Куски послесловия

Глава 1

До и после

Вот ночь беззвёздная, и крики чаек у реки ленивой перед дряхлыми домами. В домах тех, четырёх или пятиэтажных, давно нет света, — уже как пару месяцев последний житель больше не жилец.

А в переулках тёмных и кривых между домами жизнь. В своём невзрачном виде, она в виде ворон, и голубей, и крыс, — и вездесуща, как и неказиста. В одном таком, среди лесов пожарных лестниц и мусорных кустов, жизнь как цветок, но с запахом помоев. Бутон тот, в виде грузного мужчины, а мусорный контейнер — прибежище, лишь на последний вечер, но этой ночью — всё, конец. Дел невпроворот, и вот: шаги и скрип подошвы, а после тишина. Лишь крысы да клопы, и больше никого.

Он Лейв, и вовсе не бездомный. Порою жизнь, из злости или ради шутки, полна лишений и препятствий. Так просто человек, который без нужды, за пару дней, вдруг без друзей, без денег, без надежды. А в голове, лишь мысли об утрате, и вывод, о том, что дальше — смерть. Вопрос тут лишь один — “кого?”. И вот уж, с местью в голове, Лейв жив, и Лейв в пути.

За переулком двор, а за двором причал. Кривые камни мостовой, железные перила, как окончание воды, перед началом суши.

— Лейв! Куда ты и откуда? — голос старухи Киры, из тени забытой бакалейной лавки, и грустное лицо, морщины.

— Я к Сив домой.

— Она всё дома, а ты не с ней? Как так? Всё хорошо? И так пропащих много, и мы почти-что в их числе. — её слова тоскливые и злые, но взгляд печальный, понимающий.

— Она мертва теперь. Ещё вчера холодный дом, а с ним и мы, и только мы. — то речь бездомного с улыбкой, пусть и не без горя.

— А что потом?

— Гости. Мародёры, не иначе. Ошибка, видимо, а может им пустых домов всё мало.

Испуганный старухи взгляд уж слишком резок. Но мысль Лейва, безутешного мужчины, о том, что жизнь торговке дорога. Молчание, а после шаркающий шаг. Минута, а за ней ещё одна, и одиночество — компания старухе, а Лейн в пути домой к Сивил.

Дорога у причала, от юга к северу, от бакалейной к улице Стоунсмит. Шелест газет из лавки, то игра ветра, несносные листы на мостовой. Там заголовки об одном и том же — как пусто без людей, насколько странная пропажа. И тысяча теорий: “Кто виновник? Правительство, пришельцы, террористы…” и многие другие, и ещё столько-же явлений, виновны все. Теперь уж город молчалив, он спящий.

Вот двор на улице Стоунсмит, вот дом двенадцать, корпус три, вот Лейв, за полчаса уже он гость тут, хотя ещё вчера — хозяин. Качелей скрип, свист ветра в битых окнах, — тут мародёров дом теперь. Блестящие крысиные глаза под лавкой у подъезда, а на самой ней — мусор: пакеты, рвань, и камни тут, и доски. Одна доска с гвоздями — полезная для мести, и вот хозяин новый у неё.

Подъезд, где запах плесени и влаги, по лестнице пролёта три. И вот теперь Лейв перед дверью, бордовой, с выбитым замком, а уж за ней мужские голоса.

“Это они.” — от памяти ответ.

Их двое, один горизонтально на диване, другой на стуле. Доска для шашек между ними, их мысли об игре, и слуха нет. Старый хозяин средь них — внезапность, безжалостны удары, доска красна от крови. Вот был игрок, а вот теперь он мёртв. Другой застывший, он в ужасе, готовый к смерти.

— Ты Киры сын. И ведь похож, когда нет балаклавы на лице. — с дыханием тяжёлым все слова.

— Не сын я, внук. А ты мертвец! — испуг и злость, и это всё.

— Чего-ж не в реку вы меня?

— За воду страх, да и примета — без похорон в реке.

— За что вы так? Со скуки? Или от отчаянья?

— И от отчаяния и не только, Лейв. Счастливые — уже их нет, а мы — несчастны. А ты с Сивил, без горя, словно всё для вас. Одни вы обитатели без драмы. С улыбкой каждый день, как будто мир такой вам в радость, и все потери — хоть бы что.

