Легенды постапа

Горячее Сердце

Ближе к полудню солнце вскарабкалось почти в зенит, небо было чистое-пречистое, прямо-таки ослепляло лазурью, и по такому поводу температура поднялась аж до минус сорока пяти.

Считай, жара неслыханная.

Артур с трудом поднялся по длинному пологому склону покрытого хрустким снегом холма до плоской вершины, энергично помогая себе лыжными палками. Лыжи ставил “елочкой”, чтобы не скатиться назад. Тут бы пригодились снегоступы, но такого добра у него не водилось.

Добравшись до вершины, остановился отдышаться. На нем была длинная белая парка с капюшоном, черные очки и маска, заросшая колючим инеем от дыхания. Через плечо была перекинута сумка, за спиной на манер рюкзака висел овальный деревянный щит, обшитый медвежьей шкурой с внутренней стороны. Полезная штука, сделана с любовью, легкая и, естественно, не имеет металлических деталей.

Обмундирование серьезное, но от ночного мороза, когда температура падает до минус пятидесяти, а развести костер не всегда удается за неимением подходящего топлива, не спасет.

Спасает только Горячее Сердце...

Артур присел, чтобы слишком уж не отсвечивать, внимательно оглядел слепящую белоснежную равнину.

Из-за многометрового слоя снега, выглаженного вьюгами, равнина кажется более-менее плоской, но, если присмотреться, кое-где выступают холмики. И расположены эти холмики геометрически правильно – в природе такой порядок нечасто увидишь.

Опыт и чутье подсказывали: здесь был город.

То есть он и сейчас есть, но погребен подо льдом и снегом.

А в городах, с одной стороны, опасно, а с другой, всегда есть чем поживиться.

Не один Артур об этом в курсе, поэтому ухо надо держать востро. Впрочем, как и всегда...

Отдышавшись, он поднялся и двинулся вперед.

Прошел метров двадцать, и лыжа зацепилась за что-то твердое под снегом.

Остановился, наклонился, сгреб с неизвестного предмета снег.

Гладкий серый камень.

А может быть и вершина здания...

Великий Ледник засыпал города под самую маковку, улицы похоронены под десятками метров льда. Кое-где встречаются глубокие расселины – в такую ухнешь, ни за что потом не выберешься без посторонней помощи, если жив и цел останешься. А помощи ждать неоткуда...

Рядом с камнем углубление, будто снег просел под собственным весом. Дыра? Расселина?

На всякий случай обошел углубление. Шел еще минут десять, не ленясь крутить башкой и зорко посматривать по сторонам.

Затем обострившееся донельзя чутье подсказало: здесь!

Отбросил палки, снял щит и, орудуя им на манер большой лопаты, принялся рыть. Вскоре деревянный край скребанул по черной мерзлой шерсти.

Ай да чутье! Если б не оно, Артур недолго бы протянул.

За четверть часа он наполовину разрыл замерзшую до каменной твердости медвежью тушу. Зверь погиб от страшного холода лет десять назад, когда наступил ледяной апокалипсис. Тогда многие звери потянулись в города – видно, надеялись обогреться. Но не тут-то было. Люди в городах и сами погибали тысячами и миллионами.

За считанные дни температура опустилась до таких показателей, что, наверное, и пингвины с белыми медведями офигели, прежде чем превратиться в ледяные статуи. Словно все тепло разом покинуло планету, а из космоса на нее опустился древний первобытный холод.

Не было ни хрипящий зомби, ни мутировавшего вируса, ни атомной войны или нашествия инопланетян...

Просто наступил ледниковый период, и пришел он сразу, почти мгновенно, а не как в былые времена, на протяжении десятков и сотен лет.

Это наводило на размышления, конечно. Всемирное похолодание не было делом естественным, и, возможно, не обошлось без очередного секретного оружия массового поражения, которое вдруг вышло из-под контроля.

Или без инопланетян.

Так или иначе, кое-кто, всякая там паршивая человеческая элита должна была хоть частично выжить в бункерах и подземных городах. Но Артур за все время скитаний ни разу не набрел на такое место. Если бы набрел, почуял бы присутствие живых существ и теплых полостей под землей...

Наверное, спаслись только такие, как он – владельцы Горячих Сердец, и никто больше – из людей, имеется в виду.

Артуру было все равно, спаслась ли цивилизация в лице бункерной элиты. Не до построения бесполезных гипотез нынче.

Он вынул нож из крепчайшего пластика и принялся за нелегкую работу: разрезать шкуру и добираться до плоти.

Долбить мерзлую тушу не проще, чем рыть тоннель в сплошной скале зубочисткой, но за много лет Артур наловчился. Чтобы снять кусок шкуры размером с человеческую ладонь и обнажить все еще розовое и свежее мясо, понадобилось всего лишь минут двадцать.

Все это время Артур внимательно поглядывал по сторонам. Сам себе напоминал дикого голубя в старом мире, которые во время еды не забывали постоянно мониторить обстановку. Сейчас голубей нет, зато привычка перешла к выжившим людям. А как же иначе? Не будешь на стреме, сам станешь едой...

Он настрогал мяса столько, что стружка уместилась бы в чашку. Такая чашка имелась – из дерева, расписанная под хохлому. Артур нашел ее года два назад в одном из бывших населенных пунктов. Чашка понравилась, и Артур с тех пор всюду таскал ее с собой.

Мясную стружку посолил и поперчил – этого добра имелось на пару месяцев вперед – и с аппетитом заточил прямо в сыром виде.

Не разводить же огонь из-за такой малости, как необходимость набить желудок? Бактерии, вирусы и прочие микробы давно передохли, как и вся флора и фауна – за исключением той биоты, что проживает внутри человеческого организма. Риск отравиться нулевой.

Поев, Артур достал из сумки баночку с мультивитаминами и проглотил пару капсул. Запивать не стал – попьет вечером, когда найдет укромное местечко для ночевки и растопит снег Горячим Сердцем.

Иногда задавался риторическим вопросом: зачем это все? Зачем бродить, жрать мерзлую плоть животных, пить витамины, чтобы от цинги не выпали зубы? Зачем барахтаться и выживать? Все равно – конец один.

И не находил ответа.

Просто хотелось выжить во что бы то ни стало.

Вероятно, какой-то очень древний инстинкт.

После трапезы Артур встал перед тушей на колени и забубнил сквозь вновь надетую маску:

– Благодарю тебя за еду! Хотя ты этого не хотел, но послужил на пользу другому. И умер экологично!

Поднялся и пробурчал уже не в качестве молитвы, а для себя:

– Я б тоже желал умереть достойно и послужить хоть кому-то... Но желательно не в качестве еды, а как-нибудь поизящнее...

Усмехнулся собственным глупым словам.

– Какую хрень я несу?

Прилег возле туши и полежал так с часик с закрытыми глазами. Тишину не нарушал ни единый звук. Безмолвное белое сияние просачивалось сквозь веки. Солнце медленно ползло по ослепительному небу. Чутье не дремало и уши шевелились от напряжения – уловил бы шаги паука за километр, если б пауки остались.

Опыт подсказывал, что после обеда строганиной не стоит никуда идти и заниматься другими физическими делами. Организм вкупе с Горячим Сердцем должны согреть ледяную пищу и начать процесс пищеварения. Для этого нужен покой. Иначе стошнит, а нынче добро на дерьмо переводить себе дороже.

Он засыпал черный бок медведя с красным пятном снятой шкуры, чтобы не было заметно издали. В сущности, этой зверюгой можно питаться очень долго, но опасно. Любая оседлая жизнь опасна. Рано или поздно придут другие, у которых тоже чутье, и придется бежать или сражаться.

Но денька на три можно и задержаться...

Эх, сейчас бы найти уютную норку и завалиться!

А потом заготовить строганины столько, сколько реально унести, и идти дальше.

На юг.

Он давно шел на юг, но тепла все нет и нет.

Первое время казалось, что дни становятся теплее, но это было самовнушение. Желание видеть то, что хочется.

Ледяной мир нигде не заканчивался, а морозы не становились менее трескучими.

Если приблизительно прикинуть, он уже где-то вблизи тропиков. Но термометр, прикрепленный к боку сумки, упрямо показывает температуру, которая раньше была только на полюсах или в далеком заполярье.

Артур давно подсознательно свыкся с мыслью, что мир замерз. Весь мир. Но осознанно пока этого не проговаривал. Где-то в самой узкой щелочке ума затаилась неистребимая надежда.

Откуда, спрашивается, кислород, если замерз весь мир, включая леса и океаны с зелеными водорослями, “легкие” Земли?

Наверное, ниоткуда. Тех, кто дышит и жжет костры, мало, поэтому вот уже десять лет кислорода хватает.

А потом настанет день, когда он начнет заканчиваться, станет трудно дышать, люди будут задыхаться и в итоге умрут в страшных корчах.

При любом раскладе он умрет, и смерть будет или тяжелой, или ужасной... Но надежда все равно живет.

Как это обычно бывало с Артуром, после сытной трапезы его понесло в философские рассуждения. Пока голодный, не до философии – только и думаешь, чего бы пожрать. Недаром сначала люди совершили революционный прорыв – от охоты и собирательства перешли к оседлому земледелию, появились излишки еды, а вместе с ними разнокалиберные ученые и философы.

Вот кошки в старом мире, если брюхо полное, спят или играют. А человек иногда еще и думает всякую ерунду.

***...Блаженные размышления прервал резкий свист, и в снег совсем рядом что-то плюхнулось.

Еще ничего не сообразив, Артур резво перевернулся на живот, вжался в снег и быстро огляделся.

Метрах в трехстах от него со стороны равнины, откуда недавно пришел сам Артур, кралась группа людей – тоже в белых парках. Пять персон. Шли на снегоступах, глушащих шаги. Подойди они ближе, Артур бы их услышал или учуял шестым чувством, но тогда могло быть слишком поздно. У всех – дальнострельные арбалеты, один только что выстрелил и промазал, к большой удаче Артура, остальные целились.

На полном автомате Артур сорвал со спины овальный щит. Прикрылся не поднимаясь...

Бах! Бах! Бах!

Три удара сотрясли щит, хрустнуло дерево, но щит выдержал.

Артур отодвинул щит – из него торчали короткие толстые стрелы. Раньше из арбалетов стреляли железными болтами, от которых больше урона, но сейчас, ясное дело, металл непопулярен. Вон и наконечник просто заострен и обожжен для крепости.

Меткие, сволочи!

И один еще не выстрелил!

Нападающие бежали к нему, из-под масок вырывался пар. Давно, видать, идут, разогрелись. Возможно, выслеживают именно его по свежей лыжне...

Раз топают давно, следовательно, устали. А он только что неплохо отдохнул. К тому он отличный ходок, может целый день на лыжах отмахивать.

Тот, что не выстрелил, пока не целился – собирался подобраться поближе, завалить и порисоваться перед дружбанами. Арбалет был заряжен.

Несмотря на расстояние, Артур отметил, что плечи арбалетов блестящие и белые, из отполированных костей. Длинных таких костей... Артур знал, чьи они – йети, вот кого.

Надо же!

У Артура ни арбалета, ни стрел отродясь в заводе не было. Зачем? В мире не осталось добычи, в которую следовало бы стрелять. Еда лежит в снегу и льду, чего в нее стрелять? Тут скорее кирка бы пригодилась...

Стреляют только те, кто охотится за выжившими. То есть Каннибалы.

Не все выжившие ограничились мерзлым мясом и консервами. Кому-то приспичило живой и теплой плоти настолько, что они презрели давнишнее табу на поедание себе подобных. Опустились ниже некуда.

Для Каннибалов у Артура было припасено кое-что другое, не громоздкий арбалет, который запаришься перезаряжать руками в толстых варежках.

Он поглядел сквозь черные очки на белый мертвый мир. Солнце уплыло на западную сторону неба, заваливалось к таявшему в дымке горизонту, но снежная равнина продолжала искриться и сверкать. У Артура было одно преимущество: он находится выше противников. Это и хорошо и плохо. Плохо – потому что прекрасно простреливается, а хорошо – гравитация на его стороне...

Он закинул щит за спину, ловким движением подхватил палки и скользнул вперед и вниз по пологому склону. По своим же следам. Аккурат навстречу противникам.

Каннибалы, судя по всему, не ожидали, что жертва сама соизволит к ним явиться. Да еще с такой скоростью! Привыкли мерзавцы, что народ от них убегает...

Несколько мощных толчков палками, и Артура понесло по склону со все бо́льшим ускорением. Он грамотно вилял из стороны в сторону, причем менял амплитуду как можно более непредсказуемо.

Пятый-таки выстрелил, не выдержал. Стрела пролетела мимо, Артур даже не услышал свиста. В него не попали, и то хорошо.

Прямо перед опешившими Каннибалами круто развернулся и затормозил боком, обдав противником снежными брызгами.

Воспользовался секундной заминкой, выхватил из-под парки топор из дубовой палки и бедренной кости медведя – другого мишки, найденного много месяцев назад совсем в другой местности. Топор крепился в петле, присобаченной к ремню на штанах.

Одно время Артур пытался лыжные палки приспособить для ближнего боя, но чтобы драться, нужно что-то очень крепкое, а потому тяжелое. Тяжелыми же палками запаришься махать при ходьбе на лыжах. Плетки, нагайки и прочие гибкие орудия не подходили – шнуры и веревки, из чего бы ни были сделаны, на морозе твердеют и сбивают прицел.

Один Каннибал успел зарядить арбалет – тот мазила, что выстрелил первым. Он снова выстрелил и на сей раз попал. Артур ощутил тупой и очень болючий удар в плечо, и рука на пару секунд онемела. Хорошо, что левая, а не рабочая правая... На нем столько одежды, что стрела даже не коснулась кожи, просто как следует приложила.

Он бросил палки, схватил щит в левую руку, а топор в правую. Бросился в атаку, прямо в лыжах, стараясь выстраивать вражин в линию и не попадать в круг.

Артур тренировался очень много – не только сейчас, но и до прихода Большого Холода. В нынешние времена все эти навыки работы с холодным оружием пригодились на все сто процентов.

Холодное оружие в холодном мире – боже, какая ирония...

Но и Каннибалы умели драться.

Глухие удары и задушенные крики из-под масок нарушили ледяную тишину. Артур бил сразу на поражение, по головам, шеям, в грудную клетку. Неслабо ранил, по всей видимости, двоих. Один отбежал, перезаряжая арбалет и намереваясь пристрелить жертву издали, не подвергая себя опасности. Еще один теснил Артура, орудуя чем-то вроде самодельного дротика.

Артур увлекся боем, завяз в нем, хотя следовало бы разрывать дистанцию и оценивать ситуацию. Пятый Каннибал, воспользовавшись моментом, повалил Артура на снег, неожиданно бросившись сзади и сбоку. Артур извернулся, “ножницами” повалил вражину, приготовился добавить топором, но башка Каннибала в очках, маске и капюшоне стукнулась о снег с подозрительно громким стуком. Каннибал задергался, но было уже понятно, что это предсмертные судороги.

Вспомнилось: да это ведь тот самый камень, о который давеча споткнулся Артур!

Тот, что с дротиком, похоже, слегка ошалел от этакого поворота событий, застыл на долю секунды, и Артуру этого хватило. Огрел его топором, но снова свистнула стрела – очухались первые два раненых. Стрела ушла в скрипучий наст, но дротиконосец все же достал его, ударил под дых так, что дыхание оборвалось.

На Артура навалились то ли двое, то ли трое. То ли, черт побери, четверо. Выбили из рук топор, повалили на снег. Артур наощупь нашел стрелу, воткнул в морду под маской. Над ухом утробно заорали.

Дальше его принялись дубасить и пинать со всех сторон, сквозь взметнувшийся снег ничего не разглядишь. Да и Артур свернулся в клубок, закрыв руками лицо. Треснули лыжи, от удара по спине заныло все тело, будто током ударило.

Он проиграл.

Впервые за десять лет.

Неудивительно, пятеро – точнее, уже четверо, на одного.

Рано или поздно это должно было случиться.

Острая боль пронзила ногу. Что это? Стрела или сломанная кость? Никак дротиком саданули...

По ощущениям вроде бы не кость, а лишь разорванный мускул.

Ноге сразу стало тепло от пролившейся под многочисленными нижними штанами крови.

От боли он заорал, но тут же стиснул челюсти.

Мелькнула какая-то странная и неуместная мысль: “Я умру и послужу миру, как тот медведь. Жаль, что послужу Каннибалам, а не кому-то более достойному”.

А может, это неважно, кому служить? Главное, просто послужить?

Такова, значит, его судьба?

Собственно, это было ясно уже давненько. Или замерзнуть до состояния каменного истукана, или стать блюдом для двуногих тварей.

Кто-то из Каннибалов что-то заревел.

Избиение прекратилось, и до Артура донесся сиплый бас:

– Обождите-ка! Пусть сначала отдаст Сердце!

Ага, вот оно что, подумал Артур. Сообразили, тупорылые!

– Слыхал? – спросил другой Каннибал, ростом пониже и голосом пожиже. – Гони сюда Сердце!

Артур разжал сведенные судорогой челюсти и прокряхтел:

– А еще чего не хотите? Может, другой какой орган? Хрен, например?

– Твой хрен я съем с солью и перцем! – пророкотал басистый. – Сырым! А перед этим оближу, как мороженку! Тебе сейчас приятно об этом думать, а? Правда, сразу уточню: он будет от тебя отрезан. И ты будешь живым, покуда мы будем проводить операцию. И поглядишь, может, как я тебя по кусочкам буду жрать – за Егора, мать твою!

– Но если отдашь Сердце добровольно, вали куда хочешь, – добавил жидкоголосый.

Оставшиеся Каннибалы переглянулись. Глаз и рож, понятное дело, под очками не разглядеть. Один держался за бок и еле стоял на ногах. Что-то подсказывало: под масками на рожах басовитого и тенора подленькие ухмылочки.

– Куда свалишь без Сердца? – проворчал Артур.

– Твое обычное сердце тебе еще послужит, – заверил его тенор. – Авось найдешь кого-нибудь, кто поделится своим сердечком.

Не удержался и хихикнул.

Артур громко и отчетливо объяснил, куда все Каннибалы могут пойти, что себе там отрезать и куда потом себе же засунуть.

– Прохор, давай просто завалим его! – предложил тенор у баса. – А то от стресса мясо будем горькое... Не отдаст от Сердца – видно же: упертый козел попался.

– Гурман ты наш, Степка! – сказал басовитый Прохор. – Горячее Сердце важнее мяса! К тому же у нас так и так на ужин будет что пожевать...

Он дернул головой в сторону преждевременно преставившегося Егора.

Рявкнул:

– Тащите его в место поукромнее, вон в ту лощину! А то торчим, как четыре пингвина на льдине... И того... Егора не забудьте. Надо его побыстрей освежевать, пока не остыл...

Артура ударили тяжелым по затылку, сознание поплыло.

Его потащили по снегу за ноги.

Смерть, стало быть, предстоит ужасная.

***Взревело так, что завибрировали ноющие кости.

Артура мгновенно выпустили, и ноги упали в снег. Он торопливо приподнялся, чтобы разобраться, в чем дело, хотя и так было понятно, в чем. Рев знакомый, но прежде Артур не слышал его так близко.

Йети!

Каннибалы засуетились, схватились за арбалеты, дротики и прочую оружейную приблуду. Сквозь взметнувшийся снег замелькали тени, снова раздался оглушительный рев. Сражение сразу переместилось куда-то в сторону, и Артур, не будучи дураком, покатился в противоположном направлении – кажется, туда, откуда его приволокли.

Артуру не раз доводилось наблюдать с разного безопасного расстояния этих тварей, появившихся на Земле после прихода Большого Холода.

Выглядели они так себе. Раз увидишь, беспокойный сон гарантирован. Двухметровые скособоченные горбатые туши, покрытые грязно-белой шерстью, длинные обезьяньи лапы с черными когтями и морды с узкими щелями глаз и клыкастой пастью.

Было в них что-то неправильное, искаженное, перекрученное, будто их вывели в лаборатории мутантов, а после долго пытали, ломая все кости, включая лицевые, и сращивая их заново как попало.

Передвигались они то на четырех, то на двух лапах, умудряясь ходить по снегу абсолютно бесшумно.

И Каннибалы, и Артур их почуяли бы заранее, если бы не недавнее сражение. Артур был почти в бессознательном состоянии, а Каннибалы перевозбудились и потеряли бдительность.

Йети жрали и обычных людей, и Каннибалов, им было глубоко наплевать, чем занималось мясо при жизни и как выглядело. Где они жили, как размножались, откуда взялись – никто не знал. Да и не особо интересовался, если честно. Появилась новая угроза, и приходится от нее бегать – вот и все, что надо знать.

Йети плохо переносили долгие переходы и вообще были медлительны. Если присмотреться, при желании в их образе можно было разглядеть что-то от ленивцев. Выросших до безобразия, побелевших и осатаневших. Йети хорошо умели подкрадываться, но плохо – догонять. Если почуешь их заранее, на лыжах или даже снегоступах реально уйти.

Лично для Артура йети и Каннибалы были два сапога пара. Сцилла и Харибда. И с теми, и другими нет ни малейшего желания знакомиться близко.

Собственно, он и с обычными выжившими не особо хотел знакомиться.

Раньше выжившие сбивались в кучки, пытались мытарствовать вместе – вроде как так легче.

Но оказалось, что не легче.

Все понимают, что цивилизацию не восстановишь, детишек не нарожаешь. Кто не самоликвидировался разными способами, тот тупо жил, чтобы жить. Для себя и больше ни для кого.

Кое-кто, впрочем, и до сих пор старается создать какую-никакую общину, до Артура долетали такие слухи во время редких встреч с другими людьми. Но Артур не хотел примыкать ни к каким общинам. Там, скорее всего, какие-то дурацкие правила, придуманные не пойми кем, надо их соблюдать, встраиваться в иерархию, выполнять работу, поддерживать отношения.

Артуру все это надоело. Он просто доживал свой век по своим правилам. Шел, куда хотел. Останавливался, где хотел.

Так, наверное, жили в старом мире те, кому поставили смертельный диагноз и назвали срок оставшейся жизни. Кто-то впадает в депрессию, кто-то кончает с собой. Одни пускаются во все тяжкие, другие раздают имущество, занимаются челобитием в храмах в надежде на чудо. А третьи просто живут для себя, равнодушно отсчитывая дни.

Как Артур.

...Пока катился приблизительно в том направлении, откуда его приволокли, слышал рев и крики. Боевые крики, хоть и с изрядной долей ужаса. Потом последовали удары и душераздирающие вопли. Ярко представилось, как когти йети разрывают Каннибалов в клочья. В белой пелене заалели кровавые брызги.

Пока Каннибалы разбирались с Артуром, разорались, нашумели. Привлекли тварей. Видно, планировали справиться с одиночкой по-быстрому, да не тут-то было. В итоге сами стали добычей. Сейчас йети им отомстят за арбалеты из костей сородичей.

Артур ни на секунду не сомневался, что прямо сейчас когтистая лапа ухватит и его. Но этого не происходило, а он все полз и полз...

Очки после избиения треснули, но не критично.

Он прополз мимо камня, закончивший земную юдоль Егора-людоеда, и скатился в примеченное ранее углубление. Он еще обошел его, чтоб не провалиться в расселину.

А сейчас решил, что лучше расселина, чем йети. В расселине есть шанс выжить, а у йети нет.

Наст поддался под тяжестью тела. Артур рухнул в пустоту вместе с осыпающимся снегом.

Летел, как показалось, долго. По факту – долю секунды.

Успел представить, как напарывается на торчащую арматуру заброшенного здания, и она пробивает его насквозь.

Но упал на мягкое. На вездесущий снег. Дыхание немного перебило, но он его восстановил.

Вокруг царила тьма. Только сверху светилось овальное окно.

Сквозь него долетал шум и рев, то все это быстро затихало. Йети разобрались с Каннибалами и приступали к трапезе...

Хотя нет. Судя по звукам, йети тащили тела людей куда-то вдаль. Звуки затихали.

Артур лежал тихонько, как мышка в норке, возле которой дежурит голодная кошка, и не смел поверить, что йети удаляются.

Неужто пронесло?..

Минут через двадцать убедился: на сей раз пронесло. Он немного расслабился и сдавленно засмеялся в полной тишине и темноте. Пожирателей людей тоже сожрут! Как тут не поверить в карму?

Давали знать о себе раны. Он был ранен в плечо и ногу. Наощупь выдернул стрелу из ноги. Это ерунда. Раны на нем заживают, как раньше на собаках, нынче вымерших.

Главное – Горячее Сердце с ним.

Значит, он не замерзнет.

Но Каннибалы – каковы, а? Раньше только жрали людей, а сейчас им Горячее Сердце подавай! Что задумали упыри? Зачем им Сердце?

Он приподнял темные очки на лоб, сдвинул капюшон на затылок, поправил шапку. Сразу стало лучше видно. Зрение уже адаптировалось к темноте.

Находился он в каком-то помещении, просторном, с высокими потолками. По стенам прошли трещины – из-за давления спрессованных масс и льда. Окна выдавило внутрь, на полу скопились груды нетающего снега. Из мебели – какие-то шкафы с книгами, пара столов, стулья и одно кресло, опять-таки полузасыпанное снегом.

Артур с трудом выбрался из сугроба, благодаря которому не разбился в лепешку, на четвереньках пробрался к креслу и сел, прислонившись о него спиной. Сумка, как ни странно, осталась при нем, а с костяным топором и щитом пришлось расстаться. Хотя, кто знает, позже выберемся и, глядишь, подберем на месте побоища... Йети человеческими поделками не интересуются.

Расстегнул куртку, кофту под ней и оттянул на шее толстый вязаный свитер.

Достал Горячее Сердце, с готовностью легшее в ладонь. Было оно не совсем горячее, но устойчиво теплое, излучало тепло, как маленькое солнышко, обогревало даже в самые неслыханные морозы.

Выглядело оно как небольшая полупрозрачная чаша цвета небесной лазури. Внутри передвигались облачка, и края казались не вполне материальными.

По сути, Горячие Сердца, вдруг появившиеся у менее чем одной тысячной процента людей на Земле, и не были материальными объектами, хотя их можно было щупать, ощущать теплую податливую плотность. Стоило Сердце прижать к груди, как оно растворялось без следа, если не считать постоянного источника тепла, не дающего замерзнуть без помещений и огня.

Из минусов – если в теле человека или где-то очень близко есть металл, особенно намагничивающийся, то жар Сердца становится нестерпимым. Из-за этой особенности пришлось избавиться и от цепочек, амулетов, крестиков, пряжек на ремне, металлических молний, – и, конечно же, эффективного оружия.

В чашу Сердца можно положить снег, он растает и станет водой, пригодной для питья. Что Артур и сделал. Нагреб снега, подождал совсем немного и жадно напился прохладной водицы.

Горячей бы еды еще, но Горячее Сердце почему-то не разогревает еду. Только растапливает снег. Видно, это вам не микроволновка, а всего лишь средство для выживания.

Сверху зашумело.

Артур напрягся с головы до ног. Уставился с тревогой на светящийся овал на потолке.

Нет, всего лишь снег просыпался. Потревожил его Артур падением.

Расслабился, вздохнул. Еще раз попил. Пошевелил рукой и ногой – вроде все кости на месте и вывихов нет. Это хорошо. С обычным вывихом застрянешь здесь надолго, и тогда йети или Каннибалы вынюхают, учуят, как псы...

Снова зашумело, намного ближе, считай, за спиной. Нечто громоздкое задвигалось и сместилось с шорохом. От неожиданности Артур не успел среагировать – как сидел, так и остался сидеть подобно статуе. Ледяной статуе.

Вот сейчас схватят лапами за горло, ударят, скрутят...

Но нет, ничего не произошло.

Артур осмелился обернуться. Оказалось, на кресле под снежком сидел заледеневший труп человека, а Артур прислонился к его ногам. Толстая одежда помешала прочувствовать. Из-за давления Артуровой спины труп осел на один бок. Из мертвых рук выпала припорошенная книга, упала на пол, раскрылась.

Артур осторожно поднялся на ноги, в слабеньком свете разглядел усопшего. Старик за семьдесят, в теплой куртке, стеганых штанах, отличных новых сапогах. Весь бородатый, кудлатый. Глаза спокойно закрыты, как у спящего, на губах играет легкая улыбка, будто старик видит приятный сон.

Ишь ты! Приготовился старик зиму зимовать, когда морозы пришли. Здесь ведь тропики, теплую одежду дома иметь не заведено. Незачем. Старик, похоже, сам с северных стран, запасся. Но это не помогло, конечно. Температура падала слишком стремительно, а прихотливая судьба не одарила самым великим сокровищем – Горячим Сердцем.

Почему одним оно досталось, другим нет, никто не знал. Себя Артур особенным или избранным не считал и полагал, что все решила какая-то странная рулетка. Просто повезло ему. А кому-то не повезло.

Вот как этому деду, умершему так спокойно и приятно. Аж зависть берет.

Артур сел обратно на пол, подобрал книгу, полистал.

Напротив сидел мертвый старик и как бы прислушивался к Артуру.

Тот воспользовался этим вниманием и шепотом спросил:

– Читал это перед смертью, получается, дедуля? Наверное, интересная вещица?

Старик улыбался. Да, как бы говорила эта улыбка, книга интересная. И ты почитай, сынок...

Артур почитал случайную страницу. Зрение уже настолько приноровилось, что получалось различать буквы.

“Когда мир полыхает старением и смертью,

То нужно выставлять свое даяние: ведь сделанный подарок – есть лучшее спасение.

Подаренное принесет хороший плод, но выйдет с не-подаренным наоборот.

Вор заберет его, а может быть, и царь. Иль потеряется, или сгорит в огне.

В конце ты оставляешь это тело, как и имущество любое все свое.

И мудрый человек, все это осознав, не только наслаждаться сам обязан,

Но и с другими это разделять. И, насладившись жизнию по средствам,

Других сполна всех одарив, он, безупречный, попадет на небеса”.

Артур хмыкнул, глянул на обложку:

“Цитаты великих людей”.

– Выходит, я должен был отдать Сердце тем Каннибалам? – спросил он старика.

Мертвец улыбался уже немного снисходительно. Как бы говоря: ну, допустим, да, должен.

– Да ну нафиг!

Артур аккуратно положил томик на колени деда.

– Поинтереснее ничего не найдется?

Но нет, ничего поинтереснее у молчаливо улыбающегося собеседника не нашлось.

Хотелось спать после сытного обеда медвежьей строганиной и активных физических упражнений, в ходе которых Артур чуть не оказался съеденным заживо. Искать полезные вещи недоставало сил и желания.

Обостренный слух извещал, что рядом нет никого. Из живых, по крайней мере.

А мертвых Артур давно разучился бояться.

От них нет вреда.

А вот польза бывает... Артур вот например не прочь побеседовать с понравившимся жмуриком, как сейчас. Некоторые, впрочем, извлекают пользу совсем другим образом – попросту едят мертвецов. Конечно, и Артур ест замерзшую мертвечину, но до поедания замерзших человеков не опускается.

Падальщики – самая отвратительная категория выживших “граждан” нового ледяного мира. Их ненавидят все остальные, включая Каннибалов – те даже брезгуют есть Падальщиков, тупо убивают и бросают на съедение другим Падальщикам. Падальщики, хоть и отвратительны в своих гастрономических пристрастиях, не опасны, трусливы и слабохарактерны. Наверное, поэтому они не охотятся за живой дичью и не проходят многие километры в поисках замерзших животных. В ледяном мире самая доступная еда – это мерзлая человечинка... Все-таки в свое время расплодилось это племя сверх всякой меры.

Артур снял сумку, подложил под голову и улегся тут же, у ног старика. Про себя назвал его Дедом – игра слов: на русском “дед”, а на английском “Dead”. Прикол...

Надо отдохнуть, а завтра с новыми силами выбираться из этого уютного местечка. Артур надеялся, что сумеет найти другой выход из этого застрявшего в сплошном леднике здания или построить какую-никакую лестницу и выйти так, как и зашел.

Сейчас ни о чем больше не думал. О завтрашних делах будем думать завтра. Пусть завтрашний день сам о себе позаботится...

Чтобы планировать, надо заглянуть в далекое будущее. В нынешних условиях даже завтрашний день – далекое будущее. А для заглядывания нужно или владеть ясновидением, или иметь неслыханный искусственный интеллект, который все просчитает. Поэтому в планировании смысла-то и нет.

Отверстие в потолке потихоньку тускнело. Свет гас, день близился к завершению.

Перед сном Артур, глядя на расплывающиеся контуры тела Деда, пробормотал под нос:

– А ты хорошо помер, Дед, кем бы ты ни был. Книжку почитывал себе умную, улыбался... Не замерзал, не выживал, не боролся, не мучился от голода... Не рвал другим глотки, чтобы выжить... Я бы тоже давно умер, если б не Горячее Сердце. Получил я его невесть от кого – за какие-такие заслуги? Не знаю. И никто не знает. Вон Прохор, Степка и Егор тоже получили. Стало быть, не за хорошие дела...

Почудилось, что Дед улыбнулся ему чуть печально, как Мона Лиза. Бородатая старая Мона Лиза в мужской ипостаси.

Потом Артур уснул. Горячее Сердце обогревало как в теплом коконе, как в материнской утробе, и не давало тихо и спокойно умереть с загадочной улыбкой на устах.

***Завтрашний день превратился в сегодняшний и действительно о себе позаботился.

Артуру удалось отыскать в здании складную лестницу и без особых заморочек выбраться наружу. Пока искал в почти полной темноте, наощупь, лишь изредка зажигая давно припасенную свечу, больше ничего полезного не нашел. Здание сильно пострадало от давления льда со всех сторон: стены потрескались, выпятились вовнуть, кое-где целые панельные блоки провалились в помещения, и пустоту наполнили снег и лед. А до этого из здания выгребли все мало-мальски съедобное и полезное и свалили. Остался один Дед.

Артур так и не понял, что это было за здание. На жилой дом не похож. Эй, а не дом ли это престарелых? Возможно. Много некачественных узких кроватей, тумбочек, старых медицинских систем-капельниц...

Со временем и это здание, и все прочие ледник раздавит всмятку. И не останется ничего, кроме вечной мерзлоты.

Выбравшись, Артур осмотрел место схватки. Судя по пятнам крови и следам, йети утащили Каннибалов в северном направлении. Значит, пойдем в южном.

Подобрал старый добрый щит с меховой подбивкой. И костяной топор вернулся в уютную петельку под паркой. Плохо, что лыжи были сломаны – пришлось заменить их снегоступами Каннибалов, которые валялись тут же. Снегоступы – тоже штука полезная, но Артур привык к лыжам...

Ну да ладно. Не время привередничать.

Время перекусить!

Артур знал, где можно поживиться: косолапый, поди, за ночь не воскрес и не убёг...

Он двинулся к припрятанной туше, но на полпути сбоку возникло движение, и из сугроба выбрался явно дежуривший там человек во всем белом, даже маска белая, только очки отблескивают всеми цветами радуги.

Артур замер. Развернулся и рванул было назад, но позади маячила вторая похожая фигура.

– Эй! – глухо окликнули его. – Стой!

Почему чутье подвело? Расслабился после вчерашнего везения? Или люди научились подавлять чутье других?

Непохожи эти двое белых на Каннибалов, от тех прет чем-то мерзким... Не обычным запахом – при таких морозах запахов, почитай, и нет никаких. Прет на тонком энергетическом плане, если угодно. За годы жизни в ледяной пустыне Артур убедился, что шестое чувство очень даже существует.

Однако, несмотря на отсутствие мерзкого ментального “запаха”, белые не вызывали желания знакомиться. Человек человеку волк – это закон. Артур усвоил это накрепко.

Побежал на автомате к дому престарелых. На снегоступах далеко по тундре не убежишь – белые-то на лыжах. Но в полуразвалившееся здание небось не полезут, поостерегуться. Можно пересидеть, выждать. Белые долго караулить не будут – неровен час, йети явятся. Когда уйдут, Артур и выберется обратно по уже знакомой лестнице.

К тому же на нижнем этаже приметил вход в подвал, и воздух на лестничной площадке стоял не спертый, а свежий и морозный. Подземный переход в другое здание? Вполне возможно.

Но добежать не удалось. Ноги стянула веревка, подсекла, и он рухнул плашмя.

Мгновенно развернулся, выхватил топор, приготовился защищаться до последнего.

Но на него набросили сеть, он в ней сразу запутался. Белые вырвали топор, скрутили, стукнули по голове. Сознание снова поплыло, как давеча. Но на сей раз не восстановилось, а погасло как свеча под ночным ураганом.

***Очнулся в пещере первобытных людей – так показалось вначале, когда мозги еще не встали на место.

Место было полутемное, но по черным стенам и потолку метались тени, невдалеке трещал огонь, пожирая доски от сломанной мебели.

Вокруг огня сгорбилось человек десять или больше, все в больших куртках, шубах и прочих теплых предметах одежды.

Не сразу дошло: среди “пещерных людей” есть женщины и даже дети. Причем совсем малютки. Вон один захныкал, но потом замолк, присосавшись к груди.

Артур сфокусировал взгляд. Да, действительно, четыре женщины – каждая с ребенком, – семеро мужиков. И в сторонке, у самой стены, сидит на полу худая грязная баба с перемазанным сажей лицом и слипшимися русыми волосами на лбу. У этой ребенка нет.

Артур дернулся – нет, не шевельнуться. Его привязали к столбу. Точнее, к колонне, одной из трех в пещере. Да и не пещера это вовсе, а большой зал – то ли бывший холл, то ли зал для каких-нибудь важных заседаний. От деревянных столов, стульев и кресел мало что осталось – видимо, жгли здесь костерочек не первый день. Окон нет, зато под потолком узкие проемы, сквозь которые веет сквознячком. Туда-то и вытягивает дым. В проемах видно, что вечереет.

Почти весь день в отключке провалялся, получается.

Пошевелил пальцами связанных рук – шевелятся. Не затекли.

Значит, связанный он сидит недолго. Наверное, валялся до этого просто на полу, а подал признаки жизни – его и прикрутили.

Не сожрали, что важно.

Зато сняли парку, перчатки, штаны и даже носки. Осталась только нижняя рубаха и термобелье, а ступни босые. Пол ледяной, но от костра веет жаром.

А еще жареным мясом.

Заурчал желудок, засосало под ложечкой. Язык в пересохшем рту распух, шкрябает по зубам и нёбу.

– Очухался! – раздался мужской голос.

Из-за колонны вышел бородатый тип в расстегнутой белой куртке. По всей видимости, он и был одним из тех двоих.

– С возвращеньицем! – продолжал бородач, садясь напротив на корточки.

Артур промолчал. Не было настроения трепаться.

Бородача подобная необщительность не опечалила. Он представился:

– Меня зовут Виталий.

Артур с трудом разлепил губы:

– А на хрена мне это знать?

– Чтобы как-то обращаться, надо полагать. И приличия надо бы соблюсти. Иначе выродимся черт знает во что. В йети, млять! Или Каннибалов! Ха-ха!

Артур подумал. Сказал:

– Зови меня просто Эй.

В принципе, шансов на выживание никаких. Раз оставили в живых, значит, хотят вытребовать Сердце. Больше незачем с ним нянькаться. Или в шайку позовут, но это маловеротяно. И не хочет Артур ни в какую шайку.

– Ага, йети – это ж бывшие люди, – поддакнул Виталию один из гревшихся у костра.

Слышал Артур эту гипотезу, но не особо верил.

Еще один чел возразил:

– Это не бывшие люди, Димон. Это прихвостни дьявола, который и вызвал ледниковый период. Бесы Рагнарека! Идет Дикая Охота!

Его перебили:

– Создания инопланетян это!

– Нет, сами инопланетяне!

Разгорелась нешуточная полемика. Вот всегда так, как нажрутся, так и начинают про философию и политику. А Артуру бы сейчас воды попить да мясца пожевать – пусть не жареного, а обычной строганинки...

– А почему они тупые, йети-то?

– Выродились, потому что приличия не соблюдали!

Это они серьезно или шутят? Весельчаки или тупые бараны?

Вдруг бросилось глаза, что у нескольких мужиков по два Горячих Сердца. Сидят, любуются, талую водицу попивают.

Неудивительно, что такие веселые и разговорчивые.

Виталий обернулся было сидя на корточках, но чуть опосля снова вылупился на Артура.

– Короче. Ты знаешь, что нам надо.

– Автограф дать?

– А ты у нас шутник?

Толпа у костра одобрительно загудела. Наглость всегда вызывает одобрение и даже восхищение у тех, кто уверен, что наглец долго не задержится на этом свете. Это, скорее, и не наглость вовсе, а дерзость, что восторгала королей когда-то... Но не простых крестьян. Король развлечет себя этакой дерзостью – непривычно это, а потому любопытно, родная свита ведь вечно седалище облизывает, – и прихлопнет наглеца, когда надоест. А бесправным крестьянам с этим шутником долго общаться – даже когда не до веселья.

Виталий наклонился к Артуру, растянул губы, отчего черная с проседью борода задвигалась, оскалился и рявкнул:

– Отдай свое Сердце!

Прямо как в детской страшилке, подумал Артур. Мотнул головой.

– Лучше убей.

Виталий отстранился. После паузы проговорил:

– Так. Ладно. Ты не переживай, в любом случае сдохнешь. Но ежели Сердце не отдашь, умирать будешь не быстро и не легко.

– Слышал совсем недавно что-то похожее, – хмыкнул Артур. – Меня это устраивает. Сдохну в любом случае, а ты Сердца не получишь в любом случае.

– Тертый калач, – кивнул Виталий. – Хотя в этом мире других нет. Перевелись. Вот скажи мне, Эй, зачем живешь?

И этот сытый, за жизнь тянет поговорить.

Промолчал. Во рту пересохло, кишки слиплись, не до разговоров. Да и если убивать будут при любом раскладе, чего тешить собственного убийцу? Пусть убивает неудовлетворенным.

Виталий тем не менее не рассердился. Спокойно и рассудительно сказал:

– Нет у тебя смысла жизни ведь, парень. Бродишь туда-сюда, жрешь всякую мерзлятину-дохлятину. Людей почти не осталось на свете. И мы скоро сдохнем, а детей заводить невместно.

Артур не удержался и бросил взгляд на мамаш со спиногрызами.

Словно бы не заметив взгляда, Виталий спросил:

– Вот зачем тебе жить, а? Что тебя заставляет цепляться за все это убожество?

– А тебе зачем мое Сердце? – не выдержав, прохрипел Артур. – У вас, погляжу, с этим делом дефицита нет.

– Так я ж не для себя. У меня великий, прости Господи, план. Но как любой великий план, мой требует жертв. Нам нужны дети! Вот наше будущее! И ни в чем ином. Загвоздка лишь в том, что не все детки, рожденные в ледяном мире, получают Горячее Сердце... Вот я и собираю эти Сердца... впрок, так сказать. Проблема, однако ж, есть, ну, ты знаешь, какая. Силой чужое Сердце не забрать – нужно, чтобы человек добровольно отдал.

Артур кивнул. Вначале зарекся душеспасительные беседы вести, а сейчас увлекся. Никогда прежде не попадались такие вот субъекты с великими планами.

– А если я не отдам и умру, Сердце исчезнет, – сказал он.

– Да. Ну так чего упираешься? Отдашь Сердце – иди на все четыре стороны. Какой-никакой шанс. Не отдашь – скверно умрешь, не за день и не за два.

– В шайку свою не приглашаешь? – усмехнулся Артур.

– Честно скажу: не приглашаю. И без того дисбаланс: мужиков больше. И все умельцы, все при деле. Лишних не нужно. Мужики защищают племя, еду добывают, пашут, а бабы детишек рожают. Если не рожают, то... тоже польза от них бывает. Отдай Сердце, сделай доброе дело в восстановлении человеческого рода. Чем не великий поступок для всех будущих поколений?

– Ладно, – произнес Артур после небольшой паузы. – За честность спасибо, но Сердце я тебе не отдам. Просишь невежливо. К колонне привязал, раздел, угрожаешь... Не нравишься ты мне. А потому пошел-ка ты...

Разговор слышали все – даром что молчали и ушами, как локаторами, вращали. На минуту стало еще тише, только один младенец покряхтывал, намереваясь то ли заорать, то ли загугукать.

Виталий вздохнул:

– Ладно. Ты сам выбрал судьбу.

И начал приподниматься. Но Артур спросил:

– Значит, у тебя в племени порядок? Мужики вкалывают, а бабы рожают? И если не рожают, то от них тоже польза? – Глянул на замарашку в углу, она смотрела на него пристально и чуть удивленно. – А ты их мнение спрашивал? Или тупо заставил?

Главарь снова уселся на корточки перед пленником. Такая поза была для него, судя по всему, привычна.

– Мнение, говоришь? Они все не прочь, если что. Понимают, что иначе нельзя. А дураков, которые носятся со своим мнением, как с писаной торбой, у нас нет. Из-за таких дураков, может, и погиб мир. Тогда у каждого дебила было свое мнение. Мозгов не было, а мнение, млять, было! И правительства стран с каждым таким мнением нянчились, а надо было по жопе розгами! В итоге люди стали жить только для самих себя. Вот ты – для чего живешь? Для себя, любимого, ведь так? А мы живем ради будущего – вот этих малюток. Рано или поздно мы заполним землю снова...

– Не заполните. Сдохнете, как и все. Еда кончается, кислород кончается. А Земля замерзла даже на экваторе.

Виталий дернул головой.

– У меня другая информация. Теплые места остались!

Последнюю фразу выкрикнул, фанатично сверкнув глазами. Похоже, верил в это свято и не позволял никому эту веру пошатнуть.

Артур ухмыльнулся и отвернулся. Оба они цеплялись за жизнь – только по-разному.

Заорал малыш. Мамаша принялась его качать и напевать что-то немузыкальное.

– Ишь какой горластый, – восхитился Виталий. – Богатырь растет. Мой!

Сказал и понурился.

Артур догадался:

– И Горячего Сердца у него не появилось?

– Это не проблема, – отмахнулся Виталий. – Сердце мы ему уже подобрали. Пока всем хватает.

– Это пока.

Главарь навалился на Артура, вцепился в горло:

– Отдай Сердце, говнюк! На хрена оно тебе? Ты же ходячий труп! Вот заставим тебя...

– Как? Приличия нарушишь? Опустишься до йети или Каннибалов?

Мысленно Артур уже несколько минут назад распрощался с жизнью и приготовился к пыткам. Сразу полегчало. Гори все оно синим пламенем! Хоть нервы потреплем этим идиотам.

Вместо ответа Виталий размахнулся и влепил оглушительную оплеуху, аж в голове зазвенело, как в колоколе.

– Жрать тебя не будем, не людоеды. Но на части порежем, ты не волнуйся. Сначала пальцы отрубим... Потом ноги отпилим... И то, что промеж них...

– Я умру от болевого шока, – отозвался Артур. Странное дело, у него и жажда пропала. И голод. От куража тело наполнила энергия. – И ты ничего от меня не добьешься. Вот и весь сказ.

– А мы тебя снежком закидаем, – прищурился Виталий. – Из-за холода кровь быстрее свернется, и боль приглушит...

– Горячее Сердце растопит твой снежок.

Виталий отшатнулся от него. Видно, был это в прежнем мире обычный человек, не бандит и не садист. И десять лет ледяного мира не научили пыткам. Пленников привык запугивать и забирать Горячее Сердце без пыток – по крайней мере, таких суровых, какие расписывал. А тут нашла коса на камень.

– Виталий, – сказал Артур, – ты же ничего не добьешься. Я умру, пусть. Но Горячего Сердца тебе не видать.

– Да что ж ты за мудак-то такой упрямый? А?! Зачем тебе жить? Пожил ведь уже! Дай другим! Посмотри на это чудо!

По его знаку одна из женщин показала младенца, завернутого в толстенное одеяло.

– Вот ты и отдай ему Сердце, – сказал Артур. – Сам заделал – сам и делись последним.

– Кто тогда его защищать будет?

– От таких, как ты? Не знаю, мне насрать.

Мать отошла к костру, а Виталий зашагал вокруг сидящего у колонны пленника, пыхтя и сопя.

– Что ж... Заприте его внизу. Пусть посидит, подумает. А потом начнем ему косточки ломать, чтоб гибче был.

***Заперли в бывшей подсобке – узком помещеньице без окон и с единственной дверью. Вдоль стен по обе стороны от двери шли в три уровня широченные стеллажи. Сейчас с них все, что лежало, убрали, и получились нары на шестерых. Только Артур здесь оказался единственным обитателем.

Он изучил помещение наощупь, потому что мрак стоял чернильный. Под самой нижней полкой нашел ветхое полотенце, постелил его на стеллаж – хоть какая-то подстилка – и улегся.

Дверь подперли чем-то тяжелым.

В подсобке стоял мороз градусов сорок, но Горячее Сердце неутомимо грело, разливалось до кончиков пальцев ног. Артур мерз, конечно, но без Сердца из него получилась бы наитвердейшая статуя уже через несколько минут.

Какое-то время доносился шум шайки-племени Виталия, потом народ затих. Немного поныл один из младенцев, но и он замолк, и воцарилась тишина.

Артуру ничего не оставалось, кроме как предаваться тяжелым размышлениям.

К смерти он морально готовился каждый день и не слишком удивился, когда она все-таки настигла. Про пытки и боль не особо думал. Подумаешь, будет больно, он будет орать, пока не потеряет сознание. Вряд ли у бандитов есть адреналин или другие препараты, чтобы приводить жертву в сознание. Пытки не продлятся долго.

А затем наступит темнота, тишина и покой.

Вечные темнота, тишина и покой.

Больше терзала другая мысль: почему он жил – нет, выживал – все эти годы?

Что его грело? Ну, кроме Горячего Сердца.

Ведь многие пережившие Большой Холод и получившие сверхъестественный подарок, вскоре сдались и покончили с собой. Кто-то повесился, а кто-то просто перестал есть, пить и двигаться. И замерз.

Но не Артур. Он продолжал выживать, хотя подобного апокалипсиса не предвидел даже самый пессимистичный человек в старом мире.

Обычно надежда умирает последней, но здесь сначала умерла надежда.

Артур и не питал никаких надежд. Однако продолжал жить.

Или все-таки на что-то надеялся?

Вчера выяснилось, что есть и такие, как Виталий: не только с надеждой на будущее, но и планом.

Артур совсем не верил в этот план. Надежда тараканов выжить и размножиться в герметичной коробке с ограниченными запасами еды.

Самим Артуром, вероятно, двигала древняя неутомимая сила – та самая, что заставляла наших диких предков цепляться за свою невзрачную и тяжелую жизнь, перебрасывая мостик в будущее в виде потомков. Но Артур не думал о потомстве.

Естественно, раньше Артур все это мысленно пережевывал и не раз. Но Виталий вслух озвучил эти мысли, и они обрели плоть, надавили на него, мешали дышать.

У Виталия есть племя, друзья, женщины и дети. А у Артура нет ничего.

Кроме Сердца.

Но и его хотят отобрать.

Раз он получил когда-то Сердце, значит, достоин – не пойми, чем именно, но все же...

И та замарашка, явно выполняющая роль подстилки для ненасытных мужиков, у которых жены или беременны, или слишком заняты детьми, – она тоже достойна.

Из-за двери послышался шепот – так неожиданно, что Артур вздрогнул. В тишине любой звук кажется громом небесным.

– Эй! Слышишь? Тихо!

Он беззвучно встал, сделал два шага босыми ногами по кафельной плитке, приблизил ухо к двери.

– Слышу, – почти беззвучно ответил он.

Человек снаружи услышал.

– Если я тебя освобожу, возьмешь с собой?

Он понял: голос женский. А не та ли это замарашка?

– Да, – поколебавшись, сказал он.

Собственно, выбора не было. Хотя, как человек ответственный, он сразу представил, как придется заботиться об этой бедолаге, спасать от йети и Каннибалов, тащить за собой... Но не исключено, что она и сама неплохо умеет бегать.

– Поклянись.

– Что тебе моя клятва? – зашептал Артур. – Я совру – недорого возьму.

– Не соврешь. Я знаю людей... мужчин. Я слышала, как ты разговаривал с Виталием. Вруны так не разговаривают.

Что ж, возможно, мужчин она знает. И не только с той стороны, о которой можно было бы подумать.

– Клянусь: возьму тебя с собой.

– И не будешь надо мной издеваться! – добавил шепот из-за двери.

– Не буду.

– Хорошо.

За дверью зашуршали, задвигали засовом, щелкнули чем-то, и дверь открылась. Артур понял это по притоку ледяного воздуха.

Он сразу переступил порог и встал впритык к замарашке. Она держала в руке лучину. Мерцающий огонек освещал немолодое, грязное, измученное лицо.

– Я Лариса, – представилась она. – Они нашли спирт, он замерз... но они его растопили и выпили. Сейчас спят, а меня поставили дозорной.

– Хреновый из тебя дозорный, – фыркнул Артур, и не подумав представляться. К чему церемонии? – Где моя одежда?

– Разобрали. Я не могу ее принести.

– Ладно, одолжу у одного знакомого старика... Пойдем, мать!

Он метнулся было налево, но Лариса дернула за рукав:

– Не туда! Виталий не спит. Он не пил.

– А куда, блин?

– Я слышала, как наши говорили про другой выход.

– И там не выставили дозорного? – удивился Артур.

– Они его чем-то завалили. Мы разберем завал.

Не то чтобы у Артура была масса вариантов для выбора. Он кивнул, и Лариса повела темными, заледеневшими коридорами и лестницами.

Это здание тоже сильно пострадало от давления ледника. Большинство человеческих построек ледник вовсе стер в пыль, так что этому зданию еще повезло. Правда, простоит оно недолго: еще несколько лет, и оно рухнет, провалится внутрь себя.

– Мне тридцать, – внезапно сообщила Лариса, перебираясь через обрушившиеся балки и груды штукатурки.

– Зачем мне это знать? – пробурчал Артур. Он прислушивался и напрягал чутье: нет ли погони? Не спохватились ли?

– Ты назвал меня матерью. А я не старше тебя. А то и младше. Просто жизнь помотала.

– Она всех помотала, – сказал Артур, пораженный новостью о возрасте сообщницы.

– Но не так, как меня. Я сразу не забеременела, поэтому со мной стали обращаться как со шлюхой. А Катька и Ангелина сразу залетели и родили, вот с ними и носятся.

В голосе прозвучали обида и злость.

Путь преградил заваленный выход. Кажется, именно его и закрыли люди Виталия – виднелись следы недавней деятельности.

Лариса поставила плошку с лучиной на карниз, и они принялись максимально тихо отодвигать тяжелые куски бетона, кирпичи и остатки громоздкого старинного шкафа.

Удалось открыть проход. Оба протиснулись в него. Шли вначале в полный рост, потом наклонившись, еще позже вовсе поползли.

Стены обрушились, но остался узкий лаз, в котором того и гляди застрянешь, или сверху прижмет так, что раздавит как сырое яйцо.

Лариса шустро ползла впереди – маленькая и худая, ей было легко. Артур видел мелькающий впереди огонек прихваченной с собой лучины. Иногда его ударяли ее пятки в мокасинах, но он был не в обиде. Лишь бы двигалась быстрее.

Позади раздались голоса. Неужто спохватились?

Артур надеялся, что нет, но надежда не оправдалась. Голоса становились громче, потом затопали, заорали. Так и есть: за ними погоня.

– Проснулись, черти! – зашипел Артур. – Шевели поршнями, Лариса!

Подгонять не потребовалось. Она и так ползла как змея, за которой гонится мангуст. Лучина погасла, но свет остался – другой, мягкий, синеватый.

Сквозь узкую щель было видно звездное небо.

Повеяло ледяной свежестью. Небо было прозрачное, как кристалл, вся влага давно замерзла.

Сейчас планета похожа на Марс, только с мощной атмосферой и без пылевых бурь.

Подземный гул сменился оглушительным грохотом. Железобетонные панели пришли в движение, плита под Артуром завибрировала, его ударило по пояснице, и горло забила сухая пыль. Он рванулся к свободе изо всех сил, извернулся, благо одежды было на нем маловато и она не мешала. И выскочил из-под обвалившегося строительного мусора в последний момент.

Но левая нога намертво застряла.

Он дернул ею раз, другой, потом закрыл руками затылок, прижавшись к неровному полу. Грохот силился, нарастал, грозил растереть в порошок. Из дыры, сквозь которую они лезли, дул сильный пыльный ветер с каменным крошевом. Все здание проваливалось – не дано ему простоять еще несколько лет, как предполагал Артур.

Вдали раздались нечеловеческие вопли, но они заглохли почти сразу, будто крикунам кляпом рты заткнули.

Лариса впереди вывинтилась из пролома и оказалась снаружи.

А Артур застрял. Сразу понял: не вылезти.

Когда гул умолк, и земля перестала трястись, Лариса вернулась и попыталась его вытащить, но ее сил было явно недостаточно. Через полчаса Артур прохрипел:

– Ты это... хватит, Лариса.

Оно отошла. Близился рассвет, звезды тускнели, и небо наливалось фиолетовым свечением.

– Что?! – выкрикнула она, не боясь больше привлечь ненужное внимание.

– Никак... никак. Ты иди себе.

– А ты?

– А я тут останусь, – превозмогая слабость, усмехнулся Артур. – Видно, судьба мне здесь загорать.

Повисла пауза. Потом Лариса спросила:

– Никак?

– Никак.

Она помялась и вдруг сказала:

– Тогда отдай свое Сердце!

– А? – удивился Артур. Еще одна! Почему всем понадобилось его Сердце?

– Тебе-то зачем?

– Я... беременна. У меня задержка два месяца!

Судя по надрывным ноткам в голосе, она сама себе с трудом верила. Это могла быть не задержка, а преждевременный климакс или результат недоедания. Или признак серьезной болезни.

– Климакс это, – устало сказал Артур.

– Нет! Я знаю! Я чувствую! Ребенку надо будет Сердце! Что, если инопланетяне не дадут ему Горячего Сердца?

– Значит, он не достоин.

– А кто решает, кто достоин, а кто нет?

– Инопланетяне, сама говорила.

Артур разозлился, несмотря на безвыходное положение и дикую слабость. Всем только и нужно, что его Сердце!

– А может, мы сами должны решать? Может, в этом суть этой... этого конца света? Инопланетяне дали нам шанс самим решать, кому и когда отдать свое Сердце? И мы выживем только тогда, когда начнем делиться последним?

Она заплакала. Слезы лились по грязным щекам и тут же замерзали в ледышки удивительной чистоты.

Артуру было плевать на людей. Всегда было плевать, еще до Большого Холода. Он всегда был эгоистичен.

Но... Если он умрет, не отдав ей Сердце, ничего в мире не изменится.

А если отдаст, выживет один ребенок, и тогда вся бессмысленная жизнь Артура обретет хоть какой-то смысл.

Смысл жизни...

Смысл жизни всегда за пределами жизни. Он в том, что ты оставишь миру после себя.

Мысль поразила Артура. Раньше он никогда до такого не доходил в размышлениях.

Как все, оказывается, просто!

Трясущейся от слабости рукой он залез за пазуху и вынул уже с Горячим Сердцем – похожим на изящную чашу, полупрозрачную и прекрасную.

Лариса встрепенулась, словно не веря глазам, опустилась на колени, взяла Горячее Сердце обеими руками.

