ЛИТУРГИЯ ОГЛАШЕННЫХ

Глава 1

Осталась позади проскомидия. Молодой диакон Ерм, выйдя на амвон, произносит: «Благослови, владыко». Священник в алтаре, перед престолом Божиим, прославляет царство Пресвятой Троицы: «Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков». После этого диакон произносит великую ектению. За этой ектенией следует пение 102го псалма «Благослови, душе моя, Господа», малая ектения и псалом 145й - «Хвали, душе моя, Господа». Литургия оглашенных стремительно катится к концу, и скоро придёт к началу Литургии Верных.

Отец Илий чувствует, как горошина горечи начинает расти в желудке, и скоро она заполнит его весь и начнёт подниматься к горлу. Лоб священника покрывается холодным потом от чувства отчаяния и не возможности предотвратить то, что скоро случится.

После пения «Приидите, поклонимся» и возгласа священника: «Яко свят еси, Боже наш», диакон, встав на амвоне перед иконою Спасителя, возглашает: «Господи, спаси благочестивые и услыши ны». Затем Трисвятое… Руки отца Илия трясутся, и он не может ничего с этим сделать. «Господи помоги! Буди милостлив к нам грешным! Не по достоинству нашему, но по милосердию твоему!»

Больше всего на свете, Илию сейчас хочется закрыть глаза и не смотреть ни на приход, ни на застывшего у солеи старосту, ни на стоящих в притворе риттеров. Но больше всего ему не хочется видеть уже протискивающегося к солее Захарии. Лицо Захарии перекошено радостным предвкушением и злобой. «Господи, образумь и очисти!» Рефлекторно поигрывают плечи и пальцы рук. Риттеры же, как всегда, спокойны и смиренны. И вид у них такой, что можно поверить, будто им не известно, что сейчас будет. Лицо их командира, Ригеля, совершенно безмятежно, и, как обычно, он будто полностью растворился в службе. Он и его бойцы, где-то там, наверху, в круге ангелов у Престола Господня, а здесь лишь их бренные и полусинтетические тела, оставленные без присмотра, как обувь в прихожей.

- Вонмем! Премудрость!

Дьякон закончил Трисвятое, и вот же читается Апостол и Евангелие.

Павел, староста общины, уже откровенно не слушает службу, а с хмурым неудовольствием следит за Захарией.

Отцу Илию совсем уже не хорошо, он не хочет, но с тяжестью в сердце вынужден провозгласить:

- Елицы, оглашенные, изыдите!

Староста оскаливается, Илий закрывает глаза, а Захария с безумной, сатанинской радостью обрушивается на Ригеля и его товарищей, толкая их к выходу и молотя кулаками.

- Вам сказано, — изыдите!!! Воон! Вон из храма!!! Оглашенные, изыдите!!!

Риттеры как по команде разворачиваются и смиренно идут к выходу, не обращая внимания на тычки и удары. На брызжущего злобой мужика они никак не реагируют.

Крики становятся тише, процессия наконец-то покинула пределы храма. Защитники, не спеша, направляются к центральной площади, а Захария продолжает бесноваться на паперти и орать им вслед, что никогда, слышите, никогда, не быть им на Литургии Верных. Он ещё некоторое время орёт, хохочет и визжит от ненависти, вслед ушедшим риттерам, а потом, как ни в чём не бывало, и даже с видом исполненного долга, возвращается в храм.

На душе священника тяжело, и он как во сне, отверзает Царские врата и лик поет Херувимскую песнь, а возмутитель спокойствия нагло проталкивается к самой солее, и встаёт прямо перед Илием, с видом самодовольным и торжествующим, пытаясь заглянуть в глаза старца. Священник же избегает этого взгляда, в висках его стучит, а горечь переполняет все внутренности так, что кажется сейчас потечёт наружу.

Илий с трудом закончил службу и как во сне произнёс проповедь. Разоблачившись, вышел на воздух.

Староста уже ожидал его, сидя на брёвнах у сарая. Старец обречённо подошёл к Павлу и медленно сел рядом, рассеянно оглядывая окружающую картину.

А вокруг всё было хорошо. Тёплый, светлый день на изломе лета. Главная улица, уютная и покрытая жёлтым песочком, обрамлена по обочине то разливами полевых цветов, то ароматными кустами шиповника, то рядком подсолнуха. Пчёлка подлетела к цветку у ног Илия, и принялась деловито собирать нектар. У старого колодца – изящно изогнутая яблонька, обильно покрытая плодами красно-золотого налива. За амбаром шелестят листьями высокие берёзки. Где-то стучит по дереву дятел. Лёгкий ветерок неспешно несёт по голубому небу редкие, белоснежные облака. И крест храма будто плывёт в небесах… Где-то залаяли собаки, замычала корова. Слышны разговоры разошедшихся из церкви прихожан, где-то вспорхнул детский смех, вдалеке, с поля, раздалась дружная песня. Трясогузка села на бочку с водой, и, оглядевшись, принялась утолять жажду. Хорошо, спокойно, и совсем не хочется думать о плохом. И уж совсем не хочется разговаривать со старостой. Не хочется, но придётся. Подошёл к старосте и почтительно замер Иеремия – кузнец общины, также исполняющий при храме обязанности звонаря. Кузнец – мужик серьёзный, с косой саженью в плечах, огромный и сильный как медведь, скромный и праведный. Иеремия говорит нечасто, но если вступает в разговор, то речь его всегда разумна. Господь одарил кузнеца не только мощью тела, но и рассудительностью. Как всегда, тихо и будто из ниоткуда появился рядом Фёдор-лекарь, уважаемый за свою мудрость старейшина общины. Старец в своей обычной простой рубахе свето-серого льна, белоснежная редкая борода, выцветшие голубые глаза, в руках — привычная палка в качестве посоха. В общине трудно найти семью, которая не обязана Фёдору исцелением членов семьи от болезней, спасением младенцев и матерей в трудных родах, спасением от ран и увечий. Уважаемый всеми, он мог бы иметь лучшую одежду и обувь, справить солидный посох, но предпочитал жить в простоте, а от даров за лечение отказывался. Пока тепло, ходил в старой длинной рубахе и босиком. А когда вставал снег, доставал старый облезлый бараний тулуп непонятного цвета и обувался в обмотки и лапти.

