. Иней на ресницах, и тот стаял.

Она огляделась. Никто, даже остроглазый Огнедар, не заметил маленького чуда. Может, потому что чудо было только для неё?

От волнения прикусив губу, Искра стиснула находку.

И вновь метель обожгла лицо…

Грань вторая

…Метель обжигала лицо даже сквозь ткань, глодала распухшие суставы, но Странник не ощущал холода. Тело будто заледенело; упадёт – и разобьётся на мириады осколков.

Сани отнимали последние силы. Преодолеть два квартала – как пройти четверть полуострова. В кузове, среди немудрёного скарба, трясся самодельный спальник. Зелёный, точно молодая листва, которая канула в тартарары… как и весь мир. Осилив подъём, Странник глядел, на месте ли груз. Едва какая-то вещь вылетала за низкий борт, он выпрягался из сбруи и несколько ударов сердца смаковал передышку. Если верить навигатору, море было рядом, чуть не в двух шагах. Стылый воздух пах йодом, но берег всё не появлялся.

Когда кашель разрывал нутро, Странник думал, что море – не панацея. Распад материи на побережье не замедляется. И, конечно, не прекращается… Всё это – миф, сочинённый выжившими для таких, как он. Для балласта, от которого надо избавиться. Чтобы ресурсы достались молодому и здоровому резерву человечества – тем, кто принесёт пользу.

Если так, не всё ли равно, где сдохнуть? В Старом Крыму или в Феодосии? Но, по крайней мере, он увидит море, которым бредил с детства. И мечту о котором, как болезнь, передал дочке.

Странник укротил кашель, а с ним – приступ трусости.

С начала эпидемии наноботы не раз перестраивались. Если в первые годы они уничтожали лишь живые организмы, то спустя десятилетие – всё, что некогда было живым. Истощив и эти запасы, через четверть века они примерились к синтетике и пластмассе…

И вот сейчас умники из резервации в Балаклаве заявили, что микробаромы и влажность замедляют эпидемию. А то и вовсе нейтрализуют наноботов. В последнее верилось с трудом. Но Странник ухватился за призрачный шанс. Смысл торчать в резервации? К работе – любой, не говоря уже о сборке мнемо-накопителей – болезнь сделала его непригодным, а на подачку, именуемую «соцпакетом», не прожить. Тем более, вдвоём. Ведь Светке не дали и этих крох.

«Ты же понимаешь, нет смысла кормить… м-м-м… недееспособного резервиста…» – отводя взгляд, говорил глава Совета. Прямо при дочке, крысёныш. Будто она уже нежилец!

Может, втайне он и сочувствовал. Сердцем, статистическими данными, или что там отвечало у него за эмоции. Когда дробилка, вместе с заражёнными вещами прихватывает жену соседа и калечит его дочь – как не проникнуться.

Но Светка стала им всем костью в горле. Чем сильнее он за неё боролся, тем больше получал косых взглядов и откровенных угроз. Мутанты на этом свете – дурацкий каламбур! – не задерживались. Но дочурка упрямо цеплялась за жизнь. Как обезьянка, всеми четырьмя ручонками. Восемь лет – не шутка. И если бы её ноги не попали в дробилку…

Странник вздрогнул, вспомнив, как застопорил дробилку своим мнéмиком. Когда лезвия замедлились, он успел вытащить орущую Светку. Жене уже было не помочь. Следом дробилка выплюнула мнемик. Чуть поцарапанный, но неповреждённый…

Да, Странник всё понял. И сделал выбор.

Хотя… было бы из чего выбирать!

Пройденные города и посёлки походили один на другой. Мёртвые, выжранные изнутри оболочки. Неизвестно, что хуже – ядерное пепелище или зачумлённые земли. Ни людей, ни пищи, ни топлива.

Среди руин почудилось движение, и Странник вскинул винтовку. Если яйцеголовые правы, то на побережье возникло подобие жизни. И дошедших до точки людей – или кем они стали после почти века мутаций? – встречать не хотелось.

Вспомнив о людях, Странник заставил себя поторопиться. Здания таращили глазницы окон и скалили дверные провалы. Двухэтажный дом с уцелевшей мозаикой на фасаде, точно прося пощады, долго махал ему вслед рваной шторой.

Сани вновь тряхнуло. Странник обернулся – и вспотел, несмотря на кинжальный ветер.

Спальника в кузове не было.