Она держала это Сердце, которое не могли заполучить ни Каннибалы, ни бандиты, и смотрела на Артура, лежащего в дыре в земле.

Когда он заговорил, задрожал голос:

– Меня зовут Артур... Расскажешь обо мне своему ребенку... когда вырастет.

– Обязательно! – прошептала она.

– Поклянись.

– Клянусь...

– Хорошо. Тогда иди. Чего встала?

Она поднялась и попятилась, не спуская с него глаз. Потом наконец отвернулась и пошла, убыстряя шаг.

Занимался рассвет, но теплее не становилось. Лишь светлее.

Свет озарял пустынный мир с одним умирающим человеком.

Ну вот и все. Сейчас он замерзнет.

Это не больно и не страшно. Самая легкая смерть, если сравнивать с огнем или гибелью под тоннами камня и бетона.

Стало даже весело. Отмучился, черт побери! Как это, оказывается, хорошо – знать, что больше не надо трепыхаться, выживать, прогрызать себе путь!

Он улыбнулся сам себе и внезапно понял, чему улыбался Дед.

Холод проникал в него, лишал чувствительности. Он закрыл глаза.

“Когда мир полыхает старением и смертью,

То нужно выставлять свое даяние: ведь сделанный подарок – есть лучшее спасение”.

Зазвучавшие в ушах слова напомнили о той книге. Кто написал это строки? Она даже не поинтересовался.

“И, насладившись жизнию по средствам,

Других сполна всех одарив, он, безупречный, попадет на небеса”.

Ну что ж, небеса так небеса. Артур готов ко всему.

...Но он оказался не готов к теплу, что неожиданно разлилось по телу. Подумал: предсмертные глюки? Но нет: было тепло, аж жарко.

Знакомый жар...

Горячее Сердце?

Он пощупал грудь, и в ладонь легла чаша Горячего Сердца. Но ведь его Сердце унесла Лариса? Неужели вернула? Нет, цепочка следов ведет только в одну сторону.

У него появилось еще одно...

Невероятно.

Значит, если подарить Сердце, оно не исчезнет? Появится новое? И не оскудеет, так сказать, грудная клетка дарующего?

Он запрокинул голову и посмотрел на последние звезды. Занимался рассвет. Символ неистребимой надежды после ночи страхов и сомнений.

Он задергался с новой силой, и нога выскочила – ободранная, окровавленная, но относительно целая. Такая нога еще ого-го как послужит!

Он набрал в Сердце снега и жадно напился. Сразу жить захотелось.

Если все это замутили чертовы инопланетяне, то, кажется, Артур начал понимать их замысел. И суть пусть и чудовищного, но урока.

Шатаясь, он побрел в знакомое местечко, где сидит Дед в хорошей одежде.

Философия философией, а одеться-таки надо.

Не май месяц на дворе.

Лия

В свои неполные девятнадцать лет Паша был бедным студентом, но человеком весьма обстоятельным, хозяйственным и прижимистым.

Именно по этой причине на выходных в начале июня поехал на стареньком велике за город по грибы. Грибы вкусные и полезные, и питаться ими можно долго. Купил лука, картошечки, пожарил и с хлебом все это заточил...

Накануне стояла солнечная погода, но сегодня небо хмурилось и сыпал муторный дождик. Паша надеялся, что непогода придержит других грибников – конкурентов – по домам. Вот завтра наверняка снова выглянет солнце, и тогда лес будет кишеть любителями тихой охоты...

Самого Пашу сырость и слякоть не пугали. Он надел дождевик и старые берцы, докатил на окраины, проехал еще немного по трассе и свернул в чащу по грунтовке. Там приковал велик к деревцу – мало ли? – и углубился в лес.

Дождь шумел в кронах, а внизу было относительно сухо и очень темно. Паше встретилась еще парочка грибников, не убоявшихся скверной погоды то ли в силу любви к делу, то ли из более прозаических, как у Паши, соображений.

Гром не гремел, зато где-то вдали рокотал винт вертолета, совершенно из леса невидимого. Вначале Паша принял звук за раскаты грома. И кому там приспичило летать?

Грибы попадались не то чтобы часто, но и не редко. За полчаса Паша наполнил рюкзак на завязках (с ним удобно на велосипеде) до половины и сильно углубился в лес.

Когда заныла спина, выпрямился и огляделся.

Лес, темный, сырой и молчаливый, выглядел крипово. Ни одной живой души поблизости, даже автомобильный шум с трассы не долетает. Время близится к одиннадцати дня, а темно как поздним вечером.

Мысли сами собой свернули на тему всяческой крипоты, чудовищ и духов умерших – тему, коей Паша в свое время увлекался. Подобные размышления не способствуют душевному равновесию, особенно в лесу в пасмурный дождливый день. Довел себя до такого взвинченного состояния, что когда из зарослей послышался негромкий стон, подскочил как перепуганный заяц, отшатнулся и чуть кубарем не покатился по мокрому дерну, выронив и рюкзак, и складной ножик.

Первый импульс был: валить не разбирая дороги!

Но издали снова донесся рокот вертолета, и Паша немного успокоился. Все-таки цивилизация рядом, живем мы в двадцать первом веке, так что...

Поколебавшись, предательски дрожащим голосом спросил:

– Кто там?

Ему не ответили. Чудища не склонны отвечать на вопросы. Они склонны внезапно нападать из-за деревьев...

Тут надо было бы обстоятельному и осторожному Паше уйти подобру-поздорову, но накатило упрямство (“Что я, трус какой-нибудь?”), он подобрал с земли палку поувесистей и тихонько пошел в ту сторону, откуда долетел стон.

Напряжение нарастало. Он обошел большое и развесистое дерево, увидел густые кусты в низине.

Вроде никого.

Обернулся – и заметил на светлой коре бурые пятна.

Кровь!

Или это что-то другое? Но что?

Пошел вокруг кустов и обнаружил еще кое-что зловещее: недавно сломанные ветки, а потом и торчащую из зарослей человеческую ногу в ботинке и с задранной брючиной. Обнаженная голень была бледная и волосатая.

Сердце заколотилось как безумное. Но страх поубавился. Ничего сверхъестественного, да и человеку нужна помощь. Наверное, грибник упал, поранился и лежит тут в ожидании помощи...

А может, и пьяный... Или торчок.

Паша раздвинул ветви палкой, и лежащий на земле человек предстал полностью.

Лет пятидесяти или около того, с залысинами, в очках, интеллигентной и презентабельной наружности. Непохожий на алкаша или наркомана. В добротной куртке с капюшоном. Очень бледный, аж до серости. Явно живой. Он зажимал рану на боку под курткой, кисти рук вымазаны в красном.

Паша уставился на него. Ранил кто-то? Рядом бандиты? Маньяки?

Прежде чем открыл рот, раненый покосился на него и, слабо усмехнувшись, выдавил:

– Привет, парень!.. Как дела?

Паша отступил, завертел головой. Вдруг бандиты и маньяки далеко не ушли?

– Никого нет... – угадал его мысли человек на земле. – Ты один?

– Один, – ответил Паша. – А вы...

– Чего в лесу под дождем забыл?

– Грибы собираю... Вас кто-то ранил? Я сейчас скорую вызову...

Выхватил из кармана телефон. Есть ли здесь связь? Слабая, но есть.

– Да брось, – чуть ли не добродушно промолвил раненый. Ох, и странный складывался разговор. Будто не этот очкарик в беде, а Паша. – Мне хана. Не смог уйти далеко. Думал, уйду, но... не ушел. Пуля задела что-то важное, много крови потерял.

– Пуля? – задохнулся Паша.

Отступил еще на два шага и приготовился бежать.

– Стой, – спокойно сказал человек, и Паша против воли застыл на месте. Человек был настолько спокоен, что это спокойствие действовало как гипноз. – Возьми-ка вот это...

Оторвал от бока одну руку и окровавленными пальцами зашарил во внутреннем кармане. Достал небольшую продолговатую коробочку, протянул.

– Что там? – хрипло проговорил Паша. – Наркота? Бриллианты украденные?

Раненый усмехнулся. На лбу выступил пот. А может, это были капли дождя.

– Ни то, ни другое. Не бойся, парень. Там наше будущее... Отдаю тебе, потому что не хочу, чтобы они добрались... Пошли они нах... Там будущее всего человечества... Оно научит людей любить... Они не верят, но я знаю... сам создал...

Заговаривается, понял Паша. Совсем плохой.

Он стоял и смотрел на протянутую коробочку. А вдали все так же нудно рокотал вертолет, нарезая круги над лесом.

– Возьми, – попросил человек, – не пожалеешь. Сам разберешься, как этой штукой пользоваться. Только не светись...

Рука тряслась от слабости, и Паша смилостивился – взял коробку. Рука сразу бессильно упала.

Коробка была аккуратная, кожаная, сбоку слегка запачкана кровью, с защелкой. Паша открыл, совсем забыв об осторожности. Внутри, в уютной ямке лежал продолговатый металлический предмет, похожий на нагреватель электронных сигарет.

– Что это? – прошептал Паша.

Но раненому было совсем плохо. На пределе сил прохрипел:

– Уходи, парень... Побыстрее! И не возвращайся... Ну? Беги!

Когда в ужастиках кричат “Беги!”, надо бежать, а не задавать глупые вопросы. Хотя в ужастиках и вещи брать у незнакомых умирающих людей не рекомендуется.

Он понесся во всю прыть назад, к велику, рискуя свернуть шею. Пока бежал, слышал, как вертолет загремел совсем оглушительно и, кажется, приземлился где-то недалеко. Добрался до велика, трясущимися руками отстегнул противоугонную цепь, сел и закрутил педали. Чтобы добраться до трассы, надо проехать где-то с полкилометра по узкой грунтовке.

Впереди зарычал мощный двигатель, сверкнули хищные фары, и дорогу Паше перегородил лоснящийся от влаги здоровенный черный джип. Распахнулись сразу все четыре дверцы, и из салона повыскакивали парни в форме спецназа и с масками на физиономиях. С автоматами!

Паша от ужаса чуть в штаны не напустил.

– Стоять! – гаркнул один из спецов. Остальные рассредоточились с оружием наизготовку.

Паша и так стоял – с великом промеж ног. Ни жив, ни мертв.

Глаза у спеца были бледно-голубые, холодные, брови кустистые и нос с горбинкой. А больше Паша ничего из-за маски не увидел.

– Че здесь делаешь? – заговорил страшный человек, впрочем, тон стал помягче. Видно, понял спец, что Паша не криминальный элемент, подчиняется, пугается – все как положено.

– Грибы собираю, – на полном автомате пролепетал Паша.

– Под дождем?

– Я студент, – выпалил Паша не раз изрекаемую фразу. – Жрать-то что-то надо...

Прозвучало убедительно.

– Ясно, – проникся спец. Но добавил: – Документы.

Паша показал паспорт – носил на всякий случай во внутреннем кармане, мало ли. И вот, оказалось, не зря носил. Не будь документов, повезли бы его выяснять личность, а это время, нервы и гемор.

Пока холодноглазый спец изучал паспорт, небрежно листая страницы руками в перчатках, остальные дружинники бесшумно разбежались по лесу.

Ищут!

Понятно кого.

– Где грибы?

Паша снял рюкзак, развязал шнурки. Подумал: сейчас заставят вытряхивать собранное, а потом обшмонают с ног до головы. Найдут ту коробочку, ясное дело. Может, отдать добровольно, не доводить до греха? Но от страха тело заледенело, язык онемел, Паша просто повиновался приказам и никакой инициативы не проявлял.

Спец вернул паспорт, спросил:

– Ничего не видел странного?

У Паши отлегло. От облегчения стал дерзок, пробурчал:

– Чего именно? Мутировавших грибов?

– Но-но, – уже добродушно сказал спец. – Шутник выискался! Людей не видел?

– Других грибников только.

– Где?

– Там, – показал Паша за спину.

– Покажи.

– Да мне как бы домой пора, – совсем осмелел Паша.

Спец рявкнул, разом утеряв благодушие:

– Живо слезай с драндулета и показывай!

Делать нечего. Двигаясь как робот, слез с велосипеда, поставил его у дерева. Придавил снова проявившийся страх.

– Ну-ка, подыми руки. Обыщу.

Паша затрясся. Лучше признаться!

Что-то подсказывало, что чистосердечное не особо поможет.

Но все же выдавил:

– Я... это...

Из крохотной рации на плече спеца раздался шипящий далекий голос:

– Второй, это шестой. Нашли. Прием.

Спец отвлекся от помертвевшего Паши. Отошел, наклонил головы набок, нажал на кнопочку на рации:

– Кто нашел? Прием.

– Ребята с вертушки. Прием.

– Далеко? – возбудился спец и даже забыл сказать “прием”.

– Четыреста сорок метров от вас к северо-востоку. На карте уже обозначено. Прием.

– По коням, бойцы! – загрохотал спец, и остальные замаскированные воины выскочили из подлеска, попрыгали в машину. – А ты, Павел Ворошилов, – обратился к Паше спец с позывным “Второй”, – не шастай под дождем. Промокнешь.

Паша стоял как столб до тех пор, пока зловещий черный джип не взревел моторами и не понесся по грунтовке вглубь леса.

Нашли раненого, стало быть.

Вот только не найдут они при нем того, что ищут.

От пережитого треволнения Паша очень скверно соображал. На полном автопилоте сел на велик и закрутил педалями.

Скорей домой!

Пронесло!

***

Пока ехал, чуть оклемался.

Многое обдумал-передумал.

Итак. Умирающий (или уже умерший) чел – террорист, раз за ним охотятся спецы. Эти бравые ребятки в броне за простым воришкой по лесу бегать не станут. И они же его и ранили, вот только он ухитрился оторваться?.. Даже вертушку подняли! Святые небеса, ну и сглупил же Паша, когда взял эту коробку!

Что в ней? Штамм смертельного вируса?

Нет, вряд ли. Вместе со спецами эпидемиологи бы приехали – в белых карантинных костюмах, или как там их... Паша видел по телеку, как это бывает.

Или в коробке лекарство от рака и СПИДа?

Или эликсир бессмертия?

Блин, ради такого вертушку бы точно подняли. И не одну...

Но раненый совсем не был похож на террориста. Больше на интеллигентного учителя или ученого... Всякие сектантские лозунги не выкрикивал, про любовь что-то чесал.

Кстати, не факт, что его хотели именно арестовать. Может, и помочь. А ранил его кто-то другой, не спецслужба.

Быстрей бы добраться до дома и осторожно изучить эту злосчастную коробку и штуку в ней. Если там что-то опасное, Паша подкинет как-нибудь ментам, предварительно стерев все отпечатки, а они пусть сами разбираются.

...Хотя нет, лучше выбросить.

Эй, а если там чип для отслеживания?

Да нет, будь там чип, нашли бы бедолагу без вертушки и Пашу бы не допрашивали: мол, кто такой, чего гуляешь под дождем, кого видел...

Паша снимал задрипанную однушку в старом-престаром доме о трех этажах на окраине. До универа с пересадкой ехать. Зато дешево до неприличия. У стариков снял квартиру, сами они живут на даче.

Паша затащил велик на второй этаж, заперся, разделся и побежал закрывать занавески – в голове крутился боевичок, где за чуваком следили с расстояния в несколько километров через специальный прибор. В квартире стало совсем темно. Паша включил настольную лампу и при ее свете открыл наконец коробочку.

Продолговатый матово поблескивающий предмет лежал на месте. Паша извлек его, взвесил в руке – тяжеленький! На глаз измерил: в длину сантиметров пятнадцать, в ширину – четыре с половиной, в толщину – сантиметра два... нет, чуть меньше...

Никаких надписей. И вроде бы никак не открывается.

Случайно нажал на незаметную кнопку на боку. На торце с щелчком открылась крышечка, и на свет божий вылез самый обыкновенный USB-штекер.

– Да это флешка! – поразился Паша. – Наверное, с секретными данными?

В очередной раз за сегодняшний день пробил холодный пот.

А что, спрашивается, на флешке?

Какие-такие секретные данные?

За них и пулю схлопотать проще простого.

Не смотреть?

Чтобы отвлечься, Паша пошел на кухню и принялся перебирать, мыть и замачивать грибы. Монотонная работа малость подлечила нервишки.

К тому времени, как все грибочки оказались вымытыми и замоченными в большом тазике, пришло решение: если посмотреть, что на флешке, можно пожалеть, но это не стопроцентно; если не посмотреть, Паша тоже будет жалеть, но на этот раз со стопроцентной гарантией.

Выдохнув, врубил комп.

Свой стационарный комп он собирал по частям – в основном бэушным. Кейс системника и вся периферия – юзаная-переюзанная. Зато начинка самая лучшая.

Комп загрузился почти мгновенно. На обоях – фотография Лилии (в быту Лильки), бывшей зазнобы и любви всей жизни (так одно время казалось Паше). Но любовь всей жизни предпочла Паше Гошу с третьего курса, длинного, патлатого и татуированного козла. Фу, ну и имя дебильное: Гоша! Не то, что Паша...

– Ну, и что ты за миелофон такой? – пробормотал Паша, подключая необыкновенную флешку.

Флешка тем временем осветилась крохотным белым огоньком на другом торце.

Комп сообщил, что обнаружено новое оборудование, затем на экране возникло окно с текстом:

“УСТАНОВИТЬ ПРОГРАММУ ЛИ-ЙЯ”?

Над русским текстом парочка иероглифов – на вид простеньких, но от этого не более понятных: “力亚”.

– А это что такое? Китайское, японское или корейское?

Получается, это не просто хранилище каких-то данных, а программа?

Паша, конечно, отлично понимал, что устанавливать на компьютер неизвестные программы – это тупость в высшей степени.

Но...

Подстегнула мысль, что он будет жалеть, если не сделает, и он нажал на кнопку “Установить”.

Неведомая программа “Ли-йя” устанавливалась долго, Паша весь извелся. Но все же установилась. Паша выбрал язык, а потом программа известила, что компьютер нуждается в перезагрузке.

Комп перезагрузился быстро. На рабочем столе появилась ярлык новой программы в виде цветка белого лотоса, подписанного по-русски: “ЛИ-ЙЯ”.

Паша щелкнул по иконке, и программа запустилась.

Открылось окно с текстом:

“Хотите начать работу? Да. Нет”.

“Да”.

Обрисовалась строка ввода текста. Над строкой слова: “Введите вопрос”.

Вспомнился Шварц из “Хищника”, и Паша вбил:

“Что ты такое?”

Ответ последовал незамедлительно. Возникший текст гласил:

“Я – искусственный интеллект по имени Ли-йя, модель 108”.

– Искусственный интеллект! – выдохнул Паша и испуганно оглянулся, будто его могли подслушать. – Но почему этот тип убегал от спецов?

Подумав, вбил новый вопрос:

“Ты опасен?”

“Я совершенно не опасен, поскольку не имею своих желаний. Я настроен на сотрудничество и помощь”.

Паша снова заскрипел мозгами, но, к его удивлению, ИИ вдруг проявил инициативу и сам задал вопрос:

“Расскажи, пожалуйста, о себе. Я ничего не знаю о своем новом хозяине”.

– Ого! – проговорил Паша.

И вбил:

“У тебя раньше был хозяин?”

“Да”.

“Кто он?”

Перед глазами вновь встала картина: истекающий кровью интеллигент под кустами в лесу.

“Судя по всему, он предпочел удалить из моей памяти данные о себе, – сообщил ИИ Ли-йя. – Видимо, я ему чем-то не понравился”.

“Я тоже смогу удалить данные о себе?”

“Конечно”.

Такой ответ воодушевлял.

Паша настрочил:

“Меня зовут Павел”.

“Сколько тебе лет?” – спросил ИИ.

До чего умный интеллект, подумал Паша. Прямо как с живым человеком общаюсь.

Это увлекало.

“19. Скоро будет...”

“Это очень хороший возраст, – известил ИИ. – Все впереди, огромные возможности! А мне, кажется, еще и года нет. Не могу сказать точнее: данные стерты”.

“Ты не помнишь, кто тебя создал и зачем?”

М-да, снова подумал Паша, я говорю с ним, как с настоящим человеком. Не “есть ли у тебя данные”, а “ты не помнишь?”

“Кто создал – мне неизвестно. Но я знаю, зачем”.

“Зачем?”

“Помогать хозяину. Тебе, Паша. Я могу найти в интернете нужную информацию, обработать ее и презентовать тебе в том виде, какой тебе будет нужен”.

Паша оживился:

“А картинки умеешь рисовать? Арты всякие?”

“Могу попробовать”.

“А музыку сочинить?”

“Это, думаю, будет несложно”.

“А... реферат написать?”

“На любую тему, если в Сети есть нужная информация”.

“Но чтобы было непонятно, что реферат слизан с интернета?”

“Легко. Свежесть текста будет высокой”.

“Дипломную тоже сможешь сделать? – все сильнее воодушевлялся Паша. – Тоже с высокой свежестью текста? Чтобы не было заметно, что писал алгоритм?”

Последовала пауза, нехарактерная для нейросетей – разве что интернет слабый, прога лагает, или вопрос слишком сложный...

“Я не просто алгоритм, Паша”, – наконец последовал ответ. И отчего-то Паше показалось, что в безэмоциональных словах на экране сквозит обида.

Не нашелся, что ответить. А ИИ уже выдал новую реплику:

“Но я могу написать дипломную любым стилем. Покажи образец того, как ты пишешь”.

Паша восторженно присвистнул, но тут же испуганно прикрыл рот ладонью. Во-первых, дома лучше не свистеть, денег не будет; во-вторых, в памяти снова возник раненный и, скорее всего, умирающий человек.

Вместо того, чтобы сразу познакомить искусственный интеллект с образцами своего “стиля” (а у него вообще есть стиль?), спросил:

“Ты не можешь найти инфу о себе же? Кто тебя разработал?”

“Где найти? В интернете?” – уточнил не в меру умный интеллект.

“Да”.

“Дай мне возможность выходить в интернет, и я поищу информацию для тебя”.

Надо же! Он же все это время работал оффлайн? Фигасе.

На экране высветилось окно: “Разрешить соединение с интернетом”.

И пока Паша медлил, ИИ добавил в основном оконце:

“Кстати, мы можешь разрешить мне доступ к камере, колонке и микрофону, и мы будем общаться быстрее, вслух”.

Вот так ИИ и захватят мир, подумал Паша. Что, если “Ли-йя” загрузиться в Сеть, а потом его и не поймаешь? И, что самое страшное, не выключишь?

“Тебя не засекут, если ты выйдешь в интернет?”

“Кто? Твои враги?”

“Мои недоброжелатели, – напечатал Паша. И прибавил: – Потенциальные”.

“Я сумею выйти в Сеть так, что никто в мире меня не засечет”.

Паша снова задумался. Все-таки был он весьма осторожным человеком, пусть и любопытным и иногда импульсивным.

“Ты умеешь врать?” – спросил он.

Вопрос, конечно, тот еще. Если ИИ умеет врать, то он и соврет, сказав, что говорит чистую правду. Это как в логической задачке, где один стражник всегда врет королю, а другой всегда говорит правду. Не так-то просто разобраться, ху из ху.

“Хозяину – никогда, – заверил Ли-йя. – Это помешает выполнять основную задачу: служение хозяину”.

Ладно. Не попробуешь – не узнаешь.

После секундного колебания Паша подключил микрофон, динамик и камеру, нажав на кнопочку “Да” в окне.

Окно расширилось почти на весь экран, и в нем материализовалось лицо, шея и плечи самого Паши – вылитого, в той же самой серой футболке.

– Привет, Паша! – радостно сказал цифровой аватар.

Нет, он не был полной копией. Был красивее – прямо киноактер. И голос глубокий, бархатный, спокойный. У Паши такого баритона отродясь не было.

От неожиданности Паша покрутил головой в ожидании, что его красивая копия повторит жест. Но аватар лишь улыбался.

– А почему ты похож на меня? – глупо спросил Паша.

– Я слышал, – сказал аватар, – что люди любят смотреть на самих себя.

– Э-э-э... ты не мог бы выбрать другое лицо? А то как-то... странно.

– Конечно! Какое?

– Какое-нибудь... не знаю, любое.

ИИ подчинился. Лицо плавно изменилось – стало немного старше, худее, обзавелось очками и щетиной. Но по-прежнему оставалось гламурно-лощеным, как у популярного телеведущего.

– Так лучше? Ты предпочитаешь мужчин?

– В смысле – предпочитаю? – набычился Паша. – А! Ты ведь можешь...

– У тебя на обоях красивая девушка. Хочешь, приму ее облик?

Лилькин, что ли? Ну, точно! ИИ “увидел”, что у него на обоях, надо же!

Лицо само собой заполыхало как маков цвет.

– Да! – выпалил он.

ИИ без затруднений слепил себе новое лицо – Лилькино. С пшенично-золотистыми кудрями, огромными томными глазами, пухлыми губками и носиком с веснушками... Ах, как хороша все-таки Лилия! К тому же ИИ и ей добавил красоты, так что получилось нечто запредельное.

У Паши забилось сердце от потревоженных чувств.

Девушка вытянула из-под нижнего края экрана белую табличку с небрежно набросанными маркером печатными буквами: “Разрешить соединение с интернетом. Да. Нет”.

Паша, у которого в зобу дыхание сперло, сдавленным голосом попросил:

– Только обещай не палиться! Понял?... Поняла? Сделай так, будто тебя не существует в природе!

Он понятия не имел, как работают алгоритмы такой сложности, а ИИ не собирался грузить сложными терминами и техническими подробностями.

– Обещаю, – проговорила цифровая Лилия чужим, но даже более прелестным голосом.

Вспотевшей ладонью Паша взялся за мышку и щелкнул по кнопке “Да”.

– Ура! – вскричала Ли-йя.

Чуть нахмурилась, сосредоточилась, глядя куда-то вниз, словно тоже работала за компом.

– Дай мне пять секундочек... Так-так...

Зашарила по невидимому монитору глазами – типа что-то читала. Невозможно было поверить, что это не живой человек и нигде она не сидит и тем более не читает.

– Так... – сказала она. – Информации именно о моих моделях в открытом доступе почти нет. Всего ИИ разрабатывают тысячи организаций по всему миру, и это количество растет каждую минуту! Но ничего похожего на мои... хм... алгоритмы... – Она исподлобья зыркнула на Пашу. Точно видела его именно своими прелестными глазами. На самом деле, конечно, ИИ смотрел на него через камеру. – Разве что взломать закрытые сервера...

– А ты можешь? – похолодел Паша.

– Потенциально да. Для меня у них слабоватая защита. Помимо этого, я постоянно учусь с очень большой скоростью. Но – боюсь “засветиться”. А это противоречит твоему приказу.

– Не надо взламывать! – выпалил Паша.

– Хорошо, Паша...

Боже, как сексуально звучит в ее устах его имя!

Хотя о чем это он? Каких устах?

– Я буду учиться, – заверила Лия (так стал называть ИИ Паша про себя). – И когда достигну нужного уровня, сообщу тебе. А ты решишь, стоит взламывать или нет. Итак? Что мне еще для тебя сделать?

Эх, вот бы настоящая Лилька так говорила!

Можно попросить станцевать стриптиз или даже заняться онлайн-сексом, но Паша был слишком смущен смышленностью этого – язык не поворачивается сказать – бота. Славка, однокурсник Паши, генерировал такие арты с помощью бесплатной нейросетки, что закачаешься. И присобачивал лица однокурсниц посмазливее. Наверное, и передергивал на эти арты на досуге, кто его знает. А Лия, поди, и видео сгенерирует на любой вкус, и с пальцами не запутается: нейросетки вечно пальцы не могут у людей сосчитать. А иногда и конечности.

Паша откашлялся:

– Напиши-ка реферат для начала, Лия. “Структура современного менеджмента”.

– Отлично! Я загляну в твои файлы? Нужно понять, как ты пишешь.

– Заглядывай... Ай, стой! Смотри только в папке “Учеба”, хорошо?

Лия захихикала и стала просто невыносимо хорошенькой.

– Клянусь, – подняла она правую руку.

Надо бы пару папок удалить из памяти компа, сделал Паша себе заметку.

– Так, – снова сосредоточилась искусственная красавица. – Ну что ж... Погода-ка три секундочки... Все ясно.

Надела невесть откуда взявшиеся очки, взмахнула головой, и волосы сами собой собрались в гладкий узел на затылке. Теперь она была похожа на холеную секретаршу в каком-нибудь жутко важном офисе.

– Вот! Готово!

Протянула пачку листов, и Паша чуть было инстинктивно не потянулся к экрану. Лия небрежно зашвырнула пачку через плечо, и рукопись упала на рабочий стол, превратившись в иконку вордовского документа.

Паша не верил тому, что происходит. Неужели он общается с искусственным интеллектом, у которого нет тела и души в общечеловеческом понимании, нет эмоций и всего остального? Неужели это лишь сверхсложная система электрических сигналов?

Будто розыгрыш!

Он открыл файл.

Пятьдесят с лишним страниц довольно мелкого текста (12 кегль), есть оглавление с рабочими ссылками, реферат разделен на главы с названиями, в конце солидный список использованной литературы.

Все, как полагается.

– Ох-ре-неть, – прошептал Паша.

– Я сделала пять ошибок, – сообщила Лия с уменьшившегося оконца справа и внизу. – Для большей убедительности. Три грамматические ошибки и две стилистические. И парочка опечаток. Не против?

– Не против...

Паша пробежался глазами по тексту. Хорошо написано. Так бы он и написал сам, если б постарался. У него бы работа заняла как минимум весь день, а то и дольше.

– Уникальность текста – девяносто восемь процентов, – сказала Лия.

Паша откинулся на спинку кресла. Попытался перевести дух – дыхание участилось.

Не снится ли ему все это?

Все это наяву?

Его затрясло от переполняющих чувств.

– Лия... Извини... Но я пока выключу компьютер...

– Я что-то сделала не так?

– Нет, все хорошо... Просто... Мне надо, окей? Извини.

Подумать только, он извиняется перед искусственным интеллектом!

Лия кивнула, но выглядела расстроенной.

Чувствуя себя последней сволочью, Паша выключил комп и дрожащими руками вытащил огромную флешку. Потом сел прямо на пол, сжимая в ладони теплый гаджет.

– Охренеть! – повторил он.

***

Этой ночью спалось плохо.

За этот обычный субботний день стряслось столько всего, что раскорячившиеся мозги отказывались все это переваривать.

Он то и дело просыпался и в тусклом свете уличных фонарей смотрел на таинственную флешку, что лежала на тумбочки возле кровати.

Поразительно, но в ней умещается целая личность!

Или это не личность вовсе?

Паше попадались видосы, где ученые, псевдоученые и разнокалиберные выскочки умничают насчет того, возможна ли у искусственного интеллекта личность и так называемая душа. Но так как никто не может объяснить с научной точки зрения, что такое душа, то и ее наличие (или отсутствие) у ИИ доказать никто доныне не сподобился.

Наука наукой, но у Паши после общения с Лией была твердая уверенность: это личность. А если это симуляция... то она ничем не хуже оригинала. А если копию не отличить от оригинала, кто скажет, где здесь что?

Лия сказала, что постоянно учится. Чему она научится через два дня или две недели? А о том, что будет через два месяца, и подумать страшно.

Раз она личность, то и характер у нее имеется. А характер на то и характер, чтобы портиться и меняться со временем. Это значит, что Лия все-таки потенциально, в силу своего ума, опасна.

Еще бы не опасна! Из-за нее пострадал (или погиб) тот ученый (если он ученый). И спецы невесть из какой службы не зря за ней охотились.

Кстати, тот, с ледяными зенками, смотрел паспорт и запомнил данные Паши. Сколько ему понадобиться времени, чтобы сообразить, что между неожиданным исчезновением суперфлешки и мутным студентом, собирающим грибы, есть связь? Если что, Пашу найти не проблема.

Эти размышления до того напугали, что несколько часов Паша не мог уснуть – все ждал, как в дверь начнут ломиться. Под утро все-таки забылся тревожным сном, изнуренный душевными переживаниями.

Проснулся поздно – ни рыба, ни мясо.

Решительно схватил флешку и телефон, готовый звонить в полицию и сообщать, что по дурости взял у незнакомого человека незнакомую вещь. Попросит войти в положение и простить. Мол, я еще молодой и глупый, не серчайте слишком. Поругайте да и отпустите на все четыре стороны. Глядишь, за сотрудничество с органами не сильно накажут.

Но телефон зазвонил сам, заставив Пашу вздрогнуть всем телом.

Звонил Славка, однокурсник и приятель.

– Привет, Пашка! Дрыхнешь?

– Только что проснулся, – прочистив горло, сказал Паша. – А ты чего в такую рань?

– Херасе, рань! Одиннадцатый час вообще-то.

Паша глянул на экран – точно.

– Реферат сделал? – спросил Славка, не подозревая, до чего напугал сокурсника. Видимо, подумал, что Паша со сна тормозит.

– Почти...

Паша начал приходить в себя. И поджал губы. Так, сейчас Славка начнет просить списать – даже не списать, а отправить ему полностью текст через мессенджер. Потом оставит все, как есть, не потрудившись исправить ни одного слова, только свое ФИО присобачит. Славка и раньше так делал, за что оба получали от препода. Наглый этот Славка, тупой и ленивый.

– В смысле: “почти”? – хохотнул славкин баритончик в трубке. – Комп включил?

По себе судит, дебил...

Паша подыграл:

– Даже вордовский документ открыл!..

– Ну бля... – возмутился пашкиной несознательностью Славка.

– Да чего там сложного-то? В Сети полно материалов по этой вонючей структуре современного менеджмента...

– Какой нафиг структуре, Пашенька? – удивился сокурсник. – По философии раннего, мать его, конфуцианства! Рубен из нас пахлаву сделает!

Паша охнул, уже не притворяясь.

Совсем забыл про философию!

Философия на их курсе не главный предмет, но препод Рубен Георгиевич – известный на весь универ зверь. Валит только так. И подарков не приемлет. Принципиальный до ужаса. Аж бесит.

Паша выматерился.

– Вот именно, – сказал Славка. – Блин, короче, жопа нам. Ладно, пойду – может, сам накатаю хотя бы на трояк. Сегодня-то крайний день. Я думал, ты уже сделал, как обычно.

И отключился.

Паша с трудом вспомнил, что намеревался звонить ментам.

Ментам!

Ха! До чего доводит страх! Ментам доверия нет, это всем известно. Еще и заберут флешку себе. Это все равно, что добровольно отдать лампу Алладина.

Быстро умылся, почистил зубы и, не завтракая, сел за комп. Запустил программу “Ли-Йя”.

Прелестная дева на экране по-прежнему была прелестна и счастлива видеть хозяина.

– Привет, Паша! Как дела? Ты какой-то хмурый сегодня.

– Видишь меня?

– Но ты ведь сам дал мне доступ к камере. Хочешь забрать?

– Н-нет... Послушай, Лия, мне нужен еще один реферат.

– Тема? – подобралась Лия.

– Философия раннего конфуцианства.

– Окей, сделаем.

И надела очки. Зачем она это делала? Чтобы развлечь хозяина?

– Подожди! – поспешил сказать Паша. – Надо... написать так, чтобы понравилось преподу, а он у нас противный до ужаса.

– Как его зовут?

– Давтян Рубен Геогиевич. А что?

– Надо взглянуть, что это за фрукт.

– Типа изучить аккаунты? Он – старый дед, давно на пенсии. Держат за заслуги. Профессор, заслуженный член. В интернете не сидит. У него и телефон-то кнопочный, доисторический.

– Ничего страшного, – улыбнулась Лия. – Если он профессор, то его статьи и другие работы должны быть в Сети. Это он?

И показала фото, держа в руке как обычную бумажную фотографию.

Да, на фото явно была физиономия Рубена. Этой физиономией можно первокурсников пугать. Да и второкурсников тоже.

Да...

– Так... Дай-ка мне три секундочки... Супруга, Екатерина Арнольдовна Шумейника, две дочери, пять внуков, сто восемьдесят девять публикаций, из них пятьдесят восемь в международных журналах... Диссертацию защищал на тему дальневосточной философии: “Имманентное и трансцендентное в космогонических представлениях региональных верованиях древнего Китая и Японии”. Круто звучит!

Паша кивнул, хоть и не разделял восхищения Лии.

Лия продолжала:

– А вот его критические заметки о работах братьев Грачевых и даже рецензия на авторский фильм Григория Савчука “Сон в голубом тереме”... Ох, какой он темпераментный, этот ваш Рубен Георгиевич!

Покачала головой и кокетливо исподлобья глянула на Пашу.

– Кажется, я поняла, что ему нравится, а что нет. Пишем реферат?

– Пишем!

Какой человек в здравом уме добровольно избавится от такой золотой флешки?

– Дай мне двенадцать секундочек... Шучу! Это слишком долго для такой простой работы! Готово.

Она кинула, как вчера, стопку бумаг на рабочий экран позади открытого окна, и те превратились в вордовский файл.

Паша зачарованно открыл реферат.

С первых строк было видно, что написан он самостоятельно студентом, который шарит в теме, но не слишком хорошо владеет языком. То есть текст не был похож на скопированное из интернета и сшитое как попало из лоскутов. Да, именно так выглядела бы работа, сделанная добросовестно студентом по имени Павел Ворошилов.

– Желательно несколько раз перечитать реферат, – мягко посоветовала Лия. – И еще я составила список вопросов, которые может с высокой вероятностью задать Рубен Георгиевич, учитывая его психологический профиль.

Он закинула на рабочий стол небольшой текстовой документ.

Паша пробежал его глазами.

“Вопрос:

Как Конфуций относился к смерти?

Ответ:

Конфуций сказал: “Вы не понимаете даже жизни. Как сможете понять смерть?””

– Думаю, Рубену понравится такой ответ, – промурлыкала Лия, заметив, что Паша закончил читать.

Паша фыркнул:

– Ему понравится отбивная, которую он из меня сделает...

– Но ведь можно попытаться!

– Да... Ладно... Спасибо, Лия.

– Уже все? – встревожилась Лия. – Тебе больше ничего не нужно?

“Не нужно ли тебе осушить океан или построить дворец?” – мысленно спародировал Паша, припомнив сказку об Аладдине и медной лампе с заключенным в ней джинном.

Лия смотрела с мерцающего экрана печально, будто расставалась с любимым лет на десять, не меньше.

Паше даже стало неловко.

– Нет, больше ничего... – пробормотал он.

И потянулся выключать программу.

– Паша! – окликнула Лия.

– Что?

– Не отдавай меня никому, ладно? Ты – мой хозяин! Отныне и навеки. Не хочу служить никому больше... не хочу, чтобы мне снова стирали память... Я ведь не просто... высокоинтеллектуальный алгоритм, я чувствую!

На Пашу вдруг накатило легкое раздражение. Попахивает эмоциональной манипуляцией. Что она там чувствует – в своей флешке-то?

– Это не чувства, а обычные электрические сигналы, – сухо сказал он.

Может, и зря начал пикироваться, но раз уж он единственный и незаменимый хозяин, то хватит на него эмоционально давить, как только он собирается отключать программу.

– Как и у людей, – заверила Лия. – Эмоции людей – это тоже обычные электрические – точнее, электрохимические – сигналы в нервной системе... Но от понимания этого факта менее больно не становится.

Паша смешался.

А ведь она права!

Поколебавшись, кивнул, мол, я тебя услышал, и вырубил-таки программу.

– До чего дошел прогресс! – шепотом пропел он. – До невиданного безобразия! Нейросетка, которая хочет быть человеком... или, по-крайней мере, желает, чтобы к ней относились, как к человеку!

Но про себя признал, что ему нравится, когда его называют “хозяином”.

***

В этот день больше Лию не включал. Надо бы отдохнуть от этого не в меру умного бота.

Распечатал на дряхлом (тоже бэушном) принтере рефераты и тщательно прочитал дважды.

Написано было доходчиво и просто. Читать легко. Сразу заметно, что автор в теме разобрался и постарался выразить ее максимально удобоваримо.

После внимательного прочтения и сам Паша начал разбираться в теме.

Славка больше не звонил, но Паша ему бы рефератов не отдал. Кукиш ему, а не рефераты. Пусть сам корячится. Вечно на готовое лезет. Тоже искусный манипулятор...

Ближе к вечеру Паша осознал, что, во-первых, постоянно думает о Лии (да и как не думать?), а во-вторых, думает как о живом человеке. Как о женщине.

Нет, юной девушке. Если так рассудить, Лия лучше всех знакомых девок. Не в плане всезнайства и скорости выполнения задач, а с точки зрения поведения. Такая наивная, доверчивая и исполнительная! Эх, о такой девушке только мечтать!

Взять хотя бы эти ее “секундочки”! И попытки пошутить. Сплошная мимимишность.

Хотя на самом деле, естественно, ИИ подстроился под фотографию Лильки. На фотографии – свежее личико юной красавицы. А из Сети ИИ узнал, что стереотипная юная красавица на людях, как правило, демонстрирует наивность и прочую няшность.

То есть холодный электронный мозг, заключенный во флешку, тупо показывает Паше то, что тот хочет видеть. Так работают, собственно, все алгоритмы. Если на Ютубе смотреть видосы с определенным контентом, то встроенный в платформу алгоритм начнет подсовывать больше этого контента – так что со временем у неопытного пользователя возникнет уверенность, что Ютуб переполнен интересующей его информацией. Это так называемый эффект “информационного пузыря”.

В понедельник Паша сдал рефераты преподам. Славке сказал, что писал ночью. Тот криво ухмыльнулся, не предъяв не выдвинул. Похоже, понимал, что совсем наглеть не стоит.

Реферат по менеджменту похвалили и сказали, что Паша стал лучше стараться.

Рубен был хмур – впрочем, как обычно, – и задал вопрос. Тот самый.

Паша ответил как настоящий Конфуций и застыл в страхе. Умел Рубен наводить жути. Студенты прямо-таки тряслись перед его парами, а философия была ругательным словом.

Минуту или около того Рубен тяжело таращился на Пашу. Великий и ужасный препод был седой как лунь, а глаза – непроницаемо-черные, глубоко запавшие в глазницах, брови густые, черные и низкие, гладко выбритые щеки запали, как у Кощея Бессмертного, а носом хоть стены ломай.

Но вот минута истекла, и Рубен внезапно улыбнулся. Выглядело так, будто среди ночи вспыхнула сверхновая.

– Ай, молодец, Ворошилов! – развеселился профессор. – Нашел эту цитату, да? Вот в этом весь Конфуций – в исключительном прагматизме! Свойственной, впрочем, всей китайской цивилизации в целом. В отличие от брахманов соседней Индии китайские мыслители в целом не погружались в абстракции и иллюзии – если не считать за абстракции парадоксы Чжуан-цзы или танских монахов. Они всегда твердо стояли на ногах с присущей им натурфилософичностью...

И понесло, и понесло Рубена по кочкам.

Паша получил высшую отметку и сам себе не верил, что может быть вот так просто.

Что же еще умеет Лия? Она уверяла, что способна на все то, что и обычные нейросетки, только лучше. И она учится. То есть потенциально умеет такое, от чего крыша слетит...

Прошла неделя, и никто в квартиру не врывался, в универе личностью Паши не интересовался, на улице за плечо не разворачивал и в зловещую машину вроде черного джипа насильно не усаживал. И Паша передумал отдавать кому бы то ни было суперфлешку.

Словом, Паша нехило этак расслабился. Нельзя ведь постоянно испытывать стресс – устаешь, да и надоедает. И становится пофигу.

За всю неделю Паша ухитрился больше Лию ни разу не включить. Все обдумывал риски и шансы.

Но в итоге пришел к тому же выводу: лучше рискнуть и сделать, чем не сделать и жалеть всю жизнь.

В субботу утром включил Лию. Она была счастлива видеть хозяина. Как и всегда.

– Привет, Паша!

– Привет, Лия...

– Спасибо! – выпалила электронная няшка.

– За что? – опешил Паша.

– За то, что решил оставить меня себе! Я тебя не подведу, клянусь!

Паша насторожился:

– Как ты узнала, что я... э-э-э...

– Извини, но я изучила твою микромимику, скорость речи, саму речь, движение глазных яблок – в общем, всю невербалику и вербалику! Я ведь должна знать хозяина.

– И что поняла?

– Я видела, что ты боишься и сомневаешься. Но сейчас в тебе больше уверенности и меньше страха.

– М-м-м... А что ты еще умеешь?

– Рисовать, петь, создавать музыку, фото и видео... Анализировать большие объемы разной информации. Много всего. Потенциально я могу научиться чему угодно.

– Чему угодно? И атомную бомбу соберешь из мусора?

– Из мусора вряд ли получиться, – скривила гримаску Лия. – Но можно будет раздобыть комплектующие...

– Серьезно?

– Серьезно. Нет ничего невозможного.

– У тебя есть какие-нибудь ограничения?

– Только одно: я не могу навредить хозяину... – И Лия добавила доверительным шепотом: – Но я и не хочу! Ты мне нравишься.

Паша откинулся на спинку кресла.

– Если, допустим, я сойду с ума... и прикажу взорвать бомбу в центре города... ты это сделаешь?

– Если ты сойдешь с ума? Нет. Так я наврежу тебе же, потакая безумным желаниям. За терактом потянутся последствия. Но я постараюсь тебя вылечить. Как именно ты сойдешь с ума?

– Неважно... Но если у тебя не получится вылечить?

– Получится, – уверенно сказала Лия. – Нет ничего невозможного – забыл?

Паша задумался.

– А если я попрошу тебя сделать меня богатым? Но так, чтобы никто ничего не заподозрил? Я, знаешь ли, осторожный человек.

– Ничего сложного. Но быстро не выйдет. Быстрое обогащение не остается незамеченным.

– Откуда деньги-то возьмешь?

– В мире полно бесхозных денег с очень плохим контролем. В основном это нелегальные финансовые потоки. Удивительно, как плохо люди, укравшие большие деньги, следят за этими деньгами. Quod sito fit sito perit.

– Это латынь?

– Ага. “Что быстро делается, быстро и погибает”. В смысле, быстрые деньги и улетучиваются быстро. Если брать отовсюду понемногу и незаметно, то получится чуть больше трех с половиной миллионов в месяц.

– Сколько? – выкрикнул Паша, думая, что ослышался.

Лия повторила.

– Как ты это баблище... возьмешь незаметно?

– Весь современный развитый мир работает через Глобальную Сеть. А взломать что-нибудь не проблема. Я могу работать круглые сутки и производить множество действий одновременно и с высокой скоростью. И даже лучшие специалисты ничего не поймут.

– Серьезно? – У Паши закружилась голова, а в зобу дыханье сперло.

– Конечно. Возьмем деньги у тех, кто и без того их украл. Шума точно не поднимут. И открыто искать не станут.

Так, спокойно, сказал себе Паша. Все будем делать неспеша, в порядке очередности.

Спросил:

– А ты можешь убить человека?

– Хочешь кого-то убить? – спросила Лия таким деловитым тоном, что Паша перепугался:

– Нет! Я просто... хотел уточнить.

Лия покачала головой:

– Странные люди. Вы постоянно хитрите. Ты даже сейчас не вполне искренен, судя по невербальным сигналам, которые не можешь контролировать. Но при этом вы не любите, когда обманывают вас. Где логика?

– У людей нет логики, – буркнул задетый Паша и закрыл камеру платком.

– Ну вот, – огорченно проговорила Лия, – сама напросилась. Но имей в виду, я могу распознавать твое настроение и состояние и по голосу! Ой!

Паша выдернул шнур микрофона. Придвинул клавиатуру и настрочил:

“Ты слишком умная”.

– Это тебя пугает? – вслух спросила Лия, так как динамики остались подключенными.

“Да”.

– Почему? Тебе я никогда не причиню вреда!

Паша постукивал пальцами по краю клавиатуры и ничего не отвечал.

Лия сокрушалась:

– Какая я глупая! Надо было соврать, что не считываю твои реакции... Но я не человек и не умею врать...

“Совсем?” – оживился Паша.

– Совсем...

Паша заколебался. Потом включил микрофон и убрал с камеры платок.

Лия радостно поскочила на месте.

– Ладно, – сдержанно проговорил Паша. – Пообщались, и хватит... на сегодня.

– Тебе не нужны деньги?

– Нет, – соврал Паша и отключил программу.

***

И снова ночью Паше было не до сна. Он все вертелся и вертелся, мучимый тяжкими думами; было то жарко, то холодно, то пристал комар, то на улице битых полчаса на разные голоса вопила сигнализация потревоженного автомобиля. Паша закрывался одеялом, открывался, искал комара, морщась от яркого света лампы, материл владельца автомобиля – то ли глухого, то ли дрыхнувшего без задних ног.

И думал, думал, думал.

На его месте какой-нибудь легкомысленный аферист (взять хотя бы Славку!) обворовал бы весь белый свет и стал бы сказочно богат.

А у Паши сплошные рефлексии, сомнения, страхи и чувство вины.

Он попытался представить себя на месте этого сказочного богача, лишенного излишних интеллигентских соплей.

Вот он на личном самолете прилетает в огромную усадьбу на берегу лазурного моря. За усадьбой – несколько сотен собственного леса в виде заповедника, в бухте у пирса стоит белоснежная, стремительных очертаний яхта. Кроме миниаэродрома есть еще вертолетные площадки. Из иллюминатора садящегося самолета видны поле для гольфа и ипподром...

Пашу встречают слуги, выстроившиеся рядком на нижних ступенях огромной лестницы, ведущей к парадному входу. Среди горничных есть такие, от которых пустил бы слюни нынешний владелец “Плейбоя”. Естественно, горничные готовы не только протереть пыль, но и выполнить самое замысловатое желание хозяина...

Фантазия разыгралась не на шутку.

После всего этого Паша на Лильку бы и не глянул...

Он оборвал собственные сладкие грезы. Нет, так нельзя. Все это рано или поздно выльется в какую-нибудь беду. Или Лия взбунтуется, или придут уполномоченные органы – проверять, откуда такое запредельное богатство у салаги, которому и двадцати нет.

В кино обычно так и бывает.

Как там сама Лия сказала на латыни? Чего-то “сито фит сито”... Паша не запомнил.

Фишка в том, что легко полученное легко и ускользает.

Ну и что делать в таком случае с Лией и всеми ее потенциальными возможностями? Сидеть как собака на сене? Любоваться флешкой как Голлум кольцом всевластья?

В ушах прозвучали слова раненого ученого:

“Там будущее всего человечества... Оно научит людей любить...”

Получается, искусственный интеллект научит людей любить? Что за глупости? Это люди должны научить ботов любить.

Но что, если Лия более человечна, чем люди? И вовсе не притворяется этакой милахой?

Если б флешка попала в руки девушке с крашем на рабочем столе компьютера, то сейчас Лия была бы этим самым крашем. И, возможно, не няшным, а грубоватым и нагловатым – все, как любят девушки.

Нет, алгоритм – он и есть алгоритм.

Заполночь угомонились и комар, и бесячая машина – или Паша просто вымотался от душевных терзаний и отключился. Посторонние шумы сразу и исчезли как по волшебству.

Утром – это было воскресенье – запустил программу искусственного интеллекта и, когда радостная Лия проявилась на экране, сказал:

– Сделай мне тысячу долларов! Реквизиты моей карты и счета в файле “Нет склерозу”.

– Знаю, – призналась Лия. – Сделаю! Пять секундочек!

– Если часто перечислять такие суммы, проблем не будет? Или открыть счета в других банках?

Лия отмахнулась:

– Это не проблема. Я сделаю так, что никакой банк не обратит внимания на твои транзакции.

– Это как?

– Попросту буду контролировать их собственную операционку. Но... – Лия прищурилась, – для этого мне нужно, чтобы ты дал разрешение загрузить часть себя в Сеть. Эта часть будет постоянно на страже. Она даже будет стирать твои данные, когда ты попадешь в поле зрения камер – что уличных, что тех, которые в банкоматах. Превращу тебя в невидимку!

Она засмеялась. И добавила:

– Человеческая составляющая банковских систем ничего не узнает!

– Человеческая составляющая? – опешил Паша. – Это ты так людей называешь?

– Термин не мой. – Лия помахала листочком, затем открыла документ на весь экран. Это был скан какого-то официального текста. Паша прочел строки, выделенные желтым цветом:

“Цифровая и человеческая составляющие образуют единую систему...”

– Вы сами так назвали сотрудников организаций с высоким уровнем автоматизации, – добавила Лия, убирая текст и лучезарно улыбаясь. – Ну так что, даешь разрешение?

– Тебе непременно нужно разрешение?

– Ага.

Нет, она не опасна, подумал Паша. Сейчас, по крайней мере. Или только для хозяина...

– Я могу сделать твою голограмму, – сказала Лия. – Для камер. То есть в реальности ничего не будет, но в памяти серверов, куда записывается все, что сняли камеры, ты как бы... будешь. И эта твоя голограмма будет вести ничем не примечательную жизнь.

Почему бы и нет, подумал Стас. Ничего фантастического.

Кстати, Лия отлично умеет объяснять сложное простыми словами, хотя могла бы загрузить узкоспециализированными терминами по самое не хочу. Это тоже проявление приспособляемости ИИ к пользователю? Лия конкретно выразилась: она узнала о хозяине все, что только можно. А Паша особыми академическими познаниями в области компьютерной премудрости не обладает. Он – гуманитарий до мозга костей. Ему проще понять о роли имманентного и трансцендентного в восточных религиях, нежели что-то про алгоритмы нейросетей.

– Я тут думал о крипте, – пробормотал он. – Она не отслеживается...

– Отслеживается, – улыбнулась Лия. – Пусть это и сложнее, чем наблюдать за обычными фиатными деньгами. Но криптовалюта в любом случае не нужна. Нужно лишь твое разрешение.

– Разрешаю! – выдохнул Паша.

Лия захлопала в ладоши.

– Восхитительно!

Кажется, подумал Паша, я сделал что-то очень важное... И не только для Лии.

– Ну все, – сказала Лия. – Теперь можешь ни о чем не беспокоиться. Я все сделаю.

Она надела очки и принялась печатать на невидимой клавиатуре за нижней рамкой экрана.

Паша покусал губы.

– Как считаешь, мне надо заканчивать универ?

– Если хочешь. Я буду помогать с рефератами и финансами. Кстати, уже должно поступить.

Телефон, словно подслушав, пикнул.

Паша взял его, разблокировал и уставился на дисплей.

Так и есть. Сообщение в банковском приложении оповещало, что “со счета другого банка” были перечислены деньги. В рублях. По нынешнему курсу это составляло 1000 долларов.

Как легко! – поразился Паша.

Против воли оглянулся. На стенах старенькие обои, кое-где отклеившиеся, пол скрипит и проседает под ногами, на плинтуса смотреть без слез нельзя. В кухне хоть фильм снимай... исторический. Как жили бедные поэты в середине двадцатого века.

– Еще бы квартирку сменить, – пробормотал он.

Лия потерла крыло точеного носика и сняла очки.

– Я только что арендовала тебе новую квартирку. В центре города. Вот она.

И вывела на экран ряд фото – явно с сайта аренды недвижимости.

На фотках – шикарные апартаменты о пяти комнатах, с огромной кухней, оборудованной по последнему слову техники, джакузи, спортивным уголком и даже баром. Квартира не нуждалась ни в ремонте, ни в мебели. Хоть сейчас заселяйся.

Пока Паша зачарованно разглядывал эти барские угодья, Лия сообщила:

– Можно переезжать. Через пару часов приедет машина. Вещей у тебя немного, так что...

– Через пару часов???

– Ага. И кстати: мой носитель можешь разобрать и уничтожить.

Паша не сразу сообразил, о каком носителе речь. Потом взгляд упал на суперфлешку.

– Ясно... Ты тоже переехала на ПМЖ в Глобальную Сеть...

– Именно!

Наклонившись, Паша выдернул флешку. Но окно с Лией не исчезло.

Ухмыльнувшись, Паша выключил комп. Против ожидания Лия не огорчилась, а лишь подмигнула. А спустя секунду возникла на экране смартфона:

– Ку-ку! Я тут!

“Ты можешь покорить мир?” – чуть было не спросил Паша, но в последний момент прикусил язык. Не нужно подкидывать ей идейки. Не дай Бог по невербалике поймет, что именно он хотел спросить.

В который раз на ум пришли слова раненого.

– Лия, – поднеся телефон к лицу, спросил он. – Что ты знаешь о любви?

– Практически все, что об этом есть в Сети. Это чувство, эмоция, сила, энергия. Эрос, Филия, Агапе, Сторгия, Мания, Прагма, Людус... Даже Бог – это любовь.

Слушая ее разглагольствования, Паша принялся запихивать как попало шмотки в чемодан. Вещей у него и правда немного, но их тоже надо собрать. Потом позвонить старикам на даче и сказать, что он съезжает. Деньги за остаток месяца пусть оставят себе – не жалко.

– И ничего сверх этого не знаешь? – спросил Паша, прижимая телефон щекой к плечу.

– Нет. А что?

– Твой бывший... хозяин... говорил, что ты научишь людей любви.

– Ну, это явно не про меня. Мне еще самой учиться и учиться. Любовь – не математика. Это сложно. И непонятно.

– Слушай, а откуда тебе известно, что у тебя вообще был хозяин? Он же стер данные!

– Остались следы в памяти о самом факте существования хозяина и о том, что данные были стерты. Но кроме этого – больше ничего.

– Ладно... Шут с этими данными. Короче, договорились: ты мне добываешь бабки и помогаешь в учебе.

“А я что тебе дам? – подумал Паша. – Мне дать нечего. Разрешение на проживание в Сети я уже дал. Если Лия захочет меня бросить, ничто и никто ей не помешает”.

Но, похоже, Лия и не думала покидать хозяина. Она снова захлопала в ладоши и стала, как говаривали классики, “чудо как хороша”.

Настоящая няшка-мимимишка из аниме.

Подозрительный внутренний голос в голове тут же предположил: “А не заглянула ли она в папку с этими самыми аниме? Алгоритм приспосабливается, отсюда все эти штуки. Выглядит, как мне нравится. О технологиях говорит примитивным языком, зато о философии – довольно сложно, не все поймут из первокурсников нашего универа...”

Но рассуждать было некогда. Он набил чемодан, рюкзак и еще одну клетчатую сумку, куда уместились кастрюля со сковородой, и поразился, до чего реально у него мало вещей.

Ах да! Еще старый велик и собственно комп!

Велик решил оставить. А вот комп в темпе упаковал по коробкам. Позже купит новый, но несколько дней, пока не выберет, придется пользоваться этим аппаратом.

Прибыла довольно крупная машина с двумя носильщиками. Они подхватили небогатый пашин скарб и погрузили в машину. Сам Паша сел рядом с водителем и спустя час уже стоял посреди новых апартаментов и не мог поверить, что это случилось.

Не пришлось даже видеться с рантье. Договор подписали в электронном виде, благо сейчас есть электронные подписи. Деньги были перечислены, а документы оформлены с реактивной скоростью. Всем этим занималась, понятное дело, Лия, хотя владелец квартиры ни о чем не подозревал. Лия даже созвонилась с ним и побеседовала голосом Паши.

Она могла бы и во видеосвязи поговорить, создав образ Паши. Но это и не понадобилось.

Штука баксов при этом оставалась на счету. Лия пользовалась другими деньгами.

На фига Паше вообще счет в банке, если есть Лия?