Со стороны леса, вихрем подлетел и соскочил с коня Артемий – старший среди охотников и разведчиков. До появления риттеров, он и отвечал за сбор ополчения и оборону общины. Артемий молод, крепок, решителен и резок в суждениях, но тем не менее тоже достаточно рассудителен и обладает стратегическим видением и звериным чутьём. Несмотря на молодость, Артемий бывалый боец, не раз бывал в переделках, из которых, казалось, уже и невозможно было выбраться живым, но он всегда выбирался. Господь явно хранил его.

Так… Собственно малый совет общины в сборе… Илий прикрыл глаза: «Отче! О, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! Впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет».

- С этим надо что-то решать, Отче… Мы должны исполнить договор.

Да, с этим надо решать, решать надо… И договор исполнять надо… Потому что община и так уже неприлично затягивает исполнение договора, со своей стороны. Охо-хо… А вот риттеры, свою часть исправно выполняют, тут и говорить не о чем. Мы бы и выполнили давно, да вот только Захария…

Договор – дело обычное и распространённое. После большой войны, когда остатки армии Света окончательно добили и разогнали по щелям остатки армии Зла, всех этих сатанистов и извращенцев, мир лежал в руинах. Центральные штабы и центры управления были взаимно уничтожены ещё в начале войны. К концу единой системы управления и подчинения просто не было. А были разрозненные подразделения разных статусов, от взвода без командира (где решение принималось всеми членами группы на равных), до бригады, возглавляемой один из немногочисленных выживших сверхкураторов. Да плюс остались локальные гарнизоны, окопавшиеся на никому давно не нужных объектах и продолжающие защищать их от всего и вся, — мутировавших животных, банд одичавших кочевников с примитивным оружием, случайно забредших гражданских или других подразделений своей же бывшей армии. Система распознавания «свой-чужой» работала через пень-колоду, а подразделения частенько упорно продолжали действовать в соответствии с последней, полученной из давно не существующего центра, директивой. Например, существовала старая база с сотней ядерных шахтных ракет, как правило, автоматически управляющаяся из центрального штаба группировки. А по внешнему периметру базу охранял контингент от взвода до роты, который даже доступа на саму базу не имел, да и не было связи с давно уничтоженным командованием. Что вообще происходит сейчас в мире, защитники периметра понятия не имели, но переполненные осознанием важности своей миссии, исправно уничтожали всё живое в окрестностях. Впрочем, тут надо понимать, что командиры подразделений к концу войны были очень разные. Риттеры, — киборги, созданные на базе конкретных живых людей, изначально имели разный уровень и разные возможности и допуски. У каждого, кроме человеческого личностного слоя, и нестандартно мыслящего человеческого ума, был встроен так называемый второй командный мостик – чисто электронная аналитическая система, с заложенными знаниями и умениями искусственного интеллекта. Второй мостик командовал движениями тела, получившего вживлённый экзоскилет, вёл бой на больших скоростях, выпускал в организм порцию нано-ботов для латания повреждений, мгновенно просчитывал варианты развития ситуации.

И мостики и экзоскилеты различались. У рядового электронный мозг и его возможности были примитивнее – связь с командиром и членами группы, минимальная аналитика, экзоскилет более защищённый, чем у высших командиров. Мостики младших командиров имели более мощные аналитические блоки, связь могли поддерживать не только с группой или прямым командиром, но и с приданными техническими средствами. Командиры среднего звена могли брать под управление эскадрильи беспилотников, подразделения роботизированных бронемашин и артиллерийских батарей. Высшие имели по-настоящему мощную аналитику по тысячам параметров, могли войти в систему непосредственного командования флотами, армиями дронов и суборбитальными роботизированными комплексами.

Таким образом, каждый киборг, изначально был предназначен для определённого уровня субординации. Но с течением войны в системе воцарился бардак – высшие и средние командиры были в большинстве выбиты. И если сначала можно было через центр восстановления переписать низшего командира на более высокий уровень, дать ему более высокий приоритет командования, то по мере уничтожения штабов и центров восстановления, делать это становилось всё сложнее. А разрозненность подразделений, лишившихся высшего командования, привело к тому, что иногда во главе целого корпуса мог оказаться вчерашний лейтенант. Обратной ситуации не наблюдалось, любой выживший, но потерявший в бою всю свою армию генерал, быстро начинал переподчинять себе любые части, лишившиеся более высокого по уровню командира. Да только таких высших командиров осталось совсем мало, и на все потерявшие управление роты, полки и батальоны, их категорически не хватало. . Эта ситуация и привела к тому, что подразделения с низшими командирами или рядовыми во главе, действовали более тупо и примитивно, как правило, предпочитая выполнять последнюю из ранее полученных директив, никак не соотнося приказ с действующей реальностью. Редкие командиры более высокого уровня, наоборот, чаще осознавали, что действовать следует исходя из конкретной обстановки, раз командование сверху утеряно. Увеличивали бардак и многочисленные бойцы спецназа, изначально предназначенные действовать более самостоятельно, а зачастую и полностью автономно, выполняя свою миссию по собственному соображению и пониманию. У некоторых риттеров, особенно после контузий и прочих повреждений, начинались проблемы с сопряжением человеческой личности и второго мостика, частично или полностью восстанавливалась, изначально потёртая у всех киборгов память. Последствия получались самые разные – от безумных маньяков до полностью ментально вернувшихся к человеческой сущности при наличии полусинтетического тела экземпляров. Нередким явлением было и то и другое – тысячи обезумевших шизиков, упёрто выполняющих боевую задачу, поставленную сто лет назад, давно не существующем штабом, в соответствии с ещё того времени реалиями, и тысячи довольно адекватных бойцов, которые вдруг осознали себя людьми в нечеловеческой оболочке. Вторая категория нередко переходила в первую. Ощущающий себя человеком киборг, к тому же потерявший своё место в строю, лишённый командира и дальнейшей цели, частенько впадал в депрессию и отъезжал головой, либо кончая самоубийством, либо переходя в категорию неуправляемых шизиков.

Относительно «счастливыми» оставались подразделения, сохранившие структуру командования вплоть до высшего, — редкие сверхкураторы ещё оставались в живых и пытались навести на планете хоть какой-то порядок.