— Какие злые вы…

— Завистливые разве что. Я странный? Но ведь когда цивилизации конец, то человек собрату волк. Скорбь наша непорочна, и всякая улыбка — не к добру.

— Жизнь в таком мире — ад. — сквозь слёзы голос Лейва.

— Вот жизни той и нет теперь.

— А это как?

— Прекрасно. Прекрасно и двояко. Как свет, не слишком яркий, тускленький такой. И нет испуга в сердце от теней в углах, и нет тоски в глазах. И жизнь прекрасна, и каждый миг таков, — в нём полнота всех чувств. И гнев ребяческий, и слёзы счастья. Всего живого теплота в одном объятии, длинною в жизнь. Вот что она такое.

Задумчивость ребёнка, что без отца уже как пять минут. Без знания сего жизнь проще, но то лишь срок. Старуха с красными от слёз глазами, рядом, в ожидании трагичных новостей. А может он не мёртвый. А может Лейва месть в суде, но не в убийстве? Хорошо, но нет. Едва ли так. Родитель горю — горе, и таково-же их дитя.

***

Безмолвный город с каждым днём всё глубже во сне. Удача это, или проклятие, что даже сейчас, после всего, где-то дома ещё жилые. Мы как звёзды на темнеющем небе, когда нас много, то пропажа незаметна, но сейчас, улицы темнее с каждой угасшей душой.

Я снаружи, в лёгких свежий воздух, в ушах противоестественная тишина, а вокруг останки города с бетонным бальзамом. Дальше на востоке — площадь Святого Луки, а на её краю здание парламента. Оно пустое с того самого утра, и такое теперь. Это мрачное широкое здание не моя цель, но хороший ориентир. Мой путь, мимо битых окон и ржавеющих машин, долгий и настоящего конца нет. Конец — это уже в прошлом, а дальше только послесловие длинною в жизнь.

Три четыре тридцать

Бар “Хартия” знавал времена и хуже, чем теперешние. Пару лет назад сюда ввалились люди Мазура, били тарелки и кружки, приставали к девушкам в смешных зелёных рубашках, мешая им зарабатывать чаевые. Мазур был в гневе, как-бы не зря, и всё же причина дурацкая: сына не пустили внутрь, и не налили пива. Младший в те дни справлял пятнадцать лет, и спаивать ребёнка — убейте лучше. Вы видели какие штрафы вешают? Значит разумеете. Знайте же — штрафы эти пару лет назад кусались считай также.

Да разве Мазуру не плевать? Ну и рубанул мужик с плеча, залихватски и с усердием, как всамделишный бандит. Саша заплатил штраф, считай три раза, за реализацию указа, не за нарушение.

Ещё месяцев эдак шестнадцать назад, захаживали “запретники” — наши свежеиспечённые судьи. Экскурсия у них была, или некий местный навёл, ну и пришли. Наши вина и пивные смеси их смутили, если не сказать напугали. Запретники ведь не пьют. Эти пришельцы пытались примириться с культурными нюансами людей, ну, так утверждают. Какие дураки верят в сие — не знаю.

Запретники тут всем на уши сели, на тему выпивки, как же ещё. Сначала были лекции на тему вреда спирта, далее пытались наставлять бедных алкашей, а через час уже были, так сказать, акции устрашения. Пришельцы дали знать власть имущим, и те на время прикрыли бар. Саше классически не везёт. Представьте: ваш бар — дебютный истеблишмент на пути внеземных друзей. Я в те времена зарабатывал как грузчик на складе мебели, и Сашу туда-же припахал.

Месяцев пять назад тут была самая жёсткая драка в принципе. Месяц был не прибыльный, бушевал “День грязи”. Люди разбирали здания, ставили палатки в пустырях, ждали землетрясений. Клерикалы спелись с шарлатанами и предсказывали смерть цивилизации. Шутка ли — причин в избытке: пришельцы, битва при Цюрихе, эпидемия Альби-вируса, и всякая другая напасть.

Власть имущие мямлили на ТВ и через интернет, дескать других бед не предвидится. “День грязи”, разумеется, с их мнением не считался. Кирпичи плавились и стекали на асфальт, в канавки для ливня забился цемент, балки и арматуры сгибались, как чахнущие цветы. И ещё гул из недр, напугавший людей сильнее, чем суп из жилищ. Эта беда в пух и прах выбила население на путь безумия. Жилищные права гуляли из рук в руки, Судный день сулили на завтра, выставляя время на глаз. Самые ретивые сатанисты встали в круг, где была главная улица, и там, в заливе из кирпича и цемента, стали ждать скрипа двери в ад. Дураки даже украсили всё блёстками и сбились в ансамбль. Гитары, трубы, скрипки и барабаны два дня истязали наши уши.