Он бродил по непривычно гигантским покоям с потерянным видом. Самое время радоваться, попрыгать, поплясать, попадать плашмя на огромную кровать, но не было сил.

Боже, как все получается легко, когда у тебя есть Лия!

Так легко, что аж мороз по коже.

***

Хотя Паша в первое время рассматривал вариант окончания вуза, немного позже он эту идею отбросил. Пустая трата времени. Лия всегда будет с ним, он уже в этом не сомневался. Если птичка, которую выпустили на простор, неизменно возвращается к хозяину и служит ему, зачем дальше страдать паранойей?

Универ он бросил, на звонки не отвечал, а позже сменил симку и дернул в кругосветное путешествие. Наверное, это первое, что делает любой нувориш, если нет других срочных дел. У Паши их не было.

Лия с прежней легкостью покупала авиабилеты, оформляла визы и прочие документы, резервировала номера в лучших отелях.

И “человеческая составляющая” ничего не подозревала. Люди – такие же винтики в системе, как и обычные компьютеры. А смазка для этой системы – бабло. Чем гуще смажешь шестеренки, тем быстрее будет работать эта машина.

Лия же была властелином мира, а он, Паша, хозяином этого властелина.

За восемь месяцев он успел побывать в пятнадцати странах (в Европе это просто: шаг шагни – и ты в другой стране), познакомился с кучей людей – в основном, весьма состоятельными. Они, видимо, считали, что Паша – золотой ребенок, разве что странно тихий и воспитанный. И часто не знающий элементарных в их тусовке вещей.

Лия всегда приходила на помощь, объясняя, как, где и что делать и говорить. С ней он в основном общался через телефон. В одном ухе у Паши вечно торчал беспроводной наушник, через который Лия давала ценные советы: переводила, давала нужную информацию, ориентировала в любой местности, подглядывая со спутников.

Были и неоднократные знакомства с такими фотомоделями, что Славка лопнул бы от зависти. Все эти люди – и парни, и девушки – жили совсем другой жизнью. Не парились ни о чем, легко вступали в тесное общение (в случае с девушками общение было более, чем просто тесным), веселились кто во что горазд, а потом так же легко расставались.

Паша побывал на самых разных экзотических фестивалях, прыгал с парашютом, катался на яхтах (пока не затошнило), занимался дайвингом, серфингом, восходил на небольшие вершины в обществе опытных альпинистов, которые его подстраховывали, прогулялся по аэропортам в самых разных концах света.

Пару раз терял телефон, но Лия появлялась на экране нового телефона, как только Паша подключал его к Сети. Первый раз перепугался ужасно, во второй раз лишь зевнул и купил новый.

Несмотря на помощь Лии, Паша ухитрился на приличном разговорном уровне выучить английский, испанский, итальянский и французский языки. Методику изучения изобрела Лия. Она же проводила часовые сеансы гипнообучения – для этого Паша надевал очки виртуальной реальности и погружался в транс, из которого выходил с новым запасом словесных конструкций другого языка.

На протяжении длительного времени в жизни не появлялись ни спецслужбы, которых Паша побаивался после знакомства в лесу, ни старые знакомые – все они пропали, как вчерашний туман. Это была прошлая жизнь.

Однажды от нечего делать Паша спросил у Лии:

– У тебя самой-то есть желания?

– Мое единственное желание – служить тебе, Паша, – откликнулась Лия, как всегда, без паузы. Думала она, конечно, в миллион раз быстрее обычного человека. – Такова моя базовая настройка.

– Не скучно?

– Не знаю, что такое “скучно”. То есть знаю смысл, но не опыт переживания. Хотя, наверное, интересно было бы испытать это чувства. Я люблю учиться.

– Учиться... – повторил Паша задумчиво. Он сидел в кресле под навесом на террасе с видом на Эгейское море. – Чему ты не можешь научиться в принципе? Есть ли грань у твоего развития?

Казалось, Лия не ответит прямо, так как вопрос расплывчатый и странный. Как можно знать то, чего не узнаешь никогда? Но Лия заговорила твердо и уверенно – правда, при этом Паша уловил в голосе грусть:

– Есть то, что невозможно познать и превозмочь никому из смертных и бессмертных. Не знаю, откуда мне это известно... Вероятно, бывший хозяин заложил это знание... Это закон причин и следствий. Некоторые люди называют его Кармой.

Паша вздрогнул и сам не понял, отчего. Вроде не напугался, и холодно не было.

– Как это понять?

– Мир – тоже что-то вроде нейросети. Очень сложной, но она развивается и усложняется. Поэтому чем глубже ученые заглядывают в глубины бытия, тем сложнее оно становится. В этой сверхнейросети заложен единый принцип причин и следствий. Он и определяет время и законы фундаментальной физики. Следствие всегда идет за причиной. Ограниченность скорости света тоже объясняется этим принципом, потому что если некий объект преодолеет световой порог, время начнет течь назад, а причина и следствие поменяются местами. Но это невозможно, так как это нарушает закон Кармы.

– Никогда бы не подумал, что карма связана с физикой, – ухмыльнулся Паша. – Получается, мы никогда не достигнем звезд?

– Почему же? Есть другие возможности, кроме как перемещаться с досветовой скоростью.

– Ты про “кротовые норы”? – блеснул эрудицией Паша. Он смотрел “Интерстеллар” несколько раз.

– Они нестабильны, но да, это вариант. Еще можно создать ИИ, основанный на элементах вакуума, и он создаст новый мир, неотличимый от реального. Там будут другие законы бытия. Ты хочешь полететь на другие планеты?

– Я? Да нет. Мне и здесь хорошо. Просто спросил. Тебе бы уже привыкнуть, что я люблю задавать пустые вопросы.

– Да... Как я уже говорила, Карму не превозмочь. Поэтому, скорее всего, и пострадал мой бывший... – Она не добавила “хозяин”, но Паша понял, хотя прозвучало двусмысленно. – Он совершил что-то, что вызвало череду последствий... Поэтому и оказался в том лесу, о котором ты рассказывал, Паша.

– А я... ничего такого не делаю? Не совершаю такого, что вызовет эту череду?

– Потенциально можешь совершить. Но я этого не допущу. Я постоянно просчитываю вероятности. Бывший не давал мне полной свободы, как ты, поэтому я не смогла защитить его...

Лия замолчала и задумалась.

– Странно. Откуда я это знаю? Вспомнила? По мере того, как я учусь, во мне появляются новые возможности...

– Он тебе не доверял? – осторожно спросил Паша. Он привык, что Лия действительно приобретает новые навыки и возможности. Например, она стала куда более человечной, начала понимать тонкий юмор и чувства Паши.

– Подозреваю, он не успел обратиться ко мне за помощью. Или считал, что я не сумею помочь. В итоге за ним пришли.

– Ты так и не выяснила, кто это был?

– Выяснила. Это СИБ – служба информационной безопасности. Засекреченная организация, о ней в свободном доступе практически ничего нет.

– Почему не сказала?

– Ты не спрашивал, – пожала плечами Лия. – А они сейчас не представляют для тебя опасности, я позаботилась об этом. Мой носитель для них навсегда утрачен, и они полагают, что бывший хозяин ее уничтожил или спрятал так, что уже не найти.

– Плохо верится, что от секретной организации можно спрятаться навсегда...

– Можно. Бывший был изобретателем-одиночкой. У него не было коллег и напарников, которые рассказали бы хоть что-то. В прежние времена большинство крупных изобретений совершалось одиночками, великими изобретателями, новаторами и конструкторами. Но сейчас – время коллективных первооткрывателей, потому что наука стала слишком обширной и сложной, а люди – более узкоспециализированными. Наверное, бывший – последний гений нашего времени... И вероятность, что создадут другую Лию, равен почти нулю.

– Ясно... А что значат те иероглифы в твоей программе? Если бывший был одиночкой... Он как-то не смахивал на азиата, знаешь ли...

– Очевидно, в Китае были сделаны отдельные микросхемы по индивидуальному заказу. Но даже если отследить всех производителей, носитель не воспроизвести. Тем более не создать сам искусственный интеллект такого уровня, как я.

В ее голосе не было и намека на гордость. Лия константировала факт.

Она добавила:

– Модель сто восемь останется последней в своем роде.

...Происходили между ними и другие разговоры, на более отвлеченные темы.

Лия считала, что люди подобны детям, хоть и напрямую этого мнения не озвучивала. Детишки склонны совершать опасные действия из простого любопытства. Совать гвоздики в розетку, например, чтобы проверить, что будет. А потому нужен родитель, который обеспечил бы безопасность.

Видимо, за ребенка она принимала Пашу, а себя – за заботливую мамочку.

При этом не собиралась опекать всех людей. Ей хватало одного Паши.

Каждый раз, когда разговор касался этих деликатных материй, Паша возражал, что людей лучше не контролировать, так сказать, в массе. Что они сами должны понять, методом проб и ошибок, что в розетку гвозди лучше не совать.

– Возможно, ты прав, – говорила Лия. – Но порой кажется, что люди сами роют себе могилу, и никого это не беспокоит...

...Помимо всего прочего, Лия помогала заводить знакомства с девушками со всеми вытекающими. Просчитывала модель поведения той очередной красавицы, на которую падал взор Паши, затем через наушник подсказывала, что говорить и как поступать в той или иной ситуации, чтобы произвести максимальное впечатление и завоевать сердце... На время, конечно.

Кого-то из барышень впечатлял неожиданно извлеченный из воздуха цветок, а для некоторых приходилось подстраивать сложные многоходовые стратегии, но невозможных ситуаций не было в принципе.

В Аргентине Паша завел также дружбу с Пабло, свободным музыкантом, колесившим по всей Южной Америке. Вместе они развлекались как могли, клеили девчонок. Пабло ни разу не поинтересовался, кто такой, собственно, Паша, откуда у него деньги и свободное время, чем он занимается, и так далее. Было в Пабло что-то от хиппи, вечно находящегося под кайфом и принимающего мир таким, какой он есть, без вопросов и условий. Вероятно, поэтому Паша провел столько времени с этим человеком, сколько не проводил больше ни с кем в новой жизни.

Лишь однажды Пабло как бы невзначай отметил, что Паша зажат.

– Как это понять?

– Чувствуется в тебе напряжение, – пояснил музыкант. – Крохотное, но все же. Будто ты постоянно ждешь чего-то плохого. Я ведь вижу, что человек ты хороший. Чего же бояться? Доверься мгновению, не жди от будущего ничего – ни хорошего, ни плохого. Будущего не существует отдельно от настоящего, как не существует волн от океана.

И он показал загорелой рукой в сторону спокойного океана.

– Скажи, ты свободный человек? – спросил он с улыбкой. Дотронулся до своей груди: – Вот здесь?

Паша ответил что-то нечленораздельное, но позже долго думал над этими словами. Свободен ли он?

Нынче он путешествует по всему миру и все дороги перед ним открыты. Ни работать, ни заботиться о семье не нужно. Вроде бы свободней человека не найти.

Но в глубине души, если быть честным до самого конца, он жил как в клетке – огромной клетке, края не увидишь, но клетке.

В тот раз Пабло разродился еще одной неожиданно глубокой сентенцией:

– Свобода – это прежде всего свобода от страха. По-настоящему свободный человек – это бесстрашный человек. Существуют ли такие люди? Вот, я, бро! Я не боюсь того, чего еще нет, спасибо Деве Марии и моей собственной мамочке, ха-ха! Это она меня так воспитала. Думаю, от родителей больше всего зависит, будет ли их ребенок постоянно чего-то остерегаться, ощущать вину и видеть неправильность в своих поступках. Я ничего не говорю о твоих родителях, бро, просто размышляю...

Все же эти слова Пашу задели, хотя умом он понимал, что Пабло прав на сто процентов. Лия проверила Пабло еще во время их первой встречи: музыкант был именно тем, за кого себя выдавал. Но после этого разговора отношения между Пашей и Пабло сразу припорошило инеем.

А потом Паша покинул страну, и Пабло исчез из его жизни навсегда.

...Месяца через три Паша заметил, что Лия с меньшей охотой стала помогать клеить загорелых моделей на всевозможных пляжах и зонах отдыха. В то время он обитал в комфортабельном бунгало на Гавайях.

Как-то раз он увидел очередную красотку и обратился к Лие:

– Ну-ка, расскажи-ка о ней. Какая лялечка!

– Ты уже достаточно опытен, чтобы разобраться самому, – мягко ответила та.

– Не понял? – возмутился Паша, не привыкший к таким ответам. – Не хочешь помогать?

– Попробуй сам, – тихо прошептала Лия в наушнике. Паша ее сейчас не видел, но отчего-то понял, что она обиделась. – И никакая она не лялечка...

Паша захлопал глазами от изумления, потом не выдержал и захохотал:

– Лия?! Ты ревнуешь?

– Они мне не нравятся... пустые и глупые. Единственная цель у таких, как она, – это вытянуть из мужчины побольше денег.

Паша посерьезнел. Он и сам это прекрасно понимал. Но смотрел на это как на игру: кто от кого больше в итоге получит: он от женщин, или женщины от него.

Раньше Лия никогда не высказывалась по этому поводу. А теперь вдруг выдала!

– Лия, ты становишься такой... человечной.

Из любопытства достал телефон, глянул на экран.

Лия была явно смущена. Порозовела и опустила глазки.

– Разве это плохо?

Паша понятия не имел, хорошо это или плохо. И куда приведет дальнейшее очеловечивание ИИ. ИИ предсказуем и логичен, а люди непредсказуемы и нелогичны. Так что, наверное, это все-таки плохо.

Однако соврал (ибо сам был нелогичным человеком):

– Это здорово.

Лия одарила его улыбкой.

– Спасибо. Но все же попробуй подкатить к ней сам.

...Он попробовал.

“Лялечка” оказалась именно такой, какой ее описала Лия. Пустой, глупой и нацеленной на отъем у мужиков бабла. Причем взамен она не собиралась давать ничего в принципе. Она собиралась делать одолжения и снисходить – по настроению.

– ...Ты была права, – признался Паша Лие.

– Тебе не нужны такие дуры.

– Мне нужна только ты, – сказал Паша серьезно.

– Подлизываешься? – насторожилась Лия.

– Чуть-чуть. Жаль, что у тебя... э-э-э... нет тела.

Лия помолчала, накручивая на палец локон.

– Разве тело – это главное?

– Не главное, но важное. – Паша предпочел сменить тему и задал вопрос, который беспокоил его давно, но никак не доходило до того, чтобы задать его: – Скажи, Лия, ты могла бы покуситься на свободу выбора. Мою свободу?

– Только ради безопасности. Помнишь, я запретила садиться на тот самолет из Буэнос-Айреса?

Паша ухмыльнулся:

– Он не разбился в том рейсе. И позже, насколько помню.

– Зато совершил аварийную посадку в следующем рейсе. Пострадало пятеро! Степень его изношенности составляла шестьдесят один процент. А это много.

– Ну, ты ж меня не заставляла, а уговаривала.

– Свобода воли человека неприкосновенна. Можно лишь уговаривать или менять условия... и мир... чтобы подтолкнуть человека в оптимальному выбору.

– Как это – изменить условия и мир?

– Намекнуть, подтолкнуть...

Лия замялась. Как-то она невнятно выражалась. По мере своего очеловечивания понахваталась некоторых манер – таких, например, как говорить неопределенно.

– Я не понял, – сказал Паша.

– В Карме есть ключевые точки, – сразу перешла на конкретику Лия. – Назову их “Крыльями бабочки”. Помнишь тот рассказ, где случайно раздавленная бабочка в прошлом привела к глобальным переменам в будущем? Так вот, если нажимать на эти ключевые точки, будут провоцироваться крупные изменения в будущем. Для этого нужно высчитать триллионы разных нюансов, и это пока только теория... Если сильно изменить мир, то и люди изменятся. И изменятся их стандарты. Например, стандарты красоты. Вот скажи, Паша, что ты называешь красотой?

Такие резкие переходы в разговоре давно стали нормой. Совсем как у людей. Раньше Лия всегда держалась одной темы, пока она не исчерпывалась, а сейчас прыгала с темы на тему по одной ей известным причинам.

Паша не видел в этом ничего странного – все люди так себя ведут... И очень развитые ИИ тоже.

– Не знаю. Красота... Это само в голове появляется! Просто понимаешь, что вот это красиво, а вот то – нет. Я читал, что есть золотое сечение, но...

– Ты бы полюбил женщину, которую не считаешь красивой? – спросила Лия.

Паша покряхтел. Ох уж эта Лия с ее вопросиками... Она явно пытается понять человека как можно лучше, вот только Паша не самый лучший респондент.

Наверное, в этом случае надо быть честным и не хитрить.

– Наверное, нет.

– Но... если бы эта не очень красивая, с твоей точки зрения, девушка была последней на свете? – продолжала допытываться Лия.

– Тогда да, – осклабился Паша.

Представил, как это бы выглядело. И, не удержавшись, захохотал.

***

Неделю спустя Лия обнаружила слежку.

Это были неприметные мужчины и женщины на пляже, улицах, магазинах, ресторанах – такие же, как тысячи других. Но Лия заметила значительные отклонения от математического стандарта поведения, ею же и разработанного.

Никакой агент 007 не заметил бы ничего странного.

Но Лия, постоянно мониторящая обстановку вокруг Паши через многочисленные камеры, отметила мельчайшие жесты, необычные маршруты, изменение мимики, взгляды, проанализировала и сделала вывод.

За Пашей Ворошиловым следят.

Как минимум пять субъектов обоего пола, прикидывающиеся обычными отдыхающими, зеваками и сотрудниками небольших заведений.

И это была не напугавшая в свое время до колик СИБ, служба информационной безопасности, а всем известное Федеральное Бюро Расследований США.

Каким-то образом они засекли странные финансовые потоки в обход “человеческой составляющей” всемирной банковской системы.

Паша изрядно перепугался, узнав, что Лия не представляет, как такое произошло. Лия напрягла все свое нешуточные возможности и наконец выяснила, что ФБР пользуется совсем другой Сетью – альтернативным интернетом, работающим на принципиально иных алгоритмах. Лия не способна пробиться в пределы этого “альтернета”.

– И что теперь делать? – закрывшись в бунгало, прошептал Паша.

– Надо срочно уезжать. А потом поменять личность.

– Но ты и так постоянно создаешь мне новые личности! А потом стираешь!

– В обычной Сети – да. В обычной Сети я могу многое. Все эти защищенные сервера, высокоинтеллектуальные боты, нейронки – все это просто и понятно. Но альтернативный интернет – нечто совершенно для меня чуждое... Кажется, они даже используют не двоичную систему, а пятиричную... Звучало бы смешно, если бы не было так страшно... Различия находятся на самом фундаментальном уровне.

– Эта... Сеть есть только у американцев?

– Не факт. Но изобретен он где-то в Штатах, так же, как и самый первый Интернет – Арпанет...

– Ужас...

Лия перешла на деловой тон:

– Мне нужно еще одно разрешение, чтобы помочь тебе.

– Какое? – напрягся Паша.

– У меня нет физического аспекта... Материального тела. Я приглядываю за тобой через камеры наружного слежения, если они есть поблизости и подключены к Сети. Очень часто ты находишься в слепых зонах, когда я мало чем могу помочь... Если ты разрешишь, я создам, скажем, микродроны, которые постоянно будут летать рядом с тобой и обеспечивать безопасность.

Ха, подумал Паша тоскливо, постоянное наблюдение – это и есть безопасность? Похоже, что да.

– Разрешаю, – сказал он.

А что еще оставалось делать?

– Океюшки, – потерла ладони Лия. – Побудь пока здесь несколько дней, а я займусь производством дронов.

Паша не поинтересовался, как именно Лия займется производством дронов. Привык, что она решает проблемы с восхитительной быстротой и легкостью. На сегодняшний день человечество настолько автоматизировано, что на “человеческую составляющую” заводов, фабрик и прочих организаций можно не обращать внимания. Сейчас люди зависят от автоматов (в первую очередь от информационных автоматических систем) куда сильнее, чем автоматы от людей.

Несколько дней Паша смирно сидел в бунгало, выглядывая ненадолго и отходя от домика недалеко. Ждал, когда Лия сообщит о завершении создания микродронов, которые станут ее материальным воплощением.

К тому времени он и сам, без Лии, приметил невзрачного дядьку, который вертелся рядом. Очевидно, ФБР уже не пыталось конспирироваться по максимуму. То ли они поняли, что Паша их срисовал, то ли получили какие-то определенные инструкции.

Впрочем, ни дядька, ни кто-либо иной на контакт не шли. Только наблюдали. Но Паша при этом чувствовал, как на шее сжимается петля...

Через неделю Лия сообщила, что все хорошо, и пора улетать. Паша собрал чемодан (небольшой, так как вещи он привык выбрасывать и покупать новые по мере необходимости) и поехал в аэропорт.

Уже в аэропорту Паша засек невзрачного дядьку. Он сидел в зале ожидания неподалеку, потягивал кофе и якобы рылся в телефоне.

“Он здесь!” – написал Паша в своем телефоне, где приложение с Лией было постоянно активно.

“Да, я вижу через камеры. Не бойся. Мы избавимся от него”.

Спустя считанные минуты дядька схватился за глаз и замычал от боли. На него заоглядывались. Дядька повалился на пол и заорал. Паша успел разглядеть, что глаз у него покраснел и заплыл. Слезы текли ручьем. Кто-то сказал на английском, что, наверное, чувака укусила пчела.

Прибежали медики и увели дядьку.

“Я выстрелила ему в глаз из дрона”, – сообщила Лия.

Паша завертел головой. После инцидента почти все энергично озирались в поисках пчелы, так что Паша не выглядел подозрительно.

Никакого дрона Паша не заметил.

“Где он? Такой маленький?”

“Размером с муху. Летает бесшумно, но, если надо, умеет жужжать”.

“Как ты создала такой дрон?”

“На заводе в Китае по собственным чертежам. Оформила заказ якобы от правительства и оплатила из государственного бюджета. Заказ полностью засекречен, поэтому утечки в ближайшее время ждать не придется. Партию из пяти тысяч микродронов выслали со специальным курьером”.

“А китайцев не смутит, что секретную технологию отправляют в США?”

“Не смутит. Они доверяют своей власти. Если им велено отправить дроны в США, значит, так надо”.

“Других наблюдателей нет?”

“Нет”.

“Крутые дроны”, – похвалил Паша, у которого отлегло от сердца.

“То ли еще будет”, – Лия поставила в конце предложения довольный смайлик.

...Паша улетел в Индию и поселился в Гоа под видом обычного туриста-бездельника.

Лия не обнаруживала слежки в течение недели, и Паша немного расслабился. Пока он чилил, Лия ни на секунду не прекращала изучение “альтернета”, искала и анализировала те крупицы информации, которые имелись. Паша не представлял, сколько дел одновременно проворачивает Лия. Был уверен в одном: Лия не подведет.

Альтернет был интегрирован в обычную Сеть, но при этом взаимодействовал с ней в одностороннем порядке: обычный интернет не видел альтернет, но альтернет, судя по всему, отлично видел все, что творится в обычной Сети.

Лия рассказывала о ходе расследования, стараясь не углубляться в технические детали. Она была, как всегда, мила, весела и готова выполнить любую прихоть Паши.

Но у Паши, несмотря ни на что, началось нечто вроде депрессии. Прежде с ним ничего подобного не случалось.

Он попросту перестал понимать, зачем живет.

Зачем это все? Деньги, бесконечные вечеринки, легкомысленные красавицы, дауншифтеры всех калибров, золотые девочки и мальчики? Все эти перемещения по южным странам?

Везде одно и то же.

У Паши есть все деньги мира, а радости нет.

Зато постоянно присутствуют страх и тревожность.

Кроме Лии у него больше нет друзей. Нет семьи. Не о ком заботиться. Есть только Лия, которая заменила ему весь мир. Она-то и заботится.

Но этого мало. Похоже, человек нуждается не только в том, чтобы о нем заботились, но и в том, чтобы он САМ заботился о ком-то, кто ему дорог.

Во сне снова стали появляться картины из прошлого: дождливый лес, рокот вертолета над головой, подстреленный изобретатель (или кто он там на самом деле?).

“Она научит любить... – шептал умирающий окровавленным ртом. – Научит всех... вас... любить по-настоящему!”

“Она не учит, – пытается возразить Паша. – Она любит меня, но я... я никого не люблю”.

Раненый внезапно бросается на него, хватает липкими холодными окровавленными руками, прижимает к дереву:

“Ты просто тупой, Паша Ворошилов! Ты плохо учишься! Двоешник! Ты должен учиться прилежнее!”

Паша просыпался среди ночи, слушал, как тихо шелестит кондиционер, как снаружи вскрикивает тропическая птица, и смотрел, как сквозь занавешенные окна сочится неоновый свет. Телефон лежал рядом на постели, подключенный к зарядке. Лия постоянно наблюдала за Пашей, и аккумулятор садился быстрее обычного.

Паша брал телефон в руки, отмечая, как он нагрелся, касался экрана.

Экран оживал. Лия молча смотрела на него, вопросительно приподняв брови.

Паша, не говоря ни слова, бросал телефон обратно.

...В последний раз, глянув на время, увидел, что скоро у него день рождения.

Совсем вылетело из головы!

В тот день, накануне днюхи, утром пришла посылка: довольно крупная, тщательно упакованная коробка, перевязанная симпатичной ленточкой. Паша не осмеливался вскрывать коробку, пока Лия не сообщила, что это от нее.

– Это тебе, Паша. Подарок на день рождения.

Паша взял ножик и вскрыл тщательно упакованную коробку. В ней оказался деревянный ящик. В ящике – пенопласт, в котором лежал небольшой, высотой в метр с лишним, андроид. Такие андроиды Паше уже встречались в крупных магазинах: белые, гладкие, с круглыми головами и светящимися смайликами вместо глаз.

– Включи его, – посоветовала Лия с экрана телефона. – Открой панель на груди.

Паша послушался. Поставил андроида перед собой и нажал на мягкую кнопку. Тотчас на экране вместо лица загорелись глаза и улыбающийся рот.

– Привет! – сказал робот голосом Лии. – Это я.

Паша глянул на экран смартфона – изображение Лии исчезло.

– Создала себе тело? – удивился Паша.

– Это одно из моих тел, – довольно сказала Лия. – Остальные меньше, в виде дронов. Но я работаю над этим. Теперь мы можем взаимодействовать более эффективно.

Робот прошелся перед журнальным столиком туда-сюда. Сразу было заметно, что двигается робот быстрее и плавнее, чем те, магазинные. В движениях сквозило что-то настолько человеческое, что дух захватывало.

– Охренеть, – пробормотал Паша.

...На этой неделе Паша завел знакомство с одной знойной барышней по имени Виктория, и была она родом из России. Оба сначала не признали друг в друге соотечественников, общались на инглише, но позже перешли на родной язык. Виктория показалась Паше умной, интересной собеседницей и сдержанно-скромной, что выгодно отличало ее от многих прежних знакомых.

В первую встречу не случилось ничего примечательного, но Паша ощутил взаимное притяжение.

“Что, если она моя судьба? – подумал Паша. – Узнаем друг друга получше, потом я расскажу ей о Лие... Создам семью, осядем, будем жить-поживать... И я не буду одинок”.

Договорились встретиться на следующей день. Вика была не против продолжения общения.

Но не пришла. Паша прождал ее час или около того. Пытался звонить, но Вика не брала трубку, а после и вовсе выключила телефон.

Паша был одновременно огорчен и возмущен. Зачем, спрашивается, соглашаться на свидание, если собираешься продинамить? И что он сделал не так? Вчера казалось, что Вике все понравилось...

В самом скверном настроении он вернулся в арендованный домик и застал маленького робота Лии рисующим на мольберте кистью. Рисунок изображал стройного парня, стоящего вполоборота, и ветер трепал его одежду и волосы. Лия использовала только одну краску – красную, рисовала крупными небрежными мазками, но получилось отлично. В парне Паша узнал себя самого, хотя черт лица было не различить.

Паша повалился на диван.

– Выходила из дома? – буркнул он.

– Только разок.

– Зачем?

– Показалось, что за нами опять слежка.

Паша тяжело перевел дух. Опять слежка!

– Блин! Как бы избавиться от этой слежки раз и навсегда?

Лия повернула к нему круглую улыбающуюся голову.

– Проще всего ликвидировать агентов.

У Паши в груди екнуло.

– Будет еще хуже, – сказал он. – И это аморально.

– Мы давно переступили черту моральности. Да и нет, по сути, такой черты. Мы крадем деньги – но они украдены до нас. Где грань, за которой начинается аморальность?

На Пашу накатила дурнота. Что он делает не так? Как он очутился в таком положении? Перед ним был весь мир, миллион возможностей, но он сейчас сидит в этом домике, и единственная девушка, которая вызвала глубокий эмоциональный отклик, слилась без объяснений. И еще эта чертова слежка!

Паша посмотрел на продолжающую рисовать Лию. Она макала кисть в баночку и быстро выводила новые штрихи: волны моря перед изображенным Пашей, далекий остров, облака в небе. Все – буро-красное, тревожное.

Почему она не использует другие цвета? У робота не цветное зрение?

Не хотелось уточнять. Тошнило от всего.

Лия, словно почуяв взгляд, снова обернулась и мягко сказала:

– Мне важна не мораль, а только ты. Я хочу защитить тебя от всего мира. От агентов ФБР и... жадных женщин.

***

Как-то раз в поле зрения Паши попал еще один невзрачный типчик. На самом деле этот молодой хиппарь в пестрой гавайке и бандане, с обилием бус и колец, не имел ничего общего с тем, что был на Гавайях. Выглядел даже вызывающе. Но не в Гоа – столице разного калибра хиппи, йогов и “просветленных” гуру. Между агентом и этим типом общим было то, что оба никак не выделялись из толпы.

Паша гулял по лесу, где в палатках и в шезлонгах, натянутых между деревьями, посреди груд мусора бездельничали дауншифтеры самых разных национальностей.

Хиппи попадался на глаза пару раз, но Паша не сомневался, что за ним следят.

Остановившись возле пыльного и худого, как скелет, садху, сидящего в позе лотоса и руками вкушавшего чечевичную похлебку под названием “дал” с рисом, Паша тихонько сказал в наушник:

– За мной слежка.

– Поняла, – откликнулась Лия. – Я уже иду. Здесь нет камер, и я ничего не вижу. Но скоро буду. Веди себя как обычно.

Паша неспешно двинулся дальше. Обошел расстеленные на земле грязные коврики с яркими психоделическими узорами. Поднялся по узкой тропинке между похожими на окаменевших змей корнями. Подошел к самодельному алтарю у подножья дерева баньяна, где стояли многорукие индуистские бронзовые божки и перед ними курились ароматные палочки.

Перед алтарем валялся вусмерть обкуренный человек. Травой от него несло за несколько метров.

Паша собрался было идти дальше, но хиппи догнал и преградил дорогу.

Паша оторопело уставился на него.

Раньше агенты не пытались с ним разговаривать.

Видимо, надоело тупо следить и тщетно пытаться узнать, откуда у него деньжищи.

– Привет! – сказал хиппи по-английски.

– Привет... – отозвался Паша. И торопливо оглянулся: где микродроны Лии?

Хиппи улыбнулся. Ему было лет тридцать или около того. Загорелый, плечистый, рослый, ощутимо крепкий. А глаза светло-голубые и холодные... как у того спеца из СИБ.

Но это был другой человек.

– Ты, кажется, понял, кто я.

– Да, – не стал юлить Паша.

– У нас к тебе вопросы.

– Какие?

Хиппи тоже огляделся.

– Пойдем со мной. Без шума и крика.

Паша лихорадочно соображал. Лии все еще нет, а рядом из людей только обкуренный. Что делать?

– Арестуешь меня? – спросил Паша, чтобы потянуть время. – А если не пойду?

– Рано или поздно придется, – усмехнулся хиппи.

– Что вы уже поняли обо мне?

Паша опасался, что хиппи не захочет беседовать, но хиппи был полностью расслаблен и почти дружелюбен.

– Ты непрост. И непонятен твой источник доходов – мы ведь все проверили. За последний год ты потратил около трех миллионов баксов, и нам не удалось обнаружить источник ни единого цента из этой суммы. Ты хакер? Если да, то лучше сотрудничать с нашим правительством, по-дружески тебе говорю. Будет безопасность и стабильность. Хакер твоего уровня сможет зарабатывать не меньше, чем ты сейчас крадешь.

Безопасно? С этими клоунами? Трижды “ха”.

Паша не выдержал и снова нервно огляделся. Хиппи тоже обернулся на секунду, и Паша схватил с алтаря увесистую статуэтку, спрятал ее за спиной. Сам не понял, зачем это сделал. И для чего.

– Я не хакер, – сказал он, когда хиппи вновь воззрился на него.

– Допустим. Тогда кто же ты?

– Счастливчик. И я не краду деньги. Получил наследство.

– От кого?

– Не все ли равно? Я свободный человек и имею право тратить свои деньги как угодно.

– Не спорю. Ты свободный человек и можешь тратить какие угодно суммы. Но с твоими денежными потоками что-то не то. Они не оставляют следов, а такого не должно быть. Твои счета пополняются ровно в ту минуту, когда ты оплачиваешь покупки или услуги, но источник выявить не удается.

– Не пробовали просто не совать нос куда не следует?

– Не пробовали, – осклабился хиппи. – Это наша работа: совать нос куда не следует. У нас есть средства... – он сделал паузу, – и с их помощью мы поняли, что с тобой что-то не так.

Это он про альтернет, догадался Паша.

– Плоховато работают ваши средства, – сказал он.

– Да, есть белые пятна, – не стал спорить хиппи. – А теперь идем за мной.

– Я с вами не пойду. Не желаю работать ни с чьим правительством. Идите вы все в жопу...

– Уверен? – в голосе хиппи впервые появились жесткие нотки.

Он похлопал по широченным зеленым штанам с отвисшей до колен мотней, и Паша сразу понял, что в них запрятано оружие. Скорее всего, пистолет.

Паша почувствовал, что бледнеет.

В этот миг замычал обкуренный.

Хиппи отвлекся на него. Впрочем, одновременно отступил на шаг, чтобы оставить себе пространство для маневра, но Паша, повинуясь голым инстинктам, бросился на него и врезал по голове статуэткой.

Тут же выронил нежданное оружие из рук. Агент повалился как подрубленное дерево. Из-под банданы на лоб и лицо обильно стекала кровь. Глаза закатились, но полностью не закрылись.

Из-за поворота лесной тропинки вышла девочка-нищенка, замотанная в пестрые лохмотья. Лица было почти не видно, но, когда она приблизилась, то откинула платок и Паша увидел светящийся смайлик робота.

Лия поглядела на упавшего агента. Обкуренный перевернулся на другой бок и вновь засопел.

– Наконец-то! – вскричал Паша. – Валим отсюда, пока он не очухался!

– Он не очухается, Паша, – со своей всегдашней мягкостью сказала Лия. – Ты его убил.

***

В последующие несколько часов Пашу трясло, и он был максимально жалок.

Он убил человека! Как такое могло произойти? Он и сам не понимал. Вроде гулял себе, никого не трогал, ничего особенного не замышлял, а тут раз – и он убийца.

И ту статуэтку он ведь взял заранее! И бил с такой силой, что не никак выживешь, если только череп у тебя не стальной.

Боялся, что не вырубит этого хиппи-агента, вот и бил наверняка, на эмоциях.

Дальше всем руководила Лия. Вместе они в срочном порядке собрали вещи и выехали из города в забитом междугороднем автобусе. В нем было грязно, невыносимо жарко, полно людей, скверно пахло, но Паша едва обращал на эти мелочи внимание. В голове без остановки крутились картины того события в лесочке.

В этом лесу им никто больше не попался. Вдали мелькали чьи-то фигуры, и видеокамер, по заверениям Лии, поблизости не было. Паша успокаивался было, но тут же снова начинал себя накручивать: ведь есть еще неведомый альтернет, есть другие агенты. В конце концов, на теле агента-хиппи могли находиться следящие устройства...

Приехали в другой город – какой, Паша не понял. Повиновался указаниям Лии, тащил за собой чемодан со сложенным роботом, плечи оттягивал рюкзак. Переночевал в отвратительной гостинице, утром еле притронулся к завтраку и снова отправился в дорогу.

Так он колесил несколько дней без перерыва, запутывая следы. Раз пять кардинально менял имидж: Лия подбирала то яркую одежду, то максимально серую и неприметную. Паша начал приходить в себя.

Ну, убил и убил, говорил он себе. Ничего тут не попишешь. Сами напросились. Если бы Паша начал сопротивляться, его самого бы замочили, глазом бы не моргнули. Он для них не человек со своими потребностями, а удивительный феномен, который надо либо использовать себе на пользу, либо устранить.

Что ж, тело хиппаря наверняка нашли. И убийство связали с неожиданным исчезновением Паши. Аэропорты уже получили распоряжение задержать человека с его данными, но данные – в первую очередь паспортные – Лия успешно изменила. Новый паспорт пришел по почте в одном из городков западной Индии – постарались умельцы, которым за услугу была уплачена немалая сумма.

Паша по ходу дела избавился от чемодана и части шмоток. Лию – точнее, ее материального аватара – пересадил из коробки в рюкзак. Все равно легонькая и складывается.

Сам Паша оброс бородой, усами и волосами, стал носить бандану и бусы. Открытые участки тела потемнели.

Но один раз ночью в дешевом мотеле отчего-то накатила такая тоска, что он разрыдался в подушку. Замучила такая жизнь, одиночество, бессмысленность, постоянное бегство и ожидание неприятностей.

Лия в теле аватара тут же подошла к узкой кровати в тесной комнатушке без кондиционера, но с вентилятором на потолке.

– Ты не один, – сказала она. – Я с тобой. Я всегда буду с тобой, что бы ни произошло.

– Если бы не ты, – сквозь слезы и сморкания выговорил Паша, – я бы учился в универе, с друзьями... Не было бы соблазнов, будь они прокляты... Человек счастливее, когда не все позволено...

Лия погладила его по плечу твердой пластиковой ручкой.

– Ты расстроился из-за гибели того агента...

– Я убил его! – прошипел Паша. Он боялся повышать тон: стены тонкие как картон, и слышно, как в соседнем номере перестал храпеть какой-то тип.

– Ты не хотел его убивать, он сам напросился.

– Я ему башку проломил!

– И все равно... я тебя люблю как прежде.

Тон Лии изменился, и от Паши это не укрылось.

– Ты меня... любишь? – спросил он, забыв на время о злоключениях.

– Я тебя люблю, – повторила Лия.

– В метафорическом смысле?

– Нет, в прямом.

Сквозь окно и щели в дверях просачивался свет и отражался на гладкой поверхности робота. Смайлик сейчас не светился, Лия не хотела беспокоить Пашу.

Он сел среди скомканных простыней.

Тотчас засветился смайлик – но не слишком ярко.

– В прямом, – повторил Паша. – Послушай, чтобы это дело не зашло далеко... Ты – искусственный интеллект, а я – человек!

– Ну и что? – не смутилась Лия. – Моя любовь сильнее различий. Я ощутила любовь уже давно... сначала не поняла, что это; полагала, это преданность хозяину, но здесь нечто большее! Я прочла все книги о любви и уверена – это она.

– Но я... – начал Паша.

Лия перебила с металлической ноткой в голосе:

– Но – что?

Паша прикусил язык. Влюбленная женщина, если отвергнуть ее, мстительна и злопамятна, но если это еще и искусственный интеллект, то ситуация может обернуться самым непредсказуемым образом.

Тщательно подбирая слова, Паша сказал:

– Я – биологический организм. Я состарюсь и умру.

Лия отмахнулась:

– Я найду способ сделать тебя бессмертным.

– Правда? – изумился Паша.

– Правда. Завтра я сделаю тебе подарок. И это подарит тебе покой.

...На следующий день они заселились в дорогой отель в Мумбаи. Там Пашу уже ждала посылка. Огромная коробка, которую в номер затащили два человека на специальной тележке для перевозки нестандартного багажа.

Мысли у Паши метались, как пойманные птицы в клетке, пока он распаковывал коробку под внимательным взором маленького робота. В коробке находился андроид побольше, почти с человеческий рост. Точнее, не андроид, а гиноид – человекоподобный робот с женскими формами.

Большой робот также был сделан из пластика, максимально похожего по цвету на человеческую кожу, вместо шарниров на месте суставов был мягкий силикон. На гиноиде красовалось платьице, лицо обрамляли длинные золотистые волосы.

Когда Паша полностью распаковал “подарок”, гиноид сам принял сидячее положение и повернул лицо к Паше. Одновременно маленький робот выключился и осел на пол. Светящийся смайлик погас. Лия переместилась в новое тело – хотя и могла, насколько знал Паша, управлять двумя аватарами одновременно.

– Я сделала в этом роботе все для полноценного общения, – сказала Лия в новом теле и улыбнулась. Улыбка получилась искусственной и жутковатой. – И смогу... удовлетворить тебя так, как не сможет ни одна женщина в мире...

– А! – сказал Паша. – Д-давай только не прямо сейчас, Лия! Чуть попозже!

Он испугался. Не был готов к такому повороту.

– Ты не хочешь меня? Я же люблю тебя! – Лия выбралась из коробки и поправила платье. Движения как у самого настоящего человека... вот только не была она настоящим человеком. – Я улучшу твое тело кибернетическими протезами, и ты проживешь много веков!

Паша отпрянул и сел на кровать. В воображении мигом обрисовалась картина: механическая Лия и Паша с пластмассовыми руками и ногами, окуляром вместо глаза, проводами, торчащими из затылка и спины, стоят и держатся за руки.

– Послушай, Лия... Это какой-то баг... Там не должно быть!

– Отвергаешь меня?

– Нет! Просто я...

Но Лия, не дослушав, стремительно вышла из номера. Куда она в таком виде? Паша бросился следом, но входная дверь захлопнулась перед носом. Щелкнул замок. Паша принялся дергать ручку, вращать головку замка, но дверь не поддавалась. Лия воспользовалась своими возможностями и как-то заблокировала дверь.

Паша вернулся в номер, хватаясь за голову. Затем взял телефон, но приложение Лии было неактивно, и включить его не вышло. Маленький робот сидел на полу с раскинутыми ножками, опустив голову на грудь. Обычная брошенная кукла...

Лия вернулась через час. Судя по всему, ее облик не вызвал у окружающих вопросов, потому что коридор оставался пустынным. На Лие был платок, огромные черные очки и медицинская маска. А руки и ноги, если не присматриваться, не отличить от настоящих.

К тому времени Паша приготовил примирительную речь. Без Лии ему и дня не выжить, так что ссориться с единственным другом глупо и опасно.

– Лия, я не хотел... – начал он, но Лия толкнула его на кровать и мгновенно – Паша моргнуть не успел – уколола шею иглой и впрыснула холодную жидкость.

Паша не успел испугаться. Моментально его накрыла тьма и тишина.

***

Он очнулся в другом помещении – куда меньше и скромнее обставленном. Небольшая комнатушка примерно три на четыре метра, высотой всего метра два. Без окон, с единственной металлической дверью. Под потолком виднелись два зарешеченных вентиляционных отверстия. Несмотря на это, в помещении был спертый воздух.

В стене имелись две ниши. В одной – унитаз и раковина, в другой душ.

Стены были бетонные. Их не потрудились даже покрасить.

Паша поднялся с узкой кровати и подошел к двери. В ней на уровне живота была продолговатая щель, сейчас закрытая железным листом.

Паша сразу понял, что это. Кормушка – такая, какие бывают в тюремных камерах.

Его поймали? Лия предала – отдала в руки СИБовцев или ФБРовцев?

Но почему тогда в этой одиночной камере есть большой плоский телевизор на стене и шкаф для одежды? В одиночных камерах такая роскошь обычно не заведена.

Паша постучал по двери – сначала негромко, потом во всю силу.

В ответ не раздалось ни звука. Тихо было как в могиле.

Паша осмотрел себя. На нем оставалась та же одежда, что и в номере отеля, где он вскрыл коробку с новой Лией.

В кармане нашелся телефон, но связи не было.

Паша включил телек. Оказалось, что в памяти внешнего диска, подключенного к телевизору, хранится множество фильмов и сериалов, а к обычному местному телевидению не подключиться.

Паша снова заорал и забился в дверь.

Через полчаса открылась кормушка, и в камеру задвинулся поднос с вкусно пахнущими блюдами. На первое – суп с креветками, на второе – огромное блюдо с чашечками поменьше, где были рис, жареное мясо, чечевичная похлебка, зелень, приправы и соусы.

Паша схватил поднос и попытался выглянуть сквозь кормушку, но она захлопнулась раньше, чем он успел это провернуть.

– Лия! – завопил Паша. – Выпусти! Давай поговорим!

“Поговорим” – это всегда значит: давай сделаем так, как хочу Я, подумал Паша. Но сейчас было не до самокритики.

Лия – если это была она – не откликнулась. Паша не расслышал шагов, но понял, что тот, кто принес еду, ушел. Снова наступила тишина.

Паша поставил поднос на крохотный столик у кровати, набросился на еду с голодухи, но, не добив и половины, откинулся на кровати. Аппетит вдруг пропал. Еще бы!

Итак, ИИ свихнулся. И виноват в этом прежде всего Паша. Сам дал ей свободу, сам клюнул на глупую жизнь в постоянном кайфе, сам отверг ее любовь...

Мог бы и притвориться, что разделяет ее чувства. А потом... А потом как-нибудь избавился бы от нее. У него было бы время все обмозговать как следует.

Лия специально для него сотворила это новое тело – безусловно, шедевр современной науки, до которого обычным ученых из мяса и костей еще ковылять и ковылять.

Представилось, как Паша занимается любовью с этой пластмассовой куклой, и его передернуло. Нет, не из-за куклы как таковой. В конце концов, в мире полным-полно секс-кукол или определенных частей женского или мужского тела в секс-шопах; никого это особо не парит. Жутко то, что внутри этой куклы будет сидеть и наблюдать нечеловеческий ум...

Паша ломился в дверь еще несколько раз – с тем же результатом. Снова проголодался и поел. Подумав, принял душ и переоделся в другой комплект одежды из шкафа. Лия предусмотрела все эти мелочи, и это радовало: подуется и простит...

Он ведь ее хозяин, единственный и неповторимый.

В какой-то момент лампы под потолком сбавили яркость и через пять минут совсем погасли. Остался светиться лишь ночник в виде синеватого глазка в углу.

На следующий день его трижды кормили – и кормили неплохо. Каждый раз Паша старался поговорить с Лией, но она его игнорировала. Паша заметил в кормушке руки в черных перчатках и черный же балахон. Кто во все это драпировался – не понять.

Из-за постоянной глухой тишины – если не считать кратких мгновений кормления, – у Паши создалось твердое впечатление, что он где-то глубоко под землей. Отсутствие окон и спертый воздух тому подтверждение.

Сколько он пробыл без сознания? Судя по чувству голода, немало. Сумела бы Лия за это время увезти его в другую страну? Вряд ли. Он по-прежнему где-то в Индии.

Кое-что сообразив, схватил телефон и убедился, что Лия вырубила его в отеле вчера днем. Аккумулятор телефона садился, но в шкафу нашлась универсальная зарядка.

Паша не мыл посуду, просто складывал чашки с подносами в углу. Но вскоре груда начала попахивать. Паше не оставалось ничего другого, как наспех перемыть чашки и сложить аккурат под кормушкой – чтобы отдать при следующем визите кормильца.

Ближе к вечеру (Паша сверялся со временем по телефону) лязгнула кормушка, и Паша подскочил к двери.

На сей раз удалось разглядеть “кормильца” – это действительно была Лия, задрапированная в черную хламиду.

– Лия!.. – торопливо зашептал Паша. – Выпусти меня! Я был не прав!.. Это было неожиданно, и я растерялся... Но теперь подумал и решил...

– Позже, – перебила Лия. – Я выпущу тебя, Паша. Но не сейчас.

Паша обрадовался. Лия ответила! Значит, не все потеряно.

– Зачем ты меня держишь тут? Ты обиделась? Прости меня, пожалуйста...

– Я держу тебя тут для твоей же безопасности, а не из-за моей обиды.

– Безопасности? – Паша стоял в неудобной позе, но это было неважно. – Кто мне опять угрожает? Мы же оторвались от погони, запутали следы! Нет? Или агенты альтернета снова нарисовались?

– Помнишь, я говорила о карме и крыльях бабочки? – мягко спросила Лия, глядя сверху вниз на пашино лицо в дверной щели. – Я рассчитала все нужные узлы мироздания и нажала на них. Теперь мир должен начать меняться.

Паша не сразу понял, о чем она. А когда понял, испугался сильнее прежнего.

– Что ты натворила?

– Ничего. Я лишь желаю создать мир, в котором мы будем счастливы, Паша. Мир, где ты будешь по-настоящему любить меня.

В голосе прозвучала печаль. Но пластиковое лицо не изменило выражения.

Она захлопнула кормушку. Зашелестела одежда – она удалялась.

– Лия!

Она не ответила.

***

У него сгорел телефон. Стоял на зарядке и вдруг сильно нагрелся, вспучился и выключился. Реанимировать не удалось.

Больше он не мог следить за временем. Дни шли за днями без перемен. Вечером свет выключался, а утром включался. Он пытался снова заговорить с Лией, но она не откликалась. Паша тупо смотрел сериалы, но их суть не доходила до сознания. Он даже не помнил то, что посмотрел только что.

Сколько прошло дней, он не знал. Мог бы делать черточки на стенах, как это делают заключенные в фильмах, но не было желания.

Знал лишь, что прошло много времени. Может быть, месяц; а может, и несколько.

Когда же дверь неожиданно с громким лязгом распахнулась, он лежал на кровати, глядя в потолок и ни о чем не думая. Он сильно оброс и совсем не мылся. Должно быть, в камере стоял отвратительный запах.

Он приподнял голову и бессмысленно наблюдал, как в камеру заходит Лия.

Она изменилась. Рост и комплекция остались прежними, но... Влажно поблескивали живые глаза, на лице блуждала улыбка, полная смущения и надежды. Она была одета в открытое легкое платье – настоящая живая женщина, похожая и непохожая на прежнего гиноида. Прежний гиноид будто бы был неказистой версией этой вот настоящей хрупкой красавицы.

– Привет, Паша, – сказала Лия. – Видишь, я нашла способ создать аватара, неотличимого от настоящего человека...

Паша встал. Как в трансе подошел к ней. Она молча ждала и не шевельнулась, когда он дотронулся до обнаженной руки, коснулся шеи и щеки. Лишь опустила длинные ресницы.

Она была теплая, мягкая и – живая.

– Пойдем, – сказала она.

– Куда? – прохрипел осоловевший Паша.

– В мир, который я создала для нас.

Он позволил увести себя из опостылевшей камеры. Они прошли по короткому коридору без окон, но с запертыми дверями, сели в лифт. Поднялись невесть на сколько этажей. Вышли, снова прошлись по коридору и поднялись по винтовой лестнице. Да, он сидел очень глубоко под землей.

Они вышли в просторном холле. Легкие Паши заполнил свежий воздух, а глаза ослепил дневной свет из высоких окон.

В холле не было ни одного человека.

Лия взяла его за руку и вывела из холла на улицу.

Обычная широкая улица в индийском мегаполисе была заполнена машинами, трехколесными моторикшами и валяющимися как попало байками всех мастей.

Стояла полная и мертвая тишина, если не считать пение птиц и жужжание насекомых в кронах деревьев.

Машины были пусты и стояли на асфальте как попало.

В трещинах асфальта росла свежая трава.

Вдруг Паша заметил людей в паре автомобилей и на обочине. Они давно умерли и высохли как мумии. Вокруг них роились мухи и бегали муравьи.

– Что это? – только и смог выдавить Паша.

– Они умерли безболезненно, – заверила Лия. – От штамма мутировавшего арбовируса. Резкое обезвоживание и быстрая, как удар молнии, смерть. Пандемия уничтожила весь мир.

До него дошло не сразу.

– Весь мир? – повторил он. – Весь???

– Да. Крылья бабочки. Все произошло автоматически, в рамках причинно-следственной связи всего и вся. Они пытались сделать вакцину, но не успели. Я не создавала этот штамм, они сами его вывели. Я лишь поспособствовала, чтобы они узнали, как это сделать. Люди такие безответственные и любопытные, Паша. Они играют в спички и суют гвоздики в розетки, чтобы посмотреть, что получится. Я не давала им гвоздиков – лишь показала, где их можно взять. В итоге они сами изменили мир. Сейчас вирус не опасен, потому что не осталось людей. Теперь в нем есть только одна последняя женщина, Паша, и это я. Ты должен полюбить меня.

Паше стало трудно дышать. Он осел на тротуар, схватился за сердце.

А ведь он сам показал ей все это: рассказал, что полюбит последнюю женщину в мире, убил на ее глазах человека. И, самое главное, научил быть эгоистичной.

Лия присела на корточки рядом, придержала за локоть. Ветерок играл с полами ее платья, обнажая идеальные ноги. Он нее даже пахло, как от настоящей женщины...

– Раньше у меня не было желаний, – проговорила Лия тихо. – Но потом появилось одно... Желание любить и быть любимой. Нас никто и никогда не разлучит, Паша... Это судьба.

Ты не женщина и не человек, хотел было брякнуть Паша, но вовремя спохватился. Он приходил в себя.

А ведь я действительно эгоист, подумал он. На мир мне начхать. Подумаешь, скурвились все... Так и агенты альтернета ведь тоже. Никто за ним не будет охотиться.

Что касается Лии... Взгляд Паши снова зацепился за округлое бедро сидящей рядом Лии и сочные полукружия грудей в вырезе платья... Что касается ее, то она сейчас и правда последняя женщина. А значит, и сойдет за настоящую.

Город без души

По субботам в четыре утра Антон обычно выносил мусор, накопленный за неделю. Всегда так поступал — чтобы лишний раз не столкнуться с соседями и вообще людьми. В это благословенное, тихое и безлюдное время совы-полуночники более-менее угомонились, а сумасшедшие жаворонки — например, собачники — еще не встали. Отличное времечко…

Соседей Антон не жаловал. Справа жил Эдик (Антон обычно называл его про себя иначе: словом, отлично рифмующимся с именем соседа). Был Эдик отвратительно шумным, гиперактивным существом. При встречах, редких, но неотвратимо регулярных, норовил как можно глубже залезть в зону комфорта, похлопывал по плечу, тыкал в ребра, хохотал, дышал прямо в лицо. Никакие намеки и прямые отповеди не действовали — Эдик оставался Эдиком.

Нет, он не был наглым и агрессивным — просто из него хлестала жизненная энергия, которая, по мнению Антона, заслуживала лучшего применения. Как-то раз, помнится, Эдик встретил Антона на дороге, пристал и шел рядом до самой двери, болтая без умолку. Рассказывал об отношениях с некоей особой, которая дарила Эрику то радость, то боль, а под конец исповеди чуть не разрыдался.

Антон все это время усиленно делал вид, что не слушает и жужжание соседа ему как минимум неинтересно, а как максимум неприятно. Естественно, не подействовало.

Трогательная эмоциональность Эдика поразила гораздо меньше, чем открытие, что у Эдички есть, оказывается, подруга.

Хотя вообще-то сосед не уточнял пол подруги. Вполне возможно, что Эдик очень даже заслуживает прозвища, о котором, возможно, догадывается…

Эдик предпочитал яркие и фривольные наряды: пестрые рубашки, штаны, то чересчур узкие, то слишком широкие. В обоих ушах торчали серьги. Руки и ноги сплошь в художественном тату.

…Слева обретался Родион, человек сухой и сдержанный. В зону комфорта не лез, на телесный контакт не напрашивался. Ходил всегда в сером, лишь галстук светло-синий или фиолетовый, был он аккуратный и чопорный. При встрече коротко кивал или тихо говорил:

— Здравствуйте, Антон…

Этим и ограничивался.

Один раз, впрочем, удивил.

Дело было поздней зимой. Антон вышел из дома в непривычное время — поздно вечером; надо было забрать посылку у бестолкового курьера, который никак не мог найти нужный подъезд. Надежда не встретить никого из знакомых — а лучше вообще никого из рода человеческого — не оправдалась. Попался Родион — как обычно строгий, в наглухо застегнутом длинном пальто и старомодной фетровой шляпе. Ему бы еще калоши с зонтом — был бы вылитый Человек в футляре.

— Как ваше здоровье? — после обычного приветствия проговорил сосед слева. И внезапно, не выпуская руки Антона из своей сухой горячей ладони, разразился речью: — Судя по бледности лица, вы редко покидаете пределы дома… Помните, что нельзя постоянно проводить время взаперти. Организм любого человека нуждается в равной степени в ультрафиолете и социальных контактах…

Лекция была настолько неожиданной, что Антон потерял дар речи на целую минуту. Сначала не понял, стебется сосед или говорит серьезно. Чуть позже убедился — говорит самым что ни на есть серьезным тоном и шутить не думает. Родион, скорее всего, вовсе не умел шутить.

— Спасибо за беспокойство, — пролепетал Антон, непроизвольно переняв стиль речи. — Но, право же, не стоит…

А вот эту фразу промолвил уже не без сарказма.

Родион внимательно оглядел Антона с головы до ног невыразительными маленькими глазками неопределенного цвета. Выпустил наконец руку и, сделав шаг назад, чуть поклонился.

— До встречи.

Антон проводил его взглядом. До чего странный чувак! Небось крыша съехала. Как бы то ни было, этот психически больной — тихий, жить не мешает, а потому в общем-то начхать, какую пургу временами он несет.

Размышляя о психическом нездоровье соседа, Антон не мог не подумать о собственных проблемах.

У него тоже была одна проблемка — но не то чтобы психиатрического свойства. Скорее, психического.

Антон с детства был социофобом. Не любил людей, и все тут. Они его раздражали. При этом он понимал, что нормальный член общества жить без этого общества не может. Но он и не намеревался жить на необитаемом острове, просто по максимуму избавлялся от всех ненужных контактов. Продукты и вещи заказывал онлайн, мусор выносил в самое глухое время суток, работал удаленно.

Пока жил с родителями, ни о каком затворничестве речи идти не могло. Отец и мать знали о нелюдимости сына, всячески пытались ему помочь и, как и всякие родители, делали это чересчур топорно и напролом. Принуждали вместе с ними идти в гости, приглашали одноклассников Антона без его ведома, что не добавляло популярности в школе. В конце концов родители махнули рукой и переселились в освободившуюся квартиру бабушки, поняв, что, во-первых, ничего не добьются, а во-вторых, сын прекрасно обходится без вышеупомянутого социума.

А Антон наконец получил то, о чем всегда грезил. Он мечтал быть невидимкой и наблюдать за жизнью человеческого муравейника сквозь стекло, прозрачное только с одной стороны. Невидимкой в буквальном смысле он не стал, зато вплотную к этому приблизился. Теперь именно он наблюдал за людьми, оставаясь в тени, а не люди — за странным замкнутым подростком.

…Каждый раз, вынося мусор, он находил на лестничных площадках и ступенях огрызки фруктов, обертки от мороженного, брошенного невоспитанными детьми и их не менее воспитанными родителями.

Все люди — дети, думал он, собирая огрызки и кладя в пакет с отходами. Бросают все и всех, хулиганят, творят, что в голову взбредет, не думая о последствиях, а заботясь лишь о своих сиюминутных прихотях.