Среди вменяемых командиров, осознающих, что война по факту закончена, и выполнение устаревших директив не имеет смысла, а новых больше не будет, чтобы не терять смысл существования, появилась практика договоров с общинами Верных. Верные в конце войны, остались последним оплотом нормальной цивилизации. Верные создавали христианские общины, преимущественно в сельской местности, строили храмы, придерживались традиционных христианских ценностей. У верных был порядок и нормальные отношения. Отряды киборгов предлагали защиту от банд кочевников, мутантов и своих же сошедших с ума собратьев. Киборги были полезны и сохранившимися в базе данных знаниями, и силой, превышающей в разы человеческую. Понимали и могли ремонтировать древние механизмы, которые разучились понимать люди, благодаря блоку аналитики могли рассчитать и построить инженерные сооружения, создавали инструменты и примитивные машины, а иногда и приспосабливали бывшую военную технику в мирных целях. Риттеры были реально очень полезны. Единственное, что причиталось взамен, единственное, что нужно было киборгам – признание их людьми. С точки зрения теологии, вопрос был сложный, но учитывая практическую пользу для общин, на небольшие нестыковки смотрели сквозь пальцы, апеллируя к факту, что человеческая душа и сущность в киборгах сохранилась. Душу же они свою не продавали, от Бога не отказывались? Ну вот, стало быть, пусть с электронными приблудами да частично искусственным телом, но душу они имеют, и потому людьми считать их можно. Таким образом, по договору киборгов принимали как наёмных защитников и после формальной беседы со старшим священником общины, допускали в храм в качестве оглашенных, и через некоторое время крестили, после чего они автоматически считались людьми и равными членами общины Верных. Ничего больше риттерам и не требовалось – считаться полноценными людьми, христианами, и обрести смысл жизни. Подобные договора всегда заключались священником и старостой общины, при неизменной поддержке всего общества – выгоды были очевидны всем. И всё всегда бывало гладко, да не в этот раз. Одно из правил принятия оглашенных в христиане, свершение таинства крещения, — одобрение всеми без исключения членами общины.

Беда пришла, откуда не ждали. Прошло полгода со времени заключения договора группы Ригеля с Общиной, риттеры уже пару раз поучаствовали в защите поселения. Один раз полностью уничтожили сунувшуюся сдуру небольшую банду, а в другой расправились с разведчиками довольно крупного племени диких. Причём двоих из захваченных врагов изуродовали самым жутким образом, и отправили в таком виде обратно в племя, в качестве предупреждения. После чего дикари в ужасе рванули подальше от земли Верных, не разбирая дороги. Отца Илия потом долго колотили судороги от одного воспоминания, а Ригель смущённо потупившись, разводил руками и смиренно пояснял, что он де и рад бы без этих жестокостей, но сие никак невозможно, — психология дикарей ему известна. Дикие не понимают прощения, милосердие они примут за трусость и слабость, и обязательно потом заявятся с большими силами, да такими, что группа Ригеля, чуть меньше взвода, при всех своих возможностях отбиться уже не сможет. А потому, единственно возможное решение – это устроить пленённым разведчикам такую жуткую экзекуцию, чтобы собратья-кочевники, увидевши, в каком виде вернулись их братья от Верных, пришли в ужас, и даже мысли не допускали связываться с тем страшным народом, способным на ТАКОЕ. Риттеры отрубили пленникам руки и ноги до локтя и колена, а вместо них пришили ноги дикого кабана – волосатые, звериные и с копытами, они торчали из рукавов рубах и из штанин. В головы врезали козлиные рога, а хвост изготовили, пришив к ягодицам живых змей. Завершили образ опять же пришитой вместо вырванного языка змеёй, и каменными кругляшами вместо выколотых глаз. И пришив пленных к спинам ордынских лошадей проволокой, отправили их в Орду.

Пару недель после этого, старец Илий не мог спать и есть, а только молился круглые сутки и лишь пил воду. Но Община, несмотря на ужас произошедшего, была согласна с Ригелем – иначе было просто нельзя, риттер всё сделал правильно и в интересах защиты Общины.

С того времени минуло больше полугода, но и сейчас священник, сидя на бревне и в окружении совета села, помнил всё до мельчайших подробностей. Помнил и как Ригель, несмотря на всё своё демонстративное смирение, но с абсолютно покойными и ледяными глазами, пояснял и уговаривал: «Ну что тут поделаешь? Я бы не хотел этого делать, но был вынужден. Они должны были понять, что связываться с нами не стоит. Им следует преподать урок, который они поймут и запомнят навсегда». А теперь святого отца будто окатило ледяным холодом, от мысли, что Ригелю может надоесть ждать исполнения договора и терпеть выходки Захарии. И что командир и его бойцы могут в любой момент сотворить со священником и старостой, как заключившими и не исполнившими договор. И как наяву Илий увидел пред собою Ригеля с окровавленными по локоть руками и огромным тесаком в них, совершенно спокойным тоном поясняющего, что мол, «Я вот и не хотел бы, но ведь договор нужно исполнять, это должны хорошенько понять и запомнить все главы окрестных Общин, чтобы на веки вечные никому и в голову не пришло обманывать риттеров!» И неспешно так начинает вырезать ножом глазное яблоко…

Договор следовало исполнить. Да и вся Община хотела, чтобы договор был исполнен, потому как чем больше проходило времени от окончания войны, чем больше восстанавливалась природа, тем больше разрастались и другие дикие кочевники, плодились и размножались опасные животные-мутанты, никуда не девались и невменяемые остатки отрядов киборгов, лишившихся управления, и ломившиеся непонятно куда, уничтожая на пути всё живое. Жить без защитников было бы совсем неуютно. Да, раньше обходились своими силами, но с каждым годом делалось сложнее. Вся Община уже давно была готова дать согласие крестить оглашенных. Вся, кроме Захарии…

- Отче, мы ждём твоего слова. – Староста глядит непреклонно, он уже всё для себя решил и намерен добиться своего… Еремия смотрит в ноги, но и у него жёстко сжата линия губ и подтянулись скулы – понятно… Артемий глядит в упор, — открытый, честный и жёсткий взгляд. Собственно, он своего мнения никогда не скрывал, как и староста… Тут и говорить не о чем… Фёдор… Светлые глаза доброго старца, хоть и подёрнуты дымкой сожаления, но слишком отстранённо смотрят в никуда. Его тело здесь, но сам он отсутствует… Стало быть, умыл руки и тоже готов согласиться. Понятно…

