Летописец

Глава 1

Бронепоезд «Александр III» шёл сквозь ночь, и ночь эта была беззвёздной.

Впрочем, звёзд здесь не видели уже давно. Небо над Москвой всегда было затянуто — не то облаками, не то пеплом, не то чем-то, чему вообще не было названия. Старожилы говорили, что когда-то звёзды были, и луна была, и даже солнце иногда пробивалось. Егор не верил. Он родился через два года после Катастрофы и другого неба не знал. Для него мир всегда был таким: серым, холодным, сжавшимся до кольца.

Большое кольцо Московской железной дороги. Когда-то — просто транспортная петля вокруг столицы. Теперь — граница всего. Всего живого, всего известного, всего, что ещё можно было называть домом.

За Кольцом — нет ничего. Так говорили. Так учили в корпусе. Так было написано в наставлениях.

За Кольцом — мёртвая земля. Пустоши, отравленные ещё в Гражданскую. Туманы, из которых не возвращаются. И те, кто когда-то был людьми, а теперь даже названия не имеет. Враги. Чужие. Или просто голод. Голод — он тоже враг.

Кольцо охраняли. Кольцом жили. Кольцо было всем.

Бронепоезд шёл по внешнему радиусу. Два состава — «Александр III» и «Суворов» — патрулировали Большое кольцо, сменяя друг друга. «Александр» шёл по часовой стрелке, «Суворов» — против. Иногда они встречались на узловых станциях, обменивались новостями, припасами, ранеными. Иногда — молчанием. Молчание здесь тоже было валютой.

В этот раз они вышли из депо Белорусского бастиона. Точка отправления — огромный укрепрайон на западе Москвы, бывший вокзал, а ныне крепость. Задача рейда — полный обход Кольца. Две недели пути. Проверка блокпостов, смена гарнизонов, пополнение припасов, разведка.

И главное — понять, почему замолчали три поста на юго-восточном секторе. Сперва перестал отвечать сорок второй. Потом сорок третий. Потом — сорок четвёртый. Связисты слушали эфир трое суток. Тишина. Даже помех не было — просто глухая, мёртвая пустота, будто кто-то выключил сам воздух.

Капитан Волков получил приказ: выяснить. И если нужно — зачистить.

Егор был юнкером. Сыном капитана. Мальчишкой, которого взяли в рейд не по блату — по крови. Капитан Волков сказал: «Хочешь быть офицером — смотри. Смотри и записывай. Офицер, который не понимает должностных обязанностей — не офицер, а дубина с погонами». И Егор смотрел. И записывал.

Он вёл дневник рейда. Тетрадь в клеёнчатой обложке, карандаш, огрызок резинки. Летописец — так прозвал его Жгут в первый же день, и прозвище прилипло. Сперва насмешливо, потом — привычно. А потом, Егор заметил, — почти уважительно. Потому что когда всё летит во тьму, кто-то должен фиксировать. Хотя бы для того, чтобы тьма не стала окончательной.

В кубрике, кроме него, — трое. Старший унтер Жгут — бывший десантник, шумный, краснолицый, пахнущий потом и дешёвым табаком. Механик Митрич — сухой, жилистый, с чёрными от мазута ногтями и вечной полуулыбкой человека, который знает что-то, чего не знают другие. И стрелок Шмель — уроженец внешних секторов, молчаливый, быстрый, с серыми глазами, которые ничего не выражали. Про него говорили, что он родился уже после Катастрофы, там, за Кольцом, и каким-то чудом выжил. Правда это или нет, Егор не спрашивал. Не принято было спрашивать.

Четвёртый угол кубрика пустовал. Там должен был быть Корень — старый пулемётчик, ветеран ещё той войны. Но Корень списался по здоровью за три дня до выхода, и теперь его койка сиротливо темнела, застеленная серым одеялом. Жгут говорил, что это дурной знак. Митрич говорил, что это просто койка. Шмель молчал.

За окном проплывали руины.

То, что когда-то называлось Подмосковьем. Остовы домов, заросшие бурьяном. Остовы машин на разбитых дорогах. Остовы людей — редко, но Егор уже научился не отводить взгляд. Это было частью хроники. Частью правды.

Он писал:

«Двенадцатое октября. Восьмой день рейда. Прошли сектор семь. Внешняя сторона — без изменений. Пусто. Тихо. В девять сорок две — движение в развалинах. Три фигуры, предположительно — дикие. Шмель говорит, не дикие, а просто голодные. Разницы, говорит, больше нет. Капитан приказал не останавливаться».

Дикие. Голодные. Чужие. Слова были разными, смысл — один. Те, кто остался за Кольцом и не умер. Или умер, но не до конца. Никто толком не знал, что происходит с людьми на отравленной земле. Знали только, что они меняются. И что лучше с ними не встречаться.

Чай был кирпичный — тёмный, горький, почти без сахара. Егор пил его мелкими глотками и смотрел на карту. Карту Кольца. Она висела на стене кубрика — старая, имперская, с двуглавым орлом в углу. Кольцо на ней было похоже на петлю. Или на удавку. С какой стороны посмотреть.

— Скоро сорок второй, — сказал Митрич. Он не смотрел на карту. Он просто знал. — Полчаса ходу, не больше.

— Молчит? — спросил Жгут.

— Молчит.

— Может, аппаратура.

— Может.

— А может, и нет.

Шмель оторвался от своей винтовки. Поднял глаза. Серые, как небо за броневыми листами.

— Все три сразу — не аппаратура, — сказал он тихо. — Ты знаешь.

Жгут знал. Все знали. Но вслух не говорили. Потому что названное становится настоящим, а настоящее — страшным.

Бронепоезд замедлился. Машина вздохнула иначе — ниже, тяжелее. За стеной загрохотали тормозные колодки. Егор подошёл к смотровой щели, прижался лбом к холодной стали.

Прожектор выхватывал из тьмы картину — и Егору она сразу не понравилась.

Сорок второй пост. Два барака, вышка, частокол, пакгауз. Всё на месте. Всё целое. Но свет не горел. Ни одного огня. Ни одного силуэта на вышке. Ни одного окрика, ни одного выстрела. Только флаг — мокрый, слипшийся, но висел. И ветер трепал его, и это было единственное движение, которое видел Егор.

— Может, спят, — сказал Жгут. Но сам не верил.

— Может, — повторил за ним Егор. И тоже не верил.

Шмель передёрнул затвор. Звук был сухой, металлический, окончательный.

— Готовьтесь, — сказал он. — Капитан сейчас даст команду на высадку.

И капитан дал.

— Юнкер, — раздался голос отца из переговорной трубы. Голос ровный, как рельса. — Ты идёшь с группой. Дневник возьми. И пиши. Что бы там ни было — пиши.

Егор взял тетрадь. Пальцы не дрожали — и это его удивило.

— Есть, — сказал он в трубу. И сам не услышал своего голоса.