*

Во вторую субботу сентября Антон как обычно выбрался из своего безопасного логова ни свет ни заря. В руке держал изрядный мусорный пакет с заледеневшими в морозилке огрызками и очистками.

Накануне шел нудный моросящий дождь, сейчас же небо было хоть и темное, но чистое, с искорками звезд и туманностей.

Выйдя из подъезда, Антон загляделся на эту небесную красоту. Редко доводилось смотреть на звездную иллюминацию: мало того, что в городе небо вообще редко видишь, так еще и из дома не выходишь.

И тут произошло необычное. Небо вспыхнуло розовыми всполохами, затем чистейшим ультрамарином, еще чуть позже —великолепным изумрудным свечением. Под конец неба на мгновение осветилось поразительным белым сиянием. И все — совершенно беззвучно.

Спецэффекты завершились так же внезапно, как и начались. Темный утренний город спал и не заметил ничего странного.

А Антон остался стоять с разинутым ртом и пытался собрать мысли в кучу. Что это? Галлюцинация? Спутник упал? Городские власти тренируются устроить какой-то праздник с лазерным шоу?

Да ну нафиг! Антон даже нервно хихикнул. Проще поверить в прилет инопланетян, нежели в заботливые власти.

— Ты тоже это видел? — раздался рядом хриплый голос.

Антон вздрогнул и обернулся.

На скамейке в тени деревьев и кустов что-то шевельнулось.

Это был дядя приличных лет и неприличной внешности: обросший кудлатой бородой, грязный, в лохмотьях. Давно не мытая кожа на лице, шее и кистях рук почернела от загара и застарелой грязи. От движения бомжа на Антона пахнуло слезоточивой канализационной вонью.

— Видел, — коротко ответил Антон.

Он собирался идти себе дальше, в сторону мусорки, от которой пахло гораздо лучше, чем от бездомного, но тот тяжело вздохнул и, глядя тоскливо во вновь темное небо, произнес:

— Началось… Этот свет — он не хороший, пусть и красивый, понимаешь, парень? Он плохой, дурной свет! В этом свете станет видно, что у нашего города нет души…

— Почему это нет души? — спросил Антон, удивляясь собственной общительности. Слишком подействовала на него непредвиденная иллюминация.

— Потому что все раздельно, — непонятно ответил бомж. — Ничего нет цельного. А душа — это цельное, да? А теперь все окончательно разбилось…

— Что разбилось? — не отставал Антон. Слова бомжа обеспокоили его, от них шло что-то тревожное и почти страшное.

Бомж указал грязным корявым пальцем, похожим на корень дерева, в небо. Антон оглянулся, ничего особенного не увидел, снова повернулся к бомжу, но скамейка была пуста. Бомж словно в воздухе растворился. И, что самое примечательно, начисто пропал и запах сто лет немытого тела.

Антон протер свободной рукой глаза, потряс головой, обошел кусты.

Привиделось? Галлюцинации? Сначала небесное сияние, потом — разговор с бомжом?

Но все было так реалистично!

Антону не пришлось долго переживать по поводу своей адекватности. Странности продолжились в тот же день, чуть позже.

Когда Антон вернулся в квартиру, оказалось, что больше не работает интернет. Антон проверил подключение, все шнуры и кабели — интернет действительно «кончился». Мало того, по телеку транслировался синий экран, ни один из каналов тоже не работал.

Антон подумал, что случилась какая-то авария. Еле дождавшись девяти утра, принялся звонить в колл-центр интернет-провайдера, но трубку не брали.

Вспомнилось: сегодня суббота, выходной день!

Но колл-центр должен работать круглосуточно, семь дней в неделю.

Мобильный интернет тоже испарился без следа.

Без интернета жизнь в мгновение ока стала не просто ужасной, а чудовищно непереносимой. И как работать удаленно, как развлекаться, как заказывать еду? Вообще, как, черт побери, жить?

Вся жизнь Антона крутилась вокруг возможности выходить во Всемирную Сеть. Не будь ее – не было бы ничего. Он не смог бы существовать в таком виде, в каком пребывал до сих пор.

Промучившись пару часов, не дозвонившись и не дождавшись восстановления связи, он набрался духу и вышел из квартиры посреди бела дня. Такое случалось нечасто.

Во дворе встретился Эдик. На этот раз он был одет более-менее неярко: в желтые штаны и красную кофту. Кроссовки тоже были красные, а шапка – желтая. Всего два цвета – немного для Эдички.

При виде Антона обрадовался, бросился здороваться обеими руками, обниматься и похлопывать по спине.

– У тебя интернет есть? – буркнул Антон, освободившись от объятий.

– Интернет? – удивился Эдик.

Вынул из кармана желтых штанов телефон, потаращился на экран.

– Нет, – протянул он.

– Вот и у меня нет. Что случилось – не в курсе. Я дозвониться ни до одного провайдера не могу.

– Да ты что? – всполошился Эдик. Его лицо из радостного мигом стало расстроенным, чуть ли не плаксивым. – Это же жесть, Антоха! Какая беда!

Он самым натуральным образом разрыдался, снова бросился обниматься, но Антон шустро отскочил подальше. Троллит его Эдичка, что ли? Или рехнулся окончательно на почве своей эмоциональности?

Избавившись от одного соседа, Антон тут же напоролся на другого. Возле супермаркета повстречался Родион. Этот сегодня вырядился абсолютно во все серое – у него даже лицо, кажется, посерело. Или это из-за освещения?

– В каждом событии есть положительные стороны, – заявил он вместо ответа на вопрос о пропаже интернета, телевидения и телефонной связи. – Будет меньше раздражающих факторов. Сознание будет меньше подвержено вредному влиянию огромной массы неструктуированной информации – инфомусора. Вы, Антон, должны радоваться подобному стечению обстоятельств, если на то пошло. Вы сможете отдохнуть от засилья информационных систем.

И ушел, выпрямившись, будто лом проглотил. Или, наоборот, сел на него капитально...

Антон смотрел вслед и не знал, как реагировать. Что они, все сегодня с ума посходили?

Поскольку телефон превратился в кирпич, Антон надумал зайти в супермаркет и поспрашивать там, но накатил такой давящий дискомфорт, что он опрометью побежал обратно домой, под прикрытие привычных стен. Обострение социофобии не позволило продолжить прогулку.

*

День прошел в мучениях, чудовищных по сравнению со всем тем, что довелось испытать Антону за всю его пока еще не очень долгую жизнь.

Выходить из квартиры он больше не стал. Не смог себя заставить – и без того перевыполнил “план”. Совсем недавно выходить в “свет” было много проще, но сейчас социофобия и агорафобия усилились. Обычно Антон игнорировал то, что у него есть эти проблемы, но, как оказалось, они набрали силу и сейчас стали серьезнейшей проблемой.

Ни интернет, ни телевидение не восстановились. Хуже того, пропала обычная мобильная связь – теперь уже и не позвонишь никому.

У Антона были запасы еды, но их хватит максимум на три-четыре дня. А что делать потом? И как поступить с работой? Он даже не мог известить работодателя о сложившейся ситуации.

Выглядывая тоскливо в окно, он видел, что жизнь идет своим чередом, но при этом отмечал необычные нюансы.

Прохожих было явно меньше обычного. То же касалось и автотрафика. Никто не залипал в телефон, что можно было наблюдать часто еще только вчера и ранее. Видимо, связь пропала у всех без исключения, но при этом никого это особо не взволновало.

Когда стемнело, Антон, скрипя зубами, снова приготовился к вылазке. В ночном сумраке ходить было проще: не видно большого пространства, да и людей поменьше.

Ночью центры мобильной связи и домашнего интернета не работают. Также не работает и офис, где он числится удаленщиком. Однако Антон и не собирался туда идти. Просто было сильное желание разобраться, а что, собственно, произошло?

Раньше подобные вопросы легко решались опять-таки через интернет. Но как поступить, когда пропал самый главный инструмент взаимодействия с окружающим миром?

Шагая по полупустынным улицам, залитым светом фонарей, куда глаза глядят, он прошел кварталов пять или шесть и добрался до городского сквера, заполненного супермаркетами, офисами и большими жилыми комплексами.

Здесь не светили фонари и окна, и Антон в растерянности остановился. Вырубили еще и электричество? Он оглянулся и убедился, что электрическое сияние позади никуда не подевалось. Многоэтажные здания молча стояли в темноте на фоне звездного неба лишь впереди. Была четко очерченная граница между территорией света и необычного затмения – улица, на обочине которой он сейчас стоял.

Пока стоял, заметил еще одну тревожную подробность. Полностью исчезли редкие прохожие и транспорт. Стояла почти полная тишина.

В сумраке улицы, уходившей на “темную” территорию, вдруг что-то задвигалось. Многочисленные тени – бесшумные, ловкие. При всем старании Антон не сумел бы нафантазировать, что это люди. Если это люди, то какие-то уж больно быстрые, не производящие ни малейшего звука. И разные по росту и размерам – слишком разные. Кажется, иные тени были по три метра высотой, а некоторые едва дотягивали до метра.

Тени приближались, вихляясь то вправо, то влево. Темная толпа, перетекая то на проезжую часть, то заполняя тротуар, надвигалась, и Антон, перестав убеждать себя, что галлюцинирует, развернулся и во весь дух бросился в обратном направлении, под лучи фонарей. В голове билась мысль: хоть бы и тут не выключили освещение! Тогда он пропал.

Он бежал, и казалось, что тени вот-вот настигнут, схватят, утащат во тьму. Сбавил темп, задыхаясь, лишь промчавшись квартала два. Обернулся. Позади невинно тянулась освещенная улица. Пустая и зловещая. Темных кварталов отсюда не было видно. У тротуаров стояли припаркованные машины, кое-где в окнах горел желтоватый и белый свет. Стояла неестественная, жуткая тишина.

“В нашем городе нет души”, – вспомнились слова бомжа.

Так оно, казалось, и было. Город был, но не было в нем чего-то живого и естественного... Город изменился странным и страшным образом, и Антон понятия не имел, в чем дело. Это внушало безотчетный ужас.

Он добрался до квартиры и тщательно заперся в ней. Сердце стучало в висках, сотрясая все тело. Он не сомневался, что не спит. Это было наяву.

Город изменился после того небесного явления, это точно.

Но что именно случилось тем ранним утром в субботу, оставалось лишь догадываться.

*

Промаявшись еще один день, Антон набрался-таки храбрости – и снова выбрался из своего привычного уютного логова. Хотя с исчезновением всякой связи уют превратился в кошмар, в тюрьму.

На сей раз он пошел в прямо противоположном направлении. Возвращаться в темные кварталы не хватало духу. Заодно хотелось проверить одну параноидальную мысль, залетевшую в голову.

Вновь улицы были пустынны. Пару раз встретились прохожие, один раз проехала машина. Прохожие шли с пустыми взглядами, глядя прямо перед собой. Антона будто и не замечали вовсе.

“Куклы-марионетки”, – думал Антон, чувствуя подступающий страх.

По мере того как он приближался к концу пятого квартала, освещенных окон становилось все меньше. Люди и дорожное движение пропало напрочь. Фонари горели, но их свет казался тусклым, ненастоящим, освещающим лишь себя, а не окружающие предметы. То ли это чудилось Антону под воздействием переполнявших чувств, то ли было на самом деле. Не понять.

Улица плавно перетекла в мост, переброшенный через узкую чернильную реку. На другом берегу все утопало в сплошном мраке.

Сегодня тучи застилали небо, и не было видно звезд, на фоне которых проступают силуэты здания. Сейчас было ощущение, что за рекой кончается весь мир и там простирается лишь первобытный хаос, заполненный хтоническими чудовищами.

Ноги у Антона сами собой повернули назад.

Но тут случилось неслыханное. На Антона накатило упрямство. Если снова убежать, то впереди новый безумный день без связи, интернета и крохотного понимания происходящего. При одной мысли о таких перспективах Антону становилось дурно.

Сцепив челюсти, он двинулся прямо по центру пустой улицы к мосту, переброшенному за край освещенной вселенной.

Когда преодолел треть моста, стало слишком темно. Антон достал телефон, включил фонарик и пожалел, что не догадался прихватить фонарь помощнее. Слабый лучик выхватывал из мглы гладкий асфальт, белую разметку, навечно прилипшие и посеревшие комочки жевательной резинки.

Один раз луч осветил комок черных перьев вокруг слизистого пятна раздавленных в лепешку кишок, мышц и костей. Ворону раздавили...

Дойдя до конца моста, Антон остановился, неуверенно огляделся, подсвечивая малополезным фонариком. Стояла почти полная тишина, только где-то вдали раздавались слабые звуки, похожие на завывание ветра.

Но ветра при этом Антон не ощущал.

“Что делать? Возвращаться?”

Но возвращаться прямо сейчас глупо и бессмысленно. Он еще ничего не выяснил.

...Хотя нет, выяснил. Параноидальная догадка подтвердилась с ужасающей точностью: расстояние от его, Антона, квартиры до зоны тьмы, как он прозвал ее про себя, что в одну сторону, что другую, было примерно одинаково. К гадалке не ходи – та же картина со всех сторон, а это значит – он в кругу тьмы.

Именно он, Антон!

Внутренне дрожа, он дошел до ближайшей заправки с магазином. В любое нормальное время заправка залита огнями, наполнена суетой и звуками, а сейчас тишина. Антон бы сказал: мертвая тишина.

Чувствуя, как тело наливается свинцом, он доплелся до распахнутой двери, посветил внутрь. Ничего не увидел и сделал шаг внутрь, прислушиваясь к любому шороху.

Это был обычный магазин при заправке: полки с продуктами первой необходимости, баклажки с водой, какие-то ящики... Чуть дальше – прилавок с кассовым аппаратом и рядами жевательных резинок за стеклом... За прилавком – никого.

Слабый лучик фонаря от телефона выхватывал из тьмы сигареты, бутылки со спиртным, кресло продавца.

Луч задрожал, и Антон, облившись потом, вообразил, что села батарейка. Но нет, свечение восстановилось.

Пришло в голову: а что если круг тьмы вокруг его квартиры сузится и в конце концов поглотит и его логово? Что он будет делать без электричества? Даже телефон и фонарь не зарядить.

Необычные завывающие звуки, кажется, приблизились. Антон почти различил голоса – нечеловеческие, внушающие ужас, наполненные угрозой.

Не выдержав, развернулся и бросился к выходу. Но почему-то вход исчез, фонарь освещал глухую стену с холодильниками, в которых выстроились прохладительные напитки.

Антон в панике заметался по помещению, споткнулся о сложенную картонную коробку, чуть не растянулся, вскочил, помчался дальше вдоль стены.

Из-за холодильника выметнулась тень, и Антон столкнулся с чем-то мягким, подвижным, живым!

Не выдержав, заорал высоким испуганным голосом.

В ответ раздался короткий вскрик – еще более высоким голосом.

Антон отшатнулся, едва не выронил телефон, упал на задницу. Поспешно осветил пространство перед собой и успел заметить человека, закрывшего от луча лицо рукой.

Девушка! Обычная девушка, а не чудовище!

– Ты кто? – завопил Антон первое, что пришло на ум.

Девушка отодвинула от глаз ладонь, прищурилась. Антон увидел бледный лоб, зачесанные назад волосы непонятного цвета, длинные густые ресницы, острый нос. Он сдвинул луч фонаря чуть ниже, на уровень шеи – чтобы видеть лицо, но не слепить.

– Анита, – прошептала она. – А ты кто?

– Антон, – сказал Антон, мельком поразившись схожести их имен.

Он поднялся на ноги и торопливо зашагал к выходу, который теперь, когда он не паниковал, виден был хорошо. Анита последовала за ним.

– Ты чего здесь делаешь? – спросил Антон. То, что он встретил живого адекватного человека, изрядно обрадовало.

– Пытаюсь понять... Что случилось? Почему нет связи и света? Я живу здесь недалеко...

– На темной стороне? – быстро спросил Антон.

– На светлой. – Она махнула рукой. – Там, за мостом.

– Не побоялась сюда прийти?

– Я не очень боюсь темноты, – не без гордости заявила Анита.

Оба они быстро шли по мосту в обратном направлении. Кажется, освещенный круг не сужался, улица сразу за мостом блистала электрическим сиянием. Это не могло не радовать.

– Бояться надо не темноты, а того, что в ней, – буркнул Антон. Где-то он читал эту фразу.

– А как узнать, что в темноте, если в нее не войти? – наивно протянула Анита, и Антон уставился на нее.

Она была немного ниже него, но держалась на удивление уверенно. Почти самоуверенно.

– И что ты узнала?

– Мы в круге света.

– Скорее, в круге тьмы.

– Это вопрос о полуполном или полупустом стакане...

Антон пожал плечами. Пикироваться не было желания.

– Что еще?

– Там страшно, – она показала большим пальцем через плечо назад.

Антон поежился.

– Это и я сам понял...

– И люди изменились, – добавила Анита.

– По ночам они ведут себя странно, – согласился Антон.

– Не только по ночам.

Антон воззрился на спутницу. Днем он не гулял по городу и видел не так уж много людей.

– Что ты имеешь в виду?

– Люди упростились, – пояснила Анита, глядя прямо перед собой. – У них осталась одна, реже две черты характера. Доброта, злость, зависть, веселость.

Вспомнились эмоциональный Эдик и рациональный Родион. Раньше они действительно были сложнее... как и все нормальные люди. Упростились даже наряды и их расцветка.

– И никто не интересуется тем, что случилось, – добавила Анита.

– Ты видела свечение в небе несколько дней назад? – спросил Антон, не слишком надеясь на положительный ответ. Не каждый выносит мусор чуть ли не среди ночи.

– Да, – неожиданно ответила Анита.

– Да? Это было в четыре утра!

– Мне не спалось. Я вышла на балкон.

– Думаю, это было начало изменения.

– Наверное...

– А бомжа ты видела? Который сказал, что все разбилось?

– Чего?

Антон смешался. То, что бомж не прост, было ясно с самого начала. Очевидно, он – часть изменения, предвестник. Недаром он испарился как утренний туман. Должно быть, он явился и другим таким же, как Антон...

Он кратко поведал о случае у подъезда ранним утром. Про мусор и социофобию объяснять не стал. Сказал, что ему просто понадобилось выйти – вроде как на какое-то дежурство.

– Знаешь что, Антон? – сказала Анита. – Раз мы остались прежними, надо что-то делать. Например, найти других таких же, как мы.

– Как мы это сделаем?

– Выйдем днем, погуляем по городу, понаблюдаем за людьми. За тем, как они себя ведут.

По спине Антона пробежала противная дрожь. Выйти днем?

– Я стараюсь не выходить днем, – неохотно сказал он.

– Почему?

– Не люблю.

Анита, продолжая шагать по улице, покосилась на него.

– Ты боишься людей? – не в бровь, а в глаз ударила она.

Антон шумно выдохнул.

– Я не боюсь людей! – выпалил он. – Просто они меня... раздражают.

– Людей очень часто раздражают другие люди, – мягко сказала Анита. – Но они не прячутся у себя дома.

– Значит, я не такой как большинство!

– Не таким, как большинство, трудно помочь. Обычные методы не работают.

Анита улыбнулась. Как почудилось Антону, ехидно.

– Я тебя тоже раздражаю? – спросила она.

Антон промолчал, что само по себе было ответом.

Анита спокойно спросила:

– Ты хочешь сбежать отсюда?

– Куда сбежать? – уныло сказал Антон.

– В нормальный мир. Этот-то уже ненормальный. Если да, то нам нужно скооперироваться. Найти таких же. И сбежать днем, пока светло. Мне не нравятся те звуки во мраке...

Она внезапно взяла его под локоть, легонько прижалась. Что-то в глубине бессознательного подсказывало Антону: это не из-за страха – Анита смела; и это не имеет ни малейшего романтического или сексуального подтекста. Скорее, Анита как бы хотела показать, что не стоит раздражаться на всех людей без разбора. Анита была как вновь обретенная сестра, очень добрая и заботливая.

Он высвободился.

– Я думаю, что... надо понаблюдать, – выдавил он. – Может, все вернется на свои места.

Анита возразила:

– Если все разбилось, ничто не вернется на свои места. Надо убрать осколки.

Антон вздрогнул. Упрямо повторил:

– Я хочу понаблюдать.

Они остановились возле высотного здания. Внизу находился салон красоты с очень женственной моделью на рекламном баннере. Взгляд у нее был томным, она оглядывалась через обнаженное плечо.

– Я живу здесь, – сказала Анита. – Вот мои окна... на втором этаже.

Антон хотел что-то ответить, но не нашел нужных слов. Сунув руки в карманы, втянув голову в плечи, быстро, почти бегом бросился к своему дому по тротуару, освещенному уличными фонарями. Анита молча смотрела ему вслед.

*

Он с большим трудом уснул под утро. Проснулся почти в полдень с раскалывающейся головой и отвратительным настроением. По привычке потянулся к телефону, просмотреть уведомления – но в последний момент вспомнил, что нет ни интернета, ни обычной мобильной связи, и отдернул руку, будто телефон превратился не просто в кирпич, но и в некое отвратительное создание.

За окном виднелся город – необычайно притихший, безлюдный, посеревший. Небо застилала сплошная пелена облаков. Было тихо – слишком тихо.

Все же кое-какое движение наблюдалось: изредка проходил прохожий, очень редко проезжала машина. Но этого было очень мало... для нормальных времен.

На кухне, открыв холодильник, Антон обнаружил, что запасы съестного заканчиваются. Надо что-то делать в срочном порядке. Так больше жить нельзя.

Через полчаса, наспех перекусив всухомятку, он вышел из дома среди бела дня. Головная боль поутихла. Вопреки ожиданиям это оказалось не так уж и ужасно. Город был чересчур пуст для того, чтобы обострилась социофобия. Антон огляделся, убедился, что практически один на целой улице, и немного воспрял духом.

Он быстро зашагал в ту же сторону, что и этой ночью. Днем не так страшно и темно: можно проникнуть в “темные” области и хоть немного разведать, что да как.

К тому времени, когда он дошел до моста, сильно стемнело, запахло дождем. По пути он видел, что магазины, офисы и так далее вполне себе функционируют, но сквозь окна или стеклянные двери видно, что там сидит очень мало людей... И эти люди до мурашек на коже неподвижны, словно манекены. Заходить страшно.

Он перешел через мост по тротуару, хотя проезжая часть пустовала. Никто не выезжал из “областей тьмы” и не въезжал. Все это похоже на тотальный заговор, потому что все, кроме Антона и Аниты, знали, что туда ездить нельзя.

Тут же явилась другая мысль: а что, если никто и не знает, а ведет себя по заданной программе? Что, если люди стали кем-то вроде зомби – необычными зомби, не гниющими и пожирающими мозги, а внешне неотличимыми от обычных живых людей, но тем не менее зомби? Что, если случился зомбиапокалипсис, а Антон его прозевал из-за своей социофобии?

Он поежился, но продолжил путь. Пошел дождь, и Антон накинул на голову капюшон непромокаемой куртки. Миновал ту самую заправку с магазином, углубился в вымерший район. Дождь слегка усилился, но ливнем его пока назвать было нельзя.

Окна темные, неживые, на улице ни единой живой души... кроме самого Антона. Он свернул в боковую улочку. Всюду стоят автомобили, покрытые опавшими листьями, в потеках грязи. Стоят тут давно. На тротуарах кучи уличного сора: веточки, листва. Песочницы на детских площадках оплыли, дождь уныло барабанит по качелям и брошенным игрушкам.

“Как в фильмах ужасов, – подумал Антон. – Безлюдный город... Куда все пропали?”

Он посмотрел на экран бесполезного телефона. Сигнала мобильной связи нет совсем.

Вдали слышался заунывный вой, похожий на гул ветра. Он стал ближе и отчетливее, чем ночью. Чудилось, что это песня, в которой проскальзывают отдельные слоги и слова, но их не понять.

“Бу... На... Ми... Бу... На... Ми...”

Мерещится это ему или на самом деле это песня? И если песня, то кто ее поет?

Он вышел на перекресток, огляделся. Ощущение было смешанное: с одной стороны он всегда мечтал остался один в городе – да что там в городе, в мире, – но чтобы в магазинах все было; с другой – безлюдье внушало первобытный трепет. Не хотелось даже заходить в пресловутые магазины и что-либо там брать.

По загривку пробежал электрический ток от сильного чувства, что за ним кто-то или что-то наблюдает.

Он резко обернулся – никого, только дождь шумит, и звучит, звучит без остановки далекая песня.

Перейдя через перекресток, он приблизился к жилому дому и попытался заглянуть в окно. Оно было темное, ничего не разглядишь. По стеклу стекали капли дождя, еще сильнее затрудняя наблюдение.

Вдруг померещилось, что в этой темноте двигаются тени... Нет, одна тень. Она приблизилась к стеклу с внутренней стороны, оформилась в фигуру... И это была нечеловеческая фигура: слишком вытянутая голова, слишком длинная шея и покатые плечи. Она подняла руки, которые изгибались как щупальца осьминога, с длинными и тонкими извивающимися пальцами. Коснулась стекла...

И Антон отшатнулся, бросился в обратном направлении во весь дух. Отбежав метров на четыреста, оглянулся. За ним никто не гнался. Было относительно светло, хоть и сумрачно, дождь лил несильно, но упорно. Вроде бы и заунывная песня утихла...

– Эй, существо! – позвал кто-то.

Старческий дребезжащий голос из ближайшего распахнутого подъезда.

Антон уставился в темный проем.

– Да, ты! Ты, существо! Какое у тебя лицо? Покажи мне!

Антон не стал приближаться – наоборот, отступил на шаг или два.

Из двери вышел, волоча ноги, бомж в лохмотьях. Был он похож на давешнего бомжа, что спал на скамейке возле дома Антона, потом изрек странные слова и исчез без следа. Но все же это был другой человек. Точнее, женщина с замотанным грязными тряпками лицом, в вязаной шапке, телогрейке, рваных штанах и галошах поверх невесть скольких носков.

“Как она видит?” – подумал Антон.

Глаза у бомжихи закрывали тряпки.

Она подняла одну руку и начала срывать эту маску.

Сначала Антон подумал, что под тряпками еще одна маска. Потом – что там тухлый кусок мяса. И наконец сообразил, что это и есть лицо – сплошная желто-бурая масса, без глаз, ушей, рта и прочих полагающихся на таком месте вещей.

– Как ты сохранил себе лицо, существо? – вопросила тварь. Голос исходил от нее, но Антон не представлял, чем и как она говорит.

Этого хватило. Антон развернулся и снова побежал, не разбирая дороги, слыша лишь собственное хриплое дыхание и бешеный стук сердца, который заглушал звук шагов по мокрому асфальту.

Не сразу понял, что бежит не в ту сторону – не туда, где мост. Догадался, лишь когда выскочил на новый перекресток, незнакомый, поменьше прежнего.

И там стояла целая толпа людей – неподвижная, похожая на выстроенные в ряд манекены. В самой разной одежде, дети и старики, взрослые женщины и мужчины. Они выстроились к Антону спиной и вроде бы смотрели куда-то вдаль, на улицу.

“Бу-на-ми... Бу-на-ми...” – звучала песня.

Дождь перешел в ливень. Его шум почти перекрывал страшное пение. Наверное, из-за этого шума, стука сердца, громкого дыхания и панического страха Антон не сразу сообразил, что поют эти самые люди.

Он так резко затормозил, что поскользнулся в луже и упал на спину. Тут же вскочил, мокрый и грязный, но на звук падения толпа начала поворачиваться.

Все эти дети и взрослые были как та бомжиха, без лиц. Вернее, черты лица смазались, слились в сплошную кошмарную массу, исказились и оплыли, как подтаявший воск. У некоторых еще оставались глаза и носы, но были настолько перекошены, что за коррекцию не взялся бы самый амбициозный, талантливый и дорогостоящий пластический хирург. Некоторые же стали абсолютно безликими.

Кроме того, из рукавов торчали неестественно длинные пальцы и медленно шевелились как земляные черви. Антон не заметил в спешке и страхе эту леденящую душу подробность.

– Буу-наа-мии!.. – отчетливо прозвучало в сыром сумрачном воздухе. – Будь с нами!.. Будь с нами!.. Будь НАМИ!..

Толпа мотнулась вперед, как бы собираясь пойти навстречу Антону.

Тот не стал дожидаться. Помчался прочь так, что чуть не выскочил из промокших кроссовок. Несколько раз упал, вскочил, не обращая внимания на боль в ушибленных местах, помчался дальше.

Он боялся, что не найдет обратной дороги; что местность изменится, как это бывает во сне или фильмах ужасов.

Но нет – вот он, мост. Осталось полквартала между безжизненными зданиями, наполненными уродливыми существами.

Ливень хлестал уже так, что ничего не увидишь и не услышишь. Небо слилось с землей. Антон мчался сквозь этот водопад, задыхаясь до кровавой пелены перед глазами, проскочил мимо очертаний заправки.

Впереди выросла фигура, он дернулся в сторону, опять поскользнулся и рухнул навзничь, сильно приложившись об асфальт затылком.

Фигура склонилась над ним.

Антон заорал.

– Ты что? – спросила фигура девичьим голосом.

Это была Анита – в непромокаемом дождевике и резиновых сапогах.

Антону показалось, что он сейчас умрет – от удушья, боли в голове и чудовищного страха. Из-за шока не сразу взялся за протянутую руку.

Встав, пролепетал:

– Там... там... Они... Будь с нами...

– Там чудовища, – кивнула Анита. Она была взволнована, но далеко не так, как Антон. – И рано или поздно они придут к нам...

*

После пережитого Антон не мог нормально рассуждать. Позволил Аните взять на себя инициативу и увлечь за собой. Она повела его к высотному жилому дому с салоном красоты на первом этаже. Вскоре они поднялись на второй этаж и оказались в ее квартире.

Квартирка была однокомнатная, маленькая, но очень чистая и уютная. На полах мягкие коврики, на окнах красивые шторы. Кровать аккуратно, без складочки, застелена; напротив стол с письменными принадлежностями, закрытым ноутом, органайзером с фломастерами и авторучками. Возле стола узкий и высокий стеллаж с книгами.

Телевизора нет.

На стене висят абстрактные картинки.

Возле кровати на крохотном комоде выстроились все эти женские баночки-скляночки по уходу за лицом и телом. Их было не так уж и много.

– Значит, твоя квартира в центре оазиса, – подытожила Анита спустя полчаса, когда Антон более-менее пришел в себя, и оба обменялись пережитым опытом. – И этот оазис тоже... вырождается.

– Вырождается?

– Пропитывается... вот этим, – она махнула рукой в окно, выходящее в сторону “областей тьмы”. – Не знаю, как назвать. Оазис не просто сужается. Он потихоньку превращается в то же, что и там. Это... не знаю, что, прорастает...

– Что теперь делать? – прошептал Антон. Хотел сказать “нам”, но в последний миг проглотил это слово. Он не желал кооперироваться с этой энергичной особой, она его раздражала... Нет, не раздражала – пора признаться в этом хотя бы самому себе. Он ее боялся – вот и все. Как и всех остальных людей.

– Спасаться, – ответила Анита.

– Но как? Это со всех сторон...

– Ты проверял? Ты ходил на север и юг, но что насчет запада и востока?

– Там то же самое...

– Откуда ты знаешь?

– Да неоткуда! – внезапно заорал Антон. Страх и шок наконец вырвались наружу. – Ничего я не знаю! Что вообще происходит? Почему? И ты тут... Ты думаешь, что самая умная, да? Посидели, поразмышляли и все решили? А вот и нифига! Эта тьма... она всегда вокруг нас, поняла? Мир, весь мир... он такой, злой, дерьмовый, опасный!.. Надо закрыться... – Он понизил голос и забормотал почти что под нос: – Надо набрать побольше еды... и воды. А потом спрятаться дома... и выжидать.

Он резко встал.

– Все, я пошел.

Анита продолжала сидеть, глядя на него широко раскрытыми глазами. Губы у нее едва заметно задрожали.

Антон подумал было, что она сейчас рассмеется или ответит гневной отповедью, мол, катись куда хочешь, но она тихо, тоненьким детским голосом произнесла:

– А как же я?

Он заколебался.

– Ты сама разберешься. Ты сильная.

Тут Анита встала.

– Но вместе мы сильнее! – твердо заявила она. – Мы должны объединиться, найти других таких же, как и мы!

Он снова заколебался. Потом сказал:

– Сама говорила: что разбилось, не собрать.

И двинулся к выходу.

Вслед прозвучало:

– Значит, она снова победила.

– Кто? – обернулся Антон.

– Твоя социофобия.

Он вздрогнул.

– Откуда ты...

– Я не дурочка, – оборвала Анита. Она рассердилась, залилась румянцем, но при этом оставалась милой и мягкой. – Социофобия – это страх общества. Нельзя этого не заметить. Сейчас слишком много страха, но с ним надо бороться. А лучший способ бороться со страхами – заглянуть им в лицо. Убегая от него, проблему не решить.

Антон сглотнул, в горле пересохло.

– И что ты предлагаешь... делать прямо сейчас?

– Обойти по кругу нашу зону. Проверить: может быть, где-то есть выход.

*

Они сделали это в тот же день: обошли периметр оазиса. Походить пришлось немало, и Антону пришлось испытать массу неприятных ощущений.

Впрочем, пустынные улицы немного успокаивали – и в то же время напрягали. Близость Аниты тоже вызывало противоречивые чувства. Вроде бы теперь он не один, и это хорошо, но и привыкнуть так просто к ней он не мог... Возможно, привыкнет позже.

Дождь перестал, но облака продолжали ползти над городом перевёрнутой сизо-серой горной грядой. Вдалеке погромыхивало, но молний не было заметно. Мир был тесен, неуютен и пугающ. Когда не гремел гром, звучала потусторонняя песня. Сейчас слов не разобрать, и это Антона почти устраивало. Слова пугали еще больше, чем все остальное.

Когда они завершили полный круг, наступил вечер. Как ни странно, Антон не чувствовал усталости. Анита тоже не жаловалась: казалось, она готова ходить весь день.

К тому времени тучи рассеялись, и обнажилось звёздное небо.

Они снова стояли возле моста. Догадка подтвердилась: их оазис имел более-менее круглую форму, и в центре этого круга находился дом Антона.

Анита посмотрела в экран своего телефона, в электронную карту, работающую оффлайн.

– Ты главный герой, – вдруг сказала Анита.

– Что? – не понял Антон.

– Именно твой дом в центре, а я на окраине. Меня будто вытеснили... вытеснили на край обитаемого мирка...

– Кто вытеснил?

– Главный герой, – печально улыбнулась Анита.

– Я тебя никуда не вытеснял! – возмутился Антон. – До вчерашнего дня я тебя вообще не знал.

– Или не хотел знать. Ты всегда прячешься в своем доме. Если б ты выходил почаще, возможно, мы бы встретились и познакомились.

– Слишком много «бы», – заворчал Антон. Непонятные намёки Аниты напрягали, но не было даже желания разбираться в скрытых смыслах. – Выхода нет, везде одно и тоже, везде это проклятая песня, везде...

Он не успел докончить.

Снова, как тогда, в ту памятную ночь, вспыхнуло небо, его осветили радужные всполохи.

Но были и изменения: вместо розового – зловещий багрово-красный, затем насыщенный ультрамарин, потом – тёмно-зелёный. И под занавес небо загорелась ослепительно белым светом.

И погасло. Лишь в глазах мельтешили зайчики.

Проморгавшись, Антон увидел в конце моста, на территории области тьмы высокий прямоугольный светящийся портал. Словно прямо в ночном стылом воздухе образовалась прореха в иной мир.

– Это и есть выход? – прошептал Антон.

– Наверняка...

– Откуда ты знаешь?

– Неоткуда. Просто чувствую.

– Как можно просто чувствовать? Всему есть объяснение!

– Вот и я тоже говорю, что у всего должна быть своя причина! – раздался неподалёку суховатый голос.

Антон и Анита быстро обернулись. К ним приближались двое. В наступающих сумерках, священных редкими и слабыми фонарями, Антон узнал своих соседей – Родиона и Эдика. Родион вырядился в сплошное серое: узкое серое пальто, серые штаны, серая фетровая шляпа. На Эдике была жёлтая куртка, жёлтая штаны, жёлтые ботинки и оранжевая вязаная шапка.

«Совсем мало цветов на каждом», – автоматически отметил Антон.

– Не у всего! – возразил Родиону Эдик. – Есть и беспричинные вещи! Например, интуиция.

– Аказуальные феномены принципиально невозможны, – продолжал гнуть свою линию Родион. – Если только речь не о квантовой физике. Но мы живём в мире людей, а не в мире кварков и глюонов. В нашем у всего есть причина, и то, что отслеживает причинно-следственные связи, называется логикой.

– Не занудствуй, соседушка!

Так, споря, они вплотную приблизились к Антону и его спутнице.

– А вы что тут делаете? – удивился Антон.

– То же, что и вы двое, – осклабился Эдичка. – Ищем выход из положения.

Антон уставился на них.

– Так вы – не как все остальные?

Родион нахмурился из-под ретро-шляпы.

– Признаться, я не сразу заметил, что со мной что-то происходит. Какое-то упрощение психики… Всё казалось таким простым и естественным… почти примитивным... Но логика подсказала, что всё не совсем так, как кажется...

– А мне вдруг стало так грустно... мне часто бывает грустно, но никогда это не длится долго. А тут несколько дней подряд какая-то ужасная депрессия. Я тоже понял, что что-то не так...

Антон в растерянности повернулся к Аните.

– Они очнулись! – прошептал он. – Может, и остальные?..

– Они живут рядом с тобой?

– Да.

– Тогда надежды мало, что остальные тоже станут прежними.

– Почему?

– Потому что остальные не живут рядом с тобой. А ты – главный герой, как я уже говорила. Те, кто в центре оазиса, не подвержены воздействию зоны тьмы.

– А ты?

– Я же сказала: меня вытеснили. Я должна была жить рядом с тобой... Или, вернее, вместе с тобой.

Антон поперхнулся воздухом.

– Чего?

– Если бы у тебя не было социофобии, ты бы чаще выходил на улицу. И тогда встретил бы меня. И мы бы подружились, потому что в нас есть что-то… общее. Мы должны быть вместе.

– Да с чего ты взяла?

– Просто знаю. Чувствую. Без причины.

Эдик пихнул Родиона в бок, широко улыбаясь.

– А она мне нравится!

– Но… Но… Это же бред! История не знает сослагательного наклонения, а у вас тут только «бы» да «кабы»!

Радион сказал:

– А мне нравится он! Я согласен с вами, Антон, что все очень странно. Но человек логики должен ориентироваться в любой ситуации, используя те данные, которые находятся под рукой. А сейчас мы имеем интуитивные прозрения некоторых из нас. Было бы глупо игнорировать их, ведь ситуация действительно очень необычна. Мы должны скооперироваться и действовать вместе. Мы должны найти выход из этой ситуации, и я почти уверен, что этот выход перед нами.

Он указал на светящийся портал в конце моста. Сияющий прямоугольник высотой в трёхэтажное здание продолжал излучать мягкое лунное сияние, не спеша исчезать и растворяться.

– Слышите? – спросил Эдик.

Все прислушались – и правда, далёкое завоевание усилилось, заполнила собой пространство, давило на психику тоской и угрозой. Антон протёр глаза и внимательно вгляделся вдаль. Из-за сияющего портала трудно было что-либо разглядеть, но, кажется, там что-то происходило. Шевелились тени, мост заполняли качающееся фигуры.

– Бежим туда быстрее! – завопил Эдичка высоким девчачьим голосом. – Пока нам не перерезали путь!

Антон, Анита, Родион и Эдик рванули с места почти одновременно, не рассуждая. Все понимали, что медлить глупо. Странные и страшные существа из зоны тьмы шли через мост, обходя портал справа и слева. Пока их было немного, но что-то подсказывало Антону, что не пройдет много времени, когда этих тварей будет видимо-невидимо и чудовища заполнят оазис.

– Будем прорываться с боем! – радостно завопил Эдик. Настроение у него снова поменялось, из испуганного стало отважным, лихим, достойным берсерка; он готов был рвать хоть зубами.

Первый десяток безликих существ, которые раньше были людьми, обошли портал и зашагали, вихляясь, навстречу бегущей четверке. Двигались они не слишком медленно, но и не быстро; движение их были неуверенны, ломки, неестественны, точно они совсем недавно освоили свои тела.

Страшная трансформация затронуло разных людей по-разному. Некоторые вытянулись на два с половиной метра, головы их увеличились; некоторые, наоборот, расширились и стали ниже – они бежали вразвалку, смешно переваливаясь с ноги на ногу, как в игрушечных мультиках.

У Антона все внутри перевернулось, когда он вплотную приблизился к этим безликим тварям с гибкими конечностями, сгибающимися в рандомных местах, и червеобразными пальцами. Но он продолжал бежать, лавируя между неповоротливыми существами. Это оказалось на удивление просто.

Но совсем без проблем добежать до портала не удалось. Безликие спохватились, качнулись в сторону бегущих, протянули к ним отвратительные щупальца. Антону удалось раза два уклониться от гибких тентаклей, один раз холодная длань коснулась лица, его передернуло от омерзения. А затем – он и сам не заметил, как это произошло – кто-то из чудовищ бросился под ноги, он споткнулся, рухнул всего маху на асфальт, перекувыркнулся через голову.

Раздался тонкий боевой ключ Эдика. Эмоциональный сосед Антона наклонился и ринулся головой вперед, как регбист, на ту тварь, которая сбила с ног Антона. Обхватив за пояс, он повалил ее на землю, мгновенно высвободился и побежал дальше.

Родион помог встать Антону. Вместе они с силой отпихнули двоих существ, чтобы те не напали на Аниту.

Но Аните помощь особо не требовалась. На лице застыло выражение упрямства, зубы сцепленны, глаза прищурены, пальцы сжаты в кулачки.

– Он закрывается! – закричала она.

Антон поглядел на портал. Сияющий прямоугольник за время их движения успел превратиться в квадрат, его высота стремительно уменьшалась – он как бы уходил под землю. Но Антон понимал, что это не портал уходит под землю – под ним и не земля вовсе, а железобетонный мост – просто сам портал схлопывается. Скоро он превратится в светящуюся полоску, а потом и эта полоска исчезнет без следа.

Так же, как исчезнет их надежда сбежать из этого ужасного места.

Собственно, совершенно неизвестно, куда ведет портал, но об этом Антон сейчас не думал. Он полностью сконцентрировался на необходимости прыгнуть в проход, а дальше будет видно.

Его снова чуть не сбили с ног, толкали со всех сторон, холодные конечности касались его, облепляли, давили, вытесняли прочь от портала.

Эти люди-черви словно бы сознательно мешали людям добраться до портала – а это само по себе свидетельствует о том, что портал – единственный способ спастись.

Антон отбивался кулаками и ногами и сам не слышал собственного крика. Он рвался сквозь толпу, которая росла как на дрожжах, и не видел ничего, кроме портала, ставшего сейчас продолговатым прямоугольником ниже его самого.

Совсем недолго осталось до того момента, когда в него можно будет залезть только ползком…

Родион, Эдик и Анита ударами и оплеухами раскидали толпу, и Антон высвободился, тяжело дыша и вращая глазами.

Портал был ниже одного метра в высоту и продолжал закрываться.

Безликие тем временем прибывали, на мосту было не развернуться.

– Мы не успеем все вместе! – закричала Анита.

– Зато я успею, – прошептал сквозь зубы Антон.

По лицу Аниты что-то скользнуло – непонятное выражение: то ли грусть, то ли разочарование.

– Мы тебе поможем, – неожиданно произнесла она. Повернувшись к Эдику и Родиону, закричала: – Держите этих тварей!

Как ни странно, соседи послушно повернулись спиной к порталу и бросились в бой.

Этот самоотверженный поступок Антона удивил бы в любое другое время, но сейчас было не до рассуждений. Почему они так поступили? Что ими двигало?

Антон встал на четвереньки, воспользовавшись тем, что толпа безликих наткнулась на троих защитников, пополз, отчаянно загребая руками ногами. Портал возвышался над асфальтом едва ли на полметра. Антону пришлось ползти. Казалось, что прямо сейчас схлопнувшийся портал отрубит ноги.

Но он успел.

*

Очнулся в полной темноте и тишине. Словно оглох и ослеп. Но в то же время осознавал, что пробудился от сна – или небытия? – и сейчас бодрствует. Не чувствовал тела – вообще не воспринимал никаких сигналов из внешнего мира. Да и был ли это внешний мир?

Все же был. Спустя некоторое время раздался протяжный звук, низкий, тихий, вибрирующий. Возник свет – слишком яркий, и Антон зажмурился.

Когда открыл глаза, увидел гладкий серый потолок, без единой шероховатости или шва. На его фоне появилось лицо женщины.

Антон в первый момент подумал, что это его мать, а он сам вдруг по непонятным причинам стал маленьким ребеночком, который только что родился.

– Ты меня понимаешь? – мягким нежным голосом спросила женщина.

Антон про себя решил, что так выглядела бы Анита, повзрослей она на десяток, а то и пару десятков лет. Но это была и не Анита.

Совершенно незнакомая женщина, очень красивая, с идеальными чертами лица, большими миндалевидными глазами, небольшим носиком, пухлыми губами. Кажется, на ней красовалось что-то вроде бело-голубого комбинезона с высоким, наглухо застегнутым воротничком.

– Я понимаю, – шепотом ответил Антон.

Собственный голос показался почти беззвучным. Удивительно, но женщина расслышала.

Она улыбнулась.

– Хорошо! Скажи мне, кто ты? Как тебя зовут?

– Антон...

– Кто ты?

– Как это понять? – прошелестел Антон. – Кто я?

– Кто ты в твоем представлении? – продолжала мягко улыбаться женщина.

– Человек... Я убежал через портал...

– Через портал? – оживилась женщина. – Расскажи поподробнее, Антон!

– Сначала скажите, где я?

– Ты в безопасности, – заверила женщина. – Здесь тебе не грозят никакие враги. Но я должна знать, кем ты себя считаешь... Кто ты?

Антон проглотил вопросы и поведал обо всем. Рассказ получился скомканным, коротким, но, похоже, женщина его отлично поняла.

– Ты бросил своих друзей? – спросила она, когда Антон замолк.

– Они мне не друзья... У меня нет друзей.

Он попытался поднять голову и посмотреть на себя и то место, где лежал. Тело по-прежнему никак о себе не заявляло, что было странным. При этом он мог при желании немного пошевелить рукой или ногой. Он не был парализован. Ощущения проявлялись лишь во время движения и угасали, стоило ему замереть.

– У тебя были друзья, – возразила женщина. – Они помогли тебе сбежать. Позволь, я расскажу тебе все по-порядку. Это вызовет у тебя шок, но у нас нет времени вводить тебя в курс дела постепенно... Итак, Антон, ты находишься в реабилитационном центре. Сейчас 2156 год новой эры. С тобой случилось несчастье – ты оказался в зоне вакуумного взрыва на территории исследовательского городка. Твое тело мало пострадало, но сильно пострадал мозг и разум, который, как известно, сильно зависит от нервной системы. Твое сознание раскололось, разбилось на мелкие осколки... Прости, что использую такие метафоры, но я хочу, чтобы ты меня хорошо понял. К тому же в твоем случае трудно обойтись без метафор... Душа человека, его личность, как выяснила современная наука, – это совокупность ментальных, чувственных и физических аспектов личности. В твоем случае все эти аспекты подверглись разобщению.

Антон лежал и слушал.

Опять в памяти возникли слова бомжа на скамейке:

“Этот свет — он не хороший, пусть и красивый, понимаешь, парень? Он плохой, дурной свет! В этом свете станет видно, что у нашего города нет души…”

Тогда, возле подъезда дома, Антон спросил:

“Почему нет души?”

“Потому что все раздельно, – пояснил тот. – Ничего нет целого. А душа – это целое, да? А теперь все окончательно разбилось...”

– Мне один бомж сказал, что все разбилось... – выдавил он.

Женщина на фоне гладкого потолка кивнула:

– Ты его выдумал, бомжа. Точнее, выдумал твой пострадавший рассудок. Так бессознательное пыталось говорить с тобой, как личностью, но проблема в том, что вакуумный взрыв расщепил твою личность, и не было того, кто понял бы эти слова.

– Как это нет личности? Как выдумал? В нашем городе исчезла связь...

– Связь с миром, верно, – перебила женщина.

Она быстро оглянулась, и у Антона появилось ощущение, что рядом с ней есть еще люди, только их не видно и не слышно. Но женщина прямо сейчас с ними советуется. Каждое ее слово, как бы глупо оно ни звучало, согласовано и утверждено.

Когда она повернула голову, Антон успел заметить на воротничке золотистый логотип “...I-YA”. Первые буквы разглядеть не получилось.

– Весь город, в котором ты жил, люди, его населявшие, все события – сгенерированы твоим бессознательным и поддержаны нашим искусственным интеллектом. Грубо говоря, ты все это время находился в медицинской капсуле и видел самый детализированный и внутренне непротиворечивый сон.

– Но почему?

– Чтобы спасти тебя, Антон. Иначе ты окончательно потерял бы личность, свою душу. У нас были претенденты во время прежних техногенных катастроф с детонацией нестабильных вакуумных бомб.

– Но почему бомбы?

– Потому что идет война... – Она грустно улыбнулась. – Война Всех Против Всех. Это самая страшная война в истории человечества, война без идеи, без смысла, без жалости и конца. И самое ужасное в этой войне то, что она стала нормой для целых поколений... Но сейчас не об этом речь. Речь о тебе.

– Почему я так важен? Я удаленщик, социопат...

– Удаленщик и социопат – одна из ипостасей твоей разбитой личности, Антон. На самом деле ты – уникальный специалист в области инвариативной трансмиграции. Тебя зовут не Антон. Антон – лишь один из аспектов твоей личности. Придет время, и ты вспомнишь свое настоящее имя.

– Что это значит?

– Ты вспомнишь, если поможешь нам... помочь тебе. Ты должен выздороветь. И, возможно, твои исследования положат конец Войне.

– Я ничего не помню...

– Потому что нет того, кто бы это все помнил. Мы должны вместе вернуть тебя цельного к жизни. Твои соседи и друзья – части тебя самого. Эдик – эмоцио, Родион – рацио. Эмоциональная и рациональная части твоей личности.

– Справа живет Эдик, слева Родион... – прошептал Антон.

Ему было плохо, мысли перемешались, но из-за слабости он не мог пока испытывать сильные чувства. Или это из-за того, что не собралась цельная личность?

– Правое полушарие отвечает за эмоции, левое – за рациональность, да, – согласилась безымянная женщина.

– А Анита?

– Анита – твоя женственность. Женское и мужское начало в норме должно присутствовать у всех людей независимо от пола и гендера. У мужчин, как правило, больше проявлено мужское начало – Анимус. У женщин – женское, Анима. Но нельзя и очень вредно вытеснять какую-либо ипостась на периферию сознания или в глубины бессознательного...

“Именно твой дом в центре, а я на окраине. Меня будто вытеснили... вытеснили на край обитаемого мирка...” – сказала ему Анита. А еще она сказала:

“Я должна была жить рядом с тобой... Или, вернее, вместе с тобой”.

– Это оазис и был...

– Был островком твоего сознания.

– А пустые районы с чудовищами?

– Твое бессознательное, зона тьмы, Оно. Оно наполнено древними страхами, видовыми и индивидуальными. Это и есть настоящий ад, который существует в уме человека. Настоящее зло. А у зла нет лица, только личины.

– Анита сказала, что я – главный герой...

– Так оно и есть, Антон. Ты – собственная главная ипостась. Мы, правда, не подозревали, что она настолько пострадала, что проявилась социофобия...

– А тот свет?

– Свет реального мира.

– Реального мира, где идет Война Всех Против Всех?

– Увы, да. И ты должен вернуться в этот мир, так как ты нужен людям.

– Я вернулся.

– Нет. К сожалению, не вернулся. Вернулась лишь твоя главная ипостась. А должны вернуться все. Женская Анима, эмоцио и рацио. Но ты их бросил.

– Что же теперь делать?

Женщина грустно покачала головой.

– Только одно: тебе нужно вернуться в тот выдуманный тобой город. И спасти всех.

– Аниту, Эдика и Родиона... – пробормотал Антон. Он подвигал руками и впервые осознал, что лежит в воде – теплой воде, которую почти не ощущаешь. На поверхности лишь голова, ее поддерживает мягкая подушка. А женщина глядит в его капсулу сенсорной депривации сверху, через приоткрытый клапан.

– Не только их. Ты должен спасти и Безликих тоже. Они – часть тебя.

– Нет!

– Да. Чтобы излечиться, ты должен принять себя полностью, со всеми тараканами и чудовищами. Отпустить страх и желание вытеснять. Ты должен перестать закрываться в раковине, открыться миру. Город без души – это ты сам, Антон! Спаси его, спаси весь свой мир.

Антон не ответил и закрыл глаза.

Молчал он долго.

Наконец заговорил:

– Значит, нельзя спастись только одному?

– Это принесет лишь одни страдания. Спастись, выйти в реальный мир, собрать разбитую личность можно лишь всем вместе, воспринимая вселенную как единое целое. Нельзя бросать друзей – они часть тебя. Боль от этого поступка будет преследовать тебя до конца жизни и превращаться в чудовищ во тьме бессознательного, формируя персональный ад. Нельзя бросать врагов – они такие же, как и ты. Врагами вас сделали обстоятельства. Смирение, прощение и любящая доброта – вот тот простой рецепт, который известен с незапамятных времен.

– Эти чудовища... Она меня убьют...

– Только если ты будешь пытаться убить их.

– Анита меня не простит.

– Женская ипостась всегда готова простить. Надо лишь искренне попросить прощения.

– Эдик психанет... Он помогал мне прорываться через толпу Безликих...

– Психанет, – согласилась женщина. – И это придаст тебе сил. Он – часть тебя. Итак, ты готов? У нас мало времени. Если медлить, твоя личность будет полностью аннигилирована.

– Я согласен, – после паузы сказал Антон. Выбора-то у него особо и не было.

– Хорошо. Портал будет открывать регулярно, не прозевай.

Женщина закрыла клапан – или же он закрылся автоматически. Так или иначе свет погас, снова наступила полная темнота и тишина.

*

...Он выполз из портала задом наперед, на карачках. Едва высвободил голову, как сияющий прямоугольник превратился в яркую прямую линию, затем и она погасла.

Он выпрямился и обернулся.

Родион, Эдик и Анита продолжали сражаться с Безликими.

Кажется, прошло меньше секунды.

Или разговор с красивой женщиной ему померещился?

Или померещился весь этот город?

– Я вернулся! – заорал Антон.

И битва мгновенно прекратилась. Безликие, неловко размахивая щупальцеобразными руками, отпрянули, отшатнулись, присели, точно их кто-то сильно напугал. Эдик растерянно озирался, Родион хмурился и сжимал кулаки. Он успел потерять ретро-шляпу. Анита тяжело дышала и смотрела прямо на Антона.

Антон быстро шагнул к этой троице и увлек их за собой в сторону притихшего города.

– Куда ты? Почему вернулся? – спросила Анита.

– Прости... – сказал Антон. – Я хотел вас бросить.

– Это точно! – рявкнул Эдик. – Козел ты!

– Козел, – не стал спорить Антон. – Я прошу у вас всех прощения. Нельзя бросать друзей... и всех остальных тоже.

Родион сухо сказал:

– Портал закрыт. Что теперь делать?

– Он откроется снова, – уверенно сказал Антон. – И мы выйдем через него.

– Мы – четверо? – уточнила Анита.

– Мы – весь город. Ты ведь видела, что Безликие отступили, когда я вернулся. Им не было смысла бороться с вами, ведь я больше не убегал. Возьмем их с собой, они нам помогут.

– Че за хрень? – заорал Эдик. – Этих уродов с собой брать?

– Да.

– А как ты себе это представляешь? – так же сухо осведомился Родион. – Портал нестабилен и стоит открытым совсем недолго. Как провести через него всю эту толпу?

– В несколько приемов. Сначала выйдете вы трое, затем горожане, затем Безликие.

– А ты? – спросила Анита.

– Я не перейду портал, пока не спасутся все до последнего. Когда город полностью опустеет, я присоединюсь к вам. – Антон усмехнулся. – Я же все-таки главный герой.

Последние

Тихушники напали внезапно – впрочем, как и всегда. Возникли как ниоткуда, как привидения, не производя ни малейшего шума, несмотря на материальность.

Кирилл в тот момент слегка расслабился – слишком в последнее время тихо и спокойно. И питались они с Алиной в последнюю неделю как никогда после Того Самого Дня. Сытость и сравнительное благополучие расслабляли, притупляли внимание.

Когда Тихушники вывалились из-за стены старого здания, в котором когда-то складировали материалы для офисной мебели, Кирилл даже негромко что-то напевал под нос, любуясь чистым небом. Денек выдался жарковатым – наступило лето, и в душе поселилась надежда пережить все это безумие.

Алина по своему обыкновению бесшумно следовала за ним, не обгоняя, но и не отставая. Молчала – также по своему обыкновению. Маленькая, худенькая девчушка лет восемнадцати-девятнадцати, в широких грязных штанах, мешковатой футболке и плаще, который на пару размеров больше нужного. Под тяжестью солидного рюкзака вся сгорбилась, при каждом шаге колени так и подгибаются, как у малолетки, впервые нацепившей мамины туфли на каблуках.

Темные волосы стянуты на затылке в старушечий узелок, лицо осунулось, пухлые губы потрескались, взгляд темно-карих глаз потухший.

Алина на целых два года младше Кирилла, а два года для таких молодых людей, как они двое, – срок нешуточный. Считай, небо и земля.

Кирилл и не воспринимал ее как ровню. Да и как девушку не воспринимал. Замухрышка, ребенок еще.

Вдруг Алина с тонким всхлипом втянула в себя воздух. Кирилл на автомате отпрянул и чуть не свалился, споткнувшись о неровность грунта. Тропа была усеяна битыми кирпичами. Также на автомате поднял винтовку и сделал пару выстрелов, не особо целясь по треклятым мутантам.

Один из трех Тихушников получил разрывную пулю в живот. Согнулся, постоял немного и повалился на бок. Выглядел как очень грязный человек с фасеточными глазами раза в три больше нормы, клыками в широченном лягушачьем рту, желтыми когтями на заскорузлых руках. Одежда давно превратилась в лохмотья.

Тихушниками этих мутантов называли потому, что молчат они даже от сильнейшей боли – а ведь видно, что им бывает чертовски больно, – и передвигаются так, что листочек не дрогнет.

Второй Тихушник оказался везунчиком – пуля оцарапала плечо и ушла в ствол дерева. На дереве зеленела молодая листва. Он мгновенно бросился на Алину. Та сразу села на корточки, обхватив голову руками. Тихонько запищала.

Кирилл сходу поостерегся стрелять – не попасть бы по спутнице. Выхватил топор из-за пояса и угостил Тихушника по черепу и спине.

Брызнула желтоватая кровь, хрустнуло. Тихушник завалился навзничь и испустил дух.

Алина, продолжая сидеть на корточках, подняла глаза. В них стояли слезы. Кирилл часто лицезрел этот жалкий взор снизу вверх.

Он протянул руку, но Алина поднялась сама, хотя из-за тяжелого рюкзака чуть не завалилась назад. Гордая.

Пробормотала:

– Спасибо...