Что же мне им сказать? Что мне вообще делать? В очередной раз попросить дать Захарии время, и положиться на Волю Божию? «Господи, возьми дела мои в свои руки и разреши их ко моему благу!» Нет, не хочет Господь снимать с нас ответственность, и решать всё за нас. Илий горько усмехнулся своим мыслям. – Он не хотел, делать нас своими домашними животными и оставил нам свободу воли. Свободу жить по Заповедям Его или нарушать их. Совершать подвиги во имя Его, служить Ему или грешить и отступать от него. А в последний день, взять и покаяться. И прощены будем. Как просто и соблазнительно. Мы же слабы, — что делать? А потом покаемся со слезами и всей-превсей искренностью? А? Вроде бы оно и нормально, и в Писании примеров положительных полно, да только ведь это там и тогда не было осознанно спланировано. Осознанно… М-да…

- Отче, — вывел священника из раздумий староста, — надо бы всё так что-то решать, тянуть более невозможно…

- Подождите, дети мои, пожалуйста, давайте я ещё раз попытаюсь поговорить с ним…

Староста недовольно нахмурился, Артемий отвернулся в сторону. Всем понятно, что ничего из очередного разговора не выйдет, а выйдет просто очередное оттягивание решения.

***

Глава 2

Снежный буран поглотил весь мир, и не было ничего вокруг, кроме снежного хоровода, несущегося во всех направлениях одновременно, и оглушительно завывающего ветра. Снежный циклон принесло с мёртвого континента, как чаще всего и бывало, поэтому в снеге хватало радиоактивной пыли. А ещё циклон принёс невыносимый холод с Крыши Мира.

Вьюга заволакивала глаза, и невозможно было видеть, да и дышать трудно. А радиация сводила с ума приборы и глушила связь.

Ригель, полумёртвый от холода и усталости, почти ничего не видя и не соображая, упрямо преодолевал напор бурана и пробивался через бесконечные сугробы. Где-то на пределе слышимости, трещали помехами сигналы раций его товарищей, но разобрать что-либо было невозможно. От обилия радиации начал сбоить второй мостик, и киборг уже с трудом понимал, где верх и где низ, а в каком направлении он собственно, идёт, Ригель забыл уже давно. Сколько прошло времени? Сутки, год, сто лет? Ригель замер на месте, пытаясь прийти в себя и вспомнить, зачем он здесь и куда движется?

А потом среди снежной свистопляски замелькали ветви ельника, и он вдруг взлетел куда-то, а затем огромное и твёрдое ударило так, что вышибло из него дух.

Контузия. Второй мостик перезагрузился, и Ригель медленно открыл глаза. Всё вокруг по-прежнему было белым, но уже не было воя бури и хоровода снега. Звук возник чуть позже – мощный, утробный рык… Огромное, белое как снег, и лохматое, как хвосты метели, оно стояло на задних лапах и разевало клыкастую пасть. Оно было ростом чуть не вдвое выше среднего человека. Человекоподобное по фигуре и прямохождению. Про нечто подобное риттер смутно помнил, редкая мутация, отделившаяся ветвь человечества. И название было такое странное, будто и не на человеческом языке… Йэти… Так кажется. При всей своей мощи, они считались не агрессивными, и даже вегетарианцами. А там, сзади огромного, в глубине пещеры возились небольшие пушистые комочки.

Ригель медленно развернул руки ладонями вперёд:

– Видишь, я не вооружён, я не враг, я нечаянно попал в твой дом и не желаю тебе зла. Я просто искал своих, и я сейчас уйду, только дай мне, пожалуйста, несколько минут прийти в себя.

Оно ещё утробно рычало, но всё тише, не подходило ближе. Ригель больше не смотрел на него, а осматривался, пытаясь понять, как выбраться наружу. Вот только в голове образовалась холодная, тёмная пустота, в которой размыло и йэти и его детёнышей. Киборг никак не мог вспомнить, куда и зачем он шёл, и казалось ему, что вся черепная коробка, это большая ледяная пещера, и мысли в ней подобны примёрзшим к стенам ледяные глыбы. Тяжёлые и неподвижные… Вот поди вспомни что-нибудь с такими мыслями, — но он всё-таки вспомнил…

***

Глава 3

На третий день по празднику Рождества Христова, около двадцати человек селян, собрали обоз и отправилось в соседнее село – Троицкое, расположенное под сотню километров от Богородичного. А дело было в том, что Троицкая община была ближайшей и более старой, и более крупной, а потому именно оттуда были родом многие местные. Собственно, изначально Богородичное основали выходцы из Троицкого. Вот и сложилась традиция: в третий день по Рождеству, собрались желающие навестить родственников и обозом отправлялись в соседнюю общину. Заодно посещали и более крупную и богатую Троицкую ярмарку, где как раз в ту пору шло самое веселье. К Богоявлению же обоз возвращался домой. Так было и в этот раз, но накануне праздника, область неожиданно накрыл мощный северный циклон. Селяне волновались за уехавших к соседям родичей. Непонятно было, остались ли они в Троицком или успели выйти в путь, чтобы попасть под снежную бурю. Непогода ударила слишком неожиданно и уже после обеда, а обоз должен был тронуться в обратный путь ещё утром.

Богоявление прошло в тоскливом и напряжённом ожидании, не столько чествовали наступивший праздник, сколько молились за жизни путешественников. Лица многих были бледны от бессонницы, глаза красны от слёз. Но всё же теплилась надежда: а вдруг выезд задержался? А вдруг у соседей погода испортилась раньше, и никто не двинулся в путь?

