Кракен

Глава 1

1

Пять раз Морган выходил в море на своей субмарине и возвращался ни с чем. Он рыскал по затопленным отелям Вирджиния-бич, кружил вдоль портовых терминалов Южной Каролины и спускался ко дну Чарльстонской бухты. На шестой раз он двинулся на Юг и дошёл до Форт-Лодердейла. Там, под пустым грузовым причалом, среди облюбованных рыбами гор мусора Морган заметил контейнер, на треть ушедший в песок. Из толстого пластика, такого, что оставалась надежда: вода не пробралась внутрь. Наросты водорослей и морских желудей ещё не скрыли стенки даже наполовину: на синтетических полимерах эти вредоносные твари селились неохотно, а размножались медленно. Маркировку давно смыло, но Морган чуял: внутри что-то ценное или опасное. Почти полвека он охотился за затонувшими сокровищами и глаз у него был намётан: этот короб выглядел обнадёживающе. Морган уже размечтался, что внутри окажется исправное оружие или электроника.

Он сбавил ход и подобрался поближе, заставив «Нимуэ» зависнуть люком грузового отсека точно напротив добычи, выбросил якорь и заглушил мотор. Течение тут же дёрнуло лёгкую субмарину, проверяя тросы якоря на прочность, но Морган внутри даже не заметил качки. Он уже возился с грузозахватчиком. Как назло, механизм заклинило, и пришлось выходить самому. Течение оказалось серьёзной помехой, борьба с ним отнимала слишком много сил и воздуха, а когда Морган всё-таки смог закрепить и надуть подъёмный мешок, лопнула стропа, и контейнер, едва оторвавшись правой стороной от дна, тяжело соскользнул обратно, подняв небольшую песчаную бурю. Морган выругался, тихо и беззлобно, и вернулся в водолазный отсек ни с чем. Сердиться на океан нельзя – разве что на себя, что он уже не так ловок и быстр, как раньше и что сил в старческом теле осталось слишком мало. Что он провозился на глубине сто десять футов слишком долго. В юности Морган был неунывающим жизнелюбом, а правило никогда не падать духом сделал своим девизом. С годами пришло смирение, а потоп научил его выживать: не пасовать перед трудностями, довольствоваться малым, радоваться каждой маленькой удаче. Без своей странной, глупой веры в лучшее Морган не перенёс бы ни крушение мира, ни смерть Юны. Невзгоды он встречал спокойной улыбкой человека, который обязательно справится. Не завтра, так через год.

Морган уже прикидывал, как починит грузозахватчик, поменяет стропы и вернётся сюда вместе с Уго. Пока ждал, чтобы уровень азота в крови пришёл в норму, а давление воздуха в водолазном отсеке опустилось до одной атмосферы. Морган уже много лет страдал от хронической кессонной болезни и больше не мог себе позволить нарушать правила. Она тут же напоминала о себе болью в суставах, немеющими руками и мигренью. Наконец зажёгся зелёный огонёк «рекомпрессия завершена», а следом с усталым скрежетом открылся люк в командный отсек.

Морган неуклюже протиснулся мимо коробок с топливными брикетами. Течение усилилось ещё больше и основательно раскачивало «Нимуэ», а у него от напряжения кружилась голова и пересохло во рту. Никчёмный старик, он снова возвращается в Ричмонд пустой, как барабан. «Повезёт в следующий раз», - подбадривал себя Морган. Он знает, где ждёт улов, а контейнер не кракен, никуда не денется. Счёт за электричество ушёл в минус ещё в прошлом месяце, но пока Брендон помалкивает – жить можно. Ничего, скоро Морган за всё рассчитается. Батареи в энергоблоке тоже заменит – это не дело, что полного заряда едва хватает на трое суток вместо двухсот часов, и то, если выключить всё, кроме двигателя и воздушной установки.

Морган забрался в кресло капитана, поднял якорь и включил двигатель. “Это кресло такое же старое и дряхлое, как я сам”, - часто думал Морган, поглаживая сухую потрескавшуюся кожу, которая когда-то была красивого песочного оттенка.

– Мне нравится этот цвет. Благородный и спокойный. И не слишком светлый. Твой красный осточертеет через пару недель, а нам в ней практически жить, – настаивала Юна. В той, прошлой жизни. В мире, где океан поднялся на каких-то двадцать футов, а они были молоды и полны сил. И купили подводную лодку.

– Кожу на кресле можно перетянуть за один день, – пожал плечами Морган. – Ты же не думаешь, что эта субмарина с нами навсегда?

Во времена, когда Нью-Йорк, Лос-Анжелес и Сан-Франциско ещё не ушли под воду полностью, как Венеция, он истово верил в себя и в удачу.

Начавшийся потоп на короткое время сделал их богатыми: толковые водолазы и грамотные океанографы в те годы ценились на вес золота. Морган не сомневался, что лет через десять выплатит кредит и сменит «Нимуэ» на модель поновее и пошустрее. А потом человечество что-нибудь придумает и найдёт выход. Глобальное потепление остановится, а на полюсах снова намёрзнут ледниковые шапки привычного размера. И Майами из огромного вонючего болота, кишащего москитами, снова превратится в волшебный город небоскрёбов и пляжей, рай для миллионеров.

Кредит Морган выплатил быстро: за пару лет инфляция разогналась до трёхзначных чисел, и цены поднимались гораздо быстрее уровня моря. Вот только купить ничего лучше «Нимуэ» так и не смог. Она уже пережила Юну, да и самого Моргана, скорее всего, переживёт. В умирающем мире, где воды мирового океана поднялись на двести футов, уничтожив кораблестроение и порты почти полностью, субмарины покупают только мегакорпорации. А стоят они столько, что обычному человеку даже представить такую сумму сложно. «Нимуэ» у Моргана давно бы украли, загвоздка в том, что никто, кроме него, с ней не справится. Даже если какой-нибудь ловкий хакер очень постарается, сломает защиту и пройдёт биометрический контроль.

Во-первых, за сорок лет в «Нимуэ» не осталось почти ничего от исходной конструкции. Морган столько раз чинил и переделывал её, что, пожалуй, только проклятое кресло и осталось. С той самой обивкой, которую так никто никогда и не перетянул. Перед тем, как поставить на «Нимуэ» новую деталь, Морган всегда счищал маркировку. Сам-то он ни за что не забудет, что и как: он сжился с подводной лодкой, как краб-отшельник со своей раковиной, и чувствует её почти частью тела. Морган очень гордился, что почти никогда не обращался к мнемоимпланту, до сих пор справлялся сам.