Откуда силы взялись! С хрустом оторвав примёрзшие к лямкам перчатки, Странник скинул ременную сбрую и бросился назад, обшаривая взглядом сугробы. Обмороженные губы беззвучно шевелились в прорезях лыжной маски:

– Светка… Светик… Доченька…

Сколько прошло? Две минуты? Три? Но спальник, приткнувшийся возле остова легковушки – некогда красной, точно пролитая кровь – уже обнюхивала рахитичная псина. Мутация вывернула её лапы и вспучила лобастую башку наростами.

Винтовка сухо кашлянула. Тварь смело в сугроб.

– Папочка, а где щеночек? – донёсся из спальника капризный голос.

– Он тебя не укусил? – упав на колени, Странник зашарил по ткани руками и взглядом. – Не испугал?

Точно в дурном кино, с языка едва не сорвалось: «Ты в порядке?». Ничего не было в порядке. И никогда уже не будет. Он-то знал. Паралич и прежде не излечивали мановением руки. Сейчас – и подавно…

– Где щеночек, папочка?

– Убежал твой щеночек…

Странник, косясь на дочку, спрятал добычу в нейлоновую сумку. Похлёбка дня на три обеспечена. Затем привязал сумку к поясу и поднял спальник.

– Ты прогнал его! – захныкала Светка. – Ты всех прогоняешь! Хочу с ним играть! Хочу-хочу-хочу!

Обычно он терпеливо объяснял, почему можно одно и нельзя другое. Собрался и сейчас, но остановился и заморгал. Потом, не веря себе, заковылял вперёд, захлёбываясь солёным воздухом и сплёвывая мокроту.

В разрыве белёсого тумана за изломом набережной колыхалось море. Баюкая драгоценную ношу, Странник побрёл по гальке, хрустя наледью. Заплакал, увидев чайку. По правую руку вздымались пожелтевшие зубцы древних стен, дальше угадывался мыс Ильи. Если отрешиться от мелочей, всё как на той голограмме, где живы его родители, а ему едва-едва стукнуло три года…

И вот странствие окончилось.

Дом, милый дом…

Он коснулся груди, проверяя мнемик. Этот пронизанный микросхемами кристалл хранил его жизнь. И пронесёт её через века после того, как…

Странник закашлял, и маска изнутри увлажнилась. На ткани выступило пятнышко крови.

– Это море, папочка? А почему так холодно?..

…Подзатыльник ей Огнедар всё же отвесил. И, будто мало, за ухо стащил с холма.

Искра не противилась. Только и успела сунуть находку за щеку.

Увиденное заворожило её напрочь. Глаза слезились от непривычно белого снега и обилия света. Ноги подламывались, будто не закутанный до глаз Праведник, а сама Искра день за днём тащила волокушу, задыхаясь от разрывавшей грудь перхоты…

– Смотри, допросишься! – прошипел братец. – Благодати лишу! Поняла, нет?

Лучинка прыснула со смеху. Искра смолчала. Прицепится братец к словам, а вечером всё-всё припомнит. А если вдруг стекляшку заметит…

Словно отвечая на заполошные мысли, Светоч в багряном, чуть прихрамывая, двинулся к детям.

Искра, которая давно не ждала ничего хорошего, затрепетала. Увидеть Светоча вблизи – добрый знак. А если он до разговора снизойдёт – то, считай, благословит.

– Прикройся, ну! – Брат натянул Искре капюшон чуть не до подбородка. – Совсем стыд потеряла!

– Скорого Рассвета детям праведника Огневича! – раздался приглушённый тканью голос.

Пламя пульсировало посреди груди Светоча, затем разлеталось лучами и вновь собиралось жарким сгустком. Сполохи текли по складкам балахона и множились в лужах.

– Скорого рассвета, Светоносный! – нестройно ответили дети.

Никого не удивило, что Светоч знает их. Чего дивиться? Для Светочей нет ничего тайного!

Искра таращилась под ноги, на грязные лапотки и облепленный мёртвыми улитками сухостой. Но видела обледеневшую гальку и парящую над морем птицу с чёрными подпалинами на крыльях. В груди медленно затихала вызванная чужой хворобой боль.

– Прими благодарность, Огнедар, сын праведника Огневича! – Светоч подался вперёд. – Сильную скверну вы нашли. Злокозненную.

– Благодарствую, Светоносный!

Огнедар закашлялся. Никак похвала поперёк горла встала!