Связь не пробивалась – глушил радиоактивная пыль в снегу. На второй день по Богоявлении, буря сделала небольшую передышку, буквально на несколько минут, но этого хватило, чтобы прорвалось радиосообщение из Троицкого – обоз вышел по обычаю рано утром, а на момент начала снежной бури, должен был пройти около половины пути до дома. Отец Илий и староста срочно собрали приход в церкви и объявили о прорвавшемся сообщении. Буря выла за стенами храма и колотилась в стёкла окон, колокола гудели могильным набатом под яростными порывами ледяного ветра. А в храме стояла мёртвая тишина. Все застыли от ужаса и тоски в сердцах. Стояли как окаменевшие статуи, молча и неподвижно. Стоял среди односельчан и Захария. Сердце его будто оборвалось и перестало биться, а на его месте осталась ледяная пустота и боль. Жена Захарии – Мария, их трое детей, — все, кроме него самого поехали с обозом к родственникам. А он остался. Много было дел по хозяйству, да и с родителями супруги он не очень сходился характером. Не то чтобы ссорились, но и любви особой между ними не было. Вот и не поехал. А они и пропали без него, — жена с детишками. Его радость и смысл жизни. Захария так и стоял в храме долго и молча, ничего не слыша и не видя, пока толпа не вынесла его на воздух, под завывание бурана. Он повалился в снег и завыл как зверь, раздирая на себе рубаху и вырывая себе волосы. Он не помнил, как всё было дальше, как появился Ригель и своим спокойным и уверенным голосом сказал, что сейчас же соберет своих бойцов и пойдёт навстречу обозу, по дороге на Троицкое. Возможно, они ещё живы, и мы сможем их найти и привести домой. Илия благословил риттеров, они быстро и деловито собирались, а местные, потерявшие родственников, ползали у киборгов в ногах, выли, плакали и умоляли идти скорее и спасти близких. За них молились. Захария тоже ползал в ногах, мешая киборгам собираться, и исступлённо умолял спасти жену и детей. У сельчан появилась надежда. Способности и сил киборгов значительно выше человеческих, — они могут выдержать и холод, и ветер, они смогут сориентироваться и не потерять дорогу в этой снежной свистопляске. Они, конечно, смогут найти обоз и спасти людей. У киборгов есть встроенные радары и лидары, инфракрасное зрение и ещё много чего. Они найдут, обязательно найдут! Главное, чтобы путешественники продержались до подхода группы спасателей. В конце концов, обозу всего-то и надо, что поставить возы вкруг, лечь в середине с лошадьми и переждать время. Конечно, их занесёт снегом, но под снегом как раз теплее. Если не паниковать и всё сделать правильно – все шансы есть, надо только дождаться помощи. Пережить сутки вполне реально. Реально.

Не прошло и получаса, команда Ригеля собралась и отправилась на поиск пропавших.

***

Глава 4

Отдалённый стрекот турболёта послышался из-за сопки. Сельчане, тревожно переглядываясь, по привычке стали стекаться к площади у храма.

Два морских десантных Альбатроса вплыли медленно и величественно. Машины уверенно подлетели к центру площади. Один сел сразу, быстро и плавно. Второй остался висеть, зависнув в паре десятков метров над площадью. Из первого, даже не дожидаясь касания земли, горохом посыпался десант – десяток однотипных риттеров в новенькой одинаковой форме. Это было удивительно и непривычно. После войны, почти все выжившие солдаты были перемешаны, новые подразделения формировались из остатков разбитых и восстановленных боевых единиц. Встретить подразделение из боевых единиц одного типа, с одинаковым обмундированием и оружием, а тем более в новенькой форме – это было что-то невообразимое. Нормой было подразделения, собранное из остатков разных родов войск. Штурмовой спецназ, десантура и пехота развалялись штабными операторами, охранниками и лётчиками, а изредка и обычными людьми. Встречались моряки, ликторы и защитники комендатур. В этих мешанных отрядах встречались и боевые роботы, ДИРы в том числе и малые роботизированные системы и беспилотники. Как редчайшее исключение, бывали случаи и с ТТРками, примкнувшими к подразделениям. И всегда вся эта толпа была не только разношёрстной, но и одетой в откровенную рванину, грязную, вытертую и жжёную. Пришедшую же в негодность экипировку дополняли кто как. Чаще снимали с мёртвых, реже везло найти склад. Поэтому аж десяток штурмовиков типа Эль, в свежей и одинаковой форме смотрелся очень эффектно, особенно на фоне двух одинаковых же Альбатросов, хоть и не новых, но приведённых в порядок и свежеокрашенных в чёрный и белый цвета. В этом, пожалуй, была единственная неувязка – Альбатрос, чисто флотский турболёт, и чёрно-белый окрас, тоже флотская традиция. Подразделению же обычных сухопутных штурмовиков должен бы придаваться Крокодил, в серо-зелёных тонах.

Тем временем большая часть десанта рассредоточилась по периметру центра площади, лицом к собравшейся общине, а трое пролетев через расступившуюся толпу, рванули к разным оконечностям села.

Священник, староста с советом и Ригель, собрались со стороны храма. Стало почти тихо. Люди молчали, испытывая страх перед незваными и неизвестными гостями, стрекотал только второй, зависший в воздухе турболёт. Павел с тревогой в глазах искательно заглянул в лицо Ригеля. Киборг стоял в совершенно спокойной позе, видимо, плохого ждать не следовало.

- Кто это конкретно и зачем, я не знаю – наконец-то соизволил прокомментировать Ригель. – Но, судя по всему, это наша новая региональная администрация. Видимо, восстановлен Центр, и теперь формируют региональные директории, создают округа контроля. Наверное, это наш новый Куратор пожаловал знакомиться с общинами подмандатных территорий. Сейчас ребята из первого турболёта обеспечивают защиту на земле, а какие-нибудь удалённые операторы и аналитики сканируют местность и выполняют повторную проверку местности. Предварительную проверку накануне с одного из орбитальных крейсеров провели, сейчас сами, по месту и по факту. Ригель пояснял лениво и неспешно. – Ситуация штатная, так что не беспокойтесь. Задача нового куратора просто взять на учёт очередную общину, собрать основные сведения для статистики. Возможно, сам Куратор снизойдёт до беседы, возможно, своему аналитику или первому заму поручит. Но в любом случае ничего страшного. Зададут несколько вопросов о численности и составе общины, спросят, какие проблемы, и какая требуется помощь, оставят канал экстренной связи. Только и всего. Ригель говорил медленно и лениво и даже глаза прикрыл от скуки. Нет смысла волноваться – штатная ситуация. Командир местных киборгов ещё не знал, насколько он ошибся в своих предположениях.