Во-вторых, если какой-нибудь гениальный инженер всё-таки разберётся, как устроена электроника на «Нимуэ», он всё равно не сможет её запустить. Нужно сыграть на дудочке крысолова. В главный контрольный блок, самое сердце старой субмарины, встроена уникальная система сенсорной обратной связи. Многие считают её частью красивой легенды о некогда могущественной мегакорпорации «Тяньчи нейротех», но Морган точно знает – она существует и работает. Ещё бы, ведь она вживлена в его собственный мозг.

Технология, прозванная «дудочкой крысолова», даёт обладателю мастер-импланта безграничные возможности. Он может не просто обмениваться информацией с подключенными устройствами на любом расстоянии и в любой среде, но и отдавать приказы. И не только операционным системам, но и живым существам. Тем, кто носит в себе слейв-имплант. Настройки связи определяются биохимией мозга носителя мастер-импланта, делая такой канал неуязвимым для взлома со стороны. Подключиться к нему может только другое такое же устройство от «Тяньчи неотех», и то – если хозяин мастер-импланта позволит. Ходили слухи, будто на хомо сапиенс это тоже работает, хотя «Тяньчи нейротех» никогда не признавал, что производил слейв-импланты для человеческого мозга. Но они много лет врали, будто производят контрольные модули для подводных роботов и разрабатывают киборгов-амфибий, которыми операторы с мастер-имплантами когда-нибудь смогут управлять с поверхности.

Эксперименты над животными боссы корпорации признали только во время восстания спрутов, но и тогда не сказали даже десятой доли правды. Из них не успели толком ничего вытрясти: серия взрывов уничтожила штаб-квартиру «Тяньчи нейротех», а череда техногенных катастроф – все системы жизнеобеспечения Нинбо, погубив три четверти его жителей.

В две тысячи сорок девятом уезд Нинхай дал приют не только жителям затопленных долин Нинбо, но и миллионам беженцев из Гонконга и Шанхая, ушедших под воду первыми. Нинбо очень не повезло, что «Тяньчи нейротех», ключевой правительственный подрядчик в области биокибертехнологий, тоже выбрал Нинхай для своей новой штаб-квартиры.

Тридцать шесть лет назад армию спрутов в бухте Сяншань, уже затопившей нижнюю часть Нинхая, видели многие. Идеально организованные головоногие исполняли щупальцами слишком сложные и продуманные для своего примитивного мозга манипуляции. Они явно подчинялись чьим-то приказам, когда топили полицейские катера, уничтожали очистные сооружения водопровода и затапливали электрические подстанции.

В первые часы нашествия рассматривали две версии их появления: происки Триад и диверсию Японии. На борьбу с моллюсками-террористами вышли полицейские подводные катера, вооружённые лёгкими торпедами, но потерпели сокрушительное поражение. Спруты бесстрашно нападали на них целыми стаями, присасывались к стёклам, закрывая пилотам и стрелкам обзор, вышибали их и даже забивались в моторы и гибли, забыв об инстинкте самосохранения. Зловредные твари находили уязвимые места с такой точностью, словно были вовсе не осьминогами Дофлейна, а опытными диверсантами, и флот из сотен катеров затонул за несколько часов. Немногие выжившие, добравшиеся до берега или спасательных лодок, рассказывали, что спруты душили их и тащили на дно. Что они вели себя не как морские животные, а как злобные пришельцы или персонажи хоррор-фантастики.

Среди головоногого воинства встречались смертельно опасные синекольчатые осьминоги, и от их укусов погибли сотни людей. Ко времени прибытия эскадры подводных лодок с военными водолазами спруты уже проникли в водопроводные коллекторы и затопленные подвалы – причем с целым арсеналом мин и боевых отравляющих веществ. Залив Ханчжоувань затопил склады Восточного флота слишком быстро, эвакуировать их не успели, а спруты отлично знали, что делать с доставшимся им оружием. На вторые сутки восстания от отравления умерла почти треть населения, оставшегося в Нинбо.

В «Тяньчи нейротех» признали, что изменили геном осьминога Дофлейна, чтобы использовать сообразительных головоногих в качестве помощников под водой. Их щупальца с присосками очень функциональны, а обтекаемые мягкие тела способны проникать в недоступные человеку места сквозь узкие отверстия. Генетики «Тяньчи» сделали моллюсков сильнее, выносливее и снабдили более совершенным мозгом. А щупальца, на свою голову, превратили в полноценные хватательные конечности. Для управления поведением спрутов их мозг сделали очень восприимчивым к электроимпульсам определённого вида, а командовать головоногим воинством должны были операторы-укротители. Первоначально в «Тяньчи» утверждали, что оператор давал моллюскам задания с помощью компьютера и системы радиосвязи, но их не то взломали, не то вывели из строя.

Когда счёт погибших перевалил за два миллиона и ситуация накалилась до предела, а военные водолазы вместе с десятками осьминогов Дофлейна наконец затралили и подняли на поверхность первого кракена, корпоратам пришлось развязать языки и рассказать больше.

Спрут, которого тут же окрестили в честь мифического кракена, был в несколько раз крупнее собратьев и гораздо, гораздо умнее. Кроме непропорционально увеличенного мозга, у него обнаружилась усовершенствованная нервная система с элементами генома высокоразвитых млекопитающих – даже, возможно, человеческого. А ещё у него были аугментации, усиливающие органы чувств. И нейроимплант, способный генерировать те самые электроимпульсы на расстоянии в несколько миль. Не оператор, а альфа-спрут повелевал более примитивными собратьями. Насколько высокоразвитым или даже разумным было это существо, осталось доподлинно неизвестным, но кракен смог постичь, что над поверхностью воды есть ещё один, недоступный ему мир. И осознать, что им самим управляет кто-то сверху. Опасный и злой тиран, который поработил кракена и заставляет его мучить себе подобных. Сначала он не знал, что это человек с мастер-имплантом, но через некоторое время вступил с укротителем в контакт. А потом вышел из-под контроля.

На следующий день штаб-квартира «Тяньчи нейротех» вместе с пойманным кракеном взлетела на воздух, как и сотни других зданий в Нинбо. Сработали мощные мины, заложенные в затопленных подвалах, а сухих подвалов в городе к тому времени почти не осталось. Одновременно взорвались сотни зарядов под водой, и цунами высотой почти в тысячу футов обрушилось на остатки Нинбо со скоростью двести тридцать морских миль в час.

О расследовании на некоторое время пришлось забыть.

Большую часть спрутов-мятежников со временем перебили, остальные давно умерли от старости. А кракены стали легендой. Сколько их создали в лабораториях «Тяньчи», как долго они могут жить и насколько способны к самообучению, будучи предоставленными сами себе на десятилетия, так никто и не узнал.