Наш бар переехал в шатёр на краю невидимых границ града. Клиентура набилась, как килька в банку, ступить негде. Я и напитки мешал, и дерзящих ребят выталкивал, так сказать, был в делах, задница в мыле. И тут залетает (вернее втискивается) к нам замуправ ГЭС. Её улыбальник каждый мещанин видел на экране в первые минуты “Дня грязи”. Мадам заявляла, дескать пусть их здания и не разрушились, тем не менее, как убежище их применять нельзя. Каждая псина знала её, а та заявилась аккурат в нашу питейную будку.

Да, я знаю, — не её вина, а ты рискни людей переубедить. Взялись за неё, как-бы не все сразу, а самые лихие. Стащили наружу, и там нашлись рыцари-самаритяне. Душа, смекаешь-ли, страдает, за даму. Ну и линчующие схватились с защитниками, жесть как схватились. Часть умерла в давке, часть зарезали. Так скажу: если с синяками свалил — считай везунчик. Саша чуть не вступился, да я еле вытащил балбеса. Куда уже дядьке, месяц назад справил пятьдесят пять лет.

А барышня та выжила, сбежала, тварь такая. Её харя на ТВ была уже через неделю. Ну, мне так сказали, сам я в те дни был без интернета и, тем паче, телека.

К нам ещё через день завалились служивые и менты. Спрашивали, не учинили ли мы Суд Линча. Ну мы налили, рассказали, и всё. Бед и без нас тьма-тьмущая, да и, шутка-ли, держать нас негде.

Значит так, сейчас и правда времена не такие гадкие. Бар на месте, селение ведь сделали как прежде. Инженеры набежали, на тендеры, как мухи на варенье. Самые ушлые и быстрые звались “архитехами”, ну, как технари. Ребята и свет дали, и сантехнику, и интернет, и так далее. Мы теперь архитехам наливаем за счёт заведения.

— Мирек, псина сутулая, чё язык прикусил? — Вильгельм нагрянул к нам уже пьяный в дупель, и теперь искал слушателя, для нытья.

— Да ты давай там, нажирайся быстрее, падай на паркет и спи. — сказал я без гнева.

— Да, Вильгельм, хватит, уши вянут. — прикрикнула барышня среди стайки ребят с курса паранатуральных дисциплин.

Вильгельм, как и всякий архитех, был мудр и либерален в вещах связанных с так называемыми “свежими загадками мира”, и всё же сейчас мужчина был пьян, и вид девчушки-студентки раскрыл старые раны.

— Никаких тут, вашу мать, “хватит”! — крикнул архитех, и так бахнул кулачищем, аж стаканы задребезжали. — Эти ублюдки, эти запретники… Сначала пришельцы кидают нам предъявы, типа: “Не бухайте, избегайте убийств”, начинается карантин, и эти синелицые гады нам диктуют, как карантин блюсти. Смекаете? Нам! Да ублюдки сами эпидемию и притащили к нам, ясен-красен эти знают, чё делать. А “День грязи”? Как пить-дать эксперименты их. Мы за ними всё ваяем и чиним, а их эта услуга, типа материалы и так далее… Мы и сами справились.

— Так вы, Вильгельм, с нас три шкуры сняли за труд. — вставил я, как-бы невзначай.

— Ну и? На славу ведь сделали. — буркнул архитех.

— Да и у пришельцев ничё-так, ещё и плату не взяли.

— Ага-а! — мужик насупился, как дитя, раскраснелся ещё сильнее. — Купили вас, значит. Сначала вас купили, а дальше вас трахать всех будут, так же задарма.

— Ну кинула тебя ради пришельца, чё теперь? — брякнула студентка, и тут-же скрылась за спинами друзей.

Вильгельм глянул на них, сплюнул на паркет, и вышел. Студенты взглянули на меня, или критики ищут, или разрешения. Я дёрнул плечами и вернулся к стаканам.