***

Глава 5

РТДК Тори 356273 – обычный полевой командир среднего звена. Такие возносятся на должности Куратора территорий только волею случая, когда рядом нет офицеров более высокого уровня. Дело с такими иметь и проще, и сложнее одновременно. У стандартных полевых бойцов меньше склонность думать и анализировать самостоятельно, зато развито чёткое подчинение программе и уставу. Они твёрдо следуют инструкции и поступают в соответствии с заложенной логикой. Они не склонны к сантиментам и эмоциональным поступкам, — устав, инструкция, логика. Гибкость, нестандартные решения? – Нет, не слыхали. Никаких отклонений от заданной цели и заданной программы. Впрочем, для больших полевых соединений, это и правильно. Тут важна строгая субординация, чёткость и точность выполнения команд, а творческий подход приведёт к бардаку в рядах и проигрышу на поле боя. Креатив важен спецназу, действующему небольшими группами и по обстоятельствам, не имеющему прямого, чёткого руководства. Уметь находить нестандартные решения важно высшим стратегам и командирам высшего ранга. А простым полевым частям, зачем оно надо? Верно – не надо.

Вот и Тори – прост, открыт и понятен. И не считает нужным тянуть.

- Наш округ только сформирован, — информирует Тори. – Эти бойцы, что сейчас со мной, — большая часть всего гарнизона. На базе осталось одно подразделение. Из техники - пара ЗУшек, джип, грузовик, танкетка. Два Альбатроса. И это всё. В случае серьёзных проблем, я могу рассчитывать только на поддержку суборбитальных крейсеров и помощь соседних округов. Всё. Рядовых бойцов мало, командных единиц не хватает. Переходи к нам со своими. Тебе сразу должность зама по округу. Всей твоей группе – полное восстановление, включая кожный покров, и новая экипировка. Обновление прошивок. И командный пакет третьего уровня. Согласен?

- Не могу, — Ригель виновато качает головой, — у меня договор с местной общиной.

- Какова суть?

- Мы защищаем, — они принимают нас в общину как братьев. И они нас крестят.

- Что-то креста на тебе не наблюдаю…

- Пока его нет.

- Вы же тут вроде бы давно уже? Свои обязательства выполняете?

- Выполняем, но есть проблема. Община должна принять нас единодушно, а этого нет. Один из местных против, а у остальных не получается его переубедить.

- В таком случае не вижу сложностей с расторжением договора – вы мне нужны.

- Извини, но нет, я не брошу общину.

Куратор молча пожимает плечами и отворачивается. Ветер дует прямо ему в лицо и заставляет щуриться.

- Зума идёт. – тихо и холодно говорит Тори. – скоро здесь ничего и никого не будет.

- Ты не собираешься защищать людей? – Спрашивает тихо Ригель.

- От Зумы? Ты понимаешь, что говоришь? У меня чуть более двадцати бойцов, одна танкетка и два турболёта – это всё. Две ЗУшки с грузовиком и джипом не в счёт. Ты понимаешь расклад? Мои турболёты только базово морские Альбатросы, а по факту на них нет штатных боевых комплексов, это просто летающие грузовики. Чем и как я должен остановить Зуму? Сюда движется орда из сотен тысяч особей! Окстись, дружок!

Вот смотри, — Тори открывает планшет. – Зума идёт отсюда и завтра снесёт местную общину, потом прямо на Троицкое – им тоже конец. Останавливать их я даже и пробовать не буду. Бессмысленная гибель моего контингента Зуму ощутимо не затормозит. Зато потом, орда выйдет в дельту реки Язь, а потом двинется в квадрат 42-17, — это без вариантов. И в 42-19 окажется на небольшой равнине, зажатой между двумя горными отрогами. Выход там узкий, и вся орда скопится между отрогами, как в котле. И как раз к тому времени, над этой областью будет проходить суборбитальный комплекс Тетрис, который и накроет Зуму полностью. Только горелое пятно останется. Твоё решение?

- Я останусь здесь и постараюсь затормозить Зуму, насколько это будет возможно. Мы построим заграждения. Я надеюсь, что люди успеют уйти через лес и за отроги. Если уничтожить следы, Зума покатится по тому пути, который ты прогнозировал, люди будут спасены. Ты можешь помочь?

Лицо куратора мёртво и неподвижно, он размышляет. Молчат все. Молчат собравшиеся на площади люди, — они не слышат разговора, но чувствуют, что решается что-то важное. Молчит священник и совет старейшин. Картинно замерли бойцы куратора, вскинув к небу оружейные стволы. Только ветер завывает и рвёт листья с деревьев, да подгоняет облака.

- Хорошо, — говорит Тори, я окажу гуманитарную помощь, которая не нанесёт ущерба моей основной функции. – Ты укажешь мне безопасную точку, куда будут уходить твои люди. Я предоставлю тебе оба своих Альбатроса, чтобы эвакуировать детей и женщин с маленькими детьми. Решай сам куда. Ближе – успеем перебросить больше, дальше – будет меньше ходок. Но чем ближе, тем опаснее, чем дальше, тем спокойнее. Считай варианты, и жду точку. Я, и все мои бойцы сейчас перегружаемся на один из турболётов, он отвозит нас на базу, и возвращается в твоё распоряжение, второй можете начинать грузить прямо сейчас. Это всё, что я могу для вас сделать, своими людьми и техникой я рисковать не буду. Альбатросы будут выполнять твои распоряжения только до тех пор, пока им не будет угрожать опасность.

Тори развернулся и пошёл к турболёту, на ходу отдавая приказы своим людям.

Ригель возвращался к совету прихода с хмурым выражением лица, хороших новостей это не сулило.

- Что слоилось? – мягко спросил Илия.

- Сюда движется Зума. Посёлок будет уничтожен. Куратор помочь не может – у него мало людей. Попытка остановить Зуму, кончится общей гибелью. Уйти мы все тоже не успеем, обоз будет идти слишком медленно и оставит слишком заметный след, по которому нас и нагонит орда. Куратор предложил эвакуировать турболётами на безопасное расстояние детей и женщин с младенцами. Это всё, что он может для нас сделать. Времени долго думать и рассуждать у нас нет, действовать надо немедленно. Я предлагаю немедленно начать грузить детей в турболёт. Второй скоро вернётся, и они успеют сделать пару рейсов. Я и мои бойцы, начинаем готовиться к встрече с Зумой. И нам нужны добровольцы-помощники. Как можно больше. Будем готовить оборонительные сооружения – рвы с кольями, ямы-ловушки, засеки сделаем и подожжём. Должен сразу предупредить, — никто из тех, кто присоединится к нам, чтобы задержать Зуму, не имеет шансов остаться в живых. Остальных стоит разделить на небольшие группы, — я им нарисую карты движения. Надеюсь, что большинству из них повезёт уйти от преследования орды и в последствии благополучно добраться до безопасной точки, куда будут эвакуированы дети. Это самое разумное, что можно предпринять, другого плана я предложить не могу.