По официальной версии китайского правительства, озвученной в ООН, кракен был один, и он был уничтожен взрывом. Вместе со слейв-имплантом. Тогда же погибли и неблагонадёжный укротитель с единственным в мире мастер-имплантом, и все ведущие инженеры. Они как раз давали пояснения офицерам Бюро национальной безопасности в конференц-зале. Бунт головоногих больше никому не угрожает, а о неудачном эксперименте лучше всего забыть. Он закрыт навсегда, а выжившие виновники – строго наказаны. Глобальное потепление продолжается, океан поднимается, а у человечества есть масса проблем поважнее.

Морган точно знал, что кракенов было больше. Записи с радаров хранились в его мнемоимпланте. Двадцать лет назад на Борнео Морган встретил полуслепого парня, который служил на подлодке. Его и весь экипаж списали на берег, когда они начали гнить заживо от лучевой болезни – их последним заданием была консервация атомной станции Янцзян прямо под водой. Морган накормил его, напоил ромом и разговорил.

– Не веришь, что тот, которого подняли, был один? И правильно делаешь. Вот что я тебе скажу. Под водой было ещё пятеро. Двух мы подбили торпедами, и я думаю, это и есть те паскудники, что устроили цунами. Ещё одного загарпунили парни с «Янцзы». Насадили его, как курицу на вертел, и ударили разрядом для верности. Но он всё равно сорвался, чертовски умная тварь. Я видел, как он уходил. Так истекал кровью, что всё заволокло синим туманом. Думаю, он не жилец. А ещё двоих мы не достали. И я уверен, что эти чудища до сих пор живы и ждут своего часа. Они бессмертные. Знаешь, я даже рад, что мне больше не нужно спускаться под воду. Они нас там убьют. Всех, кто сражался с ними в Нинбо.

– Ты уверен, что пятеро? – прищурившись, спросил Морган и подлил собеседнику рома. Этот опустившийся и полуразложившийся человек ни у кого в здравом уме не мог вызвать доверия, но у Моргана под сердцем сладко заныло от предвкушения. Хорошо, что подводник не мог увидеть, как жадно заблестели у него глаза.

– Смотри, – тот достал древний планшет. Это была запись с радара, и больше у Моргана не осталась вопросов. Он обменял планшет на электрошокер, ящик рома и две дюжины обезболивающих уколов.

Морган выяснил, что судьба всех субмарин, участвовавших в подавлении восстания спрутов в Нинбо, сложилась самым незавидным образом, а их экипажи почти полностью погибли. И неизвестно, была это месть кракенов, или власти Китая сами не захотели оставлять свидетелей жуткой истории в живых.

Через два года после этой встречи на Борнео Морган купил дудочку крысолова. У одного проныры недалеко от Намьянджу. Морган познакомился с ним, когда нырял у берегов корейского полуострова. Проныра купил у него кое-что из добычи, а потом, за бутылкой, рассказал складную и задорную байку про промышленных шпионов, укравших целую партию этих штук прямо из штаб-квартиры «Тяньчи нейротех». Морган в неё не очень-то поверил, но набор через несколько месяцев всё равно купил: он знал, как выглядят изделия «Тяньчи нейротех». Проныра потребовал сорок фунтов родия, пятьдесят – палладия, а ещё – какие-то контейнеры и приборы из биолаборатории недалеко от Пхеньяна. За них на чёрном рынке давно сулили золотые горы, но никто в здравом уме не решался туда лезть. До потопа лаборатория была надёжно упрятана в подземном бункере, попасть в который можно было по лабиринту туннелей, а теперь превратилась в извилистую систему подводных пещер. Абсолютная темнота, узкие проходы и шахты, готовые обвалиться в любой момент. Грязная вода и почти нулевая видимость, даже с мощным фонарём, зато очень ненулевая вероятность сдохнуть от какой-нибудь отравы. Или подцепить заразу, о существовании которой врачи даже не знают.

Морган пошёл туда с напарником, а вернулся один. И вовсе не потому, что не хотел ни с кем делиться – он сделал всё, чтобы вытащить этого парня, Квон Чимина, но не смог. Только отправил деньги его вдове и дочери.

О покупке Морган не пожалел: когда он, наконец, нашёл надёжного и не слишком щепетильного хирурга, мастер-имплант прижился, а слейв-устройство после перепрошивки отлично сработалось с бортовым компьютером «Нимуэ». Только сделал он это не для того, чтобы защитить лодку. Как бы он ни любил «Нимуэ», таких жертв она не стоила. Морган хотел поймать и приручить кракена.

2

Вернувшись из Форт-Лодердейла в Ричмонд, Морган загнал «Нимуэ» в сухой док. До потопа Ричмонд и залив Чесапик разделяли семьдесят миль, а теперь это – самый большой порт на восточном побережье США. Но только потому, что океан поглотил все по-настоящему крупные порты. В Ричмонде Морган снимал комнату-капсулу и стоянку для «Нимуэ» с полным обслуживанием. Стоянка обходилась в двадцать раз дороже, чем его жильё: на остатках верфи Хантингтон Ингалл, которые удалось спасти из Ньюпорт-Ньюс, до сих пор приличный сервис. А в капсуле не было ничего, кроме откидной койки, столика и санитарной кабинки. За все годы, что он здесь жил, Морган не принёс в неё ничего, кроме чайника. Чтобы приготовить еду, нужно было спускаться в общую кухню, там же стояли маленькие холодильные камеры. Та, что полагалась Моргану, почти всегда была пуста – только изредка в ней оказывалось немного рыбы или креветок.

Морган вышел из дока, и, не заходя в ночлежку, направился к Брендону. На порт опускались густые душные сумерки, в горячем воздухе смешивались запахи бензина, гниющих водорослей и безысходности.

В Ричмонде Моргана знали много лет и видели, что он снова вернулся ни с чем. Одни над ним подсмеивались, другие – сочувствовали, а кое-кто не скрывал зависти, что в свои восемьдесят четыре Морган до сих пор выходит в океан в одиночку и у него есть субмарина.

Контора и магазин Брендона располагались в пристрое к бывшей кондитерской фабрике. В её цехах вместо конфет давно выпускали пищевые брикеты из водорослей и рачков артемия салина. За невзрачным приземистым двухэтажным зданием высились громадные неуклюжие полупрозрачные кубы, светящиеся в темноте ультрафиолетом – вертикальные теплицы. Глобальное потепление не только растопило льды на обоих полюсах, но и превратило большую часть когда-то плодородных земель в непригодную ни для жизни, ни для возделывания выжженную пустыню.

