ЛопухЪ

Глава 1

Вечернее небо отсвечивало золотом, и тишину нарушали только два голоса, приглушенные плотной зеленью ив, кое-где опустивших ветви на зеркальную поверхность воды. По парковой дорожке, огибающей пруд, то появляясь, то снова скрываясь за деревьями, к усадьбе плыла изящная Машина фигурка в белом платье. Рядом с ней нескладно, точно жираф, вышагивал Петя, то и дело поправляя сползавшую фуражку.

Окажись читатель случайно вблизи, за стволом одного из вековых деревьев, он мог бы расслышать разговор молодых людей и увидеть, как юноша указывает на заросли вокруг:

— Взгляните же, как сочны эти стебли! Какая сила, Мария Николаевна, скрыта в них, как она выталкивает побеги из земли и заставляет распускать листья! — восклицал гимназист.

Маша не возражала ему, но в ее серых глазах и движениях чувствовалась меланхолия конца лета:

— Но, Петя, эти лопухи такие грубые... Будь нам позволено пойти к реке — вы увидели бы, как поросль захватила даже наш песчаный склон! Все заполонили — и бедный сад, и всю округу… Нет в них ничего нежного и стремящегося к солнцу, как в других травах! И тень дают такую, что все губят. Одни лишь улитки да эти бледные грибы...

С неприязнью она отодвинула носком туфельки огромный кожистый лист, и, точно в подтверждение ее слов, под покрытой сизым пушком изнанкой обнажилось улиточье царство.

— Дорогой Петя, и вся лужайка заросла, на которой, бывало, детьми еще устраивали чаепитие! Помните ли, как не любили вы моих кукол? — чуть улыбнулась девушка.

— Ах, Мария Николаевна! Да я же весь год жил мечтами об этих днях! Знали бы, как рвался сюда прошлым летом! Но разве ж доберешься без чугунки, ведь казаки на станциях стояли в ружье!

— Я так рада, что вы приехали, Петр! Совсем теперь взрослый. Ах, как мне надоела эта смешная форма! Все пытаюсь представить, как бы на вас смотрелся другой мундир!

Маша говорила это, направив взгляд вниз, и ее собеседник не впервые за сегодня отметил, как закручивается светлый локон у тонкой шеи. Он зарделся, зачем-то схватил сухой ивовый прут и звонко воскликнул:

— Мария Николаевна! А ведь я все тот же Петя! Коль вам так досаждают эти глупые лопухи, проучу вот я их!

И с каким-то деланым порывом начал сечь мясистые листья и стебли вокруг дорожки.

— Да постойте, отчего вы такой насмешник!? — подняла глаза девушка, но ее прервал веселый голос с веранды:

— Молодые люди! Машенька! И не стыдно тебе? Петя только с дороги, а ты истязаешь гостя нашими просторами! Немедленно к нам, Петр Алексеевич, давайте пить чай! — из окна им приветливо помахала женщина и закашлялась.

— Стемнело уже, — встревожилась девушка. — Мы и правда загулялись, пойдемте к самовару! Жаль пироги теперь без конфитюра — яблони совсем зачахли. Но тут все, как и прежде, маменька печет, без угощения не останемся.

Усадебный дом стоял погруженный в безмолвие, не нарушаемое даже насекомыми. От керосиновой лампы, прикрытой абажуром, теплый свет падал с веранды на заросли, отчего сумерки казались еще более плотными.

— Маша, милая, не стоило под вечер гулять по росе! Петя, уж вы как мужчина, последите за ней — доктор настрого запретил сырость, это все от пепла прошлогоднего! Здоровье надо беречь, Машенька, — тепло обратился к паре Машин отец, отставной статский советник, Николай Аркадьевич Трепетов.

Наконец семейство устроилось за столом. Николай Аркадьевич откупорил бутылку настойки и придвинул гостю лафитничек. Петя смущенно согласился и отчаянно, непривычным жестом, опрокинул рюмку. Пока хозяева засыпали гимназиста вопросами о батюшке, переводных испытаниях и мелких городских новостях, он, стараясь не показаться невежливым, налегал на пирожки, отчего и ответы его были невнятными.

Маша сидела прямо, вовсе не притронувшись к чаю, и молча смотрела в темноту за окном. Софья Федоровна перевела разговор на хозяйство, повторяя слухи о ценах на муку и сахар, на что муж ее поморщился и умиротворяющим тоном произнес:

— Да полно, милая, жизнь — она как маятник, не тревожься, всякое уж в мире бывало. Вот Петр Алексеевич расскажет нам об императоре Аврелиане, умелым руководством и талантами остановившем чуму и вернувшем Риму славу! Верно же, Петя, дорогой мой? Вот какие примеры нынче нужно усвоить! Верно учителя говорили вам об этом?

Петя с трудом выдерживал испытание трепетовским гостеприимством. Вторая порция вишневой повлияла на него, и, украдкой косясь на девушку, он затеял «взрослый» разговор:

— Николай Аркадьевич! Вот вы полагаете, что будет по-старому, а ведь пресса и биржа в панике, весь государственный уклад едва не обваливается! Среди студентов слухи, что и до войны недолго! А мы сидим тут среди этих милых, обветшалых стен, и все ждем чего-то… А сколько таких домов вокруг...