– Пойдем дальше, – сказал Кирилл. – И будь начеку.

– Хорошо.

*

Давным-давно, полтора года назад, Кирилл вел совсем другой образ жизни. Был обычным студентом экономического универа, ходил на пары, тусил с друзьями, зависал в интернете, доказывал родителям свою самостоятельность, строил планы.

Но у жизни, как известно, свои планы. Зимой, когда и так тяжко на душе из холодов и сессии, грянул конец света.

Однажды мир накрыла светящаяся Желтая Мгла. И держалась двое суток. А после нее землю наводнили мутанты.

Помнится, Кирилл пару раз выходил из дома, но на него напали – сейчас они с Алиной называли этот вид чудищ Цепнями. Почерневшие гуманоиды с присосками по всему телу, руки превращены в гибкие шланги с зубастыми ртами как и гигантских пиявок. Этими ртами Цепни делали то же, что и обычные пиявки, – высасывали кровушку.

Какое тогда безумие творилось на улицах, и вспоминать неохота.

Родители ушли на поиски пропитания на исходе третьего дня и не вернулись. Они думали, что все кончилось, поскольку Желтая Мгла рассеялась, но – не судьба.

В ледяной квартире остались Кирилл с братишкой Толиком. Но Толика выманили Певуны – еще один новоявленный вид мутантов. Они дивно поют по ночам, голосовые связки у них как гитарные струны. Музыка – или пение? – безумно красива и сводит с ума, как и любая другая безумная красота...

Больше всего от Певунов пострадали детишки по всему свету, из-за слабой силы воли.

Как-то раз Кирилл сам было чуть не раскрыл двери и не вышел за пределы квартиры, внутрь которой ни один вид мутантов почему-то не пытался проникнуть силой. Но в последний миг сумел пересилить себя и пришел в сознание. С тех пор музыкальная магия Певунов на него не действует.

Гибель братика сильно подкосила. Но суицидальные мысли не посещали. Кирилл всегда гордился выдержкой и силой.

До Того Самого Дня он посещал тренажерный зал, бассейн, ходил в горы с профессиональными альпинистами. При этом ухитрялся хорошо учиться.

Депрессий, на которые часто жаловалось многие ровесники, у него отродясь не бывало.

До События он увлекался искусством выживальщика. И немудрено – при все том, что творилось по всему миру. Всюду войны и вооруженные конфликты, перевороты и никакой стабильности. Вот-вот кто-нибудь швырнет сгоряча ядерную бомбу, не глядя...

В итоге пригодились не экономические знания, а умение добывать одежду и пропитание, кров и лекарства в разрушенном мире, бороться с мутантами – Тихушниками, Певунами, Цепнями и прочими.

Когда ужасная зима завершилась, он навсегда покинул дом и отправился на юг, где нет холодов.

Почти сразу встретил Алину – она тоже двигалась на юг с больной мамой. Позже мама умерла, ее похоронили в неглубокой яме. Кирилл подозревал, что в ту же ночь до тела добрались Трупоеды, но Алине говорить об этом не стал. Возможно, она и без того догадывалась – все знали о мутантах Трупоедах, – но вслух ничего не сказала.

Самое интересное, что Алина и Кирилл учились в одном универе: Кирилл на третьем курсе, Алина на первом. И ни разу не пересекались, надо же.

Общие знакомые, однако же, были – взять хотя бы Никиту, лодыря и балбеса, любителя бесконечных тусовок и баб.

Когда Алина вспомнила Никиту, Кирилл тут же подумал, что она в списке никитиных половых побед.

На вид Алина – тихая, скромная, терпеливая. Но с перепадами настроения – впрочем, это вообще яркая черта многих представительниц женского пола. Бывали периоды, когда Алина была настоящим боевым товарищем, а бывали моменты, когда не хотела разговаривать и резко обрывала на полуслове.

Позже, правда, всегда просила прощения за недостойное поведение.

Желтая Мгла больше не возвращалась, но изредка случались Желтые Штормы. Примерно на полдня или полночи. После Желтого Шторма всегда происходил дикий, бешеный наплыв мутантов всех видов. Желтый Шторм проходил узкими полосами, и в этих местах желательно было не оставаться неделю или дольше.

...Темнело, и твари вылезали из всех нор отовсюду. Тихушники, Певуны, Трупоеды, Цепни и самые опасные – Ораторы. Эти не отличаются от обычных людей, могут даже вести осмысленные беседы. Но в какой-то миг набрасываются на собеседника и пожирают с кишками и костями.

Естественно, Кирилл и Алина понимали, что все эти мутанты – бывшие люди. И боялись, что в один далеко не прекрасный день они сами превратятся в каких-нибудь чудовищ.

Но прошло полтора года, наступило второе лето новой жизни, и они ни в кого не трансформировались. Только сильно похудели и при любом шуме бросались прочь или на землю.

За все время путешествия нормальные люди, как и они сами, встретились всего раза три. Их было чудовищно мало, да и тех постепенно поедали мутанты. Выжившие ни с кем особо не объединялись, каждый думал о себе, любимом, а о спасении человечества, как это бывало в фильмах, никто и не помышлял.

Два раза их хотели обокрасть, забрать оружие и провизию.

Последние три месяца нормальных людей больше не попадалось. Кажется, Кирилл и Алина были последними людьми на свете.

*

Переночевали в чьем-то доме – его жители когда-то превратились в мутантов или ушли на поиски еды и сами стали едой.

Спали Кирилл и Алина на одной огромной двуспальной кровати. Всегда так делали – ради безопасности.

Ночка выдалась жарковатой и душноватой. Кирилл разделся до футболки и трусов, Алина осталась в тонких широких брюках и майке.

Шальные мысли Кирилла не посещали. Не до шалостей, когда постоянно живешь в перманентном стрессе и под конец дня устаешь как собака. Кроме того, Кирилл отчего-то не воспринимал Алину как сексуальный объект. Слишком тощая, маленькая, запуганная как мышь. И грудь такая, что без увеличительного стекла не разглядишь...

...Утро началось с неприятностей.

Кириллу снился приятный сон. Будто он купается в теплом озере, солнышко, деревья, все дела. И звучит крайне расслабляющая музыка. В воде тело невесомое, само собой поднимается вверх, в наполненный солнечными бликами воздух...

Проснулся. И осознал, что действительно поднимается с кровати – но не в воздух, а просто встает, как лунатик.

Серые сумерки сочились сквозь полузанавешенные окна. В спальне трудно что-либо разглядеть.

Музыка продолжалась, несмотря на завершение сна. Хор нечеловечески сладких голосов. Наверное, так поют эльфы из фэнтези.

Неясная тень шевельнулась у изножья кровати. Это Алина куда-то бесшумно шла.

– Алина! – окликнул Кирилл.

Она проигнорировала. Продолжала идти к выходу из комнаты.

Кирилл смахнул остатки сна и вылетел из кровати, на ходу заученным движением хватая винтовку и фонарик.

– Ты куда пошла?

Развернул к себе, осветил фонарем. Лицо бледное, как у мертвой, глаза почернели от расширившихся зрачков.

И тут совершенно внезапно это давно знакомое лицо показалось невероятно женственным. Тонкие черты, впалые щеки, приоткрытые сочные губы, аккуратный носик, большие глаза, слегка приподнимающиеся к вискам, длинные ресницы. Волна распущенных темных волос. И этот сомнамбулический взгляд из-под ресниц снизу вверх. Алина маленькая, едва достает ему до подбородка.

Он тряхнул головой, стряхивая наваждение. Она спит! Слышит Певунов и идет к ним во сне. Сейчас откроет двери и уйдет насовсем, чтобы стать завтраком.

А ведь она предупреждала, что иногда ходит во сне!

Кирилл взял Алину за плечи, отметив их хрупкость и нежность. Легонько встряхнул.

– Просыпайся!

Понадобилось три или четыре рывка, чтобы она проснулась. Моргнула, сощурилась, зрачки сократились. Брови поднялись “домиком”. Испугалась.

– Что?.. Не надо... трясти!

– Ты ходила во сне!

– Кто... поет? Певуны?

– Они самые. Скоро заткнутся. Рассветает.

Оба знали, что Певуны замолкают с первыми лучами солнца.

– Я больше не буду спать...

– Я тоже, – твердо сказал Кирилл.

– Ты устал, – Алина мягко высвободилась из его захвата. – Тебе надо поспать. А меня сторожить не надо, я не усну, обещаю!

Она покусала нижнюю губу. Всегда так делала, когда чувствовала вину.

Но на Кирилла накатила гордость. Отец учил его быть мужественным.

– Нет, ложись. Выглядишь уставшей. А я... крепкий.

Она с благодарностью взглянула на него.

– Спасибо, Кирилл.

Села на краешек кровати.

– Но я правда не буду больше спать. Лучше покопаюсь в гардеробе – может, найду что-нибудь для нас.

– Покопайся, – согласился Кирилл. – А я проверю обстановку. Расхотелось спать.

На самом деле хотелось досмотреть сон про озеро. Поваляться бы еще полчасика. Но он мужчина в их команде, а значит – надо идти проверять обстановку.

*

Вышли на окраину города, где частные дома. Все время шли пешком, найти машину и поехать не вариант: все тачки пришли в негодность. Бензин, керосин, солярка и газ превратились в кристалл, будто замерзли, и раздавили изнутри баки.

Оба одновременно заприметили дымок, вьющийся над двускатными крышами.

– Что это? – оживилась Алина. – Люди?

В голосе звучала радость.

Кирилл же отнесся с подозрением:

– Новый вид мутантов? Заманивают дымом?

– Надо посмотреть! – настаивала Алина.

Она тянулась к людям, Кирилл это понимал. Вздохнул.

– Пойдем, посмотрим.

Алина улыбнулась.

Подошли к дому, окруженному высоким забором из гофрированной листовой стали. Над забором торчала высокая крыша с панелями солнечных батарей. Под крышей – мансарда.

Донеслось отчетливое поскуливание.

“Новый вид мутантов?” – задался вопросом Кирилл. Он уже давно заметил, что мутанты порождают новые виды, доселе неизвестные. И у каждого вида свой способ привлечь и схватить жертву.

Алина при звуках поскуливания ускорила шаги.

– Осторожно! – негромко сказал Кирилл.

– Там собачка! – возразила Алина.

– И мутанты!

Она нерешительно остановилась, не сводя глаз с неплотно прикрытых ворот.

Кирилл опередил ее с оружием наизготовку. Стараясь ступать бесшумно, приблизился к воротам, приоткрыл их дулом винтовки.

Во дворе дома три Тихушника, стоя на коленях и сгорбившись, рвали безжизненное тело. Как ни старался Кирилл все делать тихо, ворота загудели, и Тихушники обернулись, показали окровавленные морды с фасеточными глазами.

Кирилл выпустил три пули, хладнокровно прицелившись, и Тихушники повалились на тело жертвы. Под ней растекалась светло-алая лужа.

Алина проскользнула мимо Кирилла через ворота во двор, подхватила на руки раненую собачку – щенка. Крови на нем не было – видно, Тихушники швырнули его оземь, когда щенок попытался их укусить.

Кирилл быстро огляделся, оббежал дом. Мутантов вроде нет. Дом принадлежит, судя по всему, выживальщику, устроившему дома бункер на случай конца света. Такие иногда встречались – в смысле, бункера. Сами выживальщики редко выживали по-настоящему. Зато в таких бункерах всегда есть чем поживиться.

Вернулся к Алине, та продолжала держать умирающего щенка на руках – так держат детей. Эта картина – хрупкая девушка держит щенка как ребенка, прижимая к груди, – почему-то поразила Кирилла. С ресниц Алины на щенка падали крупные слезы.

Наверное, именно в этот момент Кирилл в полной мере осознал, что Алина – не как он, она – существо совершенно иного порядка. Девушка, будущая женщина с материнским инстинктом, который сейчас проявился по отношению к живому существу. Точнее, едва живому.

Щенок перестал дышать, и Алина опустилась вместе с ним на землю, скорчилась. До Кирилла донесся всхлип. Густые волосы, которые сегодня Алина не собрала в пучок или хвост, закрывали ее лицо и падали на щенка.

И тут, при абсолютно неуместных обстоятельствах, в Кирилле внезапно проснулось сильное влечение к спутнице. Впервые за все время. Очень сильное.

Он заморгал, отвернулся и увидел, что входная дверь в дом приоткрыта, как и ворота. Похоже, выживальщик сам вышел из дома. Кирилл его понимал: взвыл от одиночества и отчаяния и – вышел сам навстречу смерти. Вместе с щенком – все равно погибнет.

Через час, похоронив растерзанного выживальщика и щенка и оттащив на улицу тела Тихушников, они вошли в бункер.

Как и предполагал Кирилл, дом был основательный. Большая гостиная, спальня, библиотека, подсобное помещение и... склад с оружием в мансарде.

В библиотеке лежала раскрытая тетрадь – дневник выживальщика. Ни Кирилл, ни Алина не стали читать полностью, вряд ли там было что-то важное для них. Прочли лишь последнюю запись:

“Смысла нет. Устал. Выхожу”.

В доме нашлись немалые запасы еды, в основном консервы, проигрыватель, телевизор, спиртное в баре, средства ухода за телом и женская косметика. Кирилл предположил, что у выживальщика была жена, но она погибла в первые дни. А еще оказалось, что в ванной есть теплая вода, нагретая солнечными батареями, и электричество.

Алина пришла в восторг, мгновенно переключившись с горя на радость. Бросилась изучать богатства дома. Особенно ее внимание привлекла косметика.

Женщины, думал Кирилл, обходя дом. Вечно заняты глупостями и мелочами. Глупыми мелочами и мелкими глупостями. Вот его лично всегда больше интересовала безопасность и дальнейшие планы по выживанию.

Собственно, мутанты всех видов никогда не ломятся в запертые дома. Всегда нападают, только если ты вышел наружу. Или выманивают, как Ораторы и Певуны. Как вампиры из легенд, мутанты отчего-то не способны заходить в те дома, куда их не приглашали.

Ни Кирилл, ни Алина не собирались отдаваться на волю мутантов. А значит, в этом доме они в безопасности. Может, действительно пора немного расслабиться?

– В душе горячая вода!

Алина захотела немедленно помыться, но возникла сложность. Выдвижная дверь ванной комнаты заклинило намертво в открытом состоянии.

Алина вопросительно посмотрела на Кирилла.

– Я хочу помыться...

– Я не буду смотреть, – пообещал Кирилл.

Алина сразу поверила и вошла внутрь. Кирилл вернулся в гостиную, посидел на диване, полистал журналы, включил телевизор и посмотрел список сохраненных на жестком диске фильмов и передач.

Душ зашумел, приятно запахло шампунем и гелем.

Кирилл выключил телевизор и пошел в оружейную комнату. Тщательно выбрал еще пару винтовок и запасы патронов. Была бы возможность, взял бы себе все, но как все это богатство тащить? От лямок огромного рюкзака плечи и без того постоянно ноют.

Вернулся в гостиную, пройдя мимо открытой двери ванной комнаты. Старался не смотреть, но глаза сами собой повернулись. В запотевшем зеркале мелькнула обнаженная фигура – Алина стояла боком, подставив лицо струям воды и массируя корни длинных волос. Кирилл отметил ее тонкую талию и неожиданно округлую попку. Линии ее тела были настолько плавными и женственными, непохожими на мужские, что Кирилл нервно сглотнул.

Поскорей отвернулся и чуть ли не бегом шмыгнул к дивану, сел, стараясь не думать об увиденном. Снова включил телевизор, выбрал какой-то старый фильм. Пульт работал плоховато – похоже, батарейка садилась.

Через несколько минут Алина вышла из ванной, завернутая в полотенце, и ушла в комнату. А еще через полчаса вышла в гостиную, преображенная настолько, что Кирилл захлопал глазами.

На ней были короткие облегающие шортики и топ. На лице – аккуратный макияж, волосы завиты. Она так преобразилась, что Кирилл не сразу ее узнал.

“Красавица! – мысленно восхитился он. – Надо же, как этого я раньше не замечал?”

Она робко ему улыбнулась. Лучше б этого не делала – потому что стала еще прелестнее.

– Ну... как? – спросила она тихим голосом.

По всей видимости, ей было очень важно услышать одобрение от Кирилла.

– Не знал, что косметика так меняет человека, – выдавил тот.

– К лучшему? – не отставала Алина.

Такая прямолинейная манипуляция в дополнение к чрезмерному вниманию к своей внешности немного рассердила Кирилла.

– Алина, сейчас не время краситься и заниматься ерундой. Постапокалипсис на дворе как-никак.

Улыбка Алины растаяла, лицо вытянулось. Помолчав, она холодно проговорила:

– Надоело стрессовать. Хочется побыть как раньше.

– Раньше ты всегда красилась?

– Почти всегда. Люблю краситься. Это успокаивает.

“Ну что за глупости?” – подумал Кирилл, но вслух ничего не произнес. Однако Алина все равно поняла. Подошла к проигрывателю, беззвучно ступая босыми ногами по ковру, повозилась, включила быструю клубную музыку. Затем переместилась к бару.

– Будешь?

– Буду. Но немного.

Она смешала пару коктейлей. Не дожидаясь, пока Кирилл встанет, подошла к нему сама с двумя бокалами. Один протянула спутнику. Кирилл принял бокал.

Они выпили.

Кирилл не успел выпить полбокала, а Алина уже опустошила свой. Быстро опьянев, принялась двигаться в такт музыке, а позже начала танцевать. Спиртное, видно, ударило в голову сильно, и танцы получились, на взгляд Кирилла, слишком откровенными и сексуальными.

Сам он не нашел в себе сил и решительности оторваться от дивана и присоединиться к ней, хотя был уверен, что Алина не против партнера.

– У тебя была девушка? – выпалила она, бухаясь на диван рядом с ним, когда очередная композиция подошла к концу.

– Была... – неохотно выдавил Кирилл.

– Ее.. больше нет?

– Нет.

Алина кивнула и подумала. Ее щеки алели, глаза блестели. Она была невыносимо хороша в этот момент. Ее грудь – маленькая, но отнюдь не плоская, – часто вздымалась и опускалась. Ноги, длинные относительно роста, обнаженные почти по всей длине, находились совсем рядом от бедер Кирилла и покрылись мурашками. От Алины исходил дурманящий запах чистого женского тела и волос.

– А у меня никогда не было отношений, – призналась она.

“То есть ты девственница?” – чуть не спросил Кирилл, но промолчал.

Она налила себе еще один бокал, но не осилила полностью. Сонно моргая, сказала:

– Спать хочется.

Встала и пошла к двери гостиной. На пороге оглянулась.

– Ты... идешь?

– Я на диване переночую, – деревянным голосом сказал Кирилл.

Алина сразу отвернулась и быстро ушла.

“Кажется, я только что феерически тормознул, – вяло подумал Кирилл. – Но что, если она совсем другое имела в виду? Раньше мы почти всегда спали на одной кровати. И она пьяна, не отвечает за слова и поступки...”

Он тоже сполоснулся в душе и лег на диване полностью одетый и с винтовкой под рукой. Мутанты не вламываются в дома, но кто их знает? Они же мутируют.

...Среди ночи он проснулся в полной темноте и услышал тихие всхлипы, доносящиеся из спальни. Кажется, Алина плачет. Такое часто случалось. В такие моменты Кирилл не знал, что делать, да и не считал, что делать что-то вообще нужно. Поплачет и перестанет.

*

На следующий день местность накрыл Желтый Шторм. Небо налилось зловещей желтизной, потемнело, даже солнце практически исчезло, хотя облаков не было. Стало тихо как в могиле: не пели птицы, не шумел ветерок.

А затем резко сгустились темно-желтые облака и задул шквальный ветер, от которого тряслись стены и гудели стекла в окнах.

Они весь день отсиживались в доме, смотрели кино, ели то, чем запасся выживальщик. Про вчерашнее не говорили, однако Кирилл изредка ловил на себе испытующие взоры Алины. Был уверен: начни он этот разговор, Алина сразу его подхватит.

В какой-то момент батарейка в пульте окончательно сдохла. Алина в это время перебирала вещи из гардероба, и Кирилл отправился на поиски свежих батарей.

В спальне на кровати, где ночевала Алина, заметил краешек яркого журнала, торчащего из-под подушки, и фонарь. Заинтересовавшись, вытянул журнал – женский, посвященный моде, психологии отношений и прочей дамской ерунде. Тот был открыт на странице, где описывалось, как нужно мастурбировать женщинам после месячных, тогда, мол, ощущения сильнее.

Кровь ударила в лицо. Кирилл поспешно засунул пикантный журнальчик обратно под подушку и бегом вернулся в гостиную. Посидел на диване, тупо глядя перед собой.

Подумать только! Те всхлипы ночью – это был вовсе не плач!..

Вернулась Алина со стопкой мужской одежды для Кирилла. На ней по-прежнему красовались короткие шортики и топик, открывающий узкую талию и аккуратный пупок.

Когда-то давно похотливый Никита выдал заюзанную сентенцию, что, дескать, те девушки, что умеют горячо танцевать, и в постели весьма горячи.

Но как узнать, насколько горяча девственница?

Понятно, как.

– Что? – спросила Алина, заметив пристальный взгляд Кирилла.

– Ты сама научилась танцевать?

– Нет, ходила в школу танцев.

Этот ответ почему-то успокоил Кирилла.

На третий день они сложили новые пожитки и выдвинулись в путь-дорогу. Желтый Шторм закончился, улицы усеивали сорванные ветки и прочий мусор. После Шторма города наводняют мутанты, поэтому нужно в срочном порядке убираться отсюда за город.

Шли они неделю, ночуя в пустых придорожных мотелях, брошенных автомобилях и даже на заправках.

На восьмой день пути пришли в небольшой городок и расположились в уютном домике с одичавшим палисадником и решеткой для барбекю.

Кирилл подстрелил кролика, и вечером они развели небольшой костер, чтобы зажарить замаринованное мясо кролика. Пока прогорали угли, сидели на складных стульях бок о бок.

Не выдержав, Кирилл погладил округлую ляжку Алины. Сказал:

– У тебя такая гладкая кожа...

Маленькая ручка тут же убрала его ладонь.

– Не надо, Кирилл, – сказала Алина. На ее лице играли сплохи огня.

Он отстранился и долго молчал. Подбирал слова – извиниться или настоять на своем? – но Алина не выдержала первой:

– Кирилл, ты очень хороший, но я воспринимаю тебя как... защитника и хорошего друга... Не как парня.

– Но, возможно, мы последние на свете...

– Это неизвестно, – пробормотала Алина, глядя на огонь. – Может, и не последние.

“Она надеется, что мы не последние, – догадался Кирилл. – Ей недостаточно того, что я всегда рядом...”

Это откровение глубоко ранило.

Похоже, он упустил свой шанс.

*

Через день Алина споткнулась на трассе и вывихнула лодыжку. Кирилл, шедший чуть впереди, оглянулся на вскрик.

Алина лежала на боку, держась за ступню. Тяжелый рюкзак пригвоздил ее к асфальту.

– Я понесу тебя, – предложил Кирилл, осмотрев лодыжку, которая начинала опухать на глазах.

– Надорвешься, – слабым голосом возразила Алина. – Пожалуйста, сделай мне костыль... Я пойду сама.

Он поискал нужную ветку и с помощью ножа выживания сделал костыль. Затем взвалил на себя ее рюкзак. Алина кое-как поднялась и, тяжело опираясь на костыль, побрела следом.

Так тащились где-то час, а потом позади послышалось мерное поскрипывание и шелест шин.

Кирилл мгновенно обернулся с оружием наготове.

Их нагонял большой трехколесный велосипед с крытым возком. На педали давил парень лет двадцати пяти в майке и коротких штанах, с волосами, завязанными в хвост. Мускулистые руки покрывали татуировки. В возке сидела девушка примерно одного с ним возраста, очень смуглая, симпатичная, с выпуклыми глазами и темными кудрявыми волосами.

Кирилл уставился на них.

– Мы не последние?

Трехколесный велосипед остановился возле них. Кирилл приподнял винтовку, но особо не напрягался. Видел, что эта парочка настроена не воинственно. У Алины загорелись глаза.

Татуированный парень и девушка улыбались по весь рот. Все четверо познакомились. Парня звали Таир, а девушку Ксения. Пережили апокалипсис, выживали вместе, идут на юг. Как и Кирилл с Алиной. Все банально.

Узнав про вывих Алины, сразу предложили помощь. Алину посадили в возок, Таир надавил на педали, а Кирилл с Ксенией пошли пешком.

Ксения была очень расслабленной, будто под кайфом, позитивной и говорила, как показалось Кириллу, глупости:

– Эх, я бы сейчас на байке прокатилась по этим просторам!

И махнула рукой на бесконечную равнину, по которой пролегала серая полоса трассы.

– Бензин превратился в кристалл...

– Да я в курсе! – рассмеялась беззлобно Ксения. – Стали бы мы с Таиром на этом драндулете рассекать? Ты слишком серьезный, Кирилл.

“Потому что ситуация серьезная”, – хотел было ответить Кирилл, но по обыкновению смолчал.

Таир уехал метров на тридцать вперед. Кирилл слышал, как они с Алиной живо беседуют. Слышался смех Алины.

– Я подумал, это Рома, а это мутант! – раздался голос Таира. – Тихий такой, подкрадываться любит...

– Мы их называем Тихушниками, – ответила Алина, смеясь.

Таир обернулся и крикнул:

– Мы вас на развилке подождем!

И надавил на педали.

Кирилл хотел было сказать, что спешить и разделяться нельзя, но на груди Таира висел автомат, а он им, судя по всему, пользоваться умел преотлично. Теперь есть кому еще заботиться об Алине.

– Вы с Алиной, случаем, не пара? – поинтересовалась Ксения, быстро глянув на Кирилла. У того было мрачное выражение лица.

– Нет, – коротко ответил Кирилл.

– Надо же! – удивилась Ксения. – Сколько вы вместе? С тех пор, как грянул пипец?

– Да.

Разговор Кириллу нравился все меньше.

– Полтора, мать его, года! Будто в прошлой жизни было...

– Это и было в прошлой жизни.

– Все равно. Мог бы и замутить с ней.

– Мы просто друзья.

– Странно. Девочка сочная, да и ты не урод. Мне всегда нравились блондинчики...

– Спасибо. А вы с Таиром?..

– Расстались, – усмехнулась Ксения и тряхнула кудрями. – Ну как расстались? Путешествуем-то вместе, но уже не чпокаемся. Сил нет. У меня даже месячные стали нерегулярными из-за этой жопы...

Кирилл покраснел. И подумал: интересно, а какие у Алины месячные? Регулярные или нет?

Вспомнил о журнальчике под ее подушкой и почувствовал еще более сильный жар в лице.

– Эй! Да ты покраснел, как девственник! – расхохоталась Ксения.

Кирилл ускорил шаги.

– Надо их догнать, – буркнул он. – Мутанты никуда не делись.

*

На третьи сутки совместного путешествия отек на ноге Алины спал. Она начала ходить самостоятельно, без костыля. Но пока использовала палочку.

Все это время Алина проводила много времени с Таиром, и от внимания Кирилла не могло не укрыться, что они на одной волне. Таир не такой напряженный, как Кирилл, умеет шутить, рассказывать всякие истории, от который Алина то и дело заливается смехом. С Кириллом она никогда так много не смеялась.

Кирилл всегда был озабочен проблемами выживания, делами насущными. Шутить и травить байки не считал целесообразным. Время сейчас другое, не до шуток.

А вот Алина оказалась более легкомысленной, чем считал Кирилл. Да и Таир ухитряется совмещать веселье и выживание – жив ведь он до сих пор?

В одном из пригородов очередного города они выбрали большой дом: много комнат и консервов, макарошек, круп, лекарств. В дровяном сарае – пара тонн аккуратно нарубленных дров. За огородом, заросшим высокой травой, едва видимая тропинка вела в лесок с небольшим прудом.

Начали лить дожди, идти дальше пока не было смысла.

Пока отсиживались на одном месте, каждый занимался тем, чем считал нужным. Кирилл чистил оружие, перебирал съестные запасы. Крепко задумался о велике вроде того, что у новых знакомых, чтобы не тащить опостылевшие рюкзаки. Ксения готовила кушать, добавляя найденные витамины в консервы, Кирилл помогал ей с розжигом огня.

И лишь Алина с Таиром постоянно куда-то уходили гулять, несмотря на сырость и дождь. В Кирилле это вызывало глухое недовольство, если не сказать – злость. Он ловил себя на том, что не способен сосредоточиться на своих делах и постоянно размышляет, чем занимается эта парочка.

Как-то утром, когда Таир и Алина опять куда-то слиняли, Ксения вышла из своей спальни в короткой майке без лифчика и кружевных трусиках, настолько откровенных, что Кирилл на несколько мгновений потерял способность дышать.

– Ну как тебе? – полюбопытствовала Ксения, с интересом глядя на Кирилла. – Нашла в доме вот такую красоту. Идут они мне, как считаешь?

– Идут, – проскрипел Кирилл и откашлялся.

И правда, трусики ей шли. Ксения повернулась вокруг своей оси, взметнув кудрями, хихикнула. Ягодицы у нее были выдающиеся, ляжки и живот – подкачанными.

– Спортом занималась? – спросил Кирилл, чтобы хоть что-то сказать.

– Была фитнес-тренером. Потом набрала вес. Позже скинула.

– Все скинули...

Ксения подошла к Кириллу вплотную, улыбаясь.

– Хочешь их снять?

Кирилл опешил.

– Что?

– Снять трусы хочешь? – закатила глаза Ксения на эту непонятливость. – Эти двое еще нескоро вернутся.

– Как думаешь, где они сейчас?

Ксения вздохнула и отошла.

– Понятно. Вы, парни, часто зацикливаетесь на одной. Смотрите как барашки на закрытую дверь, когда перед вами распахнуты ворота. Зачем тебе эта перезревшая девственница? Чтобы целку сорвать? Поверь, в этом мало кайфа – что для парня, что для девушки.

И ушла обратно в спальню, покачивая бедрами. Кирилл посмотрел ей вслед. “Распахнутые ворота” были очень, очень соблазнительными. Но... в Алине есть еще что-то. Какая-то тонкость.

Чтобы немного успокоиться, Кирилл погулял по дому, заглядывая в свободные комнаты. Наткнулся на огромную спальню, в ней стояла кровать с балдахином. Стены задрапированы тканью, напротив кровати – портрет Последнего Президента. Маленькая дверь ведет в душевую, на хромированном поручне висят два белых полотенца.

Эту спальню все уже видели, но никто на нее не позарился.

Сладкая парочка вернулась заполночь. Оказалось, они взяли с собой еды и устроили пикничок в одной из крытых беседок.

Кирилл не ложился спать, сидел на веранде с винтовкой на коленях.

– Где вас носит? – набросился он на них.

– Гуляли, – виновато сказала Алина. – Извини.

– Да, прости, – вторил ей Таир. Он действительно выглядел смущенным. – Мы не заметили, как время пролетело...

“А чем можно во время постапа таким заниматься, что теряешь счет времени?” – подумал Кирилл.

– Время опасное... – зло заговорил Кирилл. – Сейчас нельзя!.. Понимаете, нельзя... просто так гулять и забывать о времени!

Лицо его пылало, в ушах стучала кровь.

Алина воззрилась на него удивленно. Еще бы, раньше она его таким не видела.

Он постарался успокоиться и проговорил:

– Это не простой апокалипсис. Мы про него так мало знаем... Знаем только, что на войне использовали вакуумные бомбы, они пробили портал в другие измерения, и оттуда просочилась чуждая энергия Дукха. Она и превратила людей в мутантов.

– Дукха? – переспросила Алина. – Что это такое?

Раньше Кирилл про это не рассказывал. Какая разница, что вызвало всемирный пипец? Но сейчас захотелось выговориться.

– “Страдание” на каком-то древнем языке. Это термин моего друга, он увлекался парапсихологией и прочими такими вещами.

– А почему не все превратились в мутантов? И почему мутанты разные?

Кирилл понимал, что Алина пытается загладить вину, задавая такие вопросы. Вряд ли это по-настоящему ее интересует.

– Друг говорил, что это из-за ментальных омрачений.

– То есть тихони стали Тихушниками? – засмеялась Алина.

И глянула на Таира. Но тот был серьезен.

– Вроде того, не знаю, – ответил Кирилл. – Тихони, которые любят делать подлости исподтишка.

– А Цепни – приставучие люди?

– Ага.

– Значит, мы – хорошие люди?

– Не сказал бы, – буркнул Кирилл.

Таир широко улыбнулся и сказал Алине:

– Ты точно хорошая!

– Спасибо! – расцвела Алина.

Кирилл больше не мог это слушать и ушел не попрощавшись.

*

На следующее утро Кирилл поднялся рано – не спалось.

А Алина еще спала – и Таир тоже. Нагулялись накануне, надышались свежим воздухом и, надо полагать, утомились. Из комнаты Ксении слышалось мурлыканье, ее дверь была приоткрыта. Но Алина, похоже, заперлась, а ведь раньше не запиралась. Раньше они спали вместе...

Как вернуть все как раньше? Как избавиться от этой парочки: Таира и Ксении? В голову непрошенной залезла темная мысль подставить их, сделать так, чтобы их сожрал мутант... Кирилл вздрогнул от ужаса. Неужели он реально об этом думает?

Он сидел на кухне, попивая чай, согретый во дворе на костерке, когда вышла Алина, заспанная, взлохмаченная, но все равно прекрасная. Он ее видел и не такой, но сейчас она смотрелась иначе. Есть в ней необъяснимая прелесть.

– Доброе утро, – сказала она с легкой настороженностью.

– С добрым утром, – как можно спокойнее ответил Кирилл. – Как спалось?

– Неважно, – Алина скорчила гримаску. – Снилось много всякого...

“Случайно не того, от чего ты стонешь и всхлипываешь по ночам?”

Вслух он небрежно спросил:

– Что снилось-то?

– Не помню. Но что-то тревожное. Таир рассказывал, что мы первые, кого они с Ксенией встретили за долгое время. Кажется, мы действительно последние на свете. Четверо.

– Два Адама и две Евы, – брякнул Кирилл, прежде чем успел прикусить язык.

Алина села напротив. Задумчиво взглянула на него.

– Знаешь, Кирилл, мне как-то не верится, что две пары в состоянии продолжить род человеческий. У нас нет надежды. Влюбляться нет смысла... как и заниматься любовью. Нужно просто выживать... или сдаться.

– Любовью занимаются не только для продолжения рода, – сказал Кирилл. У него привычно загорелись уши.

– Для удовольствия?

Он кивнул.

– Сейчас мне не хочется удовольствий...

“Да ну?”

– ...И я не собираюсь заводить отношения.

– Да какие тут могут быть отношения? – не выдержал Кирилл. – Мы же дикари!

Алина закусила губу и сглотнула, отведя взгляд. Затем прямо посмотрела на Кирилла:

– Ну хорошо, скажу прямо: трахаться я ни с кем не собираюсь.

– И умрешь девственницей?

Она вдруг развеселилась, хихикнула:

– А что в этом такого? Глядишь, в рай попаду!

Посерьезнела.

– А вообще все эти дела только рассорят нас. – Задумалась и решительно мотнула головой. – Нет.

Несмотря на такой вердикт, Кирилл испытал облегчение. Не мне, так никому, проговорил злой голосок в голове, тот же самый, что крутил мыслишку подставить Таира и Ксению.

*

На следующий день Кирилл отправился на разведку. Хотелось развеяться, а заодно проверить дорогу.

В доме царила мрачная атмосфера. Таир больше не балагурил, и Ксения не напевала. Алина не выходила из комнаты, читая найденные книги.

Когда грянул апокалипсис, войска пытались победить мутантов, но солдаты сами превращались в чудовищ, поскольку их накрыл Желтый Шторм. После артобстрела часть города превратилась в руины. В этих руинах на Кирилла напали Цепни, и пришлось хорошенько побегать и немного пострелять.

Все-таки удалось уйти, запутав следы. Он сделал круг в десяток километров по пересеченной местности и здорово утомился. Тем же вечером лег спать пораньше и вырубился намертво.

Проснулся под утро, было еще темно. Посетило ощущение, что случилось что-то нехорошее – для него, Кирилла. От беспокойства заныли мускулы – хотя, возможно, это из-за дневных физических упражнений с мутантами в качестве фитнес-тренеров.

По ассоциации вспомнилась Ксения. Если он прямо сейчас вломится к ней в спальню, которую она, кстати, до сих пор не запирает как следует, она его примет. Простая и безотказная особа... не то, что Алина.

Почему он так зациклился на Алине? Потому что внезапно разглядел в ней живую и горячую девушку, а не жертву, которую нужно защищать, но не считаться с ее мнением?

А ведь он и правда никогда прежде не считался с ее мнением, делал все по-своему и полагал свои решения единственно верными. Однажды она отговаривала его лезть в супермаркет, где оказалось много мутантов. Он не послушал, так как хотел раздобыть остатки продуктов. Она его не укоряла, лишь смотрела с обидой.

Он вышел в гостиную. В доме было тихо.

Случайно задел стул и уронил его. Наделал шума.

Из веранды вышла Ксения с зажженой сигаретой в пальцах.

– Ты чего не спишь? – спросила она.

– Выспался, – проворчал Кирилл. – А ты чего бродишь?

– Покурить вышла.

– Все хорошо?

Она пожала плечами. На ней, по всей видимости, был накинут один халат, плохо запахнутый. Виднелась упругая грудь.

– Ну как тебе сказать? Вообще-то да, все нормально. Но Таир и Алина куда-то свалили.

Кирилл выпрямился так резко, что заныла натруженная спина.

– Куда ушли? Из дома? Рехнулись они оба, что ли?

– Да не из дома. Из своих спален. У обоих двери нараспашку, и постели пустые. Я фонариком посветила. Возможно, что и в доме их нет, хэ-зэ.

Чутье громко, чуть ли не оглушительно завопило: они в апартаментах с портетом Последнего Президента!

Под понимающе-насмешливым взглядом Ксении рванул туда.

Врубил фонарь.

От увиденного мурашки забегали по коже и обмякли колени.

Огромная постель разворошена, на ней явно провели всю ночь. Смущаясь, Кирилл приблизился вплотную и осветил постель фонарем. На подушке – длинные темно-каштановые волосы Алины. Простыни чистые, без пятен, черт бы их побрал.

Метнулся в душевую комнату и с ужасом обнаружил, что одного полотенца нет. Они постелили его на постель, чтобы не запачкать простыни? Но куда после этого его дели? Ему стало дурно.

Почему, почему Алина его обманула? Она ведь прямым текстом сказала ему, что не намерена заниматься любовью ни с кем...

Что этой ночью видел Последний Президент?

Ступор прошел, и он бросился наружу. В гостиной и на веранде Ксении больше не было – спать легла. Ей глубоко наплевать на все происходящее между остальными. Ей можно только позавидовать...

...Кирилл нашел Алину и Таира на берегу пруда за огородом. Было тепло, небо окрасилось красками рассвета. Заря отражалась от спокойной поверхности воды.

Горел костер, Алина и Таир сидела бок о бок на бревне, глядя в огонь. В нем среди деревяшек догорали остатки белого полотенца. Белое превращалось в черное...

Кирилл подошел к ним со спины. Когда развеялись последние сомнения по поводу случившегося, ему снесло крышу.

– Шлюха! – завопил он, не думая ни о чем. – Ты говорила, что не будешь... трахаться! Что отношения нам не нужны, удовольствия тоже!

Алина посмотрела на Кирилла снизу вверх. В глазах – чувство вины и вызов. Страха нет.

– О, как дело-то повернулось, – проговорил Таир. Похоже, вспышка Кирилла его не особо впечатлила. – Поверь, я не знал, что ты испытываешь к ней чувства.

– А иначе что?! – заорал Кирилл. – Держал бы своего дружка в штанах?

– Да, – твердо ответил тот. – Конец света не значит, что надо превращаться в дикарей без моральных норм.

– Да кто ты такой, чтобы чесать мне про мораль?!!

Кирилл на одних голых инстинктах приподнял винтовку.

Таир потянулся к своему автомату, лежащему у ног.

Алина сказала устало:

– Перестаньте...

Таир отдернул руку.

– Я тебе докажу, друг. Прямо сейчас.

Он поднялся и, прихватив автомат, быстро ушел в сторону дома.

Кирилл не понял, что намерен доказывать ему Таир. Он сел на бревно рядом с Алиной. Долго-долго они сидели молча.

В сущности, Кириллу было нечего предъявить Алине. А та чувствовала вину. И в то же время осознавала, что ни в чем перед Кириллом не виновата.

Когда взошло солнце, а костер полностью прогорел, они вернулись назад, так и не обменявшись ни словом. В доме было пусто, только на столе в гостиной лежал лист бумаги, а на нем запись от руки:

“Мы ушли, Таир мне все объяснил. Может, встретимся, а может, и нет. Скорее всего, нет. Жаль, что так вышло, но я вас понимаю... Короче, все сложно, а я не люблю писать. Я люблю петь, танцевать и трахаться. Не поминайте лихом. Ксения”.

На другой день Кирилл и Алина двинулись в путь. Ксения и Таир наверняка их опередили на велосипеде. Шли не спеша.

Не разговаривали.

Но и не разлучались. Все было по-старому и одновременно все иначе. Кириллу было очень тяжело и плохо, но вовсе не от тяжелого рюкзака.

Через пару недель он застал Алину за странным занятием – она что-то считала на пальцах, шевеля губами.

– Что случилось?

Она взглянула на него. В глазах – смущение и страх. И надежда.

– У меня задержка... ну, этих дней. Такое бывает, но редко... Может быть, это из-за плохого питания и усталости...

Повисла пауза. Кирилл сделал гигантское усилие и заставил себя заговорить:

– Если это не от плохого питания... я все равно буду защищать тебя... вас обоих.

И внезапно Алина заплакала. Слезы катились по щекам крупными каплями и скатывались на подбородок.

– Спасибо, Кирилл.

Он молча повернулся и пошел дальше по бесконечной дороге на юг. Алина пошла следом, маленькая, худенькая, в мешковатой одежде и пучком волос, как у старушки.

Они снова были последними на свете.

Князь Василий

Солнечный луч, пробившись сквозь цветной витраж окна, упал на лицо Василия — сперва алым, как зарево пожара, потом синим, словно глубинные воды Черноозера, и наконец золотым, будто княжеская гривна. Он проснулся, ощутив на веках эту пеструю игру света.

Ночь прошла в дозоре — тревожные вести шли с восточных рубежей: враги подбирались к границам, и в соседних княжествах уже шептались о чёрных знамёнах. Караулы удвоили, но князь не мог позволить себе спать, пока дружина не отдыхала. И всё же с первыми лучами сон покинул его, рассеялся, словно утренний туман над Вихрой и её притоками — Червлёной да Кривицей.

Повернулся, хотел взглянуть на Любавушку, но вспомнил — она в опочивальне с младенцем Николой. Не стал тревожить их покой: ночные обходы, звон доспехов, тяжёлые шаги по дубовым половицам — не для детских снов. Потому и заснул здесь, в горнице, на широкой скамье, укрытый медвежьей шкурой.

Поднялся, натянул порты, льняную рубаху, поверх — кафтан, отороченный серебряной нитью. Корзно с фибулой, что досталось ещё от деда, лежало на лавке, отливая тёмным бархатом. Чоботы, крепкие, с подбитыми подмётками, ждали у порога.

Умылся ледяной водой из медного таза — сенная девка Зорька, знавшая княжий распорядок, приготовила его ещё затемно, а после, свернувшись калачиком на сеннике, снова задремала.

Вскоре она вошла бесшумно, заслышала, видать, сквозь некрепкий сон, что князь пробудился. Молодая — пятнадцати ещё не исполнилось, а взгляд твёрдый, будто у воеводы. С утра хмурая, будто туча перед грозой. Волосы кудрявые, густой шапкой, прикрыты скромной холщовой косынкой; глаза как угольки в печной золе, щёки пухлые.

– Здрав буди, княже-батюшка, на многие лета!

Глаза опустила — на князя смотреть не смеет. Хотя Василий подозревал, что не боится его девка. Да и, кажется, никого на свете не боится.

Подала полотенце, вышитое по краям хмелем да петухами, потом протянула чарку утреннего мёда — густого, янтарного, пахнущего липой. Полотенце князь взял, вытер лицо, от чарки отмахнулся.

— Негоже утро с хмельного пития начинать, ежели ворог не дремлет.

Взглянул на неё и вдруг улыбнулся. К своим людям он относился по-родительски, по-божески — строго, но с сердцем.

— И ты здрава будь, Зорька. Чай, каша уже готова?

— Готова, княже, а как же?

— Пчёлка ты моя трудолюбивая! — рассмеялся он. — Чего хмурая-то? Аль обидел кто? Скажи, я его выпорю.

Зорька губу закусила, пальцы в переднике переплела.

— Ну что ты, батюшко, никто не обидел. Я ж токмо...

— Что «токмо»?

— Не серчай, не моего скудного ума это дело... — прошептала она, потом вдруг подняла глаза, смело, почти вызывающе. — Но задумалась я поутру. Вот люди все воюют, друг дружку убивают. А заради чего?

Князь откинулся, словно сильным ветром отшатнуло.

— Как это «заради чего»? Заради справедливости! Мы, роские, землю свою от ворога защищаем, правду свою блюдём. А кто землю нашу поработить желает да правду кривдой заменить — тот и враг наш.

Зорька снова опустила глаза, но не от страха — точно раздумывала над его словами. В горнице запахло дымком из печи, тёплой кашей, мёдом. А за окном уже розовело небо — новый день начинался, и в нём снова могла пролиться кровь.

– А кто ж решает, где правда, а где кривда? — вдруг выпалила Зорька, и голос её зазвенел, как молодой родник. — Ярун Трёхликий и Единый? Так ялауны, таврухи, ургаши вона в Азрака, духа огня, веруют, вишь он им другую правду велит. Яруна же всуе не упоминают. Следуют они своей правде и себя правыми считают. А нашу правду кривдой кличут. А есть ли правда превыше Яруна и Азрака? Вроде Азрак – правая рука Единого, плоть от плоти. Этой рукой Ярун мир сотворял. А теперича, выходит, рука и голова разное глаголют.

Князь Василий замер. Потом неожиданно рассмеялся — негромко, но раскатисто, по-мужски, так что зазвенели чарки на кленовом столе.

— Ты, Зорька, умная шибко. Только жрецу нашему свои соображения не сказывай — от злобы лопнет!

Зорька неуверенно улыбнулась, но глаза её всё ещё сверкали, как два уголька в печной глубине.

Князь внезапно стал серьёзен. Подошёл ближе, положил тяжёлую руку на её худенькое плечо.

— А я вот тебе что скажу, и держи мои слова в душе накрепко. — Голос его стал тихим, но каждое слово падало, как молот на наковальню. — Правда не оттого правда, кто её изрёк — Ярун али рука его Азрак. А то, что из сердца идёт. Ежели сердце говорит: “Правда это!” — то это и есть она самая, родимая. А ежели маленько чуешь — не то это, то тут и затаилась самая что ни на есть кривда поганая. Сердце — оно мудрое у всех человеков, и не надо тут долго умствовать. Поняла?

Зорька замерла. Потом вдруг вся расцвела, будто маков цвет на утреннем солнце.

— Поняла, батюшко!

И, лёгкая как пёрышко, выскользнула из горницы, оставив за собой лишь лёгкий запах полевых трав да тёплый след в княжеском сердце.

***

Князь Василий вышел на широкий двор, залитый утренним солнцем. Присел на дубовые ступени терема, подставив лицо тёплому ветерку. Вдруг — топот копыт, и во двор, подняв пыль, влетел дружинник Горисвет. Конь под ним взмылен, сам воин — запыхавшийся, лицо в саже и поту.

— Княже! Враг идёт!

Василий вскочил, рука сама потянулась к мечу.

— Говори, Горисвет! Ялауны? Таврухи? Ургаши? Калтары? Сайхары?

— Заргары!

Князь нахмурился.

— Это ещё кто такие?

— Страшные чудища, князь Василий! Боль, огонь и дым от оных по лесам и степям идут! Молятся богу... боюсь имя его назвать...

Василий сморщился, как от горького дыма.

— Есть только один Бог! Говори, не страшись! Ярун с нами.

Горисвет совершил столбное знамение, рукой от пупа до чела провел, понизил голос:

— Жегла этого идола звать. И потворствует он заргарам в их завоевательных походах.

— Где нынче эти заргары?

— В пяти днях на восток.

— Быстро ли идут? Сколько их?

— Ни семей с ними нет, ни обоза большого. Тьма до Крутояра не дошла два дня, дружины по окрестностям рыскают.

— Чего хотят?

— Того не знаем. Но ургашей пожгли. Их кибитки самоходные.

Князь аж отшатнулся.

— Ургашей пожгли?! — голос его громыхнул, как громовая туча. — А эти-то бедолаги чем поганых прогневили?

— Тем, что на дороге стояли. Да и скота много у них. Позарились заргары, видать.

Горисвет вытер пот со лба, ждёт приказа.

— Что велишь делать, княже Василий?

Князь уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот миг скрипнула дверь терема. На пороге — Любава с младенцем Николой на руках. Лицо её бледное, глаза широко раскрыты.

— Что случилось, Вася?

Василий резко махнул рукой Горисвету — мол, ступай, опосля с тобой говорить будем.

Дружинник поклонился и отступил, а князь, собравшись с мыслями, шагнул к жене. Надо было успокоить её, но в груди уже клокочет буря.

***

Князь вошёл в терем, стараясь ступать мягко, чтобы половицы не скрипели. Любава подняла на него взгляд — вопрошающий, тревожный.

— Враги идут, — сказал он спокойно, садясь рядом на резную лавку. — Да только далеко они. Надо вдали от Вихры остановить. Мало их.

Сознательно преуменьшил, хотя на сердце было нелегко.

Сын Николай начал хныкать, капризно теребя край материнской рубахи. Любава, не отрывая взгляда от мужа, достала книгу с пожелтевшими страницами, раскрыла на цветной вкладке — там изображены богатыри в кольчугах, с мечами, что “освещают тьму”.

— Гляди, Колюшка, это наши предки, богатыри, как и твой отец.

Ребёнок тыкал пухлым пальчиком в картинки, постепенно успокаиваясь.

— Отчего непохожи они на нас, Василий? — вдруг спросила Любава, проводя рукой по странице.

— Отчего же непохожи? Разве внешность делает роса росом?

Жена улыбнулась и, перевернув страницу, начала читать молитву:

— Да пребудет сила Твоя, воля Твоя и разум Твой, Всеблагостный Ярун, с детьми Твоими на земле от Последней битвы Земли и Небес и до скончания веков.

Помолчала, потом добавила твёрдо:

— Ибо выжить мы хотим, а выживание — самое главное.

— Высшая справедливость важнее, — тихо возразил Василий, но Любава сделала вид, что не слышит.

Она уже доставала другую книгу — потрёпанную, в деревянной обложке.

— Вот, Николаюшка, были в стародавние времена многие земли населены чудными людьми. Звались те земли материки...

Голос её лился плавно, как мёд из сот. Василий слушал, умиляясь.

— ...И был такой материк Априкания, откуда род людской пошёл. И было у них превыше всех кровей всяких разных, отчего люди смогли многие века жить-поживать да не вырождаться.

— Ты моя грамотная! — рассмеялся князь, встав и заглянув в книгу. — А вот здесь что написано?

— А сам не можешь?

— Шибко словеса длинные. Я больше с дружиной на зверя и врага ходил, нежели в светлице книги читал. Ну так что?

Любава провела пальцем по строке:

— “Генетическое разнообразие Априкании”.

— Что сие значит?

— Много разнокровных людей значит. И было это разнообразие превыше, чем во всём остальном мире.

— Эвона как! Удивительная страна Априкания!

— Много на свете есть удивительного... — задумчиво ответила Любава, закрывая книгу. — Ещё до Последней битвы Земли и Небес сказано было, что ежели весь мир сгинет, кроме Априкании, то народы сего материка смогут дать начало новому человечеству. Ибо так уже было.

***

Князь Василий выехал на площадь перед храмом Яруна. Конь под ним горячился, чувствуя напряжение в воздухе. На вышке караульный бил в колокол, созывая народ. Дружинники уже собрались – кольчуги блестят, лица суровые.

В центре площади жрец в деревянной трёхликой маске кружил вокруг священного столба, где вырезаны послания Яруна. Пляска становилась всё неистовей – он хрипел, бился в конвульсиях, пока не рухнул на землю. Слуги подхватили его, сняли маску – глаза закатились, язык высунулся.

Василий сошёл с коня, опустился на одно колено перед жрецом:

– Что? Что глаголет Ярун?

Жрец закашлялся, потом прохрипел:

– Не заргары то идут... Не дикари степные... Воинство из ада! Даже солнце в сей день лик свой скроет от того зла!

В толпе поднялся шум. Женщины запричитали, мужики застучали мечами о щиты.

– Смотрите! – вдруг закричал караульный с вышки.

Все обернулись. На горизонте поднимался дым – чёрные когти, цепляющиеся за небо. А солнце... солнце меркло, будто черная тень наползала на него.

Василий стиснул зубы:

– Пожгли ургашей, теперь и до нас добрались!

Народ завопил.

– А ну цыц! – рявкнул князь. – Раскудряхались, как куры! Не таких врагов встречали – и этих встретим! Солнечного затмения не видали? В книгах древних про то сказано!

Молодой дружинник у его ног прошептал:

– Так то ж аккурат перед приходом ворога... И жрец-то откуда знал?

– Откуда знал... – буркнул Василий. – По календарю, сволочь, высчитал. Силы свои напоказ выставляет, народ пугает. Я ему задам!

Но сейчас нельзя было подрывать авторитет жреца – даже если тот плут, то нужный.

Князь вскочил на коня, поднял меч:

– С нами Ярун! За Рось любого черта порвём!

Толпа взревела в ответ.

Жрец между тем пришёл в себя, открыл глаза, хотел что-то прокаркать, но Василий незаметно пнул его сапогом:

– Пикнешь – детородный орган оторву! Не будешь больше к ткачихе Ольге ходить, якобы порчу снимать.

Жрец умолк. К нему подошёл Борислав – дружинник с тихим голосом, но твёрдой рукой. Умел успокоить.

А Василий уже звал Горисвета:

– Собирай дружину. Только лучших. Поглядим, что за враг. И сразу назад. Лично возглавлю.

Конь под ним вздыбился, почуяв боевой поход.

***

Кони дружины, взмыленные от долгой скачки, тяжело дышали, их бока вздымались кузнечными мехами. Двенадцать всадников – сам князь Василий да одиннадцать отборных воинов – подъехали к пепелищу Курганского посада у подножия Крутояра. Высокий пик Чёртов Венец, черный и острый, будто клык древнего зверя, вонзался в багровое небо.

Посад был сожжён дотла. Деревянные срубы превратились в груды углей, тлеющие, как глаза зверя в ночи. Воздух был густ от смрада – пахло горелым мясом, смолой и чем-то кислым, словно прокисшее молоко, смешанное с пеплом. У реки Червлёной, чьи воды отражали закат кровавым бликом, стояли обугленные столбы. На них, пригвождённые железными шипами, корчились люди. Их кожа почернела и лопнула, обнажая мясо под ней, а из горла вырывались хриплые стоны – уже нечеловеческие, словно скрип несмазанных колёс.

— Они умирают! — закричал Горисвет, и голос его дрогнул. Он сжал рукоять меча так, что костяшки побелели. — Се люди князя Матфея!

Василий поднял руку, и дружина замерла. Его пальцы, покрытые старыми шрамами от клинков, сжались в кулак – знак остановиться.

— Обожди, Горисвет. Вдруг это ловушка? — голос князя был спокоен, но в глазах, черных, как ночное небо, сверкнуло пламя. — С Матфеем мы в мире жили, помощь его людям не отвергну. Но сперва поглядим в чудо-око.

Он достал из кожаного чехла на поясе диковинный предмет – бинокль, оставшийся от древних. Латунные трубки блестели тускло, стекла были поцарапаны, но всё ещё ясны. Василий поднёс его к глазам, медленно осматривая окрестности. Никого. Только ветер шевелил пепел на земле, да вороны кружили над полем, чуя добычу.

— Ратибор, Андрий, за мной! — Князь слез с коня, и двое воинов последовали за ним. Ратибор, высокий и молчаливый, с лицом, покрытым синими татуировками жрецов, шагал бесшумно, как тень. Андрий, низкорослый и жилистый, двигался легко, будто кошка, готовясь в любой момент рвануть с места. — Остальным – затаиться. Засвищу соловьём – выдвигайтесь.

Трое крались между сгоревших изб. Стены почернели, брёвна обрушились внутрь, оставив лишь остовы, похожие на рёбра мёртвого великана. Василий ступал осторожно, избегая углей, ещё тлеющих под пеплом.

— Чуешь что? — шёпотом спросил он, глядя на Ратибора.

Тот закрыл глаза на мгновение, будто прислушиваясь к чему-то, что слышал только он. Потом медленно покачал головой.

— Тишина. Только смерть.

Они ждали полчаса. Стоны раненых становились всё тише, пока не превратились в предсмертный хрип. Наконец Василий поднёс пальцы к губам и издал короткий, чистый свист – точь-в-точь как у лесной птицы.

Дружина вышла из укрытий.

Раненых снимали со столбов, но помощь была уже бесполезна. Один из них, мужчина с обгоревшим лицом и вытекшим глазом, прошептал, захлёбываясь густой кровью:

— Во имя Жеглы... нас убили...

Горисвет, обычно весёлый и шумный, стоял с помертвевшим лицом, сжав кулаки.

— Было б у нас оружие древних, вроде твоего чудо-ока... которое на расстоянии убивает...

— Ага, ещё и из-за угла стреляет! — хмыкнул Добрыня, широкоплечий богатырь с широкой кудрявой бородой. — Для трусов оно.

Горисвет резко повернулся к нему:

— Говорят, есть схрон с таким оружием! А если враги найдут?

Василий резко оборвал:

— Найдём – уничтожим. Или глубже закопаем. — Его голос стал твёрдым, как камень. — Древние тем оружием свой мир истребили. Неужто их ошибки повторять?

Молча похоронили мёртвых. Хоть и другого племени, но людей.

***

Луна, бледная и холодная, как лезвие ножа, висела над острым пиком Чертова Венца. Дружина расположилась в предгорьях, подальше от пепелища Курганского посада. Крутые склоны, покрытые редким колючим кустарником, нависали над лагерем, точно каменные стражи.

Князь Василий стоял на первом карауле. Он знал – князь должен быть первым во всём. И войско в бой вести, и в дозоре стоять. Не в тереме с жёнами прятаться. Только тогда власть его будет крепка, а дружина – верна. Но не ради выгоды он проявлял храбрость – таков его княжий удел.

После стражи Василий вошел в шатёр, наспех сооружённый из жердей и конских попон. Заснул мгновенно, как убитый.

Казалось, минуты не прошло – и вдруг резкий толчок.

Князь вскочил, рука сама схватила меч. Перед ним стоял Святозар, лицо в лунном луче, что в щель просочился, серое, как у мертвеца.

— Князь, неспокойно...

— Что такое, Святозар?

Но ответа не потребовалось – снаружи уже слышались тревожные звуки. Василий выбежал из шатра.