Морган прошёлся по магазину неторопливо, вразвалочку, внимательно разглядывая содержимое полок. Здесь можно было найти множество допотопных механизмов и деталей от них. Забавно – в последние десятилетия у этого слова появился новый смысл, не имеющий ничего общего с историей библейского Ноя. Электроникой Брендон тоже торговал, но меньше: ей он больше не доверял. Попавшие надолго в воду электроприборы, даже тщательно высушенные, очищенные от ржавчины и наростов и кропотливо восстановленные, работали редко. Кое-что в них годилось на запчасти, но пока не подключишь – не угадаешь, а Брендон держал марку.

Морган положил глаз на канистру силиконовой смазки, моток толстой нейлоновой верёвки и несколько деталей. Маркировки на них не было, но намётанным глазом он видел, что они подойдут для грузозахватчика «Нимуэ». Если аккуратно обточить. Главное, что это титан и легированная сталь. Денег у Моргана не было, ничего стоящего на обмен – тоже, поэтому он просто ждал, пока хозяин в своём кабинете увидит его через глазок камеры на экране и пригласит войти. Ну, или ему придётся уйти и попытать счастья завтра.

Тридцать лет назад Морган много сделал для Ричмонда и самого Брендона. Это он поднял и вытащил из воды первый десяток ветряков, а потом научил других водолазов, как добыть ещё пять сотен. Атомные электростанции на восточном побережье, пока они не ушли под воду, пришлось спешно остановить, и электричество стало настоящей драгоценностью. Брендон, молодой одарённый инженер и делец от Бога, заставил ветряки работать и разбогател. Ну, настолько, насколько честному парню вообще можно было разбогатеть после потопа. Морган тогда тоже заработал кучу денег, но так ничего и не нажил. Юна умерла, и лучшая его часть ушла вместе с ней. Даже сейчас вспоминать об этом Моргану было слишком тяжело. А тогда он просто бежал от себя и невыносимой горечи утраты, менял города и порты, соглашался на самую тяжёлую и опасную работу в надежде заглушить боль хотя бы страхом.

– Здравствуй, старик, – Брендон вышел к нему сам. Высокий, сутулый, с вечно растрёпанными волосами и очками на длинном носу, он почти не менялся. Только поседел и стал немного похож на Альберта Эйнштейна с чёрно-белых фотографий.

– Здравствуй, – Морган пожал протянутую руку. – У «Нимуэ» барахлит грузозахватчик. Очень меня подвёл.

В старые времена Брендон пошёл бы с ним, чтобы посмотреть, что случилось, но человеческая благодарность проходит быстро. Морган понимал, что они давно уже не ровня – видный бизнесмен, у которого половина города покупает электричество, и немощный старик-водолаз, живущий в ночлежке, чьи лучшие дни давно прошли. И всё-таки Брендон до сих пор был добр к нему. По крайней мере, про счёт за электричество лишний раз не напоминал.

– Поэтому ты снова вернулся налегке, – понимающе покачал головой Брендон. – И чего ты хочешь?

Морган молча собрал выбранное с полок и вопросительно взглянул на него.

– Сто четырнадцать тысяч долларов, – со вздохом резюмировал Брендон.

– Ты забыл про электричество, там ещё двадцать шесть, всего сто сорок. Я всё отдам в следующем месяце, – пообещал Морган и добавил, понизив голос. – Кажется, я кое-что нашёл. Что-то интересное.

– Где? – Брендон склонил голову набок, словно раздумывал, стоит ли до сих пор верить старику.

– На Юге, – туманно ответил Морган. – Привёз бы сегодня, если бы стропа не лопнула, – он развёл руками.

– Ты же говоришь, грузозахватчик подвёл?

– Ну да. Я вышел и привязал к этой штуке подъёмный мешок, да только стропа лопнула. Пока возился, течение меня чуть не унесло.

– К какой штуке, Морган? – недоверчиво уточнил Брендон.

– Вот привезу – тогда и узнаешь, – Морган улыбнулся широко и беззаботно, словно всё ещё был молодым и сильным.

– А если там ничего нет? – Брендон рассмеялся в ответ, но по его дружелюбному тону было понятно, что покупки можно забрать в долг.

– Тогда подожди, пока я поймаю кракена. Я велю ему исполнить три твоих желания, – серьёзно пообещал Морган.

– Ты всё ещё веришь в эту сказку, старик? Даже если кракены действительно сбежали тогда в Нинбо, то давно издохли. Если верить слухам, тело последнего, если он вообще существовал, нашли на берегу возле Нью-Хьюстона.

Пятнадцать лет назад тело гигантского осьминога неизвестного науке вида выбросило на берег к востоку от тех мест, где раньше был Хьюстон. Тогда они до хрипоты спорили, был ли это кракен или какой-то другой спрут-мутант.

– С чего ты взял, что он последний? – привычно запротестовал Морган.

– С того, что больше про них ничего не слышно. Даже таких глупостей, что, мол, нечто со щупальцами выбросило на баржу трубки с ядерным топливом с Южно-Техасской АЭС.

– Это не глупости, ты сам видел одну из этих трубок! – разгорячился Морган. – Её привёз матрос с той самой баржи, и ты заплатил ему два годовых жалованья!

– Я видел просто трубку с ядерным топливом с Южно-Техасской АЭС. Во времена, когда там проводили работы по повторной консервации. Я не видел никого со щупальцами, кто бы достал её из реактора и выбросил наружу, – в сотый раз втолковывал ему Брендон с понимающей улыбкой.

– Я был там, на Южно-Техасской АЭС, и точно знаю: ни один водолаз не добрался бы до реактора, даже я. Там всё обрушилось. А вот спрут – мог бы. Говорят, от тела, которое нашли в Нью-Хьюстоне, здорово фонило радиацией.

– Даже если это действительно был кракен, внезапно решивший спасти нас от ядерной катастрофы…

– Не нас. Океан, он там живёт, – перебил Морган.

– Хорошо, океан. Так вот, он всё равно издох. И это был последний, потому что больше о них никто ничего не слышал. Так что лучше привези мне эту свою штуку, – примирительно закончил Брендон. «Если ты ещё на что-то способен, старик», – послышались Моргану его непроизнесённые вслух мысли.

– Нет, не последний, я точно знаю. Уго Перес видел ещё одного.

– Этот мальчишка за тобой хвостом ходит, он что угодно расскажет, чтобы к тебе подлизаться, – махнул рукой Брендон, показывая, что разговор о кракене его утомил.

– Говори что хочешь, Брендон, но я его поймаю.

– Поймаешь, поймаешь, – добродушно согласился Брендон. – Удачи.

Морган кивнул, собрал покупки в рюкзак, поблагодарил его и попрощался.