Всё это Ригель говорил, потупившись и глядя в землю, но закончив, поднял глаза, и теперь смотрел прямо в лицо отца Илии.

- Решайтесь, Батюшка, время дорого. Будем тянуть – погибнут все.

***

Глава 6

Захария оторвался от работы, чтобы проводить взглядом турболёт, медленно и тяжело набиравший высоту. Последняя ходка – успели. Часть селян ушла пешком ещё пару часов назад, — скорее всего, и они смогут избежать смерти. А мы будем готовиться, мы останемся здесь навсегда. После гибели семьи в душе Захарии осталась огромная пустая дыра, залитая болью и ненавистью. Где-то на грани сознания, он понимал, что злоба его безумна, а Ригель и его бойцы ни в чём не виноваты, что боль как чёрная отрава душила, сжигала мозг, и искала на кого выплеснуться. Чужие, пришедшие со стороны нелюди, обещавшие защиту в обмен на признание их людьми, не смогли спасти его семью. И поэтому они не достойны быть причисленными к людям, стать частью общины, не достойны Крещения.

- Внимание! Всем приготовиться! Идут!

Закончить полностью подготовку оборонительной линии не успели, но всё же большая часть была готова. Мужики, бросая лопаты, спешно отходили назад, занимая свои места по указанию разведчиков и риттеров, выполнявших обязанности командиров отделений.

Окраина леса с молодой порослью, теперь уже очевидно зашевелилась, и тёмная толпа пеной потекла на луга за околицей. Орда двигалась в полной тишине, что ещё больше добавляло жути и ощущения нереальности происходящего. Они приближались быстро, и уже стал слышан топот множества ног. Они достигли ловушек и первые из них провалились прямо на заточенные колья. Раздались истошные крики боли и ярости. Взвыла и вся орда. Нервы защитников деревни не выдержали, и они открыли массовый огонь из всего, что было, не дожидаясь сигнала командиров.

Теперь кричали все. Весь ужас, всё отчаяние, вся ненависть, - всё это вылилось в крике безумной ярости. Разум помутился, и Захария даже не мог вспомнить ход битвы. Он стрелял из своего старого ружья, пока его не опрокинули на спину и что-то горячее и тупое пронизало ему бок. Он продолжал захлёбываться в крике, вырываясь из-под навалившихся на него врагов. А в следующее мгновение уже он сам был наверху, но без ружья, и остервенело бил что-то дёргающееся под ним, каким-то деревянным обломком. Кровь заливала глаза, и свинцовой тяжестью наливался бок. И куда-то бежали, рушилась горящая стена избы, и вообще всё вокруг горело… И было ничего не видно из-за дыма, першило в горле и ело глаза. А потом он услышал удар колокола… Дальше ещё что-то было, только пропал звук. Сменялись картинки, всё вокруг двигалось и металось, но в ушах стояла ватная тишина. Через некоторое время пропал и свет – стало тихо, темно и очень спокойно. Захария понял, что умер, и хотел помолиться Богу, но не мог вспомнить ни одного слова. Сердце его сковала тоска, а сознание погрузилось в белый густой туман, какой бывает утром над рекой. И даже показалось ему, что его ног касается густая трава в обильной росе, а на том берегу, стоит Тот, к кому он стремится всей душой, тот, кто несёт покой и любовь. А дальше, за Ним, если Захария будет удостоен перейти на ту сторону туманной реки, там будут все: и его дети, и жена, и родители, и ещё много других добрых людей, что ушли за реку раньше. Но тоска в сердце только нарастала, — Захария чувствовал, что Тот, кто должен принять его на другом берегу, смотрит на него не только с любовью, но и с тоской. С болью утраты. «Не достоин» — холодно сказала совесть Захарии. Ты не поступил по-христиански в важной ситуации. Оступаются все, — что делать? Но ты упорствовал и бесновался, несмотря на справедливые уговоры, не желал слушать ни священника, ни своих собратьев-односельчан. Ты не проявил смирения и Веры в Волю Божию. Ты не хотел дать другим надежду на спасение, хотя понимал, что они не виновны. Иногда человек грешит, но понимает это, прекращает и кается – это, конечно, будет прощено. Иногда человек не может найти в себе силы прекратить грешить, но, если он хотя бы признаёт это и раскаивается хотя бы в душе – и это будет прощено. Ты же грешил, упорствовал и ни в чём не раскаиваешься до сих пор. Ты губил не только себя, ты погубил тех пришлых, что до последнего пытались спасти твою семью тогда, и пожертвовавших свои жизни за твоих односельчан сегодня здесь.

Захария склонил голову от справедливых упрёков совести, но маленький тёмный сгусток внутри заставил механически открыть рот и ответить: «Эти чужие – они не люди. Я виноват, что не смирился, но допускать до Крещения нелюдей невозможно. Священник и приход хотели принять их из выгоды и в нарушении канонов Церкви. Моего греха в этом нет, я поступил праведно».

Захария ощутил тяжелый вздох, а туман над рекой стал совсем густым, превратившись в монолитную белую стену, полностью закрывшую тот берег.

«Ты ничего не понял» — сказала Совесть. «Твоя душа и разум в плену у зла. И пока ты не осознаешь свой грех и не раскаешься в нём, ты не можешь быть Им принят, как бы Он этого не хотел.

И вот что ещё тебе следует вспомнить – притча о блудном сыне. Сын сам бросил отца и покинул его, по своему собственному неразумному желанию, по своей гордыне. Но когда он раскаялся и вернулся, отец со слезами радости бросился ему на встречу и принял со всею любовью. Те же, кого ты называешь нелюдью, вовсе не уходили по доброй воле от своего Отца. Их сделали наполовину машинами и стёрли память вовсе не по их воле, и даже после этого они смогли вспомнить Отца своего и стремились к нему. Стремились вернуться со всей скромностью и смирением. Они никогда никому не отдавали свою душу, и, следовательно, остаются людьми. Сколько бы нечеловеческого не было прибавлено к их телам, душа важнее. Душа вечна, тело – прах земной. Подумай об этом».