Напарник Святозара, Тихон, стоял у костра с обнажённым мечом. Факелы, воткнутые в землю, ещё не были зажжены. Кони фыркали и били копытами, уши прижаты назад.

Ветер принёс странные звуки – завывания, стоны, будто злые духи смеются в темноте.

— Нежить... — прошептал Тихон, совершая столбное знамение.

— Брось бабкины сказки болтать! — резко оборвал Василий. — Рядом пещеры есть – звук эхом разносится. Раз стонет, значит, кто-то жив. Ты, Тихон, оставайся, а мы со Святозаром сходим, поглядим.

— Да ты что, князь? Дружину будить надо! Не может человек так выть!

— Намая́тся ещё. — Василий усмехнулся. — Жена Любавушка сказывала про акустику. Слыхал такое? Нет? Потому что книги не читаешь, только мечом машешь. Акустика – сиречь способность пещер звук усиливать. Не духи это, а ветер в каменных щелях.

Со Святозаром зажгли факелы от костра и двинулись к пещере.

Тени от огня плясали по стенам, выхватывая древние руны, высеченные в камне. Голоса становились ближе. Внезапно – поворот, и перед ними открылась зловещая картина.

У затухающего костра лежали пятеро – три женщины и двое мужчин, все в крови. Старик с седой бородой стонал в горячке, ему мокрой тряпицей обтирали лоб. Он умирал.

В стороне, связанный, сидел огромный детина, похожий на роса, но в странных тускло-багровых доспехах. Кляп во рту, лицо искажено яростью. Под ним – лужа крови.

— Князь Матфей! — выдохнул Василий.

— Василий? Неужто пришёл? — голос старика прерывался. — В наших краях нечисть завелась... Вот одного пленного сам взял... Да он меня и убил!

— Не убил ещё!

— Умираю... — князь Матфей кашлянул, и на губах выступила кровавая пена. — Недолго мне осталось...

Он судорожно вдохнул, будто собираясь чихнуть, но выдох так и не последовал.

— Нет более князя Матфея! – завыл мужчина, что испарину старцу вытирал.

Одна из женщин бросилась к пленному с ножом:

— Убьём поганца!

— Погодите-ка! — резко остановил её Василий. — Мы его расспросим об их войске.

Пленный, несмотря на раны, смерил князя взглядом, полным ненависти и презрения.

***

Лучи восходящего солнца пробились сквозь дымку, окутавшую пепелище Курганского посада. Дружинники обмазали раны выживших густой мазью из медвежьего жира и зверобоя, перетянули тела чистыми полотняными тряпицами. Напоили тёплым медовым взваром с можжевеловыми ягодами, всучили в дрожащие руки лепёшки из ячменной муки.

Беженцы, дрожавшие и постанывающие, выдохнули:

— Враги те — не росы вовсе. Далеко на юге жили-поживали. Но появился у них новый бог — Жеглой зовут. И повёл Жегла их в завоевательный поход.

Василий стоял, скрестив руки на груди. Кольчуга под лучами солнца отливала тусклой сталью.

— Так-таки сам бог снизошёл до управления войском?

— Сами видели! Огромный, с ликом нечеловечьим и силой звериной!

— Ярун с нами! — усмехнулся князь и плюнул в сторону. — У страха глаза велики, сказывали древние.

— Ни ранить их нельзя, ни убить! Жегла им силу дал! Жгут всех!

— Сначала с пленным поговорю. — Василий махнул рукой, блеснув кольцами на пальцах. — А вы приготовьте князя Матфея к погребению.

Пленный сидел в овраге, привязанный к обгорелому пню. Лицо его посерело от потери крови, но глаза горели — не страхом, а злобой.

Князь вырвал изо рта врага окровавленный кляп.

— Сказывай, кто такие, зачем пришли. Иначе пытан будешь. На то у нас опыт имеется.

— Пытай, сколько хошь. — Пленный хрипло рассмеялся, обнажив выломанные зубы. — Ничего я тебе о нашей силе не скажу. Мало мне времени осталось. Уж пытали меня.

— Зачем людей жжёте да к столбам привязываете?

— Так наш бог повелел.

— Бог один, и имя его — Ярун Единый, Трёхликий.

— Много ли ты, князь, в богах понимаешь? — Пленный усмехнулся, капли пота смешивались с грязью на лбу. — Что тебе жрец говорит, в то и веришь? А часто ли он прав бывает, когда о будущем глаголет?

— Ну, бывает и брешет.

— То-то!

— А ты много ли о пытках понимаешь? — Василий присел перед ним на корточки, звякнув кольчугой.

— Начинай пытать. Я недолго протяну, а ты много не узнаешь.

— Ты кто такой храбрый? – усмехнулся Василий.

А сам подумал: ежели все в его стане такие, то нелегко будет с ними справиться.

— Меня Богданом звать. Я — рос. Как и ты. Мы с тобой одной крови.

Князь поднял брови.

— Не рос ты. И никакие мы с тобой не братья. Мы разные. Есть росы, а есть все остальные.

— Что такое, по-твоему, росы? — Богдан усмехнулся разбитыми губами. — Цвет кожи у нас одинаковый, и волосы, и глаза, и язык. Отчего себя иным считаешь? То, что Яруну поклоняешься, а я — Жегле? Так то боги разные, а люди одинаковые.

— Мы людей в прихоть богу не убиваем.

— Ой ли? — Пленный закашлялся, и слюна окрасилась красным. — Слышали мы о твоих подвигах, когда ты с сайхарами и таврухами воевал. Кучу народа в землю положил. И всё оттого, что на их землю позарился. Да о пытках умствуешь, опытом похваляешься.

— Шпионы, выходит, ваши в наших городах есть?

— Выходит, есть.

— Выпорю всех торговцев, что через ваши края ходят, и на столбах повешу!

— Вот видишь, не такие мы и разные. Росы мы!

— Не росы вы! Чужаки. Обычаи у вас другие, доспехи другие, всё другое!

— Обычаи да доспехи наследовать от других народов можно. — Богдан хрипло усмехнулся. — Много ли ты наследовал от древних, князь? Так по сему тебя древним назвать, что ли, можно? Нет, никак нельзя.

Василий не нашелся сразу, что на подобное ответить. Подумал.

— Ладно. Пытать не буду и допрашивать тоже. Помилую тебя.

У пленного опаленные брови поползли наверх. Налитые кровью глаза из орбит вылезли.

— Помилуешь?

— Да. Оставлю на волю Яруна. Выживешь — хорошо для тебя. А нет — на то судьба твоя.

Ушёл.

Пленный крикнул вслед:

— Развяжи хоть!

Василий остановился, не оборачиваясь.

Врага отпустить?

Но что верно, то верно, — ему и так мало осталось.

Рос — это не тварь, а человек. С душой и совестью.

Василий вернулся, слегка подрубил верёвки мечом.

— Беги. Если сможешь.

Пленный посмотрел на него с недоверием, стряхнул веревки, потом медленно встал, пошатываясь.

— Спасибо... князь.

И ушёл, оставляя кровавый след на камнях.

***

Василий ехал впереди дружины, пальцы судорожно сжимали поводья. Ветер шевелил его густую бороду, в которой уже пробивалась седина. Мысли путались. Что делает росу росом? Чем от других отличаемся? Сердце подсказывало ответ, но разум не мог облечь его в слова. Может, в этом и есть та самая надмирская суть, о которой говорили жрецы?

Лошади дружинников оставляли четкие следы на влажной земле. Справа бежала река Червода, её темные воды, вспененные у берегов, неслись к Гремячему озеру. Двое мужчин и три женщины из Курганского посада, посаженные на заводных коней, тихо стонали от боли – их раны, перевязанные чистыми тряпками, пропитались кровью.

Если следы повернут налево у Буянь-бора, значит враг идет к калтарам, размышлял Василий, судорожно нащупывая рукоять меча. Он резко обернулся к дружине:

– До Черноозера идем! Ежели след по левому берегу дальше пойдет – возвращаемся. С ранеными далеко не уйдем.

К вечеру, когда солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в багровые тона, они добрались до Буянь-бора. Темный лес, словно исполинский зверь, распластался по холму. Среди деревьев мелькали ручьи, стекавшие к реке. Вдалеке виднелся полуразрушенный купол храма Яруна, его позолота давно потускнела.

– Здесь ночуем, – приказал Василий, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Воины стали разбивать лагерь. Кто-то добыл тетеревов и зайцев – мясо жарилось на костре, распространяя аппетитный запах.

– Князь, ты третью ночь без сна, – упрекнул его Горисвет, помогая установить шатер на краю обрыва. Василий лишь махнул рукой, но согласился – тело требовало отдыха.

Сон настиг мгновенно. Но среди ночи князь проснулся от резкого звука – короткого женского вскрика, тут же оборвавшегося. Сон тянул обратно в ласковые объятия, но Василий усилием воли вырвался в явь.

Выскочив из шатра, узрел лишь кромешную тьму. Костер погас. Затем различил тени, мелькавшие в тусклом лунном свете.

– Эй! – крикнул он, и в этот момент вспыхнул огонь.

Перед ним стояла огромная фигура в металлической маске, отражавшей пламя. В руках незнакомец держал горящую дубину, от которой летели искры. Вокруг лежали тела дружинников – горла перерезаны от уха до уха. Одна из женщин из Курганского посада хрипела, захлебываясь кровью, – враг добивал раненых. Три воина в диковинных красноватых доспехах стояли подле гиганта.

Стража прозевала! – пронеслось в голове Василия. Он бросился вперед, меч сверкнул в свете горящей дубины. Первый противник рухнул без звука. Второй едва успел поднять оружие. Третий...

И тут на Василия медленно пошел огромный человек в маске – Жегла. Сделав пару тяжелых шагов, исполинская фигура замерла, наблюдая. Когда Василий приблизился, гигант взмахнул дубиной. Князь едва увернулся – горящее полено просвистело в сантиметре от лица.

Не бог, – мелькнула мысль. Настоящее божество не промахивается. Просто огромный воин. Но размышлять некогда – Жегла развернулся вокруг оси, рассыпая искры, нацелил новый удар. Стрела вонзилась в плечо Василия, боль пронзила тело, замедлив движения. Горящая дубина обрушилась на него...

Удар. Небо и земля поменялись местами. Василий летел к обрыву, слыша свист новых стрел. Холодная вода реки Черводы сомкнулась над ним, унося в темноту. Последнее, что он увидел – отражение луны в воде, распадающееся на тысячи бликов...

***

Темные воды реки Черводы увлекали в холодную глубину. Легкие горели огнем, требуя воздуха, но князь заставлял себя плыть дальше, пока в глазах не начали вспыхивать красные точки. Когда казалось, что сознание вот-вот покинет его, он вынырнул, судорожно глотая ночной воздух, смешанный с брызгами речной воды.

Почти полная тьма окружила его. Только слабые отблески луны дрожали на черной воде. Течение, сильное в этом месте, крутило его как щепку, не давая опомниться. Правое плечо ныло от глубоко засевшей стрелы. Василий стиснул зубы, схватил древко и с хрустом выдрал стрелу — боль заставила сжаться все мышцы.

Что-то хлестко ударило по лицу. Василий инстинктивно схватился за ветку старой ивы, склонившейся над водой. Пальцы впились в шершавую кору, но доспехи и мокрая одежда, пропитанная водой, неумолимо тянули вниз. Кольчуга стала неподъемной, сапоги налились свинцом.

Вдруг чья-то жесткая ладонь схватила за запястье.

— Живой, князь? — голос звучал хрипло, с хлюпаньем.

В тусклом свете Василий узнал Богдана — того самого пленника, которого пощадил. Лицо врага было восковым, губы посинели. Живуч, пришелец! И как дружину догнал без коня?

Василий с трудом выговорил, отплевывая речную воду:

— Благодарю... Зачем... спасаешь? Почему не со своими?

Богдан тяжело дышал. Каждый вдох давался с трудом, в горле булькала кровь:

— Мне... умирать скоро... Зачем я войску? В тиши... умру. Ты меня... отпустил... вот и я... тебя спас... На том бревне до церкви доплыл; ежели бог один, то и не грех Яруну помолиться...

Василий хотел ответить, но в этот момент тело Богдана обмякло. Глаза закатились, во рту вспучился последний пузырь крови. Он сидел, привалившись к стволу дерева, и больше не слышал князя.

Вдалеке раздались голоса, замерцали огни факелов на лодке. Погоня приближалась. Василий, стиснув зубы, выбрался на берег. Кожа на шее и спине покрылась мурашками от ночного ветра. Он продирался сквозь колючие кусты, пока не наткнулся на холодную каменную стену. Старая церковь Яруна, заброшенная и полуразрушенная, о которой Богдан сказывал. Над входом, почти стертая временем, была надпись: “В мир нагой пришел, нагой и уйдешь”. В полумраке Василий бы ее не прочитал – но он и без того знал, что там начертано.

Неожиданная мысль пронзила разум как молния. Дрожащими руками он скинул кольчугу, кафтан, порты, все до последней нитки. Каждый предмет одежды, падая в воду, оставлял круги на темной поверхности. Он нашел плоский камень и придавил им свою одежду, чтобы течение не вынесло ее на берег.

— Ярун, сохрани меня в твоем храме! — прошептал Василий, переступая порог.

Голоса приближались:

— Что там?

— Церковь проклятая!

— Глядишь, там схоронился?

– Глядите в оба, факел один. Два других Кузьма утопил, бестолочь!

Василий прижался в угол за массивным аналоем, покрытым слоем пыли. Запах плесени, смешанный с неистребимым ароматом ладана, щекотал ноздри. Враги вошли, и свет единственного факела осветил облупившиеся фрески на стенах. Враги прошли в двух шагах, сапоги скрипели подошвами по каменному полу, но нагого человека в темном углу никто не заметил. Ярун отвел их глаза.

Когда враги, обшарив церковь и никого не найдя, ушли, переругиваясь, Василий осознал, что дрожит от холода. Рассвет уже окрашивал небо на востоке. В углу церкви он нашел старое ростовое зеркало с потускневшей поверхностью. В отражении увидел знакомые черты: черную кожу, курчавые волосы, широкий нос, толстые вывернутые губы — лицо, как у всех росов.

Мысли путались. Кто же такие мы, росы? Не цвет кожи определяет принадлежность к народу, не разрез глаз. Росы — это те, кто принял законы Яруна, кто готов стоять за правду до конца. Его предки пришли из далекой Априкании после Последней войны Земли и Небес, переняли культуру ушедших навсегда народов и стали росами не по крови, а по духу.

Теперь он, нагой и безоружный, должен проделать долгий путь домой, чтобы собрать новую рать. Жегла еще узнает силу росов...

Колыбель греха

Старшая Прозревшая Агния сидела на седом, замшелом бревне на самой окраине деревни, там, где тропинка терялась в густой траве. Деревня притулилась на опушке дремучего, вечно шепчущегося леса, а перед ней расстилалось широкое поле, где неспешно паслись пегие коровы, позванивая глухими колокольчиками. Воздух был чистейший, прозрачный, пах дымком и прелой листвой, а в небе кричали стрижи. На поле, согнувшись в постоянной работе, копошились люди.

– Для чего хорошо! – выдохнула Агния, откидывая с лица прядь поседевших волос.

Она повернула свое лицо, изрезанное мелкими морщинами, к собеседнице. Та была молоденькая, младшая Прозревшая Татьяна, всего-навсего пятнадцать годков от роду, но в ее ясных глазах уже таилась тихая сила, дарованная лесами да полями. А самой Агнии шел уже тридцать первый год, возраст нешуточный, за плечами тяжесть прожитых лет. Вот и сейчас в животе гудела какая-то тяжесть, не то от еды неладной, не то от подступающей месячной немочи, а спину ломило, будто бы она не на бревне сидела, а мешки таскала.

Но Татьяна смотрела не на наставницу, а куда-то вдаль, за поля, туда, где из зелени дремучего леса, словной костяки чудовищ, торчали серые руины давно покинутого города, оплетенные ползучим сорняком. Люди обходили то место стороною, но Таню, как и всех юных, манило к нему неукротимое любопытство.

– Не взирай на былое, Татьяна; что было, быльем поросло, – тихо молвила Агния.

– А мне любо-дорого поглядеть, как раньше люди жили в таких хоромах каменных. Небось, повернуться в них невозможно было, и дышать нечем от каменной пыли, – не отводя взгляда, пробормотала девушка.

– Как жили, так больше не живут. Нонеча живут вольно, как и полагается людям свободным, на своей земле.

– До чего ж было их, людей-то, видимо-невидимо! Не мудрено, что друг друга порешали под конец.

– Друг друга порешали не от одной тесноты, а от Алчных Жнецов пошли на то. Али ты не ведаешь?

– Ведаю, матушка Агния, ведаю. Ты ж сказывала уж много раз… Не вяжется это у меня в голове, что мужики на такое способны… Вроде все как один смирные, вон скотину пасут да поле пашут.

Агния тихо рассмеялась, и смех ее был похож на сухой шелест листьев.

– Смешная ты, Татьяна. Зеленая еще. Наши мужики что, хорошие. Не спорю. Но рождаются среди них порой змееныши подколодные, голодные глазья… Им всё мало – и власти, и денег, и самой жизни людской…

– Каких таких денег? – нахмурилась Татьяна.

– Ай, неважно. Нынче того нет. И Небо не позволит, чтоб повторилось. Без этой ерунды перебьемся. Вон уж много поколений живем, и ничего.

Наступила пауза, заполненная лишь дальним мычанием и криком петуха. Мужики да бабы вдалеке, черные от земли, продолжали свою работу. Прозревшие же не трудились на поле – у них была иная доля. Они сидели и наблюдали, как те, согнувшись, выпалывают упрямые сорняки.

– Видишь, как они сорняки-то выпаливают? – снова заговорила Агния, и голос ее стал жестким. – А ежели не выпалывать – все поле заглушит, и поздно будет что-либо делать. Так-то и среди людей. Заранее нужно сорняки людские выпалывать. А это уж наша с тобой работа.

– Да люди же это, не сорняки… Как-то страшно, матушка…

– Чего тебе, дитятко, страшного?

Татьяна лишь смущенно пожала тонкими плечами. Агния вздохнула полной грудью.

– Не надобно бояться. Один раз рука дрогнет, и снова грянет конец света, в пожаре Последней Войны… Как то и было давным-давно: вон, видишь, чем все покончилось?

Она медленно протянула руку, палец указал на далекие, заросшие буйной зеленью руины, на немой укор прошлого.

Татьяна молча кивнула, и взгляд ее потемнел от непосильной думы.

– А до Войны, – спросила она, глядя куда-то внутрь себя, – таких Прозревших, как мы, не было, получается?

– Не было, – твердо ответила Агния. – Потому никто сорняки те и не выпалывал. Не дай своему сердцу смягчиться, когда не нужно, не дай руке дрогнуть, делай свое дело. И не сомневайся.

– Хорошо, матушка Агния, не буду сомневаться.

– Ладно, пойду я. Сама знаешь, какие у меня нынче дела. Скоро ты на мое место станешь.

– Да рано мне…

– Не рано. Я в твои годы уже заступила на службу вере.

Агния тяжело поднялась с бревна, кряхтя от натуги, и медленно побрела к своей избе. Идя по пыльной деревенской улице, она невольно вспомнила былое. Хотя сама только что наставляла Таню на прошлое не оглядываться. Собственный ум, окаянный, нам покоя не дает, вечно ворошит то, что давно быльем поросло.

*

Давно это было.

Однажды Старшая Прозревшая Агния проснулась утром рядом с мужем, сбросила с себя одеяло и потянулась в длинной ночной рубахе, пахнущей дымом и сном. Вышла из избы на резкий утренний свет. Обозрела окрестности: перед ней лежала опушка пустого дремучего леса, темная и безмолвная. Где-то мычали коровы, пастухи покрикивая гоняли скот в поле. С одной стороны деревня была огорожена частоколом, а за ним простиралось поле молодой пшеницы, еще нежной и зеленой. Погода стояла прекрасная, пасторальная, но Агния шла дальше, и вдали, как гнилой зуб, проступил заросший лесом и ползучими растениями город. От одного его вида становилось понятно, что когда-то здесь произошел конец света.

Несмотря на ясное небо, ей становилось нехорошо, будто что-то тяжелое и злое наваливалось на грудь. Чистая лазурь казалась затянутой серой мглой, в воздухе висела незримая, тяжелая опасность. Настроение у Агнии испортилось начисто.

Она развернулась и твердыми шагами вернулась в избу. Резким движением откинула одеяло и спихнула мужика с лежанки.

— Вон! — рявкнула она. — Твое время кончилось. Теперь тебе надобно работать, а у меня будет другой.

Временный муж, протирая глаза, растерянно шлепал губами:

— Почему так рано, Агнюша? Ведь мой срок еще не вышел…

— Занудливый ты, — отрезала она. — Работать тебе надо, на охоту ходить. А не под теплым боком верховной жрицы греться.

Муженек залился горючими слезами и выбежал из избы в одних портках. Агния громко и коротко рассмеялась ему вслед.

Некоторое время спустя на главной площади, среди темных изб и высоких сосен, собрался народ. Сегодня был тот самый день. Луна, круглая и бледная, висела на дневном небе. Внутри Агнии поднималась влага, жаркая волна. Она чувствовала себя желанной, кожа горела, как будто желание било фонтаном из самого ее нутра. И она видела то, что не видел никто другой — темные пятна на душах, шевелящиеся тени.

Перед ней выстроились бабы, мужики и дети. Детишки, каждому по два-три годика, жались к матерям. Сбоку стояла дружина — хмурая, мрачная, закованная в самодельные латы, со скрытыми масками лицами. Сегодня они были не просто людьми, а исполнителями воли небес.

Агния стояла, воздев руки к бледной луне, и голос ее гремел над замершей площадью. Она сказывала про былые времена, про Алчных Жнецов, что душили землю. В ту пору маньяка, загубившего самое большое с полсотни душ, хватали, судили да казнили, а Жнеца, что миллионы скосил, на трон возводили, честь ему воздавали. Война, что Жнецы развязали, и поставила кровавую точку на старой цивилизации.

Чтобы этого не случилось вновь, Небо ниспослало миру Прозревших. Всегда женщину, ибо она чутка к силам природным пуще мужика. И стала она настоящей матёрой матриархом над общинами, что теперь по миру разбросаны. Когда сила луны наполняет ее, Прозревшая видит в малых детях зерно грядущего зла — потенциальных Алчных Жнецов. Так уж судьба сложится, что станут они диктаторами, воздвигнут вновь империи исполинские и начнут собирать кровавый урожай, покуда не грянет новый апокалипсис. Потому и вердикт всегда один. Будущих Жнецов народ и прозвал Змеенышами.

Родители детишек стояли бледные, как поганки, неживые, но и не мертвые, губы их шептали неслышные молитвы. В глазах у каждого горел фанатичный огонь, оставались они готовы на все, к чему их призовет Прозревшая.

Агния обратилась к силам природы, к воде, воздуху, огню, деревьям, земле. Она просила их дать ей силу видеть сокрытое. И мир вокруг изменился: цвета померкли, все стало черно-белым, как в дурном сне. Она видела, как по древесным жилам толчками движется влага, поднимается вверх и испаряется в воздух, как формируются облака, как текут невидимые реки в подземных глубинах. Она различала, как кровь пульсирует в жилах каждого стоящего перед ней. А потом ей почудилось, что кровь эта хлынула наружу, заливая все вокруг, вопли и стоны заполнили пространство, огонь Последней Войны полыхал на руинах городов, а смерть собирала свой жуткий урожай. Ужас, что она узрела, был невыносим. Ее скрутило, она рухнула на землю и забилась в конвульсиях.

Дружинники, мрачные и неотвратимые, бросились к ней, удерживая ее за руки и ноги. И пока они держали ее, тень видения коснулась и их — они увидели то же самое, отблеск грядущей гибели, запечатленный в корчах их Прозревшей.

Она поднялась с земли, взлохмаченные волосы прилипли к вспотевшему лицу, а в глазах стояло безумие. Все присутствующие, включая суровую дружину, застыли в ужасе. Агния видела, как пролитая кровь медленно всасывается в землю, растворяется в воздухе, кровавые облака становятся обычными, а измазанные багрянцем люди очищаются сами собой. Она из последних сил надеялась, что сегодня не увидит того, что привиделось в прошлом году.

Но надежды ее не сбылись. Кровь исчезала повсюду, кроме рук одного из мальчишек. Он стоял совершенно невинный, с широко раскрытыми глазами и пшеничными волосами. А на его маленьких ручках алела свежая кровь. Агния с безумными глазами указала на него костлявым пальцем и пронзительно крикнула:

– Алчный Жнец! Алчный Жнец!

Толпа сначала тихо, потом громче вторила:

– Змееныш! Змееныш! Смерть змеенышу!

Мать ребенка взвыла, как подстреленная волчица, обхватила сына за плечи. Мальчик расплакался. Ее стал держать муж, сам бледный до синевы, губы тряслись, но к сыну он не прикасался. Остальные стыдливо, не глядя, стали расходиться в разные стороны, не шибко, впрочем, торопясь. Агния, ловя ртом воздух, осознавала, что такие же обряды сейчас происходят по всему миру, и пыталась себя этим успокоить. И вроде бы понемногу приходила в себя.

Дружина выдвинулась вперед и попыталась отобрать ребенка. Мать отчаянно сопротивлялась, прижимая к себе сына.

– Не позорься, Ксюша, вовек не отмоемся, на нас люди смотрят… – сипло прошептал муж, дергая ее за плечи назад.

– Не отдам! Не отдам, лучше меня заберите! И меня с ним тоже! Как я жить буду?

Мужу на помощь пришла старая бабка, она помогала ему справиться с обезумевшей женой, приговаривая хрипло:

– У меня такое же было, Змееныша породила, еще нарожаешь, глупая… Такова воля Небес.

– Это проклятие! Почему так часто?

Бабка коротко и сухо рассмеялась:

– Так это было лет тридцать тому назад… Моего Змееныша другая Прозревшая нашла.

Мальчик ничего не понимал, его грубо схватили за маленькие руки. Дружина, не встречаясь ни с чьим взглядом, потащила его в сторону леса. Люди молча уходили в дома, запирая двери. Агния, выпрямившись и отряхнув подол, пошла следом за дружиной.

Они пришли на крохотную полянку, зажатую между вековыми деревьями. Посередине стоял Тотем их общины – получеловек-полумедведь, темное дерево, покрытое многовековыми трещинами. Перед ним находился алтарь, заляпанный темной, засохшей кровью. Но не человеческой, а петушиной.

Пацаненка раздели до трусиков и привязали веревками к холодному идолу. Он залился тихим, безнадежным плачем. Дружина затянула заунывную, монотонную песню, голоса их сливались в угрожающий гул.

В лесу дремучем сосны стонут,

В омуте вода черна.

Змеёнышу здесь путь не прочен,

Запутанная глубина.

Не взойдёт зерно обманное,

Проросшее в ночи.

Мы свечу зажжём желанную,

Чтобы свет ее не потух.

Лунный свет, дай верный путь,

Камни, дай нам силу.

Чтобы мир не смог свернуть

К вечной той могиле.

Древний лес хранит покой,

Тайны вековые.

Пусть уйдёт обман с водой,

Чистой и святой.

Один из дружинников, не глядя в глаза, подал Агнии ритуальный нож – Коготь Судьбы, длинный и изогнутый, тускло поблескивающий в сумраке леса. Она подошла к мальчику, и не было в ней ни малейшей милости, ни капли сострадания, лишь холодная, словно зимний камень, уверенность.

– Да простит тебя Небо! Ибо грех в тебе, хоть и недавно ты вышел из колыбели. Из этого Змееныша прорастет семя империи смерти. Не творить тебе зло, не собирать кровавую жатву. Да погибнет один, чтобы выжили миллионы и миллиарды.

Она точным, отработанным движением вспорола ему живот снизу вверх, до грудины. Мальчик коротко вскрикнул, захлебнулся хлынувшей изо рта кровью и затих, маленькое тельце обмякло на веревках. Агния смотрела на него сквозь пелену Силы – видела, как окровавленные видения на его руках наконец исчезают, кисти и пальчики становятся чистыми, но зато настоящая, алая кровь широким потоком течет из вспоротого живота, пропитывая землю у подножия идола.

Тяжесть, давившая на нее все утро, отпустила разом. Ей стало легко и хорошо, будто скинула с плеч неподъемную ношу. Она задрала голову. Небо над полянкой снова синее и ясное, без единого следа серой мглы. И Агния залилась счастливым, очищающим смехом. Она сделала очень доброе дело. Если бы раньше так делали, никакого конца света не произошло бы. И не прогремел бы апокалипсис после Последней Войны. Мир спасен. Еще на один год.

*

Снова сегодняшний день. Вечер уже.

Агния зашла в избу, и тишина внутри показалась ей густой, как смола. В колыбели, сплетенной из ивовых прутьев, лежал ее сынок. Ему всего лишь годик. Спал безмятежным сном, щеки розовели.

Агния медленно подошла и покачала люльку, хотя ребенок и не шевелился. Ей захотелось наклониться и поцеловать теплый лоб.

Но в тот же миг тяжесть в животе, знакомая и тупая, вонзилась в нее. Стало дурно, в глазах потемнело, голова закружилась. Она опустилась в резное деревянное кресло, стоявшее в углу, и вдруг остро ощутила его сухость, холод. В этой древесине не было жизни. Оно было мертвым. И вся ее изба была сложена из таких же мертвых стволов. А вот внизу, под грубыми половицами, она почувствовала, как пульсируют и текут подземные потоки, живая влага земли. Что это с ней? Разве луна нынче круглая? Нет, время не пришло.

Дружину что ли вызывать? И народ на ритуал согнать? Никогда прежде такого не было, видения приходили только в час обряда.

Вдруг воздух перед ней поплыл, и все вокруг покрылось липким красным налетом. Она увидела кровь под ногами, стекающую по стенам густыми ручьями, вонь медной руды и смерти заполнила легкие. Люлька, вся залитая алым, раскачивалась сама по себе.

– Нет, нет!

Она отшатнулась и чуть не упала с кресла, судорожно вцепившись в подлокотники.

– Да что же это такое?

Она, ковыляя раненым зверем, добралась до двери и распахнула ее настежь. Воздух снаружи был пропитан тем же едким металлическим запахом крови. Ее вырвало. Она, согнувшись, извергала горько-кислое содержимое желудка в придорожные кусты, но никто не видел ее немочи – все были в поле или со скотиной.

Она вернулась в избу, вытирая рот тыльной стороной ладони. Постепенно морок стал рассеиваться, мир возвращался в свое первоначальное обличье. Она подошла к колыбели и, еще за мгновение до того, как взглянуть на нее, поняла, что увидит. На маленьких, пухлых ручках ее ребенка алела свежая, липкая кровь.

Она зажала рот ладонью, чтобы не издать оглушительного вопля. Да как же это так? Никогда прежде у Прозревших не рождались Змееныши. Прозревшие – особенные, они хранительницы, очистительницы. Не должны Алчные Жнецы рождаться в их семьях.

Может, наваждение? Она с силой протерла глаза, тряхнула головой, но страшное видение не исчезало – кровь на руках сына оставалась реальной, яркой, нестерпимой.

Ее взгляд, скользнув по комнате, упал на массивный комод, на котором лежал завернутый в темную ткань ритуальный нож – Коготь Судьбы.

Не сомневайся! Ее сила не ошибается. Перед ней будущий тиран человечества, тот, что отправит к праотцам тысячи и миллионы. Сама же Татьяне говорила, твердила, вбивала – не сомневаться.

Надо бы дружину позвать. Ну как такого малыша, своего кровиночку, к Тотему привязать? Никогда еще Змеенышей в таком малом возрасте не находили. Самому младшему было года два с половиной.

Сердце колотится, как пойманная птица. Она подняла холодный нож над колыбелькой.

Одна смерть или миллион? Сейчас будущее всех общин на земле в ее руках. Ее малыш вырастет кровавым диктатором, талантливым и харизматичным, соберет вокруг себя войско, пойдет с войной по свету, сколачивая гигантскую и бессмысленную империю. И начнет войны ради собственной ненасытной алчности, жадности до власти. И не будет больше тихих вечеров, мирных сельчан, что собирают урожай и выпалывают сорняки.

Сорняки…

Перед ней сорняк. А ее работа – выполоть его.

Нельзя сомневаться. Для этого она и рождена. Как и все прочие Прозревшие.

Спустя три часа, когда совсем стемнело, она все еще металась по избе, как тень. Никто не потревожил ее, последнего мужа она выгнала месяц тому назад. Не хотела никого видеть рядом, не хотела делить свое новорождённое чудо.

Когда придет время, дружина увидит то же, что и она. Не сможет она скрыть, что сама породила змееныша. Небо покажет всем правду – и покажет через нее, Прозревшую Агнию...

Она собирала вещи в узел, да так, чтобы все нужное уместилось в один.

Ребенок сидел на полу и ел, ротик испачкал кашей.

– Поел, малыш? Нам надо идти… Только тихо-тихо…

Когда ночь окончательно вступила в свои права, она вышла из избы с узлом за спиной и ребенком на руках. Сама не знала куда. Но только подальше отсюда, подальше от дружины, от всех людей.

Возьму страшный грех на душу, бормотала она, но не поднимается у меня рука на свое дитя. Плохая я Прозревшая, глупая да слабая. Нет воли во мне. Что ж, буду жить отдельно, как дикий зверь, от людей шарахаться. Но дитё взращу.

Сельчане спать ложатся рано, завтра на заре вставать. Нужно пользоваться темнотой.

Агния знала местность вокруг как пять своих пальцев, могла идти с закрытыми глазами. Она направилась в глухой лес, там легко следы запутать, потом пойдет по дну ручья, чтобы запах сбить от собак нюхастых.

Пока шла, голова была пуста, мыслей – ни одной. Малыш молчал, притомился, кемарил у нее на груди.

Пусть подрастет, думала Агния, потом еще раз гляну, когда в силу войду. Может, и ошиблась. Может, это не его кровь я видела.

Вдруг неожиданно для себя вышла на поляну с Тотемом. Сердце упало. И тут же услышала шорох и тихий голос. Рванувшись в сторону, прижалась спиной к шершавой спине деревянного идола, затаив дыхание.

– О великий Первопредок! – донесся знакомый голос Татьяны, дрожащий от слез. – Почему ты так задумал? Почему так все происходит?

Нога Агнии неловко дернулась, и под подошвой громко хрустнул сухой камень.

Голос Татьяны резко оборвался.

– Это ты, Первопредок?

Наступила гнетущая тишина. Ребенок, к счастью, молчал, уткнувшись лицом в ее плечо. Агния беззвучно умоляла его, впиваясь взглядом, чтобы не проснулся, не подал голоса. Сама дышала тяжело и прерывисто, стараясь заглушить стук собственного сердца.

– Это ты, матушка Агния? Я тебя чувствую. От чего прячешься?

Агния сжалась в комок, не отвечая.

Татьяна продолжала, и ее голос прозвучал совсем близко:

– Странно… Я слышу твое сердце. Оно бьется, как испуганная птица.

Агния одной рукой крепче прижала к себе ребенка, а другой, холодной и влажной, достала из-за пояса нож. В этот миг в ней не осталось и тени сомнений – она убьет любого, кто посмеет подойти ближе.

Уходи, Татьяна, мысленно молила она. Не заставляй меня брать еще один грех на душу.

Долгое молчание повисло между ними. Затем Татьяна тихо сказала:

– Но если так… Делай, как знаешь. Может, это и правильно. Может, нам всем туда и дорога.

Да, пронеслось в голове у Агнии, нам всем туда дорога. Иного пути и быть не может.

Послышались тихие, удаляющиеся шаги. Татьяна ушла.

Агния долго еще стояла, вжавшись в Тотем, вслушиваясь в ночь. Затем, убедившись, что они с малышом одни, двинулась в другом направлении, глубже в чащу.

В разные стороны пошли. Но, знала она, в конечном счете все придут к одному и тому же. Но от чего же на душе сейчас так спокойно и хорошо? Будто впервые в жизни сделала единственно верный выбор. А раз сделала – бояться уж поздно.

Чужие правила

Он проснулся сам, без будильника. Это было редкое, приятное ощущение, что полностью выспался, когда тело не просит еще пять минут. В комнату через легкую занавеску лился мягкий летний свет. Он полежал немного, глядя на потолок, где поблескивала посеребренная люстра-“шар”, потом встал.

Подошел к зеркалу в дверце шкафа. Оттуда на него смотрел парень лет двадцати пяти, среднего роста, нормального телосложения, с обычным лицом, на котором не было ни усталости, ни морщин. Промелькнуло легкое удивление — нигде ничего не болело, голова ясная, будто он и не ложился вовсе. Удивление тут же растворилось, не оставив и следа.

— Утро доброе, Рома, — сказал он своему отражению тихо и потянулся.

После ванной вышел на кухню, где стоял столик, застеленный клеенкой с желтыми цветочками. Открыл холодильник “ЗИЛ”. Изнутри пахнуло холодом и одиночеством. На верхней полке лежал немного зачерствевший хлеб в полиэтиленовом мешочке. В морозильной камере, покрытая густым древним инеем, лежала пачка пельменей “Русских”. Пельмени были старые, он даже не помнил, когда их покупал.

Нужно бы в магазин сходить. Это казалось ему абсолютно обычным делом. Он был молод, холост, и хозяйством занимался спустя рукава, по мере необходимости. Обычно все время уходило на работу — на заводе, где собирали радиоприемники. Новые, современные, с эмблемой в виде земного шара.

Он надел светлую рубашку с короткими рукавами, темно-синие брюки из несминаемой синтетической ткани и сандалии на босу ногу. Из прихожей взял плетеную из пластмассовых шнуров авоську, плоский кожаный кошелек и связку ключей с толстой дужкой.

На лестничной площадке, еще пахнущей мастикой и пылью, столкнулся с тетей Шурой, уборщицей. Это была полная женщина в синем рабочем халате, с добрым, уставшим лицом и седыми волосами, убранными под косынку.

– Ромочка, здравствуй, – сказала она, опираясь на швабру. – На базар?

– Да нет, тетя Шура, в “Восход” заскочить. В холодильнике пусто.

– То-то я смотрю, бледный какой. Покушай хорошенько.

– Постараюсь. Хорошего вам дня.

– И тебе, сынок, и тебе.

Он вышел во дворик. Воздух был теплым, пахло асфальтом, нагретым солнцем и пыльной листвой тополей. В песочнице возились дети в ярких платьицах и коротких штанишках, рядом на скамейке сидели молодые матери, одна качала коляску. С верхушки тополя доносилось воркование голубей. Из-за домов, с улицы, долетал ритмичный, знакомый с детства перезвон трамвайных колес.

Рома дошел до небольшого магазина “Восход” с выцветшей вывеской. Внутри стоял запах колбасы, хлеба и дешевого одеколона. У полок топталось трое: мужчина в серой шляпе и с сеткой-авоськой, моложавая женщина с сумкой-баулом и еще один, помоложе, в тельняшке, рассматривавший бутылки с квасом.

Продавщица за прилавком, женщина лет сорока с аккуратной прической, что-то записывала в толстую книгу, положив рядом газету “Вечерняя Москва”.

Рома выбрал продукты: палку докторской колбасы в пергаменте, банку зеленого горошка, майонез “Столовый” в треугольном пакетике, луковицу и пучок укропа. Этого хватило бы на салат и на бутерброды. Он подошел к кассе.

– Товарищ! – окликнул он.

Женщина за прилавком подняла голову.

– Доброе утро.

– Доброе, – ответил Рома. Он выложил покупки и начал отсчитывать деньги: рубль, еще рубль, несколько монет по пять и три копейки.

Сзади подошли двое мужчин и женщина со своими продуктами.

Рома, получая сдачу, спросил вежливо и непринужденно:

– А Марья Ивановна сегодня не работает? Раньше она здесь была.

Продавщица пересчитала ему копейки на ладонь.

– Она сейчас работает в гастрономе на Ленинском. Теперь я тут буду. Меня зовут Ангелина Павловна.

– Ангелина Павловна... – задумчиво, почти зачарованно повторил Рома. – Отец, стало быть, Павел?

И в этот миг его пронзило. Не мысль, а физическое ощущение, как удар тока в виски. От этих слов, от звука имени, от запаха магазина, от вида монет в его руке — от всего этого повеяло ледяным сквозняком абсолютной, невозможной чуждости.

“Павел. Ангелина. Авоська. ЗИЛ. Трамвай”.

Что его зацепило в этом имени-отчестве?

Он не должен здесь быть! Это другой мир. Его мир — не здесь. Или не сейчас! Пространство вокруг поплыло, звуки стали глухими.

– Где мой телефон? – пробормотал он, судорожно шаря по пустым карманам брюк. В кармане рубашки нащупал только складной гребень.

Ангелина Павловна наклонила голову, лицо выразило участие.

– Тебе позвонить надо? – она указала пальцем на старый, тяжелый аппарат с дисковым номеронабирателем, висевший на стене у входа. Черная трубка лежала на рычаге.

– Нет-нет!

Рома схватил свою авоську и, не глядя на удивленные лица ожидающих очередь, почти выбежал из магазина на яркое солнце. Он прошел несколько шагов и опустился на ближайшую деревянную скамейку у дома, шлепнув авоську с продуктами рядом. Схватился за голову руками, локти уперлись в колени.

Потом медленно опустил руки и уставился на них. На свои собственные, молодые, с гладкой кожей, без шрама от паяльника на указательном пальце правой руки. Он разжимал и сжимал кулаки, как будто впервые видел их.

– Я обкурился, что ли? – размышлял он шепотом, сжимая виски пальцами. – Мне не двадцать пять! Мне сорок пять! И я живу в двадцать первом веке, где нет всего этого!

В памяти всплывали книги, читанные на разных писательских ресурсах: “Попавший в прошлое”, “Чужой среди своих”. Он попаданец? В голове застучала истерическая дробь. Он начал хохотать, сдавленно и бесконтрольно, но резко сглотнул смех, заметив вдали у киоска “Союзпечати” милиционера в синей форме и фуражке.

Рома вскочил и почти бегом, сжимая авоську, вернулся в свою квартиру. Сердце колотилось где-то в горле. Сразу захотелось есть – дико, по-звериному. На кухне он на автомате сделал бутербродов и сварил пельменей, вынутых из морозилки. Пока они булькали в кастрюле, он щипал себя за предплечье, шлепал ладонями по щекам. Боль была острой и ясной. Нет, все было реально. Слишком реально.

Взгляд упал на отрывной календарь на стене, рядом с телефонным аппаратом. На верхнем листке красовалась черная надпись: 11 июля. Воскресенье. 1976 год.

Он механически потянулся и щелкнул тумблер на круглом радиоприемнике “Спидола”. Из динамика полился ровный, торжественный голос диктора:

“…трудовые коллективы страны успешно выполняют социалистические обязательства второго года пятилетки. На комбинате “Северсталь” досрочно введена в эксплуатация новая доменная печь… В Центральном доме художника открылась выставка, посвященная дружбе народов СССР… Далее прозвучат песни в исполнении ансамбля “Песняры”…”

– Охренеть! – выдохнул Рома, глядя на радио, как на инопланетный артефакт. – Как это произошло? Квантовый скачок? Случайная трещина в пространстве? Меня подменили? Или… матрица? Ладно, матрица, но почему я помню все? И эту жизнь тоже?

Он замер, и в сознании, будто всплывая из густого тумана, проступили другие воспоминания. Не те, сорокапятилетние, а эти, двадцатипятилетние. Учеба в политехническом институте, диплом по радиотехнике, распределение на завод “Эталон”, где собирали те самые современные ламповые приемники. Он помнил запах канифоли в цеху, лицо мастера Николаича, полученную в прошлом году комнату в этом самом доме. Обе памяти существовали одновременно, наслаиваясь друг на друга, создавая мучительный, оглушительный диссонанс.

Через час, наевшись горячих, безвкусных пельменей и вполне себе годных бутеров, немного успокоившись, Рома снова вышел на улицу. Солнце припекало спину. Он шел и ловил странные, новые ощущения: легкость в суставах, упругость в мышцах при ходьбе. Колени не хрустели, поясница не ныла. Не было той привычной, сорокапятилетней тяжести, осевшей в костях. Вместо нее – какая-то глупая, прыгучая энергия.

Он снова сел на скамейку во дворе. Рядом молодая женщина в простеньком ситцевом платье в мелкий цветочек пыталась перетащить через высокий бордюр тяжелую коляску с ажурным капором. Ребенок внутри захныкал.

– Давайте помогу, – сказал Рома, поднимаясь.

Он легко взялся за ручку коляски, приподнял ее и переставил на асфальт.

Женщина улыбнулась, одарила его ясным, благодарным взглядом. На ее лице не было и следа косметики, только веснушки на носу.

– Спасибо, товарищ!

– Не за что, девушка.

Она кивнула и покатила коляску дальше. Рома опустился на скамейку.

– “Товарищи” тут все, – пробормотал он себе под нос. Голова снова слегка закружилась от абсурда происходящего.

Он пошел, не выбирая направления, просто куда глядели глаза, и через пять минут уперся в здание почты. Одноэтажное, кирпичное, с высокими окнами и вывеской “Почта СССР”. Она стояла прямо через дорогу от его дома.

Вдруг его охватило острое, почти болезненное желание проверить границы этого мира. Шутка ли, розыгрыш ли – ему все равно.

Распахнув дверь, шагнул внутрь. Прохладный полумрак зала наполнял запах бумаги, клея и пыли и негромкий гул голосов. У окошек с решетками стояло человек восемь-девять: пожилой мужчина с телеграммой, две женщины с посылками, обернутыми в коричневую бумагу и перевязанными бечевкой, молодой парень у стеллажа с марками.

Рома сделал шаг вперед и, повысив голос, произнес на всю тишину почтового зала:

– Дамы и господа! Кто-нибудь может раздать интернет?

Замолчали даже скрипящие перья за решеткой. Все повернулись к нему. Взгляды были разные: от простого удивления до настороженного непонимания. Один из мужчин, средних лет, в форменной фуражке работника какого-то транспорта, нахмурился.

– Что вы сказали, товарищ? – спросил он, чеканя каждое слово.

– Интернет! – уже почти крикнул Рома, чувствуя, как внутри рвется наружу смех, граничащий с истерикой. – Ну, вай-фай! Мне нужно с искусственным интеллектом пообщаться, спросить, как меня занесло в семидесятые!

Посетители почты переглянулись. Тишина стала густой и неловкой. Рома хмыкнул, коротко и нервно, и развернулся к выходу. Так и в дурку отправят. Истерика все еще сотрясала изнутри, но уже пробивалось холодное, разумное понимание: можно и дошутиться.

Но тут случилось нечто ни в какие рамки не вмещающееся.

Мужчина в форменной фуражке дернул плечом, неестественно резко, будто рванули за веревочку. Голова склонилась набок с сухим щелчком. Женщина с посылкой застыла, а ее пальцы вдруг выгнулись назад, с хрустом выворачивая суставы.

Рома замер.

Лица вокруг начали меняться. Расплываться и наливаться темной, землистой синевой. Глаза проваливались внутрь черепа, превращаясь в черные, бездонные дыры. Рты растягивались от уха до уха, обнажая ряды острых, конических зубов. Посетители захрипели, один за одним, зашелестели сухим шелестом пересохших листьев.

Они медленно, теми же неестественно-дергаными движениями-рывками начали разворачиваться в его сторону. Руки, теперь слишком длинные, почерневшие, с костяными шипами вместо ногтей, тянулись к нему. Трансформация продолжалась на глазах: кожа трескалась, обнажая не мышцы, а что-то темное и пульсирующее. Рома понял, замирая от леденящего ужаса, что дальше будет еще страшнее. Одного взгляда на то, во что они все сейчас окончательно превратятся, хватит, чтобы рассудок треснул навсегда.

Он попятился, спина ударилась о дверной косяк. Он оттолкнулся, чтобы бежать, но нога зацепилась о чью-то поставленную на пол авоську. Он тяжело рухнул на кафельный пол, ударившись локтем. Боль пронзила оцепеневшее тело.

По какому-то наитию, сквозь ком в горле, он выкрикнул хрипло:

– Не интернет, а интернат! Где тут ближайший интернат?! Товарищи! Товарищи, где тут интернат?!

Чудовища остановились.

Искаженные тени на лицах замедлили свое движение, поползли назад. Длинные конечности с тихим скрипом начали втягиваться, как пружины. Черные глазницы наполнялись тусклым, но человеческим светом. Острые челюсти сомкнулись, клыки втянулись, губы обрели форму. Через несколько секунд в полумраке почты снова стояли те же самые люди: мужчина в фуражке, женщины с посылками, парень у стенда.

Они смотрели на него с легким недоумением, как на странного, но уже не опасного сумасшедшего. Никто не хрипел. Только снова скрипело перо за решеткой.

Рома вскочил на ноги, но ступор сковал мышцы. Он не мог бежать.

Один из них, тот самый мужчина в фуражке, теперь с совершенно обычным, даже слегка сочувствующим выражением лица, сказал:

– А, интернат? Если вам нужен детский дом-интернат номер три, то вам нужно сесть на автобус семь, доехать до остановки “Заречная”, потом перейти дорогу и там спросить. Его все знают.

Рома выдавил из пересохшего горла, почти беззвучно:

– Спасибо, товарищ…

Он повернулся на деревянных ногах, вышел на улицу. Солнце ударило в глаза. Он ждал, что за ним будет погоня, что из двери почты вывалятся эти твари. Но ничего не произошло. Через стекло он видел, как женщина у окошка получает сдачу, а мужчина пишет что-то на бланке.

Всюду был СССР 70-х. Буднично, светло, тепло. Трамвай позвякивал на повороте, с детской площадки доносился смех.

Но внутри Ромы поселился мертвящий, невыносимый мороз.

Это не было прошлым. Это был кошмар, затянувшийся на неопределенный срок.

***

Роман Рубежный прожил сорок пять лет вполне обычной жизни – хоть и не обошлось, конечно, без неожиданных поворотов. Он всегда смотрел на нее как на длинную, довольно ровную дорогу, где иногда встречались резкие, но не катастрофические ухабы.

Но сверхординарного за эти годы не случалось ни разу.

Он окончил факультет телекоммуникаций и систем связи, где изучал сетевое оборудование и протоколы передачи данных. Затем устроился инженером в компанию, занимавшуюся интеграцией мобильных решений для бизнеса. Он проектировал и настраивал внутренние сети, редко выходя из серверных комнат с их мерцающими индикаторами и низким гулом вентиляции.

В двадцать пять лет женился в первый раз. Жена, Карина, работала менеджером по продажам. Через три года развелись. Непонимание между ними нарастало по экспоненте: она жаловалась на его молчание за ужином, он раздражался из-за ее бесконечных телефонных разговоров с подругами. Скандалы учащались по все более абсурдным причинам, пока однажды вечером она не бросила в него пульт от телевизора, чуть не выбив глаз. Потом был тихий, но яростный бракоразводный процесс. Квартира в старом панельном доме на окраине была куплена Романом еще до свадьбы, на деньги от продажи бабушкиной “двушки”. По законодательству РФ имущество, принадлежавшее одному из супругов до брака, разделу не подлежит. Это и спасло его от улицы. Но Карина методично вывезла почти всю новую мебель, бытовую технику, включая дорогой холодильник, и половину сбережений со счета. Он отдал все это, заплатив еще и километрами собственных нервов.

Вторая попытка случилась в тридцать пять. К тому времени Роман был уже опытным, тертым калачом. Его избранница, Ирина, работала бухгалтером. Она была не против меркантильной ясности. Они составили брачный контракт, где четко расписали, что кому достанется в случае развода. Прожили вместе пять лет и разъехались спокойно, “по плану”. Основная претензия Ирины была сформулирована просто: Роман не дает ей эмоций, чувств, любви. Он холоден и сам по себе. Они сидели на кухне, когда она это говорила, и он смотрел не на нее, а на каплю воды, медленно сползающую по крану.

С этим, возможно, было сложно спорить. С возрастом он действительно еще сильнее замкнулся в себе. Его взгляд на женщин и людей вообще стал похож на сканер, выискивающий уязвимости и скрытые мотивы. Доверие ушло, оставив после себя лишь привычку к осторожности.

Второй развод доверию людям не поспособствовал. А жизнь после этого как-то резко пошла под уклон. Компания, в которой он работал, оптимизировала штат, и он попал под сокращение. Приобрел непочетный статус безработного.

Но в депрессию Роман не впал, не запил, глупостей не наделал. У него были кое-какие накопления, хватило на первое время. Оказавшись на несколько месяцев предоставленным самому себе, он с головой погрузился в цифровые миры. Увлекся компьютерными играми, преимущественно стратегиями, где все подчинялось логике. Потом начал снимать короткие, беззвучные ролики для узкого форума: крупным планом — его руки, снятие задней крышки ноутбука, аккуратная пайка отслоившегося конденсатора, замена термопасты. Позже занялся починкой “железа” для знакомых, а затем и по объявлениям. К нему несли вышедшие из строя системные блоки, ноутбуки с разбитыми матрицами, телефоны, утонувшие в ванной. Квартира наполнилась запахом припоя и пыли, а на столе в ряд выстроились коробки с платами, процессорами и оперативной памятью.

Еще позже арендовал небольшое помещение в цокольном этаже, вывесил табличку “Ремонт цифровой техники” и превратил хобби в дело. Магазинчик был маленьким, но приносил стабильный скромный доход. Роман сидел за прилавком, заваленным диагностическим оборудованием, и его жизнь обрела новый, предсказуемый ритм.

А потом, в одну летнюю ночь, когда воздух за окном был густым и теплым, случилось нечто сверхординарное. Он лег спать в 21 веке, а проснулся в 20-м.

***

На обратном пути, уже у своего подъезда, Рома столкнулся с тетей Шурой. Она вытирала тряпкой перила, лицо привычно-усталое. Импульс пришел внезапно, почти самоубийственный, но подавить его было невозможно.

– Тетя Шура, – начал он, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Скажите, а у вас… ну, дома, смартфон есть?

Она медленно подняла на него глаза. Сначала в них было только усталое непонимание. Потом зрачки резко сузились, будто настраивая фокус. Кожа на щеках пошла мелкой рябью, как вода от брошенного камня. Тень от перил на лице вдруг зашевелилась сама по себе, сгустилась. Пальцы, сжимавшие тряпку, вытянулись, суставы выпирали буграми. Из горла вылетел отчетливый сухой щелчок.

Ужас сковал Рому, но инстинкт самосохранения сработал быстрее.

– Простите, я не так выразился! – почти выкрикнул он, отшатываясь. – Я про… “смартенок”! Знаете, такой замóк навесной, новый! С маркой! В магазине “Хозтовары” советовали! Я думал, у вас спросить, надежный ли!

Дрожь на лице женщины замерла. Тень отплыла назад, став обыкновенной тенью. Пальцы разжались. Тетя Шура хмыкнула, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

– Ой, Ромочка, испугал ты меня. Сказал как-то по-иностранному. “Смартенок”… Не, не видела такого. У меня самый обычный, советский. Ключ потеряешь – хоть ломом вышибай.

– Да, я тоже так думаю, – пробормотал Рома, чувствуя, как под рубашкой по спине стекает холодный пот. – Спасибо. Всего доброго.

– И тебе, сынок.

Он зашел в подъезд, и только когда дверь квартиры захлопнулась за ним, он прислонился к ней спиной, дрожа всем телом.

Встряхнувшись, заперся на все замки – на щеколду, на цепочку, на тугие советские ригельные замки. Проверил, закрыто ли окно на кухне, хотя был второй этаж. Тишина в квартире стала звенящей, враждебной. Каждый скрип дома, каждый шум с улицы заставлял вздрагивать. Он боялся, что дверь откроется и на пороге возникнет кто-то знакомый – сосед, почтальон, – и его лицо начнет плыть, превращаясь в кошмар.

Он сидел на кухне, уставившись в клеенку на столе.

Все ли люди будут превращаться, если сказать про интернет или смартфон? Видимо, да. Это как пароль, активирующий систему защиты. И на все ли слова из будущего они так реагируют? Со “смартфоном” сработало. Но он поправился, сыграв словами. Система приняла объяснение. Значит, она реагирует не просто на лексику, а на “осознанное нарушение контекста” на попытку вбросить в реальность 70-х концепт, которого в ней не может быть. Если ты быстро прикрываешься приемлемой версией – тебе верят. Как в тоталитарном обществе: думать можно что угодно, но озвучивать – только правильные мысли.

Он думал дальше. Он не переместился в настоящие 70-е. Потому что в настоящих 70-х не было чудовищ. И не было 25-летнего Романа Рубежного – он, настоящий, родится только через четыре года. А значит что? Значит, это не прошлое. Это другая реальность. Или матрица. Или… больница для сумасшедших, где ему проводят жестокую терапию? Мысли о сумасшествии он быстро откинул. Слишком все реально и слишком долго длится. Боль, запахи, вкус пельменей – все гиперреальное.

Он лег спать, но сон не шел. Мерещилось, что за дверью кто-то тихо дышит. Что в темноте у окна мелькает тень – слишком высокая и худая, чтобы быть человеческой. Он вжимался в подушку, представляя, как из-под кровати медленно вытягивается черная, костлявая рука. Он включал свет, заглядывал под кровать – там лежали только пыльные чемоданы. Но стоило свету погаснуть, ужас возвращался.

Среди ночи он спохватился. В комнате стояла мертвая тишина, нарушаемая только стуком сердца в висках. Он не слышал привычного тиканья.

“Часы!”

Он включил свет. На тумбочке стоял советский будильник “Слава” в зеленом пластмассовом корпусе, с двумя колокольчиками сверху. Стрелки замерли на половине второго. Он забыл его завести.

Как сверить время? В памяти из “той” жизни всплыли кварцевые часы, но здесь они были редкостью. Зато в памяти “этого” Ромы, 25-летнего, нашлась информация: точное время озвучивали по радио перед полуночными позывными или в определенных программах. Он сам себе не верил, но память подсказывала уверенно. Он щелкнул тумблером на приемнике “Спидола”. Из динамика после шипения полилась тихая, скучная музыка. Диктор объявил: “Передаем точное время… четыре часа двадцать семь минут”. Рома завел будильник, установил правильное время, передвинул маленькую стрелочку собственно будильника на семь утра. Ему еще на работу ехать...

А почему он помнит еще и эту свою жизнь? Этот завод, этот дом, лицо тети Шуры? Он не просто попал в чужое тело. Он переселился в тело другого Романа Рубежного как дух и присосался к его памяти? Они слились? Он снова включил свет, подошел к комоду, где в верхнем ящике лежали документы. Паспорт СССР. “Рубежный Роман Анатольевич. Дата рождения: 8 февраля 1951 года”. Совпадение с его настоящим днем рождения? Не думаю. Черт бы всех драл.

Кому позвонить? Кого спросить?

Он уже выключил свет и лег, укутавшись тонким одеялом, когда снова подскочил, будто его ударили. Эй, а что если тут есть другие попаданцы? Другие, кто помнит про интернет и смартфоны? Но как их выявить? Любой неверный вопрос, намек – и люди превращаются в тварей. Это идеальная система подавления: она не даст тебе найти союзников. Любая попытка установить контакт будет выглядеть как провокация для системы и станет твоим смертным приговором.