Уго сидел на перилах крыльца бара «Escape» и всматривался в темноту, поджидая Моргана. Уго недавно исполнилось семнадцать, и одного в бар его пока не пускали. А вот с Морганом – вполне. Худой мальчишка в слишком широких, не по размеру, но всё равно коротких для его длинных ног штанах проворно спрыгнул навстречу и откинул со лба длинную чёлку.

– Привет, я тут третий вечер торчу! Куда ты ходил? – Уго задорно прищурил блестящие тёмные глаза. То ли притворялся, будто не замечает, что его друг снова потратил время и батареи зря, то ли слишком хорошо знал старика и догадался, что он не просто так вернулся ни с чем.

– На Юг, – Морган пожал плечами и открыл дверь в «Escape», взглядом приглашая Уго пойти с ним.

– В следующий раз можно мне с тобой? – Уго юркнул следом и через секунду уже стоял перед Морганом, преданно заглядывая ему в глаза. А тот даже не заметил, как он там оказался. Быстрый, ловкий, внимательный – мальчик станет отличным водолазом. Если научится терпению.

– Твоя мать меня и так не выносит, – отмахнулся Морган.

– Она не может мне запретить стать водолазом, – пылко возразил Уго, усаживаясь за столик. – Можно, я тебя сегодня угощу? Я немного заработал в автомастерской.

Поло, хозяин автомастерской, встречался с Мартиной, матерью Уго, поэтому против работы в гараже она не возражала. А вот моря с некоторых пор ужасно боялась, поэтому они с Уго и остались здесь, в Ричмонде.

– Ну угости, без меня тебе пива всё равно не продадут, – Морган, кряхтя, уселся напротив. За эти три дня он всё-таки выбился из сил. Он мог бы попросить в долг, ведь солнечные панели на крыше, винтажная барная стойка и большой холодильник со стеклянными дверцами в «Escape» есть благодаря ему. Моргану пришлось потрудиться, чтобы найти их в Майами и привезти сюда. Но из-за затянувшегося невезения он и так наделал слишком много долгов, да и не любил лишний раз злоупотреблять остатками уважения к себе. Оно таяло с каждым годом: былые заслуги меркнут быстро.

– Я хочу, чтобы ты всему меня научил, – не унимался Уго. – Я скоро заработаю на собственное снаряжение. Никто этого не сделает лучше, чем ты.

– В Ричмонде много других водолазов.

– Таких, как ты, нет, – Уго поспешно глотнул пива из своего стакана, опасливо покосившись на официантку. Выпивку его мать тоже не одобряла, а на приём к ней ходила половина города.

– Сначала нужно починить грузозахватчик, – сдался Морган. – Он меня подставил.

– Ты что-то нашёл, да? Я так и знал! – Уго заёрзал на стуле. – Где?

– Форт-Лодердейл, только никому ни слова. Мы должны оказаться там первыми.

– Могила, – Уго провёл вдоль рта сложенными щепотью пальцами, застёгивая невидимую молнию.

Морган любил Уго. Он сразу приметил его в доках: бойкий, любознательный мальчишка не вылезал из них. Его интересовали подводные лодки, и он мечтал подружиться с водолазом. Тогда Морган подумал, что таким мог бы быть его внук. Конечно, если у них с Юной были бы дети.

Как-то раз Морган позвал его посмотреть «Нимуэ» изнутри, а Уго рассказал ему свою историю. Мартина служила судовым врачом на пассажирском лайнере «Сальвадор Дали», и Уго ходил в плавания вместе с ней, ведь отца у него не было. Они шли из Лиссабона в Панаму, с заходом в Джерси. Свирепый шторм накрыл их сразу после выхода из порта Джерси, и капитан даже хотел вернуться и переждать, но почему-то передумал. Когда небо заволокло чёрными тучами и раздался устрашающий вой ветра, Уго прятался в спасательной шлюпке на верхней палубе. Он частенько забирался туда, когда убегал от двух задиристых близнецов, сыновей настолько важного пассажира, что урезонить их никто не решался.

Уго хотел выбраться наружу, но разразившаяся буря раскачивала шлюпку так неистово, что он не осмелился. Так и сидел, вжавшись в кресло и зажмурившись, да слушал, как снаружи по крыше и стенкам лупят струи дождя. Пока такелажные цепи, которыми крепилась шлюпка, не лопнули, не выдержав ураганного натиска, и не сбросили её за борт.

Уго божился, что не ревел, он же не девчонка, и Морган уважительно кивал. Когда шторм немного угомонился, Уго даже смог завести мотор, но со всех сторон, до горизонта, была одна лишь свинцовая клокочущая зыбь. Он провёл в море два дня и совершенно отчаялся, хоть и нашёл в ящиках пледы, воду и сухие пайки. Бензин он сжёг быстро и бессмысленно, и дальше шлюпку просто бесцельно гнало по течению.

Спасение пришло неожиданно. Неведомая сила развернула лёгкое судёнышко и потащила в другую сторону, и сначала Уго испугался ещё больше. А потом снаружи к стеклу с громким звуком прилепилась огромная присоска, диаметром не меньше фута. Обмирая от страха, Уго выглянул в соседний иллюминатор и увидел толстые щупальца.

Вода за бортом вспенилась, и из пучины показалась уродливая вытянутая голова, напоминающая сморщенный кожаный мешок. Из бугорков на макушке на Уго уставились два круглых немигающих глаза. Проницательным взглядом умудрённого жизнью существа, хоть и нечеловеческой природы, но, несомненно, разумного. Что-то решив, спрут снова скрылся под водой, но шлюпку не бросил, пока они вместе не доплыли до идущего в Ричмонд сухогруза. Впрочем, он исчез, едва шлюпку заметили с корабля и изменили курс. Её подняли на борт, а Уго отпоили горячим чаем. В это время капитан связался с «Сальвадором Дали» и сообщил, что мальчик нашёлся и послезавтра будет в Ричмонде.

Мартина к тому времени почти обезумела от горя. Услышав, что Уго спасся, она потребовала, чтобы её немедленно ссадили с корабля, и оказалась в Ричмонде даже раньше сына. Мартина долго плакала, прижимая его к себе, и повторяла, что больше никогда, ни за что в жизни не поднимется на борт. Так они и остались в Ричмонде – хороший доктор везде пригодится.

А Уго, наоборот, неудержимо влекло к морю. Как будто после того шторма часть его души так и осталась в океане, и теперь звала его за собой. Постигнуть силу и мудрость океана, узнать тайну своего спасителя.