Довольный тем, как ловко удалось вывести вязкие стариковские разговоры о зимних запасах на простор, он повернулся к Маше и продолжил:

— Для примера, знаете ли, как наш гальванический завод пострадал? Ведь знали же инженеры, что радиевые котлы прогорели, знали, что эманации наружу пробиваются, а молчали! Но не будь этой причины, тут же явилась бы другая — в такую эпоху мы живем! И не ждать, но действовать должны решительно!

Софья Федоровна вцепилась тонкими пальцами в фарфор пустой чашки и с ужасом посмотрела на мужа. Петя осекся, заглянув в Машины расширившиеся глаза. Но Николай Аркадьевич с совершенно невозмутимым видом тянулся за пирожком:

— Ах, Петя, дорогой! Маша, оцени восхитительную эту пылкость! Совсем юноша, а все понимает и получше нас, стариков… Однако скажу вам, что людское трудолюбие, дом да земля — вот основа истинно крепкая! А что до того, что газетчикам кажется, то пусть их бумажный и цифирный мир вовсе пропадает без возврата!

На этих словах дочь его резко поднялась и едва ли не бесцеремонно, но спокойно сказала:

— Как с вами скучно, право! Спорите о том, куда да скоро ли упадет башня вавилонская, а это ровным счетом никакого смысла не имеет! И вы, несносный Петя, туда же! Никакой поэзии чувств! Одни глупые газеты и рынки! Простите, но, пожалуй, откланяюсь, поздно...

Девушка почти что выбежала с веранды. Когда торопливо проскрипела лестница под ее легкими шагами, Софья Федоровна нервно поправила сползшую шаль и, укоризненно глядя на Петра, привстала, стремясь за дочерью. Николай Аркадьевич остановил ее мягким жестом.

— Ma chère, laisse parler les enfants. Ей-богу, Мария слишком нервничает!— обратился он к жене.

— И к чему тут спорить? Юношество — пора горячая, живость в душе! Ведь вышла у нас джентльменская беседа, начистую? Согласитесь же, Петр? — Николай Аркадьевич откинулся в кресле, раскуривая бриаровую трубку. Молодой человек благодарно взглянул на статского советника, смущенно пробормотал извинения и ринулся в мезонин.

Хозяин покрутил рукой остывшую Машину чашку, а Софья Федоровна спросила, тревожно рассматривая слои отстающей краски на стене:

— Но, Николай, прилично ли?

— Оставь, матушка, — благодушно отмахнулся тот, грузно поднимаясь. — Петр такой воспитанный молодой человек, а уж с его отцом мы как родня… Да и Пахом, если что, присмотрит.

— Позволь пошалить, голубушка? Пирожки удались, а рогалики недельные, подсохли, жестковаты… — муж взял из сухарницы пару штук, расстроенно покачал головой и зашвырнул выпечку в заросли сада.

По листьям лопухов пробежала дрожь, в темноте послышалась возня и чавканье, а через мгновение на свет выползла чешуистая тварь и подняла безобразную одноглазую голову.

— Ишь, бестия! До чего, однако, забавные, все понимают… — Николай Аркадьевич, перегнувшись через перила, вновь выпустил кольцо дыма, а супруга его уже крошила пирожок вниз, под веранду.

Гимназист, тем временем, задыхаясь от волнения, нерешительно замер перед закрытой дверью, но услышал тихий голос девушки:

— Вы здесь ведь, Петя? Зайдите!

Он надавил на тяжелую латунную ручку и увидел Марию Николаевну сидящей на стуле посреди комнаты. Лицо ее было обращено ко входу, глаза в полутьме казались глубокими и темными. Прикрывая руками лежащую на коленях книгу, устало и строго смотрела она на гостя.

Петя вдохнул, до боли в ладонях сжал пальцы и, даже не притворив за собой створку, бросился к Маше. Рухнув к ее ногам и уткнувшись носом в полукожаный переплет, он ощутил типографский запах. Девушка не отстранилась и заговорила слабым, дрожащим голосом:

— Я хорошо помню начало прошлого лета… как стояла на обрыве, когда над Удомлей ярко вспыхнуло, грохнуло страшно, а потом пошел этот липкий, черный снег…

Она замолчала, а Петя плакал, прижавшись щекой к книге, бормоча в складки платья что-то о своей любви, о том, как увезет ее отсюда и они будут счастливы.

Наконец он почувствовал в комнате чье-то присутствие и, не вставая, поднял голову. Юноша еще ждал ответа и не понимал, почему и откуда появился в комнате провонявший махоркой Пахом.

Слуга, обойдя их, деловито ослабил шнуровку корсета и со скрежетом провернул увесистый ключ где-то между девичьих лопаток. Внутри автоматона что-то быстро затикало, прошелестело и затихло. Грудь девушки расправилась, а ее глаза снова обратились с интересом к Пете, щеки которого заливала краска стыда.

— Ты уж, Бога ради, прости, барчук! Коли пружина садится — велено поправлять без спроса.

И Пахом неловко попятился из спальни, скрипя половицами.