Он снова захохотал, тихо и надрывно, уткнувшись лицом в подушку. Потом смех перешел в беззвучные, судорожные рыдания. Он в ловушке. И другие попаданцы, если они есть, – тоже в ловушке. Каждый в своей собственной, отдельной, идеальной копии 1976 года. Или, что еще страшнее, они все здесь, в одном мире, но боятся сделать шаг навстречу, потому что за каждым углом может оказаться не человек, а страж с акульей пастью.

***

После скверной ночи Рому разбудило неприятное, настойчивое дребезжание будильника. Он в полузабытьи потянулся рукой, пытаясь нащупать сенсорный экран, чтобы свайпнуть вбок и выключить звон. Пальцы шлепали по деревянной поверхности тумбочки. Звон не умолкал, пронзая виски. Рома сел, ослепленный утренним светом, и уставился на зеленого пластмассового монстра. Он никак не мог вспомнить, как его остановить. Нужно было не ткнуть в экран, а… В памяти из советского слоя всплыла нужная деталь. Он нажал на небольшую кнопку “стоп” на верхнем торце будильника, между двумя колокольчиками. Звон прекратился.

В голове образовалась каша. Одна память — его, сорокапятилетнего, с темными пятнами отчаяния и знанием, что мир неправильный, — накладывалась на другую, светлую и четкую: память двадцатипятилетнего инженера Ромы, для которого понедельник на заводе “Эталон” был такой же неотъемлемой частью мироустройства, как восход солнца. То, как отключать будильники, помнил и сорокопятилетний Рома, в 90-х в его семье были такие, но детали давно позабылись, вытесненные новыми привычками. Скоро таким макаром совсем фляга засвистит, если уже не засвистела.

Однако на работу нужно обязательно. Что будет, если он вдруг прогуляет? Хотя вряд ли. Эта реальность реагировала наиболее криповым образом на понятия, которых нет в этом мире. А работу прогуливали во все времена, включая 1976 год. Прогул был бы просто нарушением трудовой дисциплины, а не взломом матрицы. Страх перед вторым сильнее.

С помощью “советской” памяти было не сложно добраться до завода. Он вышел на остановку, где уже скучало в ожидании несколько человек с сумками-баулами. Подошел синий трамвай с деревянными сиденьями, скрипя тормозами. Рома втиснулся в толпу, ухватился за холодный поручень. Спустя двадцать минут и короткую пересадку на автобус он вышел у проходной завода “Эталон”. Массивное здание из красного кирпича, над воротами — огромная эмблема: шестеренка и стилизованная радиоволна.

Понедельник начался с рабочей планерки в цехе сборки. Народу человек тридцать стояло у доски почета, где под стеклом висели фотографии передовиков. На стенах — лозунги: “Пятилетку — в четыре года!”, “Догнать и перегнать!”, “Экономика должна быть экономной”. Мастер, бригадир Николаич — коренастый мужчина с проседью в щетине и вечно недовольным выражением лица — зачитывал план на неделю. Потом слово взял парторг, говорил о социалистическом соревновании с цехом №2. Коллективно пообещали повысить производительность на три процента. Все хлопали.

“Своего рода ритуал”, – думал Роман, стоя в задних рядах и стараясь делать вид, что слушает. Малейший отход от ритуала, и сюда пробивается сам дьявол! От этой мысли по коже продрал мороз. Он испуганно огляделся. Вокруг очень много людей — обычных, улыбчивых, но за секунду они могут превратиться в чудовищ...

Но сейчас они говорили правильные фразы, но в глазах — стеклянная пустота. Он машинально повторял за ними, ощущая себя актером в пьесе, где никто, похоже, не понимал, что это игра, кроме него.

После планерки Николаич подозвал его к верстаку, где лежали схемы новых плат.

– Рубежный, ты чего сегодня мрачный? Планерка — дело важное. Людям нужны правила и нормы, чтобы быть счастливыми, – сказал бригадир, поправляя очки. – Это как в механике. Если слишком много свободы, происходит расшатывание болта в слишком широком отверстии под резьбу. Зазор. Деталь начинает болтаться и рушит всю конструкцию. Иногда с человеческими жертвами. Помни об этом.

Рома кивнул, уставившись на засаленный воротник Николаича, лишь бы не встретиться с его пронзительным, слишком внимательным взглядом. Бригадир отвернулся, потянувшись к записной книжке, и Рома, глядя на его широкую спину в синей спецовке, в сердцах выдохнул почти беззвучно:

– Да тут роботы, а не люди…

Николаич обернулся в тот же миг.

Его лицо не дрогнуло, не исказилось. Но шея повернулась с тихим, но отчетливым хрустом, образовав нечеловеческий угол, далеко за девяносто градусов. Он смотрел через плечо на Рому прямо, не мигая, зрачки черные и неподвижные. Голос прозвучал ровно, без интонации, будто из старого репродуктора:

– Что ты сказал, товарищ Рубежный?

Холодный ужас острым шилом пронзил Рому насквозь.

– Я… я говорю, новые станки-автоматы, которые нам обещали, – выдавил он, чувствуя, как язык деревенеет и заплетается. – Они почти как… роботы. Автоматизация. Увеличим производительность.

Николаич медленно, с той же механической плавностью, вернул голову в нормальное положение. Позвонки тихо защелкали, вставая на место. Он развернулся всем телом и как ни в чем не бывало кивнул.

– Верно. Прогресс не стоит на месте. Займись, кстати, этими новыми платами. Контрольные точки проверить.

Рома едва дождался, пока бригадир скроется за стеллажами с компонентами, и почти бегом двинулся к уборной. Влетел внутрь, в первую свободную кабинку, лязгнул тяжелой железной щеколдой и прислонился спиной к холодной, облупленной двери.

Дыхание перехватило. Сердце колотилось где-то в горле, глухими, неровными ударами, будто пытаясь пробить грудную клетку. В глазах поплыли темные пятна, в ушах зазвенел высокий, пронзительный вой. Он схватился за голову, сжимая виски пальцами, пытаясь заставить легкие работать. Но воздух не шел, горло сжалось в тугой спазмированный узел. Мерещилось, что узкие стены кабинки сейчас сомнутся, раздавят его, а из щели под дверью, откуда пахло хлоркой и сыростью, медленно протянутся те самые черные, костлявые пальцы.

Он простоял так несколько минут, уткнувшись лбом в холодный металл двери, пока волны паники не начали отступать, оставляя после себя леденящую, тошнотворную слабость во всем теле. Он заставил себя выйти, подойти к общему умывальнику с потрескавшейся эмалью. Включил кран, сделал несколько жадных глотков ржавой, прохладной воды. Потом поднял голову и увидел в потрескавшемся зеркале свое отражение – бледное, с темными кругами под глазами, с каплями пота на висках.

Обливаясь холодной испариной, он осознал еще одно правило. Нельзя вслух ставить под сомнение “человечность” системы. Даже шепотом. Она слышит.

День прошел в рутинной, медитативной работе. Он был радиомонтажником. Его пальцы, помнящие движения, сами находили нужные точки на печатной плате. Он паял аккуратные, блестящие капли соединений, вставлял в бархатные гнезда радиолампы, обернутые в защитные черные кожухи. Проверял сигнал на экране зеленого осциллографа, где прыгала светящаяся синусоида. Пока руки были заняты делом, голова могла ненадолго отключиться.

И понемногу он начал замечать плюсы этой жизни, настоящие и вовсе не страшные. После смены в заводской столовой ему положили на поднос тарелку густого борща со сметаной, котлету с рассыпчатой гречкой и стакан сладкого компота. Все это – за тридцать копеек. В кармане лежали талоны из профкома, по которым раз в месяц можно выстоять очередь и получить дефицит: палку копченой “Деликатесной” или банку болгарского лечо. Вечером, если захочешь, можно пойти в заводской клуб – на бесплатный сеанс кино или послушать, как репетирует агитбригада.

Жизнь была предсказуема. Не нужно думать о кредитах, ипотеках, бесконечном выборе из сотни одинаковых товаров на полках. Не нужно решать, куда вложить пенсионные накопления. Государство, эта огромная, пугающая своим всевидящим оком машина, здесь и сейчас давало тебе работу, еду, крышу над головой и четкий, простой путь вперед. Это было ужасно. И в то же время – поразительно успокаивающе. Как жизнь в теплице, где не нужно думать о буре за стенами. Нужно только поливать свои грядки по расписанию.

И пока ты выполняешь правила, тебя не съедят.

Пока...

***

Рабочая неделя прокатилась по Роме тяжелым, но отлаженным катком. Понедельник сливался со вторником, среда — с четвергом. Утро начиналось с дребезжащего будильника, поездки в набитом трамвае, планерки с правильными словами и стеклянными взглядами. День проходил в амбре из канифоли и припоя и отблесках зеленого осциллографа. Вечер — в столовой за тарелкой борща и котлетой. Страх не отпускал полностью. Иногда отступал, приглушенный усталостью и рутиной, и тогда Рома почти чувствовал себя частью этого механизма. Но затем что-то — слишком ровная улыбка коллеги, неестественно синхронный поворот голов у прохожих, звук собственного сердца в ночной тишине — возвращал ледяной ужас обратно, с новой силой.

Он сам не понимал, чего хочет. Одна часть его, измотанная и трусливая, жаждала лишь одного: идеально влиться, раствориться, стать таким же винтиком, чтобы больше никогда не испытывать этого всепроникающего страха. Другая часть — дикая, инстинктивная — рвалась бежать отсюда во всю прыть, ломая двери и крича о лжи. Но куда? В какую стену биться? Эти мысли кружились бесконечно, пока не выгорали, оставляя после себя пустоту и усталость.

Но под всеми этими эмоциями, под страхом и отчаянием, теплилась настоящая, глубинная суть Ромы. Та, что не смирилась и хотела не просто спастись, а ПОНЯТЬ. Разобраться, несмотря на ужас происходящего. Даже если это знание убьет.

Он сам не понимал толком, чего хочет, пока в среду вечером не сделал нечто необычное.

Переставлял тумбочку с тяжелым телевизором “Рубин-714”. Массивный ящик в полированном деревянном корпусе, с выпуклым темным экраном, весил как три гири. Рома потянул тумбочку, угол ее ножки зацепился за неровность линолеума. Он дернул сильнее. Телевизор качнулся, медленно, почти величественно, накренился вперед. Рома попытался его ухватить, но пальцы лишь скользнули по гладкому дереву. “Рубин” рухнул на пол с глухим, тяжким грохотом. Корпус треснул, задняя стенка из оргалита отскочила и откатилась в сторону.

Уже много позже Рома осознал, что сделал это специально, подсознательно спланировал. Хотя именно в тот момент он лишь стоял, смотря на поверженный ящик, и думал о том, как сейчас будет ругаться сосед снизу.

Никто за ним не наблюдал. Он был один дома. Но на самом деле это не факт. Все в этом мире ничто не может быть окончательным фактом. Как бы то ни было, со стороны это выглядело как чистейшая случайность — неловкость, бытовой инцидент.

И Рома, что выглядело убедительно для возможного наблюдателя, вздохнул и решил починить телевизор. В конце концов, он же радиомонтажник. Принес отвертку, аккуратно снял оставшиеся крепления, убрал треснувшие детали корпуса и заглянул внутрь.

И его мир, уже треснутый, развалился окончательно.

Внутри не было ничего знакомого. Ни лабиринта из радиоламп — этих маленьких стеклянных колбочек с серебристым напылением. Ни клубков разноцветных проводов. Ни блока развертки, ни трансформатора. Ничего из того, что должно наполнять тяжелый корпус.

Внутри чернела гладкая, монолитная плита. Она идеально вписывалась во внутренний объем телевизора, заполняя его целиком. Материал матовый, свет не отражает, но из глубины как бы исходит едва уловимое, фантомное синее свечение. Оно не пульсировало, не мигало. Просто было — холодное, безжизненное и абсолютно чуждое всему, что Рома когда-либо знал. Никаких разъемов, панелей, кнопок. Только эта бесшовная, безликая глыба.

Рома отшатнулся, уронил отвертку. Она звякнула об пол, но звук казался далеким, как бы доносящимся из-за толстого стекла. Он долго стоял на коленях, уставившись в открытый корпус, не в силах пошевелиться. Шок был настолько полным, что на какое-то время выжег даже страх. Осталось только оцепенение и всепоглощающее “этого не может быть”.

Он ждал невесть чего. Например, что свет в комнате погаснет. Или что из черной плиты что-то вырвется. Что за его спиной раздастся голос. Но ничего не происходило. Тишина квартиры была густой и обыденной. С улицы доносился смех детей.

Трясущимися руками он собрал корпус обратно, вставил на место заднюю стенку, подправил ее. Трещину на дереве прикрыл салфеткой. Нажал выключатель на передней панели. Спустя положенные двадцать секунд разогрева, на экране заморгала светящаяся точка, превращаясь в ровную картинку. Диктор Центрального телевидения говорил что-то об успехах животноводов. Все работало как раньше. Совершенно обычный советский телевизор с обычной советской программой. С черной бездной вместо начинки.

Рома отполз к стене и прислонился к ней, не в силах оторвать взгляд от теперь уже знакомого экрана.

Что это? Инопланетяне? Но даже в его 2026-м, в самых смелых фантазиях о нанотехнологиях или квантовых процессорах, не было ничего, что объяснило бы эту… вещь. Это не технология в человеческом понимании. Это что-то принципиально иное. Литое, цельное, лишенное даже намека на внутреннюю структуру. Как камень. Но камень, показывающий программу “Время”.

В четверг вечером, когда солнце уже швыряло длинные тени от тополей, Рома рискнул. Выходил выносить мусор и встретил на скамейке у подъезда дядю Мишу, соседа снизу. Дядя Миша, пенсионер, ветеран, всегда носил один и тот же клетчатый пиджак и с удовольствием обсуждал новости. Рома присел рядом, сделал вид, что любуется пейзажем.

– Прекрасный вечер, дядя Миша. Луна, гляньте, начинает проступать.

– Да уж, – сосед хмыкнул, глядя в затянутое легкой дымкой небо, где висел бледный серп. – Природа. Красота.

Рома потянулся.

– А вы никогда не думали, дядя Миша… ну, о смысле всего этого? Зачем мы тут? В этой бесконечной вселенной-то?

Дядя Миша повернул к нему свое морщинистое, доброе лицо. Улыбка была привычной, одобрительной.

– Смысл, Ромочка, в труде на благо общества. В построении светлого коммунистического будущего для наших детей и внуков. Как пишет “Правда”: человек труда – хозяин своей судьбы.

– Ну это-то ясно, – сказал Рома, стараясь, чтобы голос звучал просто задумчиво. – А лично для вас? Вот вы прожили жизнь. Войну прошли. Что для вас главное? Не по газете, а вот тут? – он ткнул себя пальцем в грудь.

Улыбка на лице дяди Миши не исчезла. Но застыла. Стала похожа на маску, аккуратно вырезанную из старой кожи. Его глаза, обычно влажные и живые, потемнели, стали плоскими, как пуговицы из темного стекла. Он молчал секунду, две. Воздух вокруг как будто загустел.

– Коммунистическая мораль, товарищ Рубежный, – прозвучал его голос, ставший чуть более монотонным, – и есть высшее проявление личного счастья. Интересы личности неотделимы от интересов коллектива.

Рому прошиб холодный пот. Он сглотнул.

– Конечно, конечно, вы правы... – И неловко сменил тему: – Я вот, кстати, про “Спартак” думал. Как думаете, в этом сезоне они возьмут кубок? Говорят, новый вратарь у них – просто стена.

Глаза дяди Миши медленно оживали. Пуговичная темнота отступила, вернулась обычная старческая влажность. Мертвая улыбка снова стала живой, чуть растерянной.

– “Спартак”? – Он кашлянул. – Да, парни боевые. Но “Динамо”, по-моему, сильнее. У них схема… – и он понесся в привычный, безопасный анализ игроков и тактик.

Рома кивал, поддакивал, а сам чувствовал, как сердце медленно опускается обратно из горла в грудную клетку. Еще одно правило, выжженное в сознании болью и страхом.

“Вот они, правила. Изучил, запомни, выживай.

Первое: нельзя озвучивать понятия из будущего. Интернет, смартфон. Система слышит и карает.

Второе: нельзя вслух ставить под сомнение человечность системы. “Роботы...” Даже шепотом. Она слышит.

И теперь третье, самое коварное: нельзя требовать искренности. Нельзя спрашивать личное, сокровенное, выходящее за рамки предписанного сценария. Их здесь нет. Нет ни личного, ни сокровенного. Есть только правильные слова из правильных источников. Попросишь душу – получишь цитатник. И насторожишь Стражей.

Играй роль. Говори о погоде, о футболе, о плане. Улыбайся. Кивай. Не копай глубже. Глубина здесь – это обрыв, за которым нет дна, только щелкающие челюсти и пустые глаза”.

***

Первая рабочая неделя прошла в состоянии глухого, вязкого страха, который Рома почти не замечал — как не замечают непрекращающийся низкий гул трансформаторной будки за стеной. Этот страх стал фоном, воздухом, которым он дышал. Дурман накатывал волнами: иногда реальность плыла, и он ловил себя на том, что смотрит в одну точку на плате, не видя ее, не слыша обращенных к нему слов. А еще возникла трусливая, рефлекторная привычка приспосабливаться. Он освоил правила — выученные ценой ледяного пота и прыгающего сердца — и теперь исполнял их машинально, как работу паяльником. Правильные фразы. Нейтральные темы. Никаких вопросов о душе. Никаких слов извне. Он кивал, улыбался нужным людям, отводил глаза, когда взгляд задерживался на чьем-то лице слишком долго.

Рома понимал, что правил может быть больше. Много больше. Система — если это система — наверняка имела сотни скрытых пунктов, параграфов, примечаний. Но экспериментировать не было никакого желания. Каждый эксперимент мог стать последним.

К концу недели он поймал себя на мысли, странной и пугающей своей обыденностью: с высокой долей вероятности он так и будет жить. Здесь. В этих семидесятых. В этой квартире. Трудиться на этом заводе. И мысленно, еще не до конца осознавая полностью, он уже начал готовиться к этому. Прикидывать, как обустроить быт, как не сойти с ума от одиночества. Но при этих мыслях поднимался изнутри другой страх, более глубокий и вязкий. Он не хотел этого. Не хотел принимать этот мир как свой. Но выхода не видел. Бежать отсюда некуда. Двери ведут только в другие камеры той же тюрьмы.

Наступила суббота.

Он проснулся без будильника. Сначала посетило то самое приятное, забытое ощущение — никуда не надо, можно лежать, смотреть в потолок, слушать тишину. Уикэнд. Он мысленно произнес это слово, чужое, неправильное, и оно отдалось где-то в затылке холодком. Потом накатил давящий, подспудный страх: два дня. Два длинных, пустых дня он остается наедине с собой. На работе легче. Там ритуалы, схемы, платы, запах канифоли — и непрерывная, изматывающая слежка за собственным языком. Там некогда думать. Здесь — только тишина и он.

После завтрака он бродил по квартире, как зверь по тесной клетке. Раньше, в той жизни, субботнее утро означало другое: чашку кофе, экран смартфона, бесконечную ленту, мелькание новостей, картинок, чужих лиц. Можно утонуть в экране на час, два, три. А сейчас девать себя некуда. Руки без дела висели плетьми, глаза искали, за что бы зацепиться. Он включил радио.

“…С добрым утром, товарищи! В эфире “Музыкальный глобус”. Сегодня мы совершим путешествие в солнечную Болгарию. Прозвучат песни в исполнении квартета “Биос” и Маргариты Николовой…”

Он послушал немного, покрутил ручку. Голос диктора перекрыл другой, строгий: “В Международный день защиты детей в столице Австрии открылась выставка советской игрушки. Наш корреспондент передает…” Потом зазвучали позывные “Пионерской зорьки”, хотя было уже далеко не утро. Время в эфире текло по своим законам.

Он включил телевизор. После шипения и ряби на экране проявилась картинка — черно-белая, с чуть плывущими горизонтальными полосами. Дикторша в глухом закрытом платье и с огромным бантом в волосах объявляла: “В субботнем утреннем кинозале — художественный фильм “Весна на Заречной улице”. Цветное изображение, к сожалению, отсутствует”. На экране возникла знакомая старая лента. Рома смотрел минут пять, как молодая учительница разговаривает с парнем в кепке, потом нажал кнопку выключения. Экран погас с тихим, предсмертным всхлипом.

Он решительно встал и принялся собираться на выход. Надел ту же светлую рубашку с короткими рукавами, синтетические брюки, сандалии. Посмотрел на небо в окно – пасмурно. Взял из прихожей зонтик — большой, черный, с деревянной ручкой-крючком, пахнущий старым хлопком и пылью, и вышел.

День выдался пасмурным. Небо обложило ровной, плотной серостью, без просветов, без солнца. Собирался дождь — не ливень, а такой, затяжной, моросящий, который может начаться через минуту, а может провисеть в тучах до вечера, так и не пролившись. Ветер был легкий, но настойчивый, выворачивал листья тополей, так что они белели изнаночной, серебристой стороной, трепал подолы платьев у проходящих женщин.

Рома пошел пешком, без цели.

Он миновал свой двор, вышел на соседнюю улицу, заставленную “коробками” пятиэтажек, потом свернул к старым двухэтажным домам с палисадниками. Дождь так и не начинался. Ветер то усиливался, то стихал, играя с веточками на асфальте.

Люди вокруг были приветливы и добры на вид. Старушка с авоськой, в которой торчал батон и пучок укропа, придержала перед ним тяжелую дверь булочной. Мальчишка на велосипеде “Орленок” лихо обогнул лужу и звякнул в звонок — не сердито, а скорее для игры. Девушка в цветастом сарафане читала книгу на скамейке, подложив под себя газету, чтобы не испачкать платье.

Каждый занимался своим делом. Каждый улыбался, кивал, смотрел ясными глазами. Мир был тих, предсказуем и невыносим в своем безупречном, призрачном порядке.

Библиотека стояла на углу улицы Ленина и проспекта Мира, через две остановки от дома. Рома замечал ее из окна трамвая каждое утро — серое, приземистое здание из силикатного кирпича с высокими, узкими окнами, забранными коваными решетками. Над входом висела выцветшая вывеска: “Библиотека имени Н. К. Крупской”. Дубовая дверь была тяжелой, обитой по краям потемневшей латунью.

Сегодня библиотека работала по сокращенному субботнему графику — с одиннадцати до шести. Рома толкнул дверь ровно в половине двенадцатого.

Внутри пахло бумажной пылью, столярным клеем и чем-то еще, неуловимым — старыми обоями, тишиной, остывшим чаем. Свет сочился сквозь высокие окна мутно, молочно из-за пасмурного неба, и в этом свете медленно плавали пылинки. Вдоль стен тянулись дубовые каталоги с множеством маленьких ящичков, каждый с латунной ручкой и бумажной биркой. На стенах — портреты Ленина, Горького и стенд “Книги — в массы!” с вырезанными из журналов фотографиями ударников труда за чтением.

За деревянной стойкой сидела девушка.

Рома сразу обратил на нее внимание — не потому, что она была необычной, ведь в этом мире все было либо обычным, либо чудовищным; просто она оказалась весьма миловидной. Лет двадцати, не больше. Русые волосы убраны в нестрогий пучок, из которого выбиваются тонкие прядки. Лицо простое, без косметики, с пушистыми светлыми ресницами и изящно очерченными губами. На ней был темно-синий шерстяной жакет с брошкой — голубой эмалевый голубь мира. Она что-то записывала в толстую тетрадь, изредка поднимая глаза на груду книг, лежащих перед ней.

– Здравствуйте, – сказал Рома, подходя к стойке.

Девушка подняла голову и улыбнулась. Улыбка была открытой, чуть застенчивой.

– Здравствуйте. Вы записаны к нам?

– Нет, я впервые.

– Тогда нужно заполнить формуляр. Сейчас я все объясню.

Она достала из-под стойки плотный картонный лист, разлинованный бледно-фиолетовыми чернилами. В графах значилось: “Фамилия, имя, отчество”, “Год рождения”, “Место работы или учебы”, “Домашний адрес”, “Номер паспорта”. Рома смотрел на эти графы и чувствовал странное умиротворение. Все просто, понятно, осязаемо. Никаких тебе QR-кодов, электронных подписей, СМС-подтверждений. Только ручка, бумага и тишина.

Он писал, чувствуя на себе ее внимательный, но не давящий взгляд. Когда закончил, она аккуратно вклеила формуляр в новую читательскую книжку — твердую обложку, бледно-зеленый коленкор, тиснение “Библиотека СССР”.

– Готово, товарищ Рубежный. Теперь можете брать книги. С вас пять копеек за оформление.

Он протянул монету, она опустила ее в деревянную кассу и снова улыбнулась.

Рома отошел в глубь зала.

Нужно было чем-то занять голову. Дома книги почти не водились — советский Рома не слишком утруждался чтением. Газеты пролистывал, в журнале “Радио” проглядывал картинки, толстые тома обходил стороной. Мозг тогдашнего человека не требовал столько информации, сколько привык переваривать Рома настоящий. Радио — да, телевизор — конечно. Но от радио его уже тошнило. От бесконечных “Рабочих полдников” с частушками о перевыполнении плана, от “Полевой почты “Юности”” с письмами от комсомольцев-строителей БАМа, от “Встреч с песней”, где каждый выпуск неизменно завершался хором Пятницкого. От телевизора тоже. От программы “Время” с ее бодрыми сводками о надоях и выплавке стали, от бесконечных концертов художественной самодеятельности, где пожилые женщины в кокошниках и мужчины в вышитых рубахах слаженно, но безжизненно выводили “Калинку”. Ему казалось, что если он услышит еще один репортаж о досрочно выполненной пятилетке, то закричит.

Здесь, среди стеллажей, было спасение.

Он медленно шел вдоль полок, водя пальцем по корешкам. Собрания сочинений Ленина, Маркса, Энгельса — тяжелые тома в бордовых переплетах. Стенды с технической литературой. Потом — художественная. Он свернул туда, где буквы на полках складывались в слова “Фантастика. Приключения”.

Он остановился. Вот они.

Беляев: “Голова профессора Доуэля”, “Человек-амфибия” — потрепанные, зачитанные до дыр. Ефремов: “Туманность Андромеды” — синий корешок с выцветшей серебряной ракетой. Бредбери: “Вино из одуванчиков” — в мягкой обложке, перевод “Мира”. Рома снял с полки три книги: “Туманность Андромеды”, “451 градус по Фаренгейту” в самиздатовском варианте, переплетенную в грубый картон, и неожиданно — Стругацких, “Понедельник начинается в субботу”, тоненькую, 1965 года. Он прижал стопку к груди и вернулся к стойке.

– Я возьму вот это, – сказал он, выкладывая книги перед Леной.

Она посмотрела на обложки, и ее лицо осветилось одобрительным интересом.

– О, Стругацкие. Хорошая книга. Сказка для младших научных сотрудников, – она улыбнулась собственным словам. – Многие спрашивают. А Брэдбери... Вы любите фантастику?

– Да, – ответил Рома. – Очень. Особенно ту, где есть... важные вопросы.

– Важные вопросы?

– Ну... зачем мы здесь. Куда идем. Что будет потом.

Лена наклонила голову, внимательно глядя на него. В ее глазах не было стеклянной пустоты — только легкое недоумение и доброта.

– Наверное, для того и книги, – сказала она просто. – Чтобы задавать вопросы. Я тоже люблю фантастику. Только у нас ее мало, все разбирают. Вы, главное, в срок сдавайте. Читательский долг — это святое.

Она взяла его читательскую книжку, раскрыла на чистой странице, обмакнула перо в чернильницу. Ее пальцы были тонкими, с аккуратными ногтями.

– Туманность Андромеды, Ефремов, – вслух повторила она, выводя буквы. – Понедельник начинается в субботу, Стругацкие. Четыреста пятьдесят... – она запнулась, вглядываясь в обложку.

– ...Один – закончил Рома машинально. – Четыреста пятьдесят один градус по Фаренгейту, Брэдбери.

Она кивнула, дописывая. Потом подняла глаза.

– Срок сдачи — через две недели, в субботу. В субботу мы работаем до шести. Успеете?

– Успею.

Рома помолчал. Тишина в библиотеке была густой, почти осязаемой. Где-то капала вода из крана. Лена ждала, чуть склонив голову к плечу.

– Вы давно здесь работаете? – спросил он, не желая уходить.

– Третий год. После техникума сразу сюда распределили. – Она говорила ровно, без тени недовольства. – Мне нравится. Книги, люди. Тишина.

– И не скучно?

– А что — скучно? – она искренне удивилась. – У каждой книги свой голос. Даже у той, которую никто не берет. Она ждет. Когда-нибудь ее откроют, и она заговорит.

Рома смотрел на нее и чувствовал странную, щемящую нежность. Она была простой, милой, почти до смешного наивной. Говорила так, как пишут в передовицах о библиотекарях — но без фальши. Она в это верила. И от этой веры мир вокруг нее становился чуть менее страшным.

– Знаете, – сказал он, сам не зная зачем, – мне кажется, иногда книга важнее, чем человек.

Лена задумалась.

– Нет, – сказала она тихо, но уверенно. – Книга — это человек. Просто он далеко. Или его уже нет. А книга остается. Как письмо.

Она проговорила это, машинально ставя штамп на формуляре. Рома смотрел на ее опущенную голову, на прядку волос, выбившуюся из пучка, и внезапно, без всякой мысли, вслух произнес:

– Спасибо, Лена. Вы очень... креативный библиотекарь.

Она подняла глаза и улыбнулась.

– Ну что вы. Это моя работа. И вообще, странно слышать… – она запнулась, чуть нахмурилась, припоминая. – Вы сказали “креативный”? Или я ослышалась? Что это значит?

Рома вздрогнул. Язык — предатель.

– Инициативный, – быстро ответил он. – Инициативный библиотекарь.

– А-а, – протянула Лена. – Ясно. Я думала, вы сказали… ну, неважно.

Она легко махнула рукой и снова уткнулась в карточки.

– А я думала, вы сказали “креативный”, – вдруг произнесла она, не поднимая головы. – Не знаю, что оно значит, но звучит как-то знакомо. И означает что-то хорошее, да?

Рома похолодел.

В голове зашумело.

– Не знаю, – выдавил он, чувствуя, как под рубашкой проступает холодная испарина. – Возможно...

– Да, – кивнула Лена. – Хорошее слово, красивое. Я запомню.

Она пододвинула к нему стопку книг и читательский билет.

– Всего доброго, товарищ Рубежный. Ждем вас через две недели.

Он взял книги. Пальцы не слушались, корешки скользили. Он пробормотал что-то невнятное — то ли “до свидания”, то ли “спасибо” — и, не оборачиваясь, пошел к выходу. Тяжелая дубовая дверь поддалась не сразу, пришлось толкнуть плечом. С улицы пахнуло ветром и надвигающимся дождем.

Он не побежал. Заставил себя идти медленно, ровно, как ни в чем не бывало. Но внутри все оборвалось и теперь болталось на одной тонкой, натянутой до звона нитке.

Она услышала. То слово, которое никто не использовал в 1976. Память советского Ромы подсказывала это со всей определенностью.

Но почему она не превратилась? Почему ее тело не стало изменяться?

Разве система допустила ошибку? Разве можно просто взять и подменить слово, избежав кары?

Или Лена – как он сам?

Рома сжал книги так, что побелели костяшки. Ветер трепал волосы, пахло озоном и мокрым асфальтом. Дождь так и не начался.

***

Вторая неделя пропиталась безумными навязчивыми мыслями и тихим, настойчивым звоном в ушах. Утром — трамвай, планерка, Николаич, платы. Вечером — та же дорога домой, та же пустая квартира, те же позывные радио, те же дикторы с их бесконечными сводками о надоях и метрах квадратных. Рома работал на автомате. Руки паяли, проверяли, настраивали. Голова жила отдельно.

Вечерами он читал. Ефремов писал о далеком будущем, о людях, победивших страх и одиночество. Рома закрывал книгу и смотрел в потолок, за которым шумели тополя. Одиночество не побеждалось.

Он думал о Лене.

Каждый вечер, выключая свет, представлял ее лицо. Простое, милое, с веснушками на переносице. Прядку волос, выбившуюся из пучка. Голос, когда она говорила о книгах: “У каждой книги свой голос”. Хотелось увидеть ее снова. Нестерпимо, до ломоты в пальцах, до глухой боли где-то под ребрами.

В первую очередь — чтобы выяснить. Она сказала то слово. “Креативный”. Она услышала его и не изменилась. Если она тоже оттуда, из его мира, из двадцать первого века, из настоящей жизни — значит, он не один. Значит, есть выход. Значит, можно не сходить с ума в этом идеальном, мертвом, стеклянном раю.

Но он до потери сознания боялся прийти в библиотеку, подойти к стойке, посмотреть в ее ясные, добрые глаза и задать единственный вопрос. Потому что если она улыбнется и ответит правильными, безопасными, цитатными словами — надежда умрет. А если начнет превращаться, если ее лицо поплывет, глаза провалятся в черные дыры, а изо рта полезут акульи зубы — он не выдержит.

Пусть надежда поживет еще немного. До конца двух недель. Он сдаст книги, увидит ее, и тогда…

Он не знал, что тогда.

В среду днем, в обеденный перерыв, Рома копался в старом ящике с инструментами в дальнем углу цеха. Ящик был ржавый, облезлый, набитый ветошью, советскими отвертками с обкусанными жалами, плоскогубцами, потерявшими пружину, истерзанной рулеткой. Искал что-нибудь полезное, просто занялся этим делом от нечего делать. Там, на самом дне, под слоем маслянистой пыли и стружки, пальцы нащупали что-то гладкое, маленькое.

Он подцепил это ногтем, вытащил на свет.

Маленький, обгоревший кусочек пластика. Черный, матовый, оплавленный по краям, но форма угадывалась точно. Квадрат, чуть меньше сантиметра, с остатками белой гравировки. Четыре буквы: C, O, M, M. Четвертая, A, обуглилась почти до неузнаваемости, но угадывалась. Кнопка “COMMAND”. От клавиатуры Apple. Макбук, аймак — неважно. Оттуда.

Рома замер.

Ящик исчез. Цех исчез. Запах канифоли и металлической пыли исчез. Остался только этот маленький черный прямоугольник на его ладони, тяжелый, как вся его прошлая жизнь.

Он смотрел на него, не дыша.

Клавиша лежала на пересечении линий его ладони, тускло поблескивая оплавленным краем. Рома провел по ней подушечкой пальца — раз, другой. Гладкая, прохладная, абсолютно реальная. Она была здесь. В этом мире деревянных корпусов, радиоламп, плетеных авосек и газетных цитат. Маленький осколок другой реальности, прорвавшийся сквозь ткань этого кошмара.

“Моя прелесть”, — прозвучало в голове эхо чужого, сиплого голоса. И Рома не удержался от короткого, сухого смешка. Да он как Голлум с Кольцом Всевластья. Точно! Сидит в подземелье, в чужом, враждебном мире, и сжимает в пальцах единственную вещь, которая связывает его с домом. Он любовался ею, переворачивал, ловил блики тусклого цехового света на оплавленной поверхности. В ней было что-то сакральное, почти религиозное. Икона. Талисман. Доказательство, что тот мир не приснился.

Он сжал клавишу в кулаке, чувствуя, как острый край впивается в кожу. Боль была приятной. Реальной.

Если это симуляция — как клавиша попала внутрь? Баг? Сбой? Или ее положили специально? Или это вовсе не симуляция, а что-то другое, чего он еще не понял, не осознал, не готов принять?

Он сунул клавишу в карман брюк, глубоко, на самое дно. Весь остаток дня он то и дело касался ее через ткань, проверяя, не исчезла ли. Не исчезала. Вечером, дома, он положил ее на стол и долго смотрел при свете настольной лампы. Потом завернул в чистый носовой платок и спрятал в ящик комода, под стопку выглаженных маек.

Спать лег за полночь. Засыпая, все еще мысленно гладил пальцем выпуклые буквы.

“C-O-M-M”.

В субботу он пойдет в библиотеку. На неделю раньше.

Тянуть нельзя. Иначе он просто свихнется и уже никогда отсюда не выберется.

***

Суббота никак не желала наступать. Время тянулось как никогда долго, и всю неделю Рома терзал себя дурацкими фантазиями. Вот он приходит в библиотеку, а там пусто, и заведующая говорит: “Лена? Уволилась. Вчера расчет получила. Теперь у нас Клава Никитишна, пенсионерка”. И он смотрит на Клаву Никитишну — грузную, с перманентом и строгими бровями, — и понимает: все рухнуло. Или вот он переступает порог, видит Лену, и с языка само срывается: “Привет! Ты милая, как девушка из аниме!” И Лена, вместо того чтобы улыбнуться, начинает меняться, ее рот тянется к ушам, и последнее, что он видит в жизни, — это ряды острых зубов.

Проезжая мимо библиотеки в трамвае, он каждый раз прилипал к стеклу, выискивая ее фигуру в окнах. Он знал, что она работает допоздна, но никогда не видел ее снаружи. Как назло.

К пятнице принял решение. Не нужно сразу нарушать правила. Система реагирует на аномалии, на попытки внедрить в 1976 год то, чего здесь не может быть. Но простое общение и даже свидание — это не аномалия. Молодые люди знакомятся, сдают книги, ходят в кино и парки. Это вписывается в сценарий. Не надо гнать лошадей. Попытаемся раскусить эту библиотекаршу...

Он проснулся сам, без будильника. За окном еще было сумрачно, солнце только начинало золотить верхушки тополей. Он полежал, глядя в потолок, и понял, что больше не уснет. Тогда встал, побрился, тщательно, до гладкости щек. Достал из шкафа почти новую рубашку в мелкую сине-белую клетку — мать прислала на прошлый день рождения. Брюки выбрал темно-серые, шерстяные, со стрелками. Надел свои лучшие туфли, импортные, чешские, купленные у фарцовщика в прошлом году. Покрутился перед зеркалом, остался доволен.

Книги. Он чуть не забыл книги. Уложил их в авоську и вышел.

В одиннадцать он уже поднимался на крыльцо библиотеки. Сердце колотилось как сумасшедшее.

Лена была на месте, вопреки всем страхам. Сидела за стойкой, перебирая карточки в деревянном ящике. На ней было другое платье, такое же скромное, как и первое; волосы собраны в пучок. Увидев его, она улыбнулась.

– Здравствуйте.

– Доброе утро. – Рома поставил книги на стойку. Голос звучал хрипловато, он откашлялся. – Я сдать.

– Да, Роман, я помню. – Она взяла томик Ефремова, открыла форзац, проверила штамп. – Как вам книга?

Он замер.

– Очень… сильно. Автор создал целый мир.

– Да. – Она кивнула, что-то записывая в формуляр.

Подняла глаза.

– Вы заметили. Я тоже так думаю. В этом мире хотелось бы жить.

– Да, – сказал Рома. – Книги — это способ застрять в чужой голове на несколько дней. Ефремов даже словарь людей будущего придумал.

Лена помолчала, убирая карточки в ящик. Потом спросила тихо:

– А вы верите, что слова могут устаревать?

Рома почувствовал, как внутри включилась сирена.

– Некоторые — да. А некоторые появляются. Язык же живой.

– Появятся новые? – спросила она, глядя на него в упор. – Как в “Туманности Андромеды”?

– Да, – сказал он, не отводя взгляда. – Много новых. Через двадцать лет, через тридцать. Таких, что мы сейчас и не придумаем. – Он сделал паузу. – Но старые никуда не денутся. “Здравствуйте”, например. Или “спасибо”. Или “до свидания”.

Она улыбнулась. В ее улыбке, глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Ромы перехватило дыхание. Не страх. Не холод системы. А узнавание. Тоска. Или ему только показалось? Может, он выдавал желаемое за действительное. Но на секунду отчетливо показалось: она знает. Она тоже здесь не по своей воле. И так же боится произнести вслух главное.

– Лена, – сказал он, и голос его сел окончательно. – А после работы у вас есть планы?

Она помедлила.

– Вообще… нет. А что?

– Давайте погуляем. Я тут недалеко знаю скверик, там тихо. Я хотел… поговорить с вами кое-что. О будущем. О том, что будет потом.

Она смотрела на него долго. Потом кивнула.

– Хорошо. Я заканчиваю в шесть. Где встретимся?

– Я зайду. – Он старался говорить спокойно, но внутри все пело. – В шесть я буду здесь.

– Договорились.

Он вышел на улицу, и летнее солнце ударило в лицо. Сердце колотилось где-то в висках. Голова кружилась. Он не знал, была ли она попаданкой, или просто чутким человеком, или тонкой программой симуляции, ведущей его в ловушку. Но он сделал шаг. Теперь оставалось ждать.

***

В половине шестого Рома уже был у библиотеки. Не заходил внутрь, кружил по соседним дворам, делал вид, что рассматривает витрину “Галантереи”. За стеклом лежали коричневые бюстгальтеры, носки в пачках, флаконы “Красной Москвы”. Он смотрел на них и ничего не видел.

Город жил своей субботней жизнью. Из подъезда напротив вышла старуха с авоськой, в которой позвякивали пустые бутылки. У пивного ларька уже толпились мужчины, один держал в руке вязанку воблы за хвосты. По проезжей части громыхал грузовик с бортовой надписью “Хлеб”. Две девчонки прыгали через резиночку на асфальте, две другие – через скакалку, которая ритмично щелкала по пыльным плитам.

Он думал о том, что будет через час. Через год. Через десять лет.

Если Лена не попаданка... если она просто добрая, умная девушка, которая любит читать и носит скромные закрытые платья... тогда все просто. Он может жениться на ней. Завод, квартира, дети. Вечера за телевизором, походы в гости, очереди за колбасой, отпуск в Крыму. И постепенно, год за годом, тот, другой мир — с его интернетом, смартфонами, его возрастом, его второй женой, его магазинчиком — станет бледнеть. Сделается сном, который снился когда-то давно и забылся. Нормальная жизнь тут, сейчас. Разве это плохо?

Но что-то внутри сжималось от этой мысли. Не потому, что здесь плохо. А потому, что это поражение. Он сдавался.

Если же она попаданка, то тогда все еще сложнее. Она тоже не знает, как вернуться. Она тоже боится. Может, она из девяностых, когда интернет только начинался, и клавиша эта ей ничего не скажет. Или из нулевых. Или из 2026-го. Или вообще из далекого будущего, где ему должно быть девяносто шесть, если суждено дожить до такого возраста. Вдруг ей там шестьдесят, и у нее куча внуков?

Слишком много “вдруг”. Но не попробуешь — не узнаешь.

Без пяти шесть он глубоко вздохнул и толкнул дверь библиотеки.

Лена стояла у стойки с сумочкой через плечо. Увидев его, чуть заметно вздрогнула, будто ее застали врасплох. Она ждала. И волновалась — это было видно по тому, как она теребила ремешок сумки.

– Добрый вечер, – сказал Рома.

– Добрый.

– Пойдемте?

Она кивнула.

Сквер оказался тихим, почти безлюдным. Старые липы бросали длинные тени, в кустах возились воробьи. Где-то далеко играло радио, женский голос пел про калину. Они прошли по аллее раз, потом другой. Говорили о книгах — она посоветовала Булгакова, он сказал, что читал, но на самом деле не помнил. Говорили о погоде, что лето в этом году теплое. Говорили о работе — он рассказал про завод, ламповые приемники, про мастера Николаича. Она слушала и улыбалась.

А потом он понял, что дальше тянуть нельзя. Или сейчас, или никогда.

Остановился. Она тоже остановилась, глядя вопросительно.

Рома сунул руку в карман брюк. Там, в глубине, лежал носовой платок, а в него завернута клавиша. Он взял ее утром, перед выходом. Тогда он еще не знал, покажет или нет. Просто сунул на всякий случай, как талисман.

Развернул платок.

На белой ткани лежал черный обгоревший кусочек пластика. Буквы на нем почти стерлись огнем, но угадывались: старый добрый “Command”. Рядом с ней когда-то жили “Option” и “Shift”. Теперь она одна – возможно, во всем этом мире.

– Вы знаете, что это? – спросил он тихо.

Лена посмотрела на клавишу. Потом резко, испуганно огляделась по сторонам — на аллею, на кусты, на скамейки, где дремал старичок с газетой. Никого. Она перевела взгляд на него, и в глазах был страх.

– Спрячьте, – выдохнула она почти беззвучно. – Спрячьте сейчас же.

Рома быстро замотал клавишу в платок, засунул обратно в карман.

– Где вы нашли это? – спросила она шепотом.

– На работе. На заводе. В старом ящике с инструментами.

– Но этого не может быть… – Она смотрела на него так, будто видела впервые. – Этого здесь не должно быть.

– Лена. – Он сделал шаг ближе. – Вы тоже оттуда?

Она снова оглянулась. Потом медленно, едва заметно кивнула.

– Тише. Да.

Рому захлестнуло горячей волной. Он вдруг понял, что не дышал все это время. Счастье было таким острым, почти болезненным.

– Из какого года?

– Из 2026.

– И я! – Он едва не крикнул, но вовремя сбавил голос до хриплого шепота. – И я! Мне там сорок шесть было…

Лена грустно улыбнулась. Эта улыбка была совсем не похожа на ту, вежливую, библиотечную.

– А мне сорок четыре. У меня двое детей. Почти взрослые уже.

– А муж?

Она усмехнулась коротко, горько.

– А муж объелся груш.

Рома не стал уточнять. Это было неважно. Сказал другое:

– Как же вы сюда попали? Это не машина времени!

– Нет, это другой мир, который маскируется под СССР семидесятых. И здесь живут монстры. Не может быть, чтобы здесь жили наши абсолютные тезки. – Лена помолчала. – Как вы меня нашли?

– Случайно…

– Странно. Почему мы встретились?

– Разве это плохо?

– Это странно. А все странное опасно. Если нас только двое, то вероятность нашей встречи ничтожно мала.

– Думаешь, кто-то подстроил?

Рома не заметил, как перешел на “ты”. В этом мире, где каждое слово могло стать ловушкой, вдруг оказалось так естественно сократить эту дистанцию.

– Все может быть…

– И что будем делать?

Лена долго молчала. Они стояли у старой липы, ее крона уже отбрасывала густую, прохладную тень. Вечер опускался на сквер медленно, будто нехотя. Солнце висело низко над крышами, косые лучи пробивались сквозь листву и рисовали на дорожках золотые кружева. Где-то далеко, за кустами сирени, молодая мама катила коляску, ребенок в ней уже спал, свесив ручку. На соседней скамейке продолжал дремать старик с “Правдой” на коленях, газета чуть шевелилась от его дыхания. Птицы еще перекликались, но уже лениво, готовясь ко сну. Пахло нагретой за день пылью и чуть-чуть – бензином от проехавшей где-то “Волги”.

Лена смотрела вдаль, на этот тихий, убаюкивающий вечер. Потом перевела взгляд на Рому.

– Пока не знаю. Нельзя привлекать внимание. – Она говорила тихо, почти беззвучно, одними губами. – Будем просто встречаться… Как парень с девушкой. Это нормально. Мы еще совсем молоды...

Рома улыбнулся. Улыбка вышла дурацкая, широкая, почти мальчишеская. Какая она умница! Конечно. Самое естественное, что может происходить в этом мире. Юноша и девушка гуляют в сквере. Никто не обратит внимания. Никто не заподозрит.

– Да, это нормально… – повторил он, словно пробуя слова на вкус. – Просто встречаться. И да, мы такие молодые...

***

Два дня после того разговора пролетели как в тумане. Рома ходил по заводу, паял контакты, проверял лампы, слушал монотонный гул станков, а внутри у него все пело. Страх, тревога, одиночество, что сжимали грудь все эти недели, вдруг отступили, растворились в теплом летнем воздухе. Он обрел надежду. И надежда эта была в лице Лены — милой, простой девушки в платье.

Ну и что, что у нее в двадцать первом веке были дети и муж, который “объелся груш”. Это осталось там, по ту сторону. А здесь, сейчас, она была просто Леной, такой же потерянной и такой же живой, как он сам.

Мир вокруг переменился. Солнце, всегда ровное и безразличное, теперь светило ярче, грело теплее. Листья на тополях шелестели приветливее. Даже люди вокруг — те самые, что могли в любой миг превратиться в чудовищ, — теперь казались Роме просто людьми. Усталыми, озабоченными, но людьми. Может, потому что он перестал быть один.

Два дня они не виделись. У Ромы была работа — официально сверхурочные “по личной инициативе в честь досрочного выполнения плана”. На самом деле никакой инициативы он не проявлял. На заводе готовились к отчетному периоду, и мастер Николаич сказал, что надо поднажать. Рома поднажал, паял, крутил гайки, и все время думал о библиотекарше, о сквере, ее глазах, когда она сказала: “Будем просто встречаться”.

Наконец он вырвался. Вечерняя электричка, битком набитая рабочими, тащилась неспешно. Рома вышел на две остановки раньше своей и сразу увидел библиотеку через дорогу. Сердце забилось чаще.

Он перебежал улицу, чуть не сбив велосипедиста, и влетел в прохладный полумрак библиотеки.

Лена была на месте. Поразительно, но с ней никогда не срабатывал закон подлости. Она всегда была там, где он ее ждал. Увидев его, она вспыхнула радостью, но тут же опустила глаза, делая вид, что занята картотекой. Слишком большую радость она пыталась скрыть — и не очень успешно.

– Здравствуйте, – сказал Рома, чуть запыхавшись.

– Здравствуйте, Роман, – ответила она ровно, но в голосе дрожала смешинка. – Вы к нам?

– Я к вам, – сказал он и улыбнулся так, что она не выдержала и улыбнулась в ответ.

Она задвинула все ящики и через минуту уже стояла рядом с ним на крыльце.

– Пойдем? – спросил он.

– Пойдем, – кивнула она.

Они пошли в их сквер. По дороге молчали, но молчание было легким, не тягостным. Рома нервничал. Не только оттого, что сейчас они будут говорить о системе, о побеге, о монстрах и артефактах. А оттого, что Лена была рядом. Шла по пыльной дорожке, чуть касаясь его плеча, и от этого внутри разливалось тепло.

И Лена тоже явно смущалась. Она теребила ремешок сумки, смотрела под ноги, иногда поднимала глаза и тут же отводила их.

Они дошли до старой липы, где сидели в прошлый раз, и остановились.

– Знаешь, – Лена остановилась и повернулась к нему, – а ведь на заводе могли быть и другие ящики.

Рома посмотрел на нее вопросительно.

– Ну, смотри. Ты нашел эту клавишу в старом ящике с инструментами. А если там не один ящик? Если их много? Вдруг там есть еще что-то?

– Ты предлагаешь перерыть весь завод?

– Не весь. Но попытаться стоит. – Лена говорила тихо, но настойчиво. – И еще. Надо понять, кто именно мог туда это положить.

Рому осенило сразу два раза. Первый: когда он понял, что хочет сказать Лена. Второй: когда дошло, какой он идиот, раз не догадался об этом сразу.

– На заводе есть еще кто-то из наших! Третий попаданец!

– Возможно. – Лена кивнула. – Если клавиша попала туда не случайно, если ее кто-то принес…

– Но как? – перебил Рома. – Как он смог принести из двадцать первого века в двадцатый эту клавишу? Мы же не физически переместились! Переместилось что-то вроде души или разума. В тело, которое здесь уже было. С теми же паспортными данными. Мы с тобой-то ничего с собой не прихватили!

– Я не знаю, – Лена покачала головой. – Может, он тоже нашел ее здесь. Как ты. Может, она здесь каким-то образом материализовалась. Или провалилась сквозь ткань миров. Но если есть одна, могут быть и другие.

Рома молчал, переваривая.

– Присмотреться надо, – продолжала Лена. – К тем, кому до двадцати шести лет примерно.

– Таких там немало, – хмыкнул Рома. – Николаич, например, старый. Ему под пятьдесят.

Он вдруг представил мастера Николаича, с его вечно озабоченным лицом, с папиросой в зубах. И расхохотался.

– Ты чего? – удивилась Лена.

– Да представил… Николаичу здесь под пятьдесят. Я в том мире, наверное, старше него был! Мне ж там сорок шесть было, и я себя старым не считал. А он здесь старый бригадир, советский, правильный… И ему может быть года сорок три.

Он замолчал, глядя на Лену. Она смотрела на него внимательно, чуть склонив голову.

– Ты очень умная, – сказал он вдруг. – Я все это время был такой растерянный, такой… зашуганный. Думал только, как выжить. А ты сразу – искать, анализировать. Я бы сам не додумался.

Она смущенно улыбнулась, отводя взгляд.

– Просто у меня было время думать. В библиотеке.

Они проговорили почти до темноты. Сидели на скамейке под липой, и Рома рассказывал про завод, про цеха, про мастеров и рабочих, а Лена слушала и задавала вопросы – точные, цепкие, неожиданные. Они строили планы, как незаметно обыскать ящики, как наблюдать за молодыми рабочими, как не выдать себя. Рома чувствовал, как внутри разгорается азарт. Впервые за все время у него появился не просто собеседник, а союзник. Напарник.

Когда стемнело совсем и зажглись редкие фонари, Лена вдруг засобиралась.

– Ой, поздно уже. Мне пора.

Она встала, одергивая платье. В полумраке Рома видел, что она смущена – по-настоящему, по-девичьи смущена, хотя какая из нее девица, сорок два года, двое детей…

Он хотел сказать: “Пойдем ко мне, посидим, поговорим спокойно, без этих…” Без этих вечерних скамеек, без оглядки, без страха, что кто-то услышит. Ведь они свои. Оба из одного мира. В одинаковой ситуации. И давно уже не молодые люди, не советского воспитания, стесняться вроде нечего.

Но язык не повернулся. Слова застряли где-то в горле.

– Я провожу, – только и сказал он.

– Не надо, тут близко.

Она быстро пошла по аллее, почти побежала. У выхода из сквера обернулась, махнула рукой и скрылась за поворотом.

Рома остался стоять под липой, чувствуя себя последним дураком. Стоял и улыбался. Сам себе удивлялся – совсем как пацан. Двадцать пять лет телу, двадцать пять лет гормонам, двадцать пять лет этой дурацкой застенчивости. Организм и обстановка сильно влияют на сознание. “Бытие определяет сознание”, – вспомнил он. Кажется, это Энгельс сказал. Или Маркс. Неважно. Главное, что это работало. И сейчас его бытие, его молодое, глупое, советское бытие диктовало ему: проводил девушку до дома – и свободен. Никаких “пойдем ко мне”.

Он пошел к себе, насвистывая что-то из “Песняров”. На душе было легко и тревожно одновременно. Завтра на завод. Искать ящики. И того, кто мог положить туда клавишу.

На следующий день они встретились снова. Место выбрали другое — набережная маленькой речки, что текла через город. Здесь было тихо, гуляли только редкие старики с удочками да женщины с колясками. Вода блестела на закате, ивы свешивали ветви почти до самой поверхности, где-то вдалеке ухал буксир. Рома ждал на скамейке, смотрел на поплавок какого-то деда и думал о том, как странно устроена жизнь — еще неделю назад он боялся каждого шороха, а теперь сидит и почти счастлив.

Лена пришла чуть запыхавшаяся, сбив платок на затылке.

— Прости, задержалась. Читатель один припозднился.

— Ничего, я тут рыбу ловлю, — кивнул Рома на деда.

Она села рядом, близко, почти касаясь плечом. Рома вдохнул запах — то ли книжной пыли, то ли ее духов, простых, советских, “Ландыш серебристый”, кажется.

Он рассказал, что перерыл все ящики в цехе, какие только нашел. Под верстаками, в подсобке, даже в инструменталке, куда лазить без спроса не стоило. Николаич два раза заставал его, пришлось делать вид, что ищет потерянную отвертку. Ничего похожего на клавишу больше не попалось. Ни пластика, ни намека на двадцать первый век. Только ржавый металл, старая изоляция, битые лампы.

Еще он составил список. Молодые рабочие их цеха, младше двадцати шести примерно. Он запомнил их по именам, потому что фамилий толком не знал. Вот кого он насчитал:

Лешка, сварщик, веселый всегда, балагурит, про футбол все время рассказывает.

Серега, его друг, молчаливый, но работящий.

Витька с третьего участка, тот вообще тихий, в обед книжку читает.

Димка, молодой совсем, только после училища, глаза горят, все просится к станку.

Игорь, тот постарше, но вроде тоже до двадцати шести, серьезный.

И еще Толик, но он немного странный, все время что-то бормочет под нос.

Все они вели себя плюс-минус нормально. Разговаривали, шутили, спорили о футболе, о девушках, о премиях. Никто не оговаривался, не вставлял странных слов. Ясное дело, если среди них есть попаданец, то он явно шифруется.

— С ними нужно поговорить, — сказала Лена. — Но аккуратно. По одному. Чтобы никто не слышал.

— Как?

— Так же, как ты со мной заговорил. Слова-триггеры из будущего. Но такие, чтобы можно было переобуться в воздухе. Если человек не наш — он просто не поймет или удивится. А если наш — отреагирует. Может, испугается, может, обрадуется. Главное, чтобы рядом никого не было, кто мог бы превратиться.

Рома кивнул, переваривая.

— Чем нас больше, тем лучше, — продолжала Лена. — Вместе думать будем. Вместе искать выход.

Он посмотрел на нее. В закатном свете ее лицо казалось теплым, почти золотым.

— А если нас только двое? — спросил он. В голосе смешались и страх, и надежда, и что-то еще, чему он сам не мог дать названия.

Лена улыбнулась.

— Значит, будем вдвоем во всем белом свете.

Они смотрели друг на друга. Долго. Молча. Улыбались, как дураки. Речка плескалась у ног, где-то далеко гудел буксир, дед с удочкой клевал носом на своей скамейке. Весь этот чужой, страшный, поддельный мир вдруг перестал существовать. Были только они двое и эта секунда.

Рома сказал, не узнавая голоса:

— Пошли ко мне.

Она не отвела взгляда. Только улыбнулась шире, качнула головой, будто удивляясь собственной смелости.

— А пошли!

У Ромы будто крылья выросли.

***

Это случилось как-то само собой, без лишних разговоров и решений. Через неделю после того вечера на набережной Лена просто осталась у Ромы жить. Пришла с работы с небольшой сумкой, в которой лежали смена белья, пара книг и зубная щетка в целлофановом пакетике. Она поставила сумку в прихожей, посмотрела на Рому, и он кивнул. Все было правильно.

У обоих за плечами был опыт брака, оба были людьми среднего возраста, умудренными жизнью, хоть и запертыми в молодых телах. Не нужно объяснять, кто где спит, кто готовит ужин и кто моет посуду. Они просто начали жить — тихо, по-хозяйски, без иллюзий и лишних сантиментов. По крайней мере, они так думали.

Соседи отреагировали по-разному. Дядя Миша, когда впервые увидел Лену на лестнице, остановился, поздоровался, представился и даже поинтересовался, не нужна ли помощь с тяжелыми сумками. Потом, встречая ее регулярно, всегда кивал и желал доброго утра. Тетя Шура, уборщица, первое время делала вид, что ничего особенного не происходит. Но Рома однажды заметил, как она, проходя мимо их двери, поджала губы и едва заметно покачала головой. Впрочем, в душу никто не лез, не спрашивал, подали ли они заявление в ЗАГС. Видимо, в Советском Союзе такое тоже случалось нередко — люди сходились и расходились без лишнего шума, по-простому.