Кланяясь, он вытолкнул вперёд слюнявого Уголька. А Искру, которая скверну первее всех учуяла, плечом оттёр. Струхнул, что зеленоглазый выродок вылезет бахвалиться перед Светочем. Так опозорит, что до Рассвета не очистишься.

– Помимо скверны, не нашли ли дети праведника Огневича чего диковинного?

Голос из-под алого капюшона был ласков. Но у Искры затряслись поджилки.

Стекляшка! Света не видать, про стекляшку пытает!

– Диковинного?.. – Огнедар смешался только на вздох. – Что высматривать след, Светоносный? Скажи, мы зоркие! Даром что туман наползает, мигом разыщем!

– Лазыщем, лазыщем! – Уголёк захлопал в ладоши и успел подпрыгнуть, прежде чем старший брат стиснул его плечи.

– Зоркости детей праведника Огневича достанет найти скверну, – согласился Светоч. – Но она рядится в сотни обличий. И каждое прельстиво… Скверна долго копит яд. Копит, чтобы испоганить всех, кто её коснётся, как век за веком отравляет землю, воду и воздух…

Жадное огненное щупальце выметнулось из его груди, точно примериваясь, кого испепелить первым. Тени в испуге прижались к ногам, растеклись по земле. Искра стояла ни жива ни мертва.

– Дети праведника Огневича поняли?

– Поняли! Поняли! – вразнобой зазвучали голоса, а Искра едва разлепила губы.

Огонь присмирел, остыл к разговору. Светоносный поклонился Огнедару, будто не прыщавому отроку, а почтенному праведнику. Затем скользнул мимо; на склоне его хромота почти пропала. Искра ещё ниже опустила голову, пряча уродство. Однако подивилась, что не ощущает жара Светоча. Не чуднó ли? Такой огнище в груди полыхает – и хоть бы что!

Багряный Светоч поравнялся с приотставшим собратом в жёлтом. Возложил руку ему на грудь, словно исцеляя от недуга. И тот сразу прибавил ходу.

Искра ещё посмотрела на Светоносных, а потом отвернулась.

Другие напасти сердце царапали.

Неужто чудесную стекляшку породила скверна?

И отец с хворой дочерью – зло? Праведник со скрытым лицом – непременно праведник, раз дожил до седых волос! – казался окном в чужой мир. Мир пугающий и непонятный, отравленный дыханием Тёмных веков… Но всё, что страшило, тут же и притягивало. Это словно объесться горькушек. Знаешь ведь, что больше двух крупных или трёх мелких нельзя! Не то будешь маяться животом и затыкать уши от голосов, разрывающих голову. Знаешь, но всё равно лопаешь…

Искра зажмурилась. Вспомнила слепящий снег и упоительно вкусный воздух, пробирающий до костей холод и…

– Чего застыли? – буркнул Огнедар. – Скверна сама на холм не вскарабкается!

После, когда не без помощи других Ожидающих скверну втащили на Священный Холм, Огнедар отправил младших на новые поиски. Вынув из-за пазухи лозу, Искра потащилась к окраине горельника. Для виду обошла пару каменных завалов. Высмотрела укромное место, нашла расщелину меж камней и опасливо в неё заглянула. Вдруг там днёвка щипалок, не к туману помянуты?

Среди камней было сухо и пусто. Стелился ковром серебристый мох. Искра протиснулась внутрь, выплюнула находку на ладошку и долго любовалась мерцанием граней в дневном сумраке. Затем вытерла и решительно стиснула.

И тотчас обломки окружили её…

…Обломки колонн окружали его, как обглоданные кости в пещере великана. Другой бы убрался восвояси, но Странника эта разруха успокаивала. Спешить некуда. И незачем. Разве от судьбы убежишь?

К его услугам был любой уцелевший дом. Выбор пал на развалины пятиэтажной башни на холме, очаровавшие издалека и, чего лукавить, с первого взгляда. Море плескалось в сотне метрах от выщербленных снарядами мраморных ступеней. Над руинами припортовых кварталов миниатюрными истребителями кружили чайки.

Это был отель первой линии – так, как Странник его представлял. Хоть сейчас на рекламный проспект!

По правде, тот ещё отель. Заледененный, в копоти пожаров и выбоинах взрывов. От солнечных панелей купола осталось два сегмента. На первом этаже уцелел гулкий зал – тут же приспособленный под хранилище – и коморка, которая, если заткнуть щели и провалы, удерживала тепло.