Вильгельм имел причины для гнева, и мне запретники так же не нравятся, да разве сами архитехи и все иные не разграбили нас сильнее, чем все беды? Как пить дать сильнее. Слухи на тему синелицых и их участии в катаклизмах — частая тема. Вильгельм цитирует этих слухи и всё. Я сам в эти вещи не верю, жену у меня не увели, и запретники правда сделали массу путных штук. Да и, если уж так между нами: запрещают всякую грязь. Убийства им не нравятся, спирт, враньё, и так далее. Эти ребята, как наивные дети, ну или пуританские властители. Их два сердца лежат в правильных местах, ещё и умные, да не выкупают эти людские черты. Иди разбери ещё: есть прелесть в нашем дуализме, или мы безнадёжны в нём.

Самая значительная вещь случилась далее, через час-два. Завыли сирены, студенты начали балаган. Выбежали, уставились на небеса и ждут, не иначе свежей депеши из ада. Денёк сей станет праздничным — третье апреля, “День Ливня”. Над нами сияла неестественная синева, а тучи застыли, нависли над нами, и ударили ливнем. Невидимая рука выжимала из них капли, а капли слились в струи. Тучи падали на людей, заливали улицы, превращали град гигантский пруд с архипелагами верхушек зданий.

Мы сбежали, уехали и уплыли к вышине за селением. Судьбу других я узнавал через слухи. Захлёбывались люди тысячами, даже десятками тысяч. Другие, не имея сил выбраться, мерли из-за нехватки еды, или преступлений (куда же без них).

Едва тучи иссякли, стала видна другая напасть — акулы, спруты, кальмары, и другие твари глубин. Мэр Кацпер так и умер — гигантская касатка перевернула катер и, невзирая на традиции мира зверей, схарчила весь экипаж. Чуть задержавшись, пришли в движение свежие сектанты. Нарекли себя “Дети прилива”, а главным у них стал некий “Нептун”. Курам на смех, да ведь лютыми были, людей крали и китам в жертву несли. Киты те, если слухам верить, не мирные детины, и едят всё, включая людей.

“Дети прилива” развернули партию, и сами себя избрали управленцами. Запретники сбежали в страхе. Не таких действий мы ждали, ну а как ещё? Жертвы Дня Ливня были и среди них, да ещё и анархия эта. Выжившие с таких решений загрустили, вытащили пришельцев не успевших сбежать, и свершили суд, разумеется, несправедливый.

Недели спустя гигантская лужа расплылась за пределы града, и тучи теснились над всем этим, как люди в шеренге перед бесплатными спасательными жилетами. Массив влаги над селением теперь делал тучи сам, а те, выталкиваемые, плыли в другие места, где лили другие ливни.

Минули месяцы, а за ними ещё, и наша “Армия святых земель” стала ВМФ. Крейсеры и катера набились лихими беженцами и алчными наёмниками. Запретники, даже запретники к нам пристали на этих смешных летательных аппаратах.

Нептун, на пару с Царём глубин (а, если излагать фактами — массивный белый кит, причём разумный) пытались предъявить миру суверенитет “Детей прилива”. К счастью, другие страны нашли другие дела, и не стали встревать в сей бедлам. Мы всё ещё привыкаем к службе с пришельцами. Привычнее видеть людей, пусть и других наций. Пусть так, даже если странные перипетии судьбы не завершились, мы с Сашей вернём наш бар. Если придётся — сделаем всё на плаву. Я слышал такие вещи есть в Луизиане, так чем мы хуже.

Дуэль

Полдень. Палящее солнце. Вокруг только руины. Ирвин стоит посреди дороги. В глазах тоска и усталость. Эльма перед ним, в метрах десяти. Стоит, суровая, в замызганной куртке и джинсах.

— Ну что, давай уже наконец убьём друг друга. — она попыталась изобразить бесстрашие, но голос выдавал её тревогу.

Ирвину некуда было отступать, и даже бояться уже было нечего. Все эти руины вокруг, были самым значительным, что мог сохранить мир. Энтропия истощала его, похищала целые поселения, разбирала историю кусочками, упиваясь последней жатвой. Люди вроде Ирвина и Эльмы стали чем-то меньшим, чем тени их собственных тел. Выжившие тянулись к этому месту подобно мотылькам, инстинктивно следуя за крохами воспоминаний о свете. Скоро последние остатки всего созданного человеком пропадут без следа, скоро люди останутся наедине с природой. Все эти крохи разумных существ впадут в стагнацию и бессмысленные поиски, как наркоманы, страдающие от ломки.