В историю про кракена никто не поверил, даже мать. Взрослые снисходительно улыбались и говорили, что Уго очень-очень смелый мальчик, но фантазёр. Другие дети посмеивались и за глаза звали Уго осьминожьим сыном. Поверил только Морган. Потому что очень хотел верить. Кракен спас Уго от верной смерти через десять лет после того, как тело его собрата нашли на берегу возле Нью-Хьюстона. Значит, он до сих пор живёт в океане. Где-то недалеко от восточного побережья, и Морган должен его встретить. Он идёт к этому большую часть жизни и единственное, чего боится – не успеть.

3

С грузозахватчиком они управились быстро, осталось подождать до утра, чтобы батареи «Нимуэ» полностью зарядились, и можно было отправляться в Форт-Лодердейл.

Вдвоём всегда сподручнее, а Уго неплохо справлялся с работой помощника механика. Поло любил его мать и учил мальчишку на совесть. Со временем Морган расскажет Уго про «Нимуэ» всё, чтобы тот справился, когда получит субмарину в наследство. Завещание Морган уже написал, только Уго пока не сказал ни слова.

– Почему ты не захотел детей? – как-то спросил Уго. – Ты был бы отличным отцом. Я бы хотел, чтобы у меня был такой отец, как ты.

– Я скорее был бы твоим дедом, – Морган неловким жестом растрепал волосы у него на макушке. – Не сложилось.

– Но ведь жена у тебя была?

– Была, – с нежностью улыбнулся Морган. – Я был женат на самой лучшей женщине на свете.

Они с Юной познакомились в Норфолке. Это было почти шестьдесят лет назад, когда он ещё возвышался над морем, как положено городу, а слухи о грядущем потопе считались выдумками агрессивных экоактивистов и конспирологов.

Юна занималась наукой в Национальной службе по исследованию океана, а Моргана наняли на военно-морскую базу – тренировать элитный подводный спецназ. Единственного гражданского водолаза за всю историю военно-морского флота США. Юна читала курсантам лекции по океанологии, и Морган от скуки забрёл на одну из них. В колледже он не учился, в восемнадцать лет поступил в водолазную школу в Сан-Диего, а когда закончил её, то решил, что с него достаточно. Свою работу Морган любил и делал на совесть, а море любило его в ответ. В молодости Морган относился к высоколобым теоретикам с оттенком снисходительного высокомерия, свойственного людям, решившим для себя, что практика и только практика является наилучшим критерием истины. В те годы Морган так мудрёно бы не сформулировал, он просто чувствовал себя под водой так легко и естественно, словно родился в океане. И вполне обходился без университетского диплома.

Юна была совсем не того типа девушек, какие ему нравились. Невысокого роста, с широкими бёдрами, смуглая и круглолицая. Прямые тёмные волосы просто идеально ровно подстрижены, а на лице ни следа косметики. Да и вообще, Морган не любил азиатский тип, его всегда привлекали пышногрудые блондинки с ногами от ушей.

Складная, по-книжному гладкая речь лекторши почему-то показалась Моргану раздражающей. Ему захотелось непременно поставить её на место. Показать, у кого больше прав судить об океане и том, как там всё устроено. Всё занятие он придумывал заковыристые, как ему казалось, вопросы, чтобы поставить её в тупик, но получилось глупо и жалко. Во-первых, когда включился микрофон и две сотни пар глаз обратились к нему, Морган стушевался, и, заикаясь, едва смог подобрать слова. Да ещё умудрился оговориться самым глупым образом. Оказалось, что выступать перед такой толпой – это не то же самое, что вести занятия в водолазном классе. Юна поправила его с благосклонной и самую малость насмешливой улыбкой, словно догадалась, чего он добивался, и посоветовала прочитать какую-то книгу. Морган почувствовал, что заливается краской. Всю следующую неделю он, не переставая, спорил с ней у себя в голове, и фразы отлично складывались. Убедительные и остроумные, так ему, по крайней мере, казалось.

Через месяц они случайно столкнулись в баре, Юна пришла туда с подругой, и Морган не смог удержаться – подсел к ним за стойкой.

– Привет. Кажется, тебя зовут Юна? Мы встречались в учебном центре, я был на твоей лекции. Я вообще-то не курсант.

– Привет. Я знаю, кто ты, Морган Шерман. Говорят, ты лучший водолаз на восточном побережье, – в последней фразе отчётливо прозвучала добродушная ирония.

– Ну, пока ещё никто не забирался в пещеры Сан-Актун так далеко и так глубоко, – Морган улыбнулся самой лучезарной из своих улыбок. Высокий и видный, с ярко-голубыми глазами и профессией водолаза, загадочной и опасной, он всегда нравился женщинам. Непонятно, почему ему так хотелось произвести впечатление на невзрачную девицу из исследовательского центра.

– Да, я читала. И видео смотрела. Ты невероятный: попасть туда, где никто никогда не был, и пропустить самое интересное, – Юна закатила глаза и в своей невозможной учёной манере, предельно вежливо и обидно, рассказала, что на самом деле стоило смотреть и снимать в подводной пещере Сан-Актун. И вытаскивать оттуда.

– Может, ты и можешь спуститься туда, куда никто не дойдёт, и продержаться под водой дольше других, но тебе не хватает теоретической подготовки, – припечатала она. – А ещё – тебя, кажется, зовут, – Юна взглядом показала на высокую, ярко накрашенную блондинку с ненормально длинными ногами, в кожаном мини-платье. Она направлялась прямо к ним, махая Моргану рукой. Он вспомнил, что познакомился с этой красоткой пару недель назад, и они провели ночь в мотеле.

Морган был раздосадован, но виду не подал. Сохраняя лицо, встал и заключил спешившую к нему девушку в объятия, ответил на её поцелуй. А ночью, стискивая в объятиях податливое, разгорячённое тело, вдруг увидел вместо бледного, остроскулого лица своей партнёрши совсем другое, круглое и смуглое.

На следующий день он подкараулил Юну в преподавательской, склонился над её столом и позвал на свидание.

– Расскажешь, что в следующий раз принести из Сан-Актун, – Морган заговорщицки подмигнул.

– Нет, – Юна оторвалась от клавиатуры и взглянула на него снизу вверх.

– Почему? Я классный.

– Такой классный, что за тобой бегает толпа девиц. Боюсь, кто-нибудь из них мне глаза выцарапает, – голос звучал насмешливо, но Моргану почудились ревнивые нотки, от которых внутри разлилось что-то тёплое и очень довольное.

– Я с ними разберусь.

– Если к тому времени не переключишься на кого-нибудь ещё, – ревнивые нотки зазвенели отчётливее.

Они так и обменивались колкостями до конца семестра, а в каникулы Морган неожиданно нанялся на научное судно, на котором Юна с группой учёных шла в Антарктиду. За сущие копейки. Он взялся установить датчики в подводной части айсбергов – главной целью экспедиции было исследование таяния антарктических льдов.