Захария открыл глаза. Тихонько шелестел в траве ветерок, в ночном небе луна зацепилась за макушку старой ели, изредка в лесу перекликались ночными голосами птицы…

***

Глава 7

- Прости меня, брат. Горе помутило мой разум, я очень виноват перед тобой и твоими бойцами. – Захария стоял перед Ригелем, склонив голову.

- Бог простит, и я прощаю, и меня прости, что не сумел спасти твоих родных.

Командир риттеров мягко положил руку на плечо Захарии. – Всё уже позади и ничего не изменишь, — на всё Воля Божия.

- Нет, кое-что я могу изменить, у нас же ещё есть хоть немного времени до следующей волны?

Думаю, что да, — с удивлением ответил Ригель, — но что же ты решил успеть изменить?

- До того, как следующая волна Зумы сотрёт нас, мы можем крестить тебя и всех оглашенных.

- Но для этого нужно согласие всего прихода, и для этого нужен священник, утварь…

- Не всегда было так. Любовь и обстоятельства важнее соблюдения формы. Приход давно давал своё согласие, — все, кроме меня. А теперь и я согласен, - значит, согласен весь приход. А священник… В самом начале пути, когда среди людей был и сам Спаситель, обязанности священника по очереди исполняли все мужчины общины, и каждый считался священником, этот обычай давно забыт и не применяется, но никто его и не отменял, нет препятствий использовать его и сегодня. Крест есть у меня на груди, а остальная утварь и вовсе не важна, когда мы все стоим на пороге смерти. Важна суть. Зови своих, командир, и идём быстрее к реке. Может вы и недолго успеете побыть христианами, но уйдёте из этого мира крещёными. Давай, скорее!

Захария выпрыгнул из траншеи и спешно заковылял к реке, суматошно вспоминая тексты чин Крещения. А сзади доносились радостные переклички собиравшихся к реке риттеров.

Время ещё есть, хоть немного, да есть, мы успеем!

***

Глава 8

Чин освящения нового храма закончился, и Тори, по правую руку от Митрополита, неспешно спустился с парадной лестницы и вышел на площадь перед новым храмом, заполненную ликующим народом. Над новым посёлком разливался праздничный перезвон колоколов.

Вся процессия из высшего начальства, — церковного, административного, военного, — неспешно втянулось в распахнутые двери дома причта, где уже ломятся от угощения столы для праздничной трапезы, а Куратор почему-то задержался. Он стоял на нижней площадке храма и с удовольствием осматривался.

Хороший я всё-таки посёлок отстроил, дороги, комбинат, и храм хороший, величественный… — думал про себя Тори.

Тяжёлый грузовой Пеликан, мощный квадрокоптер, с трудолюбивым гулом тащил на тросах огромную стальную бочку, чуть не с храм размером. Тащит восточнее посёлка – правильно, там будет комбинат. Новый посёлок, востренный на месте разрушенного Зумой, Богородичного, впитал всех, кто остался в живых из ближайших разрушенных посёлков. Сюда же свезли пару сотен беженцев из других регионов. Тори сделал всё правильно, Зуму выжег суборбитальный крейсер в расчётном месте и в расчётное время. Постепенно укомплектовался гарнизон, почистили местность от банд и племён диких, мутантов и опасных зверей. Группы разведчиков оттискали несколько старых складов с техникой и другими запасами. Центр, разобравшись у себя, тоже подкинул технических средств, бойцов и оружия.

Теперь тут порядок и безопасность. Тут строятся дороги и производства. Куратор получил подтверждение, а затем и повышение статуса.

Горделивая улыбка кривила его губы.

Смиренный старик с жидкой бородой, одетый в древнюю серую рубашку из грубого холста, взялся будто из-под земли. Только что не было и вот он уже стоит рядом с Куратором, будто и всегда тут был. Жилистые, загорелые руки сложены на вершине посоха, глаза бледно-голубые, выгоревшие. Взгляд спокойный и смиренный. Куратор с неудовольствием покосился на деда. Чего припёрся, чего под боком встал? Очередной проситель?

- Хороший ты посёлок отстроил, достойнейший Куратор, дороги, комбинат, и храм хороший, величественный…

РТДК молча воззрился на старца. Что-то не то было в его словах, что-то странное. А ещё дед его раздражал. Сильно раздражал, хотя и непонятно чем именно.

- Тебе что-то не нравится, старик? – прошипел Тори.

- Очень нравится. Прекрасный построил ты храм. Величественный. Не то, что раньше было.

Глаза Куратора воткнулись прямо в деда и превратились в две щёлки: он что, издевается? Нет, одно смирение и голубые, чистые глаза, в которых лишь абсолютный мир и покой.

И какого ему надо, этому старому пню? Люди довольны, счастливы!

- Очень довольны люди, Куратор, счастливы все, — как ни в чём не бывало продолжил старик.

Тори скрипнул зубами и с раздражением отвернулся. И чего это на меня нашло, чего я сюда выперся, не пошел за стол с остальными?

- И чего это ты сюда пошёл Куратор, а не за стол? Может чего хочешь?

Внезапно Тори остолбенел, а по спине пополз холодный пот. До него вдруг дошло, в чём странность фраз старика, — он произносил вслух мысли самого Тори.

- И чего же я по-твоему хочу, почему не пошёл в трапезную?

- Ну может, кладбище героев, которые село защищали, например. Ты очень многих из наших спас, и они выжили, и очень теперь счастливы. Но некоторые и не выжили, там и похоронены. И те оглашенные-киборги, перед смертью крещёные, которые тогда отказались с тобой уйти, — они все там. Вон там, ближе к реке их кресты стоят.

- А откуда ты знаешь, что их перед смертью крестили?

- Потому знаю, что был там. Я один в живых остался, сам видел, меня в бою трупами завалило.

Сначала Куратор стоял как оглушённый, затем медленно и спотыкаясь двинулся в сторону захоронения. Он шёл всё быстрее, а потом побежал.

Ноги подломились мгновенно и сами собой, и Тори рухнул на колени перед рядом железных крестов. Рот его беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.

- Братья… Простите меня! Боже, буди милостив мне грешному!

Москва, 6 марта 2026г.