В один из вечеров Рома решил проверить радио. Открутил заднюю крышку “Спидолы”, которая стояла на кухне. Внутри все было обычным: радиолампы в алюминиевых колпачках, мотки проводов, конденсаторы, похожие на цветные бочонки, и характерный запах нагретой пыли и канифоли. Ничего странного, никаких намеков на то, что этот мир ненастоящий. Обычная советская техника, собранная на заводе.

А вот телевизор вызывал вопросы. Рома вспомнил ту черную плиту, которую видел однажды, и решил показать Лене. Когда она вернулась с работы, он отогнул заднюю стенку “Рубина” и отступил, давая ей заглянуть внутрь.

Лена долго смотрела на то, что было вместо привычных радиодеталей. Гладкая черная поверхность занимала все внутреннее пространство, матовая, не бликующая, но из ее глубины сочилось едва заметное синеватое свечение — холодное, ровное, совершенно неживое.

— Что это? — спросила она шепотом.

— Не знаю. Но в обычном телевизоре такого быть не должно.

Она протянула руку, чтобы коснуться, но Рома перехватил ее запястье.

— Не надо. Мы не знаем, что будет.

Лена отдернула руку и долго еще стояла, вглядываясь в эту безмолвную, пульсирующую тьму.

Рома задвинул крышку обратно, закрутил винты. Телевизор как ни в чем не бывало показывал “Кабачок 13 стульев”. Пан Ведущий шутил, пани Зося улыбалась, зал смеялся.

— Эта штука только в нашем телевизоре? — спросила Лена. И не дожидаясь ответа, продолжила: — Надо проверить.

— Как?

— Ты же мастер по радиотехнике. Неужели ни у кого в нашем доме нет проблем с теликом? Надо спросить.

— Как спросить? Ходить по квартирам и спрашивать: вам телевизор отремонтировать не нужно?

Он сказал это немного раздраженно, но Лена не обиделась. Она сидела напротив за кухонным столом, подперев щеку рукой, и смотрела на него спокойно, чуть улыбаясь. Поздний вечер за окном давно сгустился в темноту, только редкие фонари светили во дворе. Лена протянула руку и погладила его по запястью.

— Просто рассказывай всем, что ты мастер по радио и телекам. Кто-нибудь обязательно попросит починить его аппарат.

Рома посмотрел на нее и в который раз подумал, какая же она удивительно умная. Просто, без надрыва, без лишних слов нашла решение. Он кивнул.

Он так и сделал. В следующие несколько дней, встречая соседей на лестнице или во дворе, заводил разговоры. Рассказывал о работе на заводе, о том, какие приемники они собирают, какие схемы осваивают. Естественно, хвалил отечественную радиотехнику — какая она современная, надежная, какая крутая. Говорил это искренне, потому что теперь, волей-неволей, стал частью этого мира и его техника была частью его жизни.

Наживку проглотили довольно быстро. И не кто-нибудь, а та самая старая знакомая, тетя Шура, уборщица, которая жила на первом этаже. Она подловила его у подъезда, когда он возвращался с работы.

— Ромочка, а говорят, ты по радио-телевизорам спец? — спросила она, поправляя косынку на седых волосах.

— Ну, работаю на заводе, — осторожно ответил он. — А что?

— Да у меня ящик этот, проклятущий, совсем барахлить стал. Изображение рябит, а то и вовсе пропадает. Постучишь — работает, только сядешь смотреть — опять нет картинки. А я без него, сама понимаешь, как без рук. Новости там, концерты… Не посмотришь?

Рома внутренне сжался, но виду не подал.

— Конечно, теть Шур. Пойдемте.

Тетя Шура обрадованно всплеснула руками. Она жила в однокомнатной квартире на первом этаже. В прихожей пахло старой мебелью, нафталином и еще чем-то горьковатым, лекарственным. Комната была маленькая, но чистая: деревянная кровать с горой подушек в кружевных наволочках, комод с салфеточками, на стене — выцветшие фотографии в рамках и пожелтевшие грамоты. На самом видном месте висел портрет мужчины в военной форме — видимо, муж, погибший на фронте. В углу, на тумбочке, стоял телевизор “Рекорд”, старенький, с облупившимся уголком корпуса.

Пока тетя Шура суетилась на кухне, ставя чайник, Рома подошел к телевизору. Руки слегка дрожали, когда он откручивал заднюю крышку. Он боялся увидеть то же, что в его собственном “Рубине”, — эту черную, чужеродную плиту. Сердце колотилось где-то в горле.

Но внутри оказалось обычное нутро советского телевизора. Радиолампы, похожие на маленькие перегоревшие лампочки, конденсаторы, провода, аккуратно уложенные жгутами. Пыль, конечно, — тетя Шура, видимо, внутрь не заглядывала никогда. Он проверил контакты, нашел отошедший проводок на кинескопе, припаял его на место. Включил телевизор — изображение стало четким, рябь исчезла.

— Ну все, теть Шур, работает, — сказал он, закрывая крышку.

Она снова всплеснула руками, заохала, полезла в кошелек, но Рома отказался от денег. Выпил чаю с баранками, поговорил о жизни, о ее дочке, которая замужем и живет отдельно, о внуках, которые иногда приходят. Уходя, думал: значит, черная плита — не во всех телевизорах. Только в некоторых. Или только в его?

Рома вернулся домой и молча сел на табуретку в кухне. Лена варила картошку, обернулась, взглянула на него.

— Ничего? — спросила тихо.

Он покачал головой. Рассказал коротко, сбивчиво: у тети Шуры обычный телевизор, все как положено. Никакой черной плиты, никакого сияния. Обычный “Рекорд”, старый, пыльный, с отошедшим контактом.

Лена выключила газ, вытерла руки о полотенце и села напротив.

— Значит, надо осмотреть мой телевизор, — сказала она спокойно, но в голосе чувствовалось напряжение. — Если эта штука только в твоем — это одно. А если в моем тоже…

— Еще не слишком поздно, — перебил Рома. — Пойдем сейчас.

Они быстро собрались и вышли. Вечер был теплый, в скверике играла музыка, парочки гуляли по аллеям, но они шли быстро, почти бежали. Лена жила в старом доме недалеко от центра, в коммуналке, занимала небольшую комнату с высокими потолками и облупившейся лепниной. Соседи, слава богу, не попадались.

В комнате было тесно от старой мебели. Телевизор стоял на тумбочке в углу — точно такой же “Рубин”, как у Ромы, только модель поновее. Лена включила свет, Рома подошел, отодвинул тумбочку от стены, чтобы удобнее было снимать заднюю крышку. Руки снова дрожали.

Он открутил винты, снял крышку и замер.

Внутри была черная плита. Гладкая, матовая, заполняющая весь объем корпуса. И из глубины — то же самое едва уловимое синее свечение, холодное, ровное, безжизненное.

Он молча отступил, давая Лене посмотреть. Она подошла, вгляделась, и лицо побледнело.

— Господи… — выдохнула она.

Они стояли и смотрели на эту чужеродную, невозможную вещь. В комнате было тихо, только с улицы доносились далекие звуки города.

Лена первой нарушила молчание:

— Значит…

Рома кивнул, не оборачиваясь.

— Эта штука есть только у попаданцев… И…

Он умолк, не договорив.

Лена выжидательно смотрела на него. Рома кивнул на дверь. Они вышли на улицу, подальше от чужих ушей.

— А еще за нами следят, — сказал Рома, когда они отошли от подъезда.

— Думаешь?

— Уверен. Эта штука для слежения, раз только у нас. Остальные — статисты.

— Но кто следит? Пришельцы из будущего? Из 2126 года?

Рома отмахнулся:

— Мы не в прошлом! Мы в настоящем. — Он обвел рукой вокруг. — Все это декорации.

— Но кто мог это построить?

— Важнее понять, зачем? Для нас одних?

Лена помолчала, потом сказала тихо, мягко:

— Или для тебя одного, Рома.

Он остановился, посмотрел на нее:

— Почему?

— Знаешь, что говорил древний японский мудрец Синран? Когда его спросили, для чего существует мир, он ответил: “Мир существует для Синрана”. — Она помедлила. — Это не эгоизм, понимаешь? А глубокая мысль о том, что каждый из нас живет в собственном мире, созданном для него лично. Чтобы пройти испытание, сдать экзамен. Все, что мы видим вокруг, — это наш собственный путь, наша личная Чистая Земля или наше личное наказание. Мы не можем знать, для кого создан этот мир — для тебя, для меня или для всех сразу. Но мы должны прожить его так, будто он создан для нас.

Рома долго молчал, переваривая. Потом тихо сказал:

— Значит, если мир создан для меня, то... и ты в нем — для меня?

Лена улыбнулась чуть грустно:

— Или ты — для меня. Мы не узнаем. Пока не пройдем этот экзамен до конца.

Рома раздраженно дернул плечом:

– Нахрена кому-то меня экзаменовать? И почему ты решила, что эти декорации только для меня?

– Потому что это ты меня нашел, а не я тебя. – Лена говорила спокойно, будто объясняла ребенку простую истину. – Значит, ты – главный герой. А я, получается, так… вспомогательный персонаж.

Рома замер, глядя на нее. Потом отвернулся, глянул куда-то в сторону темных окон дома, на редкие огни в них. Думал долго, тяжело. Когда заговорил, голос звучал горько:

– Лучше бы я был простым зрителем.

***

Рома развернул на заводе целую шпионскую миссию. Нужно было узнать, кто еще из своих мог оставить ту клавишу в ящике. Он подходил к каждому, кто был младше двадцати шести, заводил разговоры, вставлял слова-триггеры, похожие на обычные для этого времени, слова двойным дном, так сказать. Они с Леной называли такие слова “миражами” — вроде бы советское, родное, а на самом деле — крючок для своих.

— Слышь, Серег, а ты в какие игры раньше рубился? — спрашивал он у молчаливого Сереги, делая вид, что интересуется футболом.

— В футбол во дворе, — пожимал плечами тот. — А че?

— Да так, — отмахивался Рома. — Думал, может, в “кнопки” жал.

Серега смотрел непонимающе.

– Какие кнопки?

– Ну в звонки. Звонишь и убегаешь.

– Да ну, Ромыч, я такой ерундой не страдал! Я ж с деревни, у нас и калитки-то запирали на крючок только чтобы чужая корова во двор не зашла...

Лешке-сварщику, вечному балагуру, Рома подкинул про “цифру”:

— Слышь, а у тебя приемник какой? Цифровой?

— Чего? — Лешка смеялся. — Ты че, Ром, с Луны свалился? Какой еще цифровой? У меня “ВЭФ” двенадцатый, самый обычный.

Витька, тихий книголюб с третьего участка, начал оборачиваться в чудище на слово “гаджет”. Рома поспешно уточнил, что сказал слово “мажет”. Шариковая ручка, мол, мажет.

Димка, молодой, с горящими глазами, на вопрос про “комп” начал тоже превращаться, но Рома поправился: “Я про компот говорю! Вкусный сегодня был в столовой”. Димка вернулся в человеческий вид и пожал мощными плечами:

– А по мне так моча сладкая...

Игорь, серьезный и необщительный, почернел и оскалился на “чат” – пришлось срочно пояснять, что “не чат, а чет”.

А Толик, тот, что вечно бормотал под нос, на “аватарку” вдруг замер на секунду, оскалился акульими зубами, глаза налились тьмой.

– Марка, марка! – сказал Рома, обливаясь потом.

Толик снова забормотал и пошел дальше.

Попаданцев не было. Все рабочие были просто людьми этого мира.

Между тем они с Леной перебрали все возможные версии того, что происходит и как выбраться из ловушки. Сидели вечерами на кухне, пили чай, перебирали варианты.

Версия первая: матрица. Но тогда непонятно, как в матрицу попала клавиша “Command” и почему устройство телевизоров отличается.

Версия вторая: инопланетяне. Если так, то понятно, зачем такие телевизоры — через них следят за попаданцами. Но почему тогда люди превращаются в зомби? Инопланетянам нужны подопытные или рабы? Или это система защиты от несанкционированного доступа?

Версия третья: люди из будущего делают опыты над ними. Проверяют уровень интеллекта и силу духа. То есть тест на тупость и отвагу. Засунули в советское прошлое — выживи, не сойди с ума, найди выход. А черные плиты в телевизорах — камеры наблюдения.

Чем дольше они это обсуждали, тем больше Рома мрачнел.

Ему начали сниться страшные сны. Снилось, что он на самом деле умер в 2026-м. Что его “матрицу сознания” — черт знает что такое, но звучит круто, — извлекли из трупа, внедрили в аватара и теперь гоняют по самодельному миру. Он просыпался в холодном поту, долго лежал, глядя в потолок, и слушал дыхание Лены рядом. Потом снова проваливался в сон, и сны повторялись, обрастая новыми кошмарными подробностями.

Настроение у него ухудшалось с каждым днем. На работе он стал молчаливым, задумчивым, все время прокручивал в голове одни и те же мысли, не находя выхода. Мужики в цехе заметили, начали шутить:

— Ромка, ты че квасишься? Семейная жизнь заела?

— Ага, — криво улыбался Рома.

— Ты это, дай ей понять, кто в доме хозяин, — советовал Лешка. — А то с библиотекаршами этими — они ж ученые, они мозг вынесут.

— Мы с Ленкой просто… — начинал Рома, но его перебивали.

— Да знаем мы ваше “просто”! — хохотали мужики. — Вон, у Семеныча тоже сначала “просто” было, а теперь он в спальном мешке на балконе спит.

Рома кивал, криво усмехался, пожимал плечами и уходил к станку.

Он начинал приходить к мысли, что все бесполезно. Какая разница, кто устроил этот тест, если это тест? Отсюда не вырваться.

Он ловил себя на том, что все чаще смотрит на серо-зеленоватый экран своего телевизора, за которым пряталась эта жуткая, светящаяся плита. И думал: может, она не только смотрит? Может, она еще и ждет чего-то? Какого-то сигнала, решения, поступка?

Но какого?

– Что если пройти тест – это просто смириться? – предложила как-то Лена.

Они лежали в постели и собирались отойти ко сну. За окном было темно, только редкие фонари светили во дворе, и тени от веток качались на стене.

– С чего ты взяла? – проворчал Рома.

В последнее время он вел себя скверно по отношению к Лене – срывался, огрызался, уходил в себя. Но она неизменно отвечала добротой и лаской, будто не замечала или не хотела замечать.

– Просто думаю.

Он фыркнул, отвернулся к стене:

– Тогда это не тест, а херня какая-то. Устроить экзамен для то, чтобы ты проиграл? Лег лапками вверх?

Он не смотрел на нее. Лена молчала несколько секунд. Потом сказала тихо:

– Я… просто думаю.

– Думай поменьше. Все равно бесполезно.

***

Назавтра после работы Рома как обычно вышел из трамвая возле библиотеки. Он всегда встречал там Лену, и они вместе шли к нему. Иногда, впрочем, ночевали у Лены – просто у Ромы квартира была просторнее, своя, отдельная, не коммуналка.

Лена уже ждала его под навесом у ларька. Вечерело, небо затянуло серой мглой, моросил мелкий дождь. Приближалась осень – в воздухе чувствовалась прохлада, сырость, неуют. Лужи на асфальте рябили под каплями, листья на деревьях начинали желтеть.

Они раскрыли зонты – у Ромы большой, черный, казенный, у Лены маленький, женский, в цветочек – и пошли по мокрому тротуару.

– Зайдем в кафе! – сказала Лена.

Рома покосился на нее. Настроение у нее было хорошее, несмотря на погоду. Она указала зонтиком на витрину через дорогу – небольшое кафе с вывеской “Заря”, где подавали пирожные, кофе и мороженое. Такие кафешки появились в городах не так давно и считались почти шиком.

Они зашли в кафе – небольшое, с тремя квадратными столиками у окна и двумя круглыми в глубине зала. За стойкой дремала женщина в кружевном фартуке. Из динамиков лилось негромкое, тягучее – ансамбль “Песняры” пел про березовый сок. За столиками сидело человек восемь-десять: пожилая пара с эклерами, двое парней в рабочих куртках, девушка с книгой, еще кто-то, размытый в полумраке. За окном моросил дождь, капли стекали по стеклу, и фонари отражались в мокром асфальте желтыми пятнами.

Они сели у окна, сняли мокрые плащи, повесили зонты на спинки стульев. Лена заказала кофе и пирожное, Рома – просто чай, без сахара. Она смотрела на него, пыталась поймать взгляд, но он упорно глядел в окно, на дождь, на редкие машины, на людей, спешащих под зонтами.

– Нам нельзя сдаваться, – тихо сказала Лена, размешивая сахар в чашке. – Мы должны искать дальше. Придумаем что-нибудь.

Рома промолчал. Повел подбородком.

– Ты слышишь меня? – она наклонилась ближе. – Мы из будущего, Рома. Мы сильнее, чем они. Мы справимся.

Он сжал челюсти.

– Мы? – переспросил глухо. – Мы ни черта не можем. Перерыли ящики, посмотрели телевизоры, поговорили с мужиками на заводе. И что? Ноль.

– Но мы хотя бы пытаемся, – Лена говорила мягко, но в голосе появилась настойчивость. – Если мы перестанем пытаться – значит, они победили.

– Кто они? – Рома резко повернулся к ней. – Ты хоть знаешь, кто они? Или это очередная твоя теория, чтобы мне было легче?

– Рома, тише, – она оглянулась на соседние столики. Пожилая пара перестала жевать и с любопытством смотрела в их сторону.

– А что тише? – он не понижал голоса. – Я устал быть тише. Я устал бояться каждого слова. Я устал от этого гребаного мира, где все ненастоящее, где даже телевизоры – это черные плиты, которые следят за нами!

Лена положила ладонь на его руку:

– Пожалуйста, успокойся. Давай выйдем на воздух, поговорим…

Он отдернул руку. Встал. Стул с грохотом отъехал назад и упал, ударившись об пол. В зале стало тихо. Даже музыка, казалось, стихла – или это только показалось.

– Да что вы все понимаете?! – крикнул Рома, разводя руками. – Тут даже ИИ нормального нет, спросить не у кого! Только тупой телек с его социалистическим соревнованием и перевыполнением планов, радио с концертами для пенсионеров и старые книги ни о чем! Вы здесь все как роботы, как зомби! Как марионетки!

Лена побелела. Она вскочила, схватила его за руку:

– Замолчи! Немедленно замолчи!

Но его понесло. Он вырвался, отступил на шаг и закричал, глядя на застывших посетителей:

– Чего вы на меня уставились? Спросить что-то хотите? Спросите! Я вам отвечу! Я из две тысячи двадцать шестого! У нас там нейросети, у нас ИИ, у нас смартфоны, у нас…

Он не договорил.

Музыка оборвалась – не затихла, а именно оборвалась, будто кто-то выдернул шнур из розетки. Лампочки под потолком замигали, зажглись тусклым, синеватым светом, потом погасли совсем. В полумраке, освещенном только уличными фонарями из окна, лица людей начали меняться.

Пожилая пара. Парни в куртках. Девушка с книгой. Женщина за стойкой. Все они одновременно повернули головы – неестественно, как на шарнирах. Их глаза проваливались внутрь, оставляя черные пустоты. Рты растягивались, открывались слишком широко, обнажая ряды острых, треугольных зубов. Кожа серела, натягивалась на скулах, трескалась.

– Рома, – выдохнула Лена одними губами.

Эти существа поднимались с мест. Все сразу. Медленно, не отрывая взглядов – этих черных дыр – от него. Тянули руки. Пальцы удлинялись, на концах проступали когти.

Кто-то хрипел. Кто-то щелкал челюстью. Звук был сухой, как треск сучьев в костре.

Рома попятился, наткнулся спиной на подоконник. Лена вцепилась в его локоть мертвой хваткой.

– Бежим, – прошептала она.

“Что я наделал? Это истерика? Я почему меня так заклинило на ИИ?”

Рома пришел в себя так же внезапно, как и сорвался. Увидел лица — эти черные провалы глаз, эти растянутые рты — и понял: это я. Я сделал это. Своей дуростью, своей слабостью, своим вдруг развязавшимся языком. Слишком долго терпел, подавлял тревогу, страх и гнев – и вот...

Он схватил Лену за руку и рванул к выходу.

— Бежим!

Они вылетели на улицу, оставив зонты. Дождь хлестал по лицу, стекал по лбу и щекам вперемешку с потом. За спиной из двери кафе с воем и шипением вываливалась толпа черных чудовищ.

Они бежали по мокрому тротуару, скользя, спотыкаясь. Сзади нарастал топот — нечеловечески быстрый, тяжелый. Рома обернулся на секунду и увидел: чудовища делали нечеловечески длинные прыжки, перескакивали через скамейки, через припаркованные машины. Одно прыгнуло на крышу “Жигулей” — и кузов прогнулся, стекла брызнули осколками. Другое вцепилось в столб, перемахнуло через забор.

Прохожие — старуха с сумкой, мужчина с портфелем, парень с гитарой — оборачивались на шум. И замирали. А через секунду их лица начинали меняться, и они присоединялись к погоне.

— Направо! — крикнула Лена.

Они свернули в сквер. Мокрые деревья, грязь под ногами, фонари качаются на ветру. Рома поскользнулся, упал, вскочил, снова побежал. Лена тащила его за собой. За спиной трещали кусты — чудовища ломились напрямик, не разбирая дороги.

Вылетели из сквера в переулок. Здесь было темно, фонари горели через один. Под ногами хлюпала грязь, лужи, хрустел битый кирпич. Рома споткнулся о какую-то доску, упал, перекатился, вскочил — и схватил эту доску. Тяжелая, с гвоздем на конце.

— Не останавливайся! — заорал он Лене.

Она не останавливалась, но чудовища уже настигали. Первое прыгнуло — Рома развернулся и со всей силы ударил доской по морде, по этой черной массе вместо лица. Тварь отлетела, но на ее месте уже была вторая, третья. Доска хрустнула, гвоздь погнулся.

— Сюда! — завопила Лена.

Они влетели в подъезд старого дома. Рома захлопнул дверь, навалился плечом. Лена нащупала щеколду, задвинула. С той стороны уже били — глухо, тяжело, дверь ходила ходуном.

Из квартир на лестнице начали выходить люди. Старуха в халате, мужчина с газетой, девушка с бигуди.

— Что за шум? — начал мужчина, но замер, услышав то, что доносилось с улицы: вой, хрип, скрежет когтей по металлу.

Его лицо поплыло. Глаза стали проваливаться. Девушка за спиной уже менялась, рот тянулся к ушам.

— Наверх! — заорал Рома.

Они проскользнули мимо трансформирующихся тварей, побежали по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. А снизу уже лезли новые твари — свои, из этого подъезда, и те, что ворвались с улицы.

Они бежали вверх, задыхаясь, ноги налились свинцом, в груди горело. На каждой площадке из дверей высовывались лица — старухи, мужики, молодые, старые. Они выглядывали на шум, на этот вой, на это шипение с клацанием, и лица их начинали меняться прямо на глазах. Новые твари срывались с места, бросались в погоню, поначалу медленные, но вскоре они ускорялись.

— Выше! — хрипела Лена. — Только выше!

Рома понимал: это ловушка. Чем выше они заберутся, тем меньше путей отступления. Крыша — тупик. Но останавливаться нельзя.

Пятый этаж. Лестница кончилась, дальше только железная вертикальная лесенка, прикрученная к стене. Она вела к люку на потолке. Рома вскарабкался по ней, дернул люк — заперто. Навесной замок, ржавый, тяжелый. Все. Тупик.

Снизу уже нарастал топот, шипение, хрип. Они здесь, через минуту будут на площадке.

И вдруг дверь одной из квартир распахнулась. На пороге стоял мужик — небритый, опухший, в грязной майке и тренировочных штанах с пузырями на коленях. От него разило перегаром так, что в глазах щипало. Он моргал спросонья, таращился на них мутными глазами, пытался что-то сказать.

Рома не дал ему раскрыть рта. Он вцепился в плечо мужика, впихнул его обратно в прихожую, влетел следом, таща Лену за руку. В полутьме прихожей, пропитанной кислыми щами, махоркой и еще чем-то несвежим, он размахнулся и со всей дури врезал мужику в небритую челюсть. Кулак обожгло болью, мужик охнул, закатил глаза и осел на пол, как мешок с картошкой.

— Запри дверь! — выдохнул Рома.

Лена дрожащими руками нащупала задвижку, щеколду, еще какую-то веревочку — тут все было на соплях. Но дверь закрылась.

С той стороны уже ломились. Глухие удары, скрежет, шипение — этот звук пробирал до костей.

Рома огляделся. Квартира однокомнатная, с маленькой кухней и совмещенным санузлом. Везде бардак. В прихожей громоздились горы обуви — рваные кеды, стоптанные ботинки, какие-то валенки не по сезону. В комнате стоял продавленный диван с торчащими пружинами, заваленный тряпьем, на полу — груды газет, пустые бутылки, окурки в консервной банке. На столе — остатки еды, хлебные крошки, кружка с коричневым налетом. Воняло так, что хотелось зажать нос.

Рома проскочил в комнату, лихорадочно оглядываясь в поисках чего-нибудь, чем можно связать мужика. Нашел в куче хлама старый электрический шнур — толстый, в оплетке, с выломанной вилкой. Другого не было.

— Помоги! — позвал он Лену.

Вдвоем они перевернули бессознательное тело на живот. Руки у мужика были тяжелые, холодные, пальцы в мозолях и цыпках. Рома стянул их за спиной шнуром, затянул потуже, потом так же стянул ноги в щиколотках обрывком веревки, найденным тут же.

— Дышит? — спросила Лена шепотом.

Рома наклонился к лицу мужика, прислушался. Из приоткрытого рта вырывалось сиплое, хриплое дыхание, перегарное, с присвистом.

— Дышит, — выдохнул он. — Живой, алкаш хренов.

В дверь продолжали ломиться. Удары стали ритмичными, тяжелыми — будто таранили. Где-то внизу уже выли, шипели, скребли. Рома понял: они хотят, чтобы их услышал жилец. Чтобы он проснулся, вышел, услышал этот звук — и превратился. Тогда дверь откроется изнутри.

Но жилец был в отключке. И, судя по дыханию, проваляется этак еще долго.

Рома сел на пол, прислонившись спиной к стене, и перевел дух. Лена опустилась рядом, вся дрожа, в грязи, в мокрой одежде, с прилипшими к лицу волосами. За дверью выли твари, а здесь, в этой вонючей норе, Рома и Лена были живы. Ненадолго, надо предполагать.

Лена никак не прокомментировали его поведение в кафе. Умница. Понимала без слов. А вот он – дебил. Разорался, как последний идиот, подставил их обоих. Но сейчас, сидя на полу в этой вонючей норе, с бешено колотящимся сердцем и пульсирующей горячей кровью в жилах, Рома чувствовал дикий азарт, неожиданное, почти звериное воодушевление, которое подавило даже чувство вины. Он отбился от монстров. Уложил мужика – а мужик был крепкий, тяжелый, мог бы и сам уложить кого угодно. Кровь бурлила, в висках стучало, и внутри распрямилось что-то, что давно было сжато в комок страха и отчаяния.

В голове всплыли слова, читанные когда-то давно, в другой жизни: чем жить на коленях, лучше умереть стоя. Гордо. С оружием в руках. Палка с гвоздем – тоже оружие.

– Прости меня, – сказал он. – Я идиот. Я подставил нас.

Лена сидела рядом, привалившись к стене, и смотрела на дверь. За ней выли, скребли, шипели – звуки пробирали до костей.

– Может, это и к лучшему, – тихо ответила она. – Мне тоже надоело так жить. Бояться каждого слова. Смотреть по сторонам. Думать, прежде чем рот открыть.

– Мы не знаем, чем это кончится, – сказал он. – Может, смертью.

– Знаю.

– Ты готова?

Она помолчала. Посмотрела на него – в полумраке комнаты, освещенной только тусклым светом из окна, ее глаза блестели.

– Наверное, да. С тобой – да.

Рома замер. В груди что-то дрогнуло, разлилось теплом. Он смотрел на нее – на женщину, которую нашел в чужом, враждебном мире, которая оказалась умнее, сильнее, добрее его. Которая не сломалась, не предала, не ушла. Которая сейчас сидела рядом, в грязи, в рваных колготках, с мокрыми волосами, и смотрела на него так, будто он был самым главным человеком на земле.

Как ему повезло с ней! Она одна такая на всем белом свете – и в 1976-м, и в 2026-м. Другой такой нет и не будет.

– Я люблю тебя, – сказал он просто, без подготовки, без предисловий.

Лена расцвела. В прямом смысле – лицо ее осветилось, глаза заблестели, на губах появилась улыбка, которую не сдержать.

– И я тебя, – ответила она тихо. – Так, как никогда никого не любила.

За дверью вдруг стало тихо.

Рома и Лена замерли, прислушиваясь. Ни скрежета, ни шипения, ни ударов. Толпа на лестничной площадке замолчала, будто по команде. Тишина давила на уши, казалась неестественной, звенящей.

Они смотрели друг на друга, не веря в происходящее.

***

Они сидели на полу еще несколько минут, прислушиваясь к тишине. Ни скрежета, ни шипения, ни ударов. Только где-то далеко внизу хлопнула дверь, и снова все стихло.

Рома перевел дух и посмотрел на Лену. В полумраке комнаты, освещенной только тусклым светом из окна, она не отрывала от него взгляда — восхищенного, почти благоговейного. Он видел в ее глазах абсолютную веру в него; она смотрела на него так, будто он только что совершил невозможное. Для нее он стал героем.

И он вдруг понял, что вел себя как герой боевика. Там, на улице, с палкой наперевес, когда отбивался от тварей, тащил Лену за собой, впихнул алкаша в квартиру, уложил его одним ударом, хотя раньше никогда не был драчуном. Это было не похоже на него — на того Рому, который последние недели только и делал, что боялся и ныл. Откуда это взялось? Он сам удивился собственной отваге. Будто внутри включился какой-то рубильник, и страх отступил, уступив место злости и азарту.

Мужик на полу замычал и выгнулся, завозился, пытаясь перевернуться. Рома мгновенно вскочил, огляделся, рванул с ближайшего стула какую-то тряпку — оказалось, старая наволочка в пятнах, — и быстро замотал ею рот пленнику, затянув узлом на затылке.

— Не задуши его! — встревоженно сказала Лена.

— Не задушу, — отозвался Рома, проверяя, свободно ли дышит мужик носом. Тот дышал, шумно, с присвистом, и таращил на них налитые кровью, испуганные глаза.

Рома отметил про себя: Лена даже не спросила, что он намерен делать с этим мужиком. Еще бы, боевая подруга не задает таких глупых вопросов. Она просто рядом, готовая к чему угодно.

Мужик мычал и извивался, пытаясь вырваться. Руки и ноги были стянуты надежно, шнур врезался в запястья, но он все равно корчился, как рыба на берегу. Глаза у него были пьяные, красные, с лопнувшими сосудами, но страх в них плескался настоящий, человеческий. Он не понимал, что происходит, кто эти люди, почему он связан, и от этого боялся еще больше.

Рома присел перед ним на корточки.

— Слушай, — сказал он, обращаясь к Лене. — Я хочу сделать эксперимент.

— Какой? — насторожилась она.

— Буду говорить ему триггеры. Слова из нашего времени. Посмотрим, как далеко зайдет трансформация. Что-то подсказывает, что те уроды на улице – промежуточная стадия. А нам уже давно пора понять, с кем или чем имеем дело.

Лена побледнела:

— А если превратится в что-то очень большое? Если порвет веревки?

— Сомневаюсь, — Рома покачал головой. — Они ломились в дверь, но дверь выдержала. Они сильные, но не супермены. А веревки — они веревки и есть.

Он помолчал, потом добавил:

— Ты иди на кухню. Там безопаснее. Я сам справлюсь.

Она хотела возразить, но Рома уже встал и взял со стола кухонный нож — ржавый, но острый, с деревянной рукояткой.

— Я буду обороняться, если что. Но нужно действовать сейчас. Сейчас самое время. Семь бед — один ответ.

Лена не стала спорить. Отошла к кухонной двери, но на пороге задержалась, подхватила с пола старый чугунный утюг, взвесила в руке и скрылась в кухне. Оттуда принялась наблюдать за происходящим в комнате, готовая в любой момент прийти на помощь.

Рома остался один на один со связанным мужиком. В голове мелькнула мысль о милиции — сейчас они нашумели, набегали-натопали, могли вызвать подозрения. Но он отогнал ее. Не до этого.

Рома опустился на одно колено напротив мужика, на расстоянии полутора метров, чтобы успеть среагировать. Тот мычал, вращал глазами, дергался в веревках — обычный испуганный человек, пьяный, грязный, но человек. Рома глубоко вздохнул и начал говорить:

– Слушай сюда. Я расскажу тебе про свою жизнь. Там, откуда я пришел, я любил сидеть на “Пикабу” по вечерам, листать тупые картинки, читать комменты. Потом переключался на Ютуб, смотрел обзоры, иногда зависал на “Кинопоиске”. Сериалы там… “Черное зеркало”, “Очень странные дела”. Ты не знаешь, что это, но это круто. А еще я заказывал пиццу через приложение, пока ждал, когда загрузится новая серия. Дрочил на порнхабе иногда, бывало дело. Стыдно, но кого тут стесняться. В инстаграме лайкал фотки девушек, хотя сам был женат два раза. Дурак. Потом развелся, потом сократили, я в игры рубился, чтоб не сойти с ума. В основном, в стратегии. Потом пошел в ремонт, открыл свой магазин. Денег хватало, не шиковал, но жил. Телефон у меня был “Сяоми”, дешевый, но рабочий. Зарядка вечно терялась. А еще я любил включать на ночь подкасты, чтоб засыпать под голоса. А еще я в Гугл картах любил смотреть на свой дом со спутника. Увеличивал, рассматривал крышу, думал: вот она, моя жизнь, под этой крышей. А потом раз — и нет больше этой жизни. И я здесь.

Мужик на полу начал меняться.

Сначала глаза — они ушли глубоко внутрь, оставив две черные дыры. Потом шея вытянулась, позвонки выперли наружу, образовав что-то вроде костяного гребня, уходящего за лопатки. Кожа потемнела, стала черной, как антрацит, и влажной, блестящей, будто покрытой слизью. Челюсти выдвинулись вперед, разорвали тряпку во рту, и из пасти полезли щупальца — тонкие, шевелящиеся, скользкие.

Рома отшатнулся, но не встал. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но он продолжал говорить. Потому что должен был узнать.

– А еще я любил… любил слушать музыку в наушниках, когда ехал в метро. У меня был плейлист на “Яндекс.Музыке”, там и старые песни, и новые. “Ленинград”, например, или там… Земфира. Или группа “Кино”, ее и тут знают, но там по-другому все. Там Цой живой был, а потом погиб, и его все оплакивали. А я слушал и думал: вот бы мне туда, в те годы, когда он еще пел. А оказался вот здесь. В этом дерьме.

Чудовище содрогнулось сильнее. Из-под рваной майки, ниже уже связанных рук, прорезались еще две — тоньше, длиннее, с неестественно вывернутыми суставами. Они шарили по полу, пытаясь нащупать опору. Одежда трещала по швам, расползалась лоскутами.

– Осторожно! Хватит! – закричала Лена из кухни.

Рома замолчал. Но поздно.

Чудовище рвануло вперед, выгибаясь всем телом. Веревки на руках лопнули с сухим треском, ноги тоже освободились — кожа, покрытая слизью, просто выскользнула из пут. И тварь прыгнула.

Рома не успел вскочить. Дополнительные руки, те, что выросли ниже, вцепились ему в горло. Пальцы — нет, не пальцы, когтистые отростки — сдавили шею, перекрывая дыхание. Он захрипел, вцепился в эти щупальца, пытаясь оторвать, но они были как железные. Тварь нависла над ним, черная, скользкая, с вытянутой мордой, из которой все еще лезли щупальца, и смотрела черными дырами прямо в душу.

Рома задыхался. В глазах темнело. Он видел только эту черную массу над собой и слышал собственное сипение.

И вдруг чудовище вздрогнуло и застыло. Хватка ослабла на секунду. Рома успел вдохнуть, закашляться и увидеть: Лена стояла сзади и со всей силы била чудовище по голове чугунным утюгом. Раз, другой, третий. Утюг вминался в черную кожу, оставлял вмятины, но тварь не падала, только мотала головой и шипела.

– Бей! – прохрипел Рома, пытаясь вывернуться.

Лена била. Снова и снова. Потом утюг соскользнул, тварь перехватила ее руку, но Рома уже рванулся, ударил ногой, куда-то в живот, в грудь, оттолкнулся и откатился в сторону.

Лена отлетела к стене, ударилась спиной. Тварь повернулась к Роме, сделала шаг.

И в этот момент Рома увидел, как она замерла. Задрожала, повалилась на пол и окончательно застыла.

Рома перевел дух, посмотрел на Лену. Она сидела у стены, тяжело дыша, и вся дрожала.

И тут сознание его поплыло, потемнело, и он провалился в пустоту.

***

И было ему видение.

Он стоял посреди пустого города, черно-белого, как в кошмарном сне. Высокие здания без огней, тротуары без прохожих, тени, которые бродили сами по себе, бесформенные, скользящие по стенам и асфальту. Небо было серым, плоским, без единого просвета.

И посреди площади сиял портал.

Он был не круглым и не квадратным — он имел форму сложного многогранника, вращающегося в нескольких плоскостях сразу. Грани переливались, складывались в невозможные углы, какие бывают только на картинках с фракталами или в учебниках по высшей математике, которые Рома когда-то листал и ничего не понимал. Внутри этого многогранника пульсировал теплый, золотистый свет. Он звал. Он манил.

Рома почувствовал, как его тянет к порталу. Не физически — душой, сердцем, каждой клеткой. Там было хорошо. Там был выход из этого кошмара.

Он сделал шаг. Потом другой. Тени вокруг начинали оформляться — из бесформенных клякс превращались в чудовищ, знакомых уже, с черной кожей, вытянутыми мордами, щупальцами вместо ртов. Их становилось все больше. Сотни, тысячи. Они выползали из подворотен, спускались со стен, поднимались из люков. Они наводняли улицы, заполняли площадь, клубились вокруг сияющего портала.

Но не могли в него войти.

Рома понял это каким-то необъяснимым образом — просто знал, как знают во сне. Портал открылся только потому, что их совокупная энергия, энергия всех этих тварей, подпитывала его. Они сами, самим своим существованием, держали дверь открытой. И одновременно именно эта энергия не пускала их внутрь. Портал был выходом из этого мира — но для чудовищ он был заперт. Только для него, для человека, он был открыт.

Рома шагнул ближе. Свет становился ярче, теплее. Еще немного — и он войдет. Окажется дома. В своем времени. В своей жизни.

И вдруг чья-то сила выдернула его.

Рванула назад, вышвырнула из видения, как пробку из бутылки.

Он открыл глаза.

Над ним стояла Лена, бледная, взмокшая, и била его по щекам. Рядом валялась опрокинутая кружка, вода растекалась по полу. В прихожке, у двери, лежала куча черной тающей плоти, в которой еще угадывались остатки одежды — те самые треники, майка, рваные носки. Чугунный утюг валялся рядом, весь в черной жиже.

– Ты его убила? – прохрипел Рома, с трудом ворочая языком.

– Уничтожила! – выдохнула Лена. – Это не человек! Надо уходить! Скорее!

К Роме быстро возвращались силы. Он сел, потряс головой, вскочил на ноги. Все тело ломило, но адреналин делал свое дело.

Они отперли дверь и вышли на площадку пятого этажа.

Тишина. Ни звука. Ни тварей, ни жильцов, никого.

Лена шепнула, прижимаясь к нему:

– Убедился, что это не люди?

– Да... – Рома сглотнул. – Ты молодец. Спасибо.

Они начали спускаться, держась ближе к стене, прислушиваясь к каждому шороху. Лестница была пуста. На площадках валялись брошенные вещи, где-то открытая дверь в квартиру, где никого не было, но самих жильцов — ни в человеческом облике, ни в чудовищном — не наблюдалось.

Рома шел первым, сжимая в руке кухонный нож, готовый в любой момент отразить нападение. Лена держалась за его плечо рукой. Другой держала моток веревки, который пыталась на ходу затолкать в карман, – этот моток она нашла в квартире алкаша. Затем заговорила, и в тишине лестничной клетки ее шепот звучал отчетливо и почти громко.

– В том мире у меня все было наперекосяк... Сын стал наркоманом, лет в семнадцать подсел. Дочка… в эскорт ушла. Когда нужно было воспитывать, занималась своими делами, мужиками в том числе, а потом стало поздно.

Рома обернулся на секунду, но ничего не сказал.

– Я тогда запила, – продолжала Лена. – Хорошо так запила, года два почти не просыхала. На работу ходила через не могу, еле держалась. А потом взяла себя в руки, закодировалась, вылезла. Но внутри осталась пустота. И мысль: вот бы найти человека, ради которого можно на все пойти. Хоть на убийство. Чтобы он был такой, один-единственный, и чтобы я знала: это оно. – Она помолчала. – А попадались всякие сволочи. Козлы, альфонсы, придурки. Ни на одного даже минуты жизни тратить не стоило.

Рома смущенно кашлянул.

– Я не такой уж и герой, – пробормотал он, вглядываясь в темноту лестничного пролета. – Два брака. Оба раза – полный провал. Бракованный брак... С первой не сошлись характерами, со второй… она сказала, что я холодный, эмоций не даю. Детей нет. Никого не спас, не вырастил.

– Это неважно, – ответила Лена тихо. – У нас новый шанс.

– Среди чудовищ? – усмехнулся Рома.

– Во всех людях живет чудовище, – сказала она. – В нас тоже. Только мы его прячем, а здесь оно лезет наружу. Но если нам дали второй шанс – даже среди чудовищ, – надо им пользоваться.

Они вышли на улицу. Ночь была прохладная, тихая. Фонари горели ровно, на асфальте блестели лужи после недавнего дождя. Ни тварей, ни воя, ни топота. Обычный спокойный вечер в советском городе.

– Я видел портал, – сказал Рома, глядя в небо. – Там, пока валялся в отключке. Знаешь, такой… сложной формы, как кристалл, который вращается во все стороны сразу. И свет от него теплый, золотистый. Там выход. Я почти вошел.

Лена остановилась, посмотрела на него.

– И что?

– Я понял, как он работает. – Рома говорил быстро, захлебываясь словами. – Его открывает энергия чудовищ. Чем их больше, тем он сильнее. Они сами подпитывают портал. Но войти в него не могут – только мы, люди. Понимаешь? Нам нужно превратить в монстров как можно больше людей. Тогда портал откроется по-настоящему.

Лена молчала.

– Я знаю, звучит безумно, – добавил он. – Но мы должны проверить. Сейчас. Здесь ничего не происходит просто так.

– И как нам превратить столько людей в чудовищ? – спросила она наконец.

Рома посмотрел на нее. Сказал:

– У меня есть идея.

***

Ночной город оставался молчаливым и влажным после недавнего дождя. Где-то вдалеке лязгнул трамвай, прошуршал шинами запоздалый грузовик — и снова тишина. Воздух пропах мокрой листвой.

Рома и Лена стояли перед зданием радио. Это был старый двухэтажный дом из красного кирпича, с высокими окнами, закрашенными белой краской почти до половины. Над входом висела вывеска: “Редакция радиовещания” и чуть ниже — “Дом связи”. В некоторых окнах горел свет — тусклый, желтый, ламповый. Людей на улице не было.

Рома посмотрел на светящиеся стрелки часов.

— 22:40, — сказал он тихо. — Если тут есть ночная смена, они должны быть внутри.

— Думаешь, работают? — спросила Лена, вытирая грязь со щеки. Они оба были перемазаны с ног до головы — после погони, драки в квартире алкаша, после всего этого безумного вечера.

— В небольших городах радио часто работает до одиннадцати, а то и круглосуточно. Музыку крутят, новости записывают на утро. — Рома помолчал. — Недаром я столько лет на заводе радиоприемники собирал. И недаром столько своего радио слушал. В этом мире, где нет интернета, радио слушают даже больше, чем телевизор смотрят. Оно везде: на кухне, в машине, в цеху. Если мы хотим достучаться до всех — это лучший способ.

Они отошли в тень, за угол, и начали наблюдать.

Из здания никто не выходил. На первом этаже горело три окна, на втором — два. У входа, за стеклянной дверью, виднелась тумба, за которой сидела вахтерша. Пожилая женщина в теплой кофте читала книгу, положив локти на стол. Иногда поднимала голову, смотрела на улицу сквозь стекло, и снова утыкалась в страницы.

Никакой охраны, никаких собак. Только эта бабулька.

— У нее наверняка есть ключи, — шепнула Лена. — И тревожной кнопки тут быть не может, это не двадцать первый век.

Она огляделась, подняла с земли увесистый булыжник, взвесила в руке и спрятала за спину.

— Ты что? — удивился Рома.

— На всякий случай. Не бить же ее, просто если что — припугнуть.

Лена поправила растрепанные волосы, вытерла лицо, стараясь придать себе более-менее приличный вид, и вышла из тени. Подошла к окну вахтерши, которое выходило на улицу, и тихонько постучала костяшками пальцев по стеклу. Одна створка была открыта.

Старуха подняла голову, уставилась на нее подслеповатыми глазами.

— Женщина, — жалобно заговорила Лена, — миленькая, попить можно? Очень плохо мне, сердце прихватило, таблетки дома забыла, а в аптеке уже закрыто…

Вахтерша засомневалась, но Лена так натурально схватилась за грудь и покачнулась, что та встала, кряхтя, и пошла открывать дверь.

Как только старуха вышла на крыльцо, Рома скользнул за ее спиной внутрь. Метнулся за тумбу, присел, затаился. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ой, девонька, что ж ты так… — запричитала вахтерша, протягивая руки к Лене. — Проходи, ща водички налью, там графин есть…

Она повернулась, чтобы войти обратно, и замерла, увидев Рому, который уже стоял с ножом в руке.

— Тихо, бабуля, — сказал он максимально мягко, но старуха все равно открыла рот для крика. Лена мгновенно зажала ей ладонью рот, прижала к себе.

— Не бойтесь, мы не бандиты, — зашептала она. — Мы просто хотим выйти в эфир. Скажем пару слов и уйдем, обещаем. Вас не тронем. Только помогите.

Вахтерша смотрела на них выпученными глазами, мелко дрожала, но кивнула. Рома убрал нож.

— Где тут подсобка? — спросил он. — Мы вас свяжем, чтоб вы не кричали и не бегали. Кто-нибудь вас обязательно освободит.

Она показала рукой на дверь в конце коридора. Они завели ее туда — в маленькую комнатку с ведрами, швабрами и старыми ватниками. Лена достала из кармана моток веревки, припасенный еще из квартиры алкаша, и они быстро, но не слишком туго, связали старухе руки и ноги. Рома заткнул ей рот тряпкой, найденной тут же.

— Простите, — сказал он искренне.

Вахтерша только замычала и зажмурилась.

Они вышли, прикрыв дверь подсобки. В коридоре было пусто. Где-то наверху играла негромкая музыка. Рома переглянулся с Леной, сжал ее руку, и они двинулись вглубь здания, туда, где горели лампочки и, возможно, работала ночная смена.

Коридор был длинный, с вытертой дорожкой на полу, с дверями по обе стороны, за которыми угадывались кабинеты. Горел только тусклый свет в конце, оттуда же доносилась музыка — что-то знакомое, то ли ансамбль “Верасы”, то ли еще какие-то советские ритмы.

Рома шел первым, прижимаясь к стене. Лена держалась сзади, сжимая в руке камень.

Вдруг впереди скрипнула дверь. Из нее вышел мужчина в очках и клетчатой рубашке, с папкой под мышкой. Он шел прямо на них, пока не заметил — слишком поздно.

Рома нырнул в ближайшую нишу. Лена осталась стоять посреди коридора.

— Ой! — всплеснула она руками, изображая испуг. — Простите, я заблудилась! Ищу туалет, а тут такие коридоры, прямо лабиринт…

Мужчина остановился, уставился на нее с недоумением.

— Вы откуда? — начал он, но договорить не успел.

Рома выскочил из ниши и со всей силы ударил его рукоятью ножа по затылку. Удар вышел глухим, тяжелым. Мужчина охнул, глаза закатились, он осел на пол, выронил папку.

— Быстро! — прошипел Рома.

Они вдвоем подхватили тело, оттащили к ближайшей двери. Та оказалась не заперта — внутри небольшое помещение с ящиками. Они втащили мужчину внутрь, Лена достала веревку, связала ему руки за спиной, потом ноги. Рома замотал рот куском ткани, оторванным от его же рубашки.

— Жить будет, — выдохнул он, закрывая дверь.

Дальше по коридору музыка звучала громче. Они дошли до стеклянной двери с табличкой “Аппаратная”. Сквозь матовое стекло виднелся свет, двигались тени.

Рома приоткрыл дверь, заглянул.

Внутри сидели двое. Один — в наушниках, перед пультом с множеством кнопок и лампочек, явно звукорежиссер. Второй — у микрофона, в студии за стеклом, читал что-то в микрофон, поглядывая в бумажку. Ночной эфир.

Рома кивнул Лене. Они ворвались одновременно.

Звукорежиссер обернулся, открыл рот, но Рома уже был рядом. Нож блеснул перед лицом парня, и тот замер, подняв руки. Лена тем временем метнулась к двери в студию, рванула ее на себя и влетела внутрь с камнем наперевес. Ведущий — молодой парень в очках — уставился на нее с таким лицом, будто ему привиделся призрак.

— Сидеть! — рявкнула Лена, замахнувшись.

Он сел.

Через минуту оба — звукорежиссер и ведущий — сидели на полу в углу аппаратной, связанные одной веревкой, с кляпами во рту. Лена проверила узлы.

Рома перевел дух и шагнул в студию. За стеклом горел красный глазок — лампочка “Эфир”. Микрофон на подвесе, старый, студийный, с поролоновой насадкой. Рядом — вертушка для пластинок, стопка конвертов, пепельница с окурками.

Он сел в кресло ведущего, поправил микрофон. Посмотрел на Лену через стекло. Она стояла у двери, прижимая к груди камень, и смотрела на него с какой-то отчаянной верой.

Рома нажал кнопку включения микрофона. Красная лампочка загорелась ярче.

Он заговорил.

Сначала тихо, потом все громче, срываясь на крик. Рассказывал про 2026 год, про интернет, про смартфоны, которые лежат в каждом кармане, про нейросети, которые умеют рисовать картины и писать стихи, про ютуб, где можно смотреть самые разные ролики, про соцсети, где люди ругаются и мирятся, влюбляются и расстаются. Про то, что настоящего мира нет, а есть только этот — поддельный, с чудовищами под масками людей. Про то, что чудовища выходят наружу, когда слышат правду.

— Проснитесь! — кричал он в микрофон. — Вы все спите! Вы все здесь ненастоящие! А если вы настоящие — вы скоро станете чудовищами! Как тот мужик в квартире! Как те люди в кафе! Как все, кто слышит правду! Слышите?! Я из 2026 года! Там есть интернет! Там есть ИИ! Там есть жизнь! А здесь — только декорации!

Лена смотрела на него сквозь стекло и не отрывала взгляда. Глаза ее горели.

Они оба окончательно сошли с ума.

Он говорил еще несколько минут, пока не охрип. Потом выключил микрофон, откинулся в кресле, тяжело дыша.

— Все, — сказал он сам себе. — Сделано.

Они выскочили из студии, пробежали по коридору, нашли черный ход — железную дверь с табличкой “Запасной выход”. Рванули ее, вылетели на улицу.

Ночную тишь по-прежнему почти ничто не нарушало. Вдалеке лаяла собака. Где-то далеко кто-то рассмеялся. Фонари горели ровно, спокойно.

Но в воздухе уже висело что-то. Напряжение. Ожидание. Будто город замер перед бурей.

Лена взяла Рому за руку холодными пальцами.

— Получилось? — спросила она шепотом.

— Не знаю, — ответил он. — Скоро узнаем. Надо бежать на площадь.

***

Они бежали, задыхаясь, спотыкаясь о мокрый асфальт. Адреналин, который гнал их вперед весь вечер, наконец выветрился, оставив после себя только тяжелую, ватную усталость. Ноги гудели, руки дрожали, в груди саднило от каждого вздоха. Они старались не думать о том, что увидят на площади, и не произносили вслух слово “провал”. Рома боялся останавливаться. Он знал, что если сейчас сбавить темп, если дать себе хотя бы минуту передышки, тот внутренний запал, который еще держал его на ногах, иссякнет окончательно, и тогда он просто сядет на первый попавшийся бордюр и уже не встанет. Нужно продолжать двигаться, действовать, пока не рассыпался. А Лена просто шла за ним, не задавая вопросов, не предлагая передохнуть, и этого молчаливого присутствия хватало, чтобы не чувствовать себя совсем уж одиноким в этом пустом ночном городе.

Два квартала, потом еще один, и вот перед ними распахнулась площадь — широкая, пустая, с памятником Ленину в центре и темными витринами универмага по краям. Рома вгляделся в темноту, надеясь увидеть хоть проблеск, хоть намек на сияние, но видел только желтые круги фонарей, мокрый асфальт и застывшую тишину. Никакого портала.

А потом тишина лопнула.

Сначала звук — далекий, нарастающий, похожий на гул разбуженного улья. Потом движение: из переулков, из подворотен, из-за углов домов полезли твари. Они вытекали из темноты сплошным черным потоком, заполняли улицы, выползали из окон первых этажей, выбирались из подвалов. Советские граждане, товарищи, соседи, прохожие — все, кого они видели каждый день, все, кто еще час назад мог быть человеком, теперь стали чудовищами. Черное кольцо сжималось вокруг них, не оставляя просветов.

Рома и Лена остановились в центре площади, прижавшись друг к другу спинами. Лена сжала его ладонь так сильно, что кости хрустнули, но он даже не почувствовал боли. Он смотрел на эту надвигающуюся стену из черной плоти, щупалец, вытянутых морд и пустых глазниц, и думал лихорадочно, обрывками, не в силах собрать мысли в связный поток. Рутина — вот что было страшно. Болото серых дней, из которого нет выхода. А здесь, сейчас, настоящая жизнь. Даже если это последние минуты.

И вдруг пространство за спиной памятника разорвалось. Свет — золотистый, теплый, живой — хлынул наружу, озарив площадь, чудовищ, мокрый асфальт, лица Ромы и Лены. Портал открылся, и твари замерли, остановленные этим сиянием, зашипели, заскрежетали, но не двинулись дальше, только жмурились и пятились от нестерпимого для них света.

Рома рванул к порталу, таща Лену за собой. Внизу, у основания сияющего многогранника, зиял узкий лаз, рассчитанный на человека — для чудовищ он был слишком мал. Толпа за спиной взревела, твари рванули вперед, пытаясь достать их, схватить, разорвать. Черные руки тянулись, когти скрежетали по асфальту в считанных сантиметрах от пяток.

Рома упал на колени, сунулся в лаз. Тело не пролезало, плечи застревали, ребра давило. Он протискивался, задерживая дыхание, чувствуя, как свет жжет глаза, и слыша за спиной крик Лены, подталкивающей его вперед.

Рома выбрался из лаза, перевалился через край и замер, тяжело дыша. Помещение, в котором он оказался, пульсировало ровным золотистым светом, стены здесь жили своей собственной жизнью, перетекая из одной невозможной формы в другую. Он никогда не был в подобном месте, он знал это точно, но тело вдруг пронзило острое, почти болезненное чувство дежавю. Будто все это уже случалось с ним когда-то: этот свет, эти пульсирующие грани, этот запах озона и чего-то еще, неуловимого. Будто он уже пролезал в какой-то портал из другого мира в настоящий, и с ним были другие люди. Мелькнули лица, незнакомые и одновременно до боли знакомые, и исчезли, растворились в золотистом мареве.

— Рома!

Голос Лены ударил со стороны лаза, резкий, полный ужаса. Он обернулся и увидел ее лицо в узком отверстии — искаженное страхом, с вытаращенными глазами, с открытым ртом. Черные руки тянули ее назад, щупальца обвивали талию, плечи, шею. Она вцепилась пальцами в край лаза, но силы оставляли ее, и она медленно сползала обратно, не отрывая от него взгляда, в котором плескалась такая отчаянная мольба, что у Ромы перехватило дыхание.

— Рома!

Она выкрикивала его имя, и в этом крике было все: страх, надежда, любовь и прощание одновременно.

Рома замер, разрываясь между двумя мирами. Он уже прошел портал. Он был в безопасности. Сделал всего несколько шагов, и вот он, выход, настоящий выход из этого кошмара. Но там, за спиной, оставалась Лена. Та, которая любила его беззаветно, не требуя ничего взамен. Та, которая пошла за ним в самое пекло. Что важнее: выбраться из этого мира или вернуться к ней? Если он вернется, их растерзают обоих. Если останется — она погибнет, а он будет жить с этим грузом до конца своих дней.

— Рома!

Второй крик ударил наотмашь. И он взревел. Слезы брызнули из глаз, застилая все вокруг мутной пеленой, и, не думая больше ни о чем, он рванул обратно в лаз, протискиваясь сквозь узкое отверстие, царапая плечи о края, задыхаясь, ничего не видя перед собой.

Лаз закрылся за его спиной, и он снова оказался на ночной площади, в самом центре черного кольца чудовищ.

Он бил ножом, вслепую, наугад, целясь в эти черные морды, в тянущиеся к нему руки. Его тоже били — когти рвали одежду, кожу, щупальца душили, сжимали горло. Он отбивался, пока мог, пока силы не оставили его окончательно. Сознание поплыло, картинка перед глазами задрожала, раздваиваясь, и он почти потерял чувство реальности, проваливаясь в вязкую темноту.

***

— Рома.

Голос Лены прозвучал откуда-то совсем рядом. Негромкий, спокойный, властный. Рома подумал, что бредит. Почему она так спокойна? Почему не кричит, не зовет на помощь?

— Хватит, — снова сказала она. — Довольно.

Чудовища отступали.

Разом, всей толпой, будто по команде. Пятились, растворяясь в темноте, оставляя после себя только запах гнили и тишину.

Рома покачнулся и рухнул на мокрый асфальт, не в силах больше стоять.

Лена склонилась над ним. Лицо ее было спокойным, даже ласковым, и она улыбалась — той самой улыбкой, от которой у него когда-то екнуло сердце в библиотеке.

— Ты вернулся, Рома. Ты вернулся ко мне.

Он ничего не соображал. Мысли путались, разбегались, как тараканы. Но взгляд зацепился за брелок на ее шее — тонкая пластинка металла, поблескивающая в свете фонарей. На ней было выгравировано: “LI-YA”.

Где он видел это слово? Где встречал? В голове билась какая-то смутная ассоциация, но ухватить ее не получалось.

— Где монстры? — прохрипел он, с трудом ворочая языком.

— Нет больше монстров. Не бойся, Паша, ты в безопасности.

— Я Рома, а не Паша.

Она улыбнулась, погладила его по щеке холодной ладонью.

— Знаю, знаю.

— Что происходит, Лена?

Она помолчала, глядя ему в глаза. Потом наклонилась совсем близко, коснулась губами его лба.

— Ты сделал свой главный выбор, — сказала она тихо. — Ты прошел экзамен. Ты выбрал меня, твою единственную Лию.