Заплывать в ледовые пещеры и тоннели, которые течения пробивают в айсбергах, очень опасно. Айсберги – вовсе не глыбы льда, как принято думать. Они состоят, точнее, состояли из спрессованного столетиями снега, который при погружении в воду начинает медленно заполняться водой, вытесняющей воздух. Из-за этого айсберги начинают быстро и непредсказуемо вращаться. И ледяной туннель во мгновение ока может стать вертикальным вместо горизонтального. Или снежные глыбы сместятся и перекроют выход прямо перед носом.

Из глупой бравады Морган забрался по тоннелям слишком далеко, но установил приборы в самом сердце ледника, на недостижимой раньше глубине. Одна коварная снежная глыба повредила ребризер, другая – чуть ни лишила его выхода, пришлось орудовать ледорубом. Физическая работа под водой многократно повышает расход кислорода, даже у самых опытных водолазов. Морган выбрался, но после потери ребризера воздуха на декомпрессионные остановки уже не хватило. На поверхности он сразу потерял сознание, а очнулся через несколько часов в барокамере. Юна сидела напротив, скрестив руки на груди, и смотрела на него через стекло. То гневно поджимала губы и грозила кулаком, то встревоженно качала головой, то её взгляд становился таким нежным, что Морган не чувствовал боли.

– Мне кажется, я заслужил свидание, – это были его первые слова, когда створки барокамеры открылись.

– Ты мог погибнуть, идиот несчастный, – Юна крепко обняла его и прижалась к его губам своими.

В эту ночь они в первый раз занимались любовью, и Морган навсегда запомнил это упоительное, головокружительное чувство. Он знал, что кессонная болезнь была совершенно ни при чём.

– Ну что, теперь мы встречаемся? – спросил он, блаженно растянувшись на койке, когда всё закончилось.

– Нет, Морган. Это было чудесно, но нет, – вздохнула Юна, прячась за простынёй. – Ты же не пропускаешь ни одной юбки.

– Тогда выходи за меня замуж. Я тебя люблю. – Морган сам не понял, как это у него вырвалось. Но получилось легко и очень правильно.

– Я тоже тебя люблю, Морган, но всё ещё не хочу, чтобы ты разбил мне сердце.

Конечно, они стали встречаться. Точнее, жить вместе, сначала в каюте исследовательского корабля, а потом в небольшой квартире в Норфолке. А через два года Юна согласилась выйти за него замуж. Морган был настойчивым и терпеливым парнем.

– Скажи правду, почему ты решил на мне жениться? – спросила Юна перед тем, как ответить «да».

– Потому, что ты – моя женщина. Я хочу, чтобы моя женщина стала моей женой, – Моргану казалось, что ничего очевиднее и быть не может. – А ты почему упрямишься? Мы всё равно живём вместе, спим вместе, работаем вместе.

– Я не верю, что у нас всё всерьёз. На всю жизнь. Я вижу, как на тебя смотрят другие женщины. Наверняка гадают, что такой парень, как ты, нашёл в этой унылой дурнушке. Я боюсь, что в один прекрасный день ты просто уйдёшь к другой. И пока я не твоя жена, мне будет не так больно. А ещё… мне кажется, я буду не лучшей женой. И у нас не будет детей. Я давно решила, что не буду заводить детей. Даже с тобой. А ты рано или поздно захочешь ребёнка.

– Я ещё не думал об этом всерьёз, – смутился Морган. – Не представляю, чтобы у меня – с моей жизнью, с моей работой – появился ребёнок.

– Вот и я тоже. Морган, глобальное потепление – не выдумка, мир рушится, и у нас нет права привести в него кого-то ещё. Наш ребёнок не будет здесь в безопасности, его будущее может стать совершенно невыносимым. Если среднегодовая температура поднимется ещё на три градуса…

– Если ты не захочешь, у нас не будет детей. А я всё равно хочу на тебе жениться, – твёрдо заявил Морган.

– Но ты можешь когда-нибудь пожалеть, что у тебя нет ни сына, ни дочери, – Юна внимательно на него смотрела. – А какая-нибудь другая женщина будет рада от тебя родить.

– Если я когда-нибудь захочу ребёнка, то только с тобой. И, может быть, к тому времени ты передумаешь.

После смерти жены Морган часто жалел, что у них с Юной не было детей. Но никогда – о том, что они вообще поженились.

Объяснить всё это Уго было бы слишком сложно, но Морган готов был согласиться: было что-то неправильное и несправедливое в том, что у Уго не было отца, а у него самого – ни сына, ни внука.

В море они вышли рано утром и сразу направились в сторону Форт-Лодердейла. «Нимуэ» шла на небольшой глубине, где достаточно солнечного света, чтобы рассмотреть и серебряные блики на рыбьей чешуе, и переливы планктона в толще воды, и причудливые очертания кораллов.

Даже средних размеров стая рыбы, как и живой коралл, давным-давно сделались редкостью. Потеплев, океан обеднел едва ли не сильнее, чем суша. Рифы сварились и погибли, вдоль бывшего побережья Флориды и по всему Мексиканскому заливу, там, где раньше были коралловые сады, остались лишь бескрайние кладбища. Мёртвые серые поля, по которым течения носят обломки – острые и хрупкие. Унылый, безысходный пейзаж. Рыбам с каждым годом всё труднее добывать себе пищу – океан медленно погибает, напитываясь отравой человеческой цивилизации. Морган очень стар, и на его век жизни ещё хватит, а вот Уго и дети Уго… им придётся что-нибудь придумать. Эволюционный тупик, так говорила Юна, когда описывала свои исследования. Морган возражал, что из любого тупика есть выход. Больше он не был в этом уверен.

Откинувшись во втором кресле, Уго начал расспрашивать Моргана о его былых подвигах. Про Сан-Актун, про антарктические айсберги.

– Я когда-нибудь дойду в Сан-Актуне дальше тебя, – мечтательно произнёс он. – Раз уж айсберг мне не светит.

– Ты не пройдёшь. Сейчас Сан-Актун на двести футов ниже под водой, чем был в мои времена. Это чистое самоубийство. На любых смесях.

– Я не боюсь, – Уго заносчиво задрал нос.

– Дурак, – Морган сказал это совершенно беззлобно, с пониманием. – Если ты не боишься воды и того, что она может с тобой сделать, то никогда не станешь хорошим водолазом.

– Но ты же не боишься?