Странник боялся, что здание обитаемо. Обошлось. Какие-то силуэты, канувшие в руины при его появлении, он видел парой кварталов ниже. Замечательно. Его не тянуло к себе подобным, пусть на земном шаре их остались считанные единицы.

В прошлом здесь был музей. Это явствовало из покорёженной вывески и фрагментов указателей. Экспозиция, естественно, не уцелела. Однако массивные колонны до сих пор впечатляли. Сквозь снежную корку на стенах проступали барельефы, призрачные, точно утопленники во льду. На постаменте, почти у самой лестницы, мраморная богиня или мать-основательница – Странник в этом не разбирался – изучала лежащие на коленях скрижали. Нос у статуи был отбит, а голова и плечи изгвазданы птичьим помётом.

Если подойти с умом, то можно к весне превратить башню в крепость.

Весна? А будет ли она?

«После зимы всегда весна, – напомнил Странник. – А после ядерной зимы весна должна грянуть особенная…»

Остановившись перевести дух, он тянул и тянул секунды, как будто это прибавляло сил. Каждый день он забредал всё дальше, с настырностью муравья выискивая годный для растопки мусор. Сегодня разгулялась метель, и он полез на верхние этажи музея. Здесь, на расчищенном от снега подоконнике, сиделось хорошо и покойно. За незатейливыми мыслями, как за падающими снежинками, исчезал окружающий мир.

Странник сощурился на пепельно-серый прямоугольник неба, чуть более светлый там, где пряталось солнце. Солнце, которое появлялось всё реже. Что, если оно скроется навсегда?

Он обсосал эту мысль, как обмусолил бы найденный сухарь. Живот голодно заурчал. О сухарях лучше не вспоминать. Скажем, как сосульку. Но с чем мысль ни сравнивай, размышления о том, что может стать ещё хуже, доставили болезненное удовольствие. В резервации он боялся многого. Казалось, сейчас-то его ничем не пронять…

А дрова-то, верно, прогорели!

Странник едва не свалился с подоконника. Подхватил мешок и ринулся вниз, скользя по заледенелому паркету. На адреналине испуга – Светка околеет без огня! – одолел метров пять, потом захрипел и схватился за грудь. Отдышался, откашлялся и пошёл, едва волоча ноги.

– Шевелись, старый дурак! – ворчал он, подстёгивая себя.

На пороге комнатёнки колени его подломились. Откинув полог из банных мочалок, он ввалился внутрь и перевёл дух.

– Почему ты так долго, папочка? – услышал он сонный голосок. – Я чуть-чуть-чуть не замёрзла…

Сглатывая набухающий в горле ком, Странник положил в очаг спинку кресла. Змея дыма нехотя потянулась к трещине в потолке.

Как ни торопись, от истощения не убежишь. Что будет, если он не успеет? Если не дойдёт? Не доползёт? Просто – однажды не проснётся? Светке ведь не то что дров подкинуть, крысу камнем не отогнать…

– Всё хорошо, милая, всё хорошо... Я уже здесь…

Он тёрся заросшими щеками о нос дочки, пока она не захихикала. Потом втащил добычу. Верхние этажи дали неплохой улов: нетронутый наноботами синтетический коврик, вязанку разломанных кресел и охапку разной металлической дребедени.

Было так странно касаться предметов, пусть и в перчатках, не опасаясь заражения.

– Давай-ка поглядим, что тут у нас! – Он вытряхнул из мешка консервные банки.

Найти продукты в жестяной таре – невероятная удача. Может, они съедобны? Ну хоть одна из пяти…

– Смотри-ка, томатный суп! Да ещё с фасолью! Я и не помню, когда ел такое…

Глотая слюну, он потянул за колечко. Жестяное нутро вспенилось бурым, дурно пахнущим месивом. Давясь рвотными позывами, он выкинул банку за дверь. Отдышался и чуть приоткрыл вторую. Принюхался. Довольно потёр ладони.

– У меня аллергия на помидоры! Папочка, ты разве забыл? Я же сразу-сразу-сразу распухну!

Он вздрогнул, едва не расплескав суп. Аллергия? В самом деле? Вроде, не было такого… Где она вообще нашла помидоры в резервации?

– От этого не распухнешь, – возразил он. – Здесь томатная паста, горстка золы, холестерин на кончике ножа и щепоть пищевых волокон. Перемешали с витаминами, добавили консервантов и плеснули воды… Ты должна хоть что-то скушать!

– Я не голодна, папочка! – донеслось из спальника.