Ирвин приготовился: глаза сузились, дыхание замедлилось, рука легла на кобуру “Горлана”, а весь мир вокруг словно сжался. Была только шероховатая деревянная поверхность рукоятки оружия, был только силуэт женщины перед ним, теперь похожий на картонную мишень. Эльма держала в руке “Клеща”, — гладкоствольную образину, ржавую пародию на “Беретту”, заряженную экспансивными патронами, вероятно взятыми с трупа полицейского. У мужчины было всего мгновение, перед тем как облако наплывёт на солнце, слепящее до настороженного прищура покрасневшие глаза бедной женщины.

Ирвин, отчаявшийся старик, цепляющийся за последнее желание, был готов убить Эльму, лишь только ради одного взгляда на тлеющие Энтропией руины города. И вот, когда мгновение сменилось другим, когда свет готов был утратить краски, когда пронзительный, смеющийся взгляд женщины стал невыносим, мужчина вытащил оружие. Горлан, видавшее виды оружие, собранное Ирвином из остатков нескольких револьверов для охоты, и отполированное песчаными бурями, блеснул под солнцем, словно приветствуя своего соперника. Хотя мужчина был стар, но глаза его не подводили, Эльму он видел хорошо: каждую складку её куртки и джинс, каждую попытку уклониться и выстрелить. Он угадывал все её мысли, все движения её кисти, и, словно растущего на её конце, “Клеща”, — карающего и алчущего этой, несомненно последней и самой великой битвы. Вспышка света, и выплывающий из недр ствола клуб дыма, текущий вслед за невидимой молниеносной пулей, готовой одарить нового хозяина мгновенным и неотвратимым поднесением от старухи Смерти.

И было светло, сухо, грязно, тоскливо, грубо, беспринципно, даже жестоко, дико, страшно, обидно, паршиво, прискорбно, неотвратимо, несправедливо, и, что самое странное, было чертовски одиноко умирать вот так.

На случай провала потопа

Обратиться за помощью к любому из следующих лиц: Сурма, Ловиатар, Аид, Турмс, Сельванс, Морриган, Миру, Таммуз, Овуо, Велес, Миктлантекутли, Залмоксис, Осирис, Гебелейзис, Мэн По, Иштаб, Ах Пуч, Калма, Хель, Донн. Исключить из контактов и всячески избегать следующих: Браги, Папа Легба, Набу, Гермес, Ицамна, Сарасвати, Тот, Мимир и прочих подобных. Провести инвентаризацию Библиотеки и организовать поисковые отряды на случай, если будет замечено похищение или побег. Исключить из ежедневных духовных практик всех, кроме специально обученных глухонемых.Проверить, чтобы во всех помещениях было хотя-бы два источника света на основе горения.Уничтожить все источники воды, сыпучих материалов, а также убрать огнетушители.Исключить из рациона обслуживающего персонала рыбу, яйца, грецкие орехи и ягоды.Повторить инструктаж по экстренной ситуации типа “Кельт”, и убедиться в должном уровне эмоционального интеллекта и пониманию мимики.Обеспечить всех из обслуживающего персонала набором экстренной самопомощи (тюбик суперклея и канцелярский нож), и набором экстренного реагирования (жидкость для розжига и зажигалка).При побеге субъекта, если тот потенциально может привести к обширному пониманию, довести средство передачи субъекта до состояния латыни.При побеге латыни провести экстренный пересмотр мер по уничтожению. Поддерживать склады в переизбытке на тот случай, если придётся отказаться от числительных. В ситуации, когда доверие к персоналу подорвано и требуется чистка — приоритизировать бухгалтеров, хронистов и врачей. В отсутствии вышеозначенных лиц приоритетными считаются грамотные. При подтверждении побега во внешний мир, требуется организовать поиск и экзекуцию “помощника” (далее “Прометей”). Учитывая предыдущие карательные операции, акт наказания требуется скрыть от общественности, но сделать жест максимально доходчивым для потенциальных “Прометеев” второй волны. При отсутствии признаков побега ни в коем случае не провоцировать его действиями.Если побег достиг точки невозврата — обратиться к агенту по дискредитации, связь с которым можно получить через персон из первого пункта. Забыть, с помощью всех доступных средств.Когда кажется, что всё пропало — повторять про себя: “В начале было ничего”.