Странник поставил банку на решётку очага и помешал содержимое. От забытого аромата закружилась голова.

Само собой, не голодна! Как вчера, как позавчера… Подстреленного мутанта Странник растягивал, как мог. Но хватило лишь на два дня.

Он зачерпнул суп ложкой, поднёс ко рту дочери. Но то ли дрогнула рука, такая неуклюжая в перчатке, то ли Светка отвернула мордаху – содержимое плеснуло ей на подбородок, затекло под ворот.

– Папочка! Ну прекрати-прекрати-прекрати!

Хотелось возразить, и, в конце концов, настоять на своём – как он пытался настаивать изо дня в день после смерти жены – но кашель согнул его пополам. Когда Странник распрямился, на ладони остался кровавый сгусток. Он торопливо – чтобы не увидела дочь – вытер руку.

Но что утаишь от пронзительных детских глаз? Синих, как небо, которое они потеряли?

– Это ничего… – упредил он незаданный вопрос. – Обычная простуда! Больше тепла и супа – и я буду как огурчик! Вот, смотри!

Схватив жестянку, он сделал большой глоток. Красная жидкость потекла по бороде, фасолина прилипла к уголку рта. Томатная бурда кислила и отдавала плесенью. Ох, какая же вкуснотища!

Дочь фыркнула – вся в мать! – и засмеялась.

Сдерживаясь, чтобы не выхлебать суп в один приём и не вылизать банку, Странник подтянул мешок. Сделал вид, что внутри нечто безумно интересное.

В спальнике засопели.

– Ну! Что-что-что там?.. – наконец не выдержала дочка.

Словно боясь спугнуть её голос, Странник вынул две металлические коробки. В одной, со стёртой наклейкой, лежали кнопки и цветные скрепки. Другая, из-под чая «Dolce Vita», с девицей в розовом кринолине, открываться не спешила. Наконец поддетая ножом крышка зазвенела по полу.

Сев к огню, Странник достал тугой целлофановый пакет и нетерпеливо разорвал. Переворошил содержимое – болезненно яркие фотографии и цветные флаеры – и присвистнул:

– Ты глянь! Целую вечность не видел дневников…

– Днéвников? – переспросила Светка. – Что это – днéвник?

– Дневни́к… – Он щёлкнул пальцами, подыскивая слова. – Это как мнемик…

– Вот это – мнемик?!

Запах фасоли в томате сводил с ума.

– Нет… – Странник сглотнул и нашёл силы улыбнуться. – Просто похож. Мнемик запоминает всё-всё-всё. Что ты делаешь, что думаешь и чувствуешь… А в дневник это записывает тот, кто его ведёт.

– Как глупо! – фыркнула дочка. – От бумаги же ничего-ничего-ничего не останется!

Огонь затрещал. Странник скормил ему изысканный подлокотник – невероятное лакомство по нынешним временам.

– Не скажи! – возразил он и, подавив кашель, прочистил горло. – Почему сразу глупо? Это сейчас мы только так и можем сохранять инфу. А раньше многие делали записи. И знаешь, в этом была своя прелесть. Тогда были ручки…

– Такие?

Три ладошки шевельнулись внутри спальника. От острой жалости у Странника заныло сердце. Сколько Светка ещё протянет? И сколько осталось ему? Если бы не простуда…

– Ручки, – он прогнал чёрные мысли, – это такие палочки с краской. Ими рисовали или писали…

– А что там написано? И кто-кто-кто писал? Мальчик или девочка?

Радуясь проблеску интереса, Странник подцепил стереофото зимнего пейзажа. Показал дочке, и она состроила потешную гримаску. Снегом они были сыты по горло. Буквы на обороте разбегались шустрыми паучками. Чернила выцвели не полностью.

– Жаль, в наше время не носят манжеты… – прочитал он и поспешил объяснить: – Это такие отвороты на рукавах. Для красоты… Так что, думаю, писала девочка. Хочешь узнать, о чём?

Светка не ответила. Вспомнила, что дуется из-за супа и притворилась, что ей всё равно. Вот хоть на голову стань, не повернётся. Просто копия матери!

Странник засмеялся, и из спальника донеслось обиженное сопение.

Пламя лизнуло деревянный обломок. Лак вспучился и зашипел. К потолку, высокому, как небо, взвились искры.

Отвернувшись от густеющего на огне супа, Странник вгляделся в шустрых паучков:

– Жаль, в наше время не носят манжеты. Я бы вела дневники по дням недели…