– Кто тебе сказал? Я люблю море, жить без него не могу, но никогда не забываю, что я здесь чужак и без своего аппарата и нескольких минут не проживу. Что у меня даже органов чувств нет, чтобы понять, когда начинается декомпрессия или вовремя заметить, что приближается азотный наркоз. И я должен всё время думать, чтобы у меня было достаточно воздуха и достаточно времени. Знать, как подняться на поверхность. Сорок пять лет назад, когда потоп только начался и первые города ушли под воду, я встречал много охотников за затонувшими сокровищами. Примерно половину – только один раз, они очень быстро гибли. От азотного наркоза, от того, что не могли найти выход из затонувшего здания или не рассчитали воздух. Их убили их собственные самоуверенность и невежество. Кое-кого я встречал дважды, потому что потом находил под водой то, что от них осталось. Поверь, ты не хочешь в это превратиться, Уго.

До Форт-Лодердейла они добрались к полудню, и в этот раз Моргану повезло: контейнер ждал на прежнем месте. Или это Уго принёс с собой удачу новичка.

– Может, выйдем и попробуем сами? – мальчик умоляюще заглянул ему в глаза. Морган вздохнул и заглушил мотор. «Нимуэ» почти не сдвинулась, в этот раз течение не было и вполовину таким сильным, как в прошлый.

– Хорошо, – согласился Морган и включил на субмарине режим всплытия. – Только сначала мы выбросим верёвку, по которой спустимся и поднимемся, и установим на ней запасные баллоны. А ты рассчитаешь, сколько у нас есть времени и на какой высоте их подвесить.

– Здесь всего сто десять футов, Морган, – запротестовал было Уго. – Мы идём вдвоём, на тримиксе, а не на воздухе.

– Правила есть правила, – назидательно сказал Морган. – Никогда не нарушай под водой правила, если в этом нет необходимости, – сам он стал следовать этой заповеди слишком поздно. – И запомни, воздух лишним не бывает. Никогда. Лучше вытащить неиспользованный баллон на поверхность, да даже бросить его лучше, чем остаться без воздуха, когда он тебе нужен. Ты никогда не знаешь, с чем столкнёшься под водой, и сколько сил, а значит, и воздуха тебе придётся на это потратить.

Морган проследил, как Уго собирает аппараты и выносит их в водолазный отсек, натянул костюм, взял ласты и маску и вышел следом.

В воде Уго держался спокойно и уверенно. Вот только экономить движения ещё не научился и истратил воздуха почти вдвое больше Моргана, хотя был на шестьдесят фунтов легче. Если придираться, Моргану не очень нравилась его позиция под водой: Уго всё время норовил задрать голову и терял равновесие, если течение хоть чуть-чуть усиливалось. Но это дело привычки. Зато он быстрый и ловкий, и в этот раз они управились со стропами, уложившись в расчётные двадцать минут.

Морган убедился, что стропы закреплены как следует, и пустил струю воздуха в подъёмный мешок. Контейнер отлепился от дна только тогда, когда мешок надулся полностью, и медленно поплыл наверх.

Они вместе втащили его в водолазный отсек, а потом откачали из отсека воду и сняли костюмы.

– Как думаешь, что там? – Уго ходил вокруг мокрого, покрытого слизью и наростами ящика.

– Сначала надо разобрать снаряжение, – напомнил Морган. – Потом посмотрим.

Внутри оказались ручные пулемёты – пять штук, новенькие, в заводской смазке, почти не засохшей. И двадцать пулемётных лент по сто патронов.

– Восемьсот тысяч долларов, – прикинул Морган. – Это если Брендон возьмёт свои двадцать процентов комиссии, а он с меня обычно не берёт. Не возьмёт – целый миллион, правда, миллион долларов сейчас совсем не то, что полвека назад. Я отдам тебе четверть, Уго. Ты их заработал.

– Четверть – много, – мальчишка сиял от восторга. – Ты сделал всю работу, ты нашёл контейнер, субмарина твоя, поднимали вместе. Мне хватит десяти процентов. От того, что останется, когда купим для «Нимуэ» новые батареи. Она заслужила. И… мы теперь команда, правда?

– Правда. Если твоя мать не выпишет мне в следующий раз мышьяк вместо таблеток, – улыбнулся Морган.

Когда они отправились в обратный путь, солнце садилось, вода стала тёмно-синей, почти чёрной, и Морган включил фонари. Уго дремал, свернувшись во втором кресле. Отличный день, думал Морган. У него давно не было настолько хорошего дня.

Тем неожиданнее оказалось это возникшее из ниоткуда странное, пугающее ощущение, от которого озноб пробежал по всему телу. Как будто кто-то коснулся его мозга изнутри влажным, липким щупальцем, а потом присосался там, где Морган через дудочку крысолова чувствовал «Нимуэ».

Сердце забилось сильнее, Морган тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение, но оно не проходило. «Кто ты?» – вопрошал он бескрайнюю толщу воды, посылая сигнал. За стеклом кабины в лучах фонарей мелькнула тёмная тень – исполинская, с широко раскинутыми щупальцами. Морган знал ответ, он шёл к нему половину жизни, но в самый важный момент растерялся. «Кракен, это ты? Я искал тебя», – он мысленно приказал нейроимпланту открыть канал, и в мозг ему хлынуло нечто неведомое, ледяное, тёмное. Оно потянулось к «Нимуэ» и попробовало заглушить мотор.

«Нет уж, давай сначала поговорим», – Морган запретил субмарине реагировать на пришельца, а кракену подал сигнал опасности. Ощущение очень горячей воды и удара электрического гарпуна, так, чтобы даже спруту было понятно.

То, что раздалось у него в голове в ответ, не было человеческой речью, но Морган понял: ему не верят. Ни единому слову. А потом связь прервалась и всё исчезло.

– Ты существуешь, – вполголоса проговорил Морган. – Я всегда знал, что ты существуешь, но, кажется, всё испортил. Я не враг тебе, и я найду тебя ещё раз. Очень скоро, ведь жить мне осталось недолго.

Морган не стал будить Уго. Произошедшее было слишком важным и личным, чтобы облечь в слова. Он должен переварить это, придумать, что делать дальше. Пока он знал только одно: завтра он закажет для «Нимуэ» новые батареи, а ещё навсегда снимет электрический гарпун. Даже если все вокруг скажут, что он окончательно свихнулся. Остаток пути в Ричмонд Морган проделал в благоговейной тишине, как будто боялся спугнуть это ощущение – чего-то очень непостижимого, но очень значительного. Возможно, самого значительного за всю его жизнь.

А когда Морган сошёл на берег, ему впервые за много лет показалось, что воздух в Ричмонде снова пахнет солью, свежестью и жизнью.

4

Слухи о том, что старый Морган Шерман не дружит с головой, расползались по Ричмондскому порту, как саргассы, обрастая всё новыми подробностями.

– Разве нормальный человек снимет с подлодки исправный гарпун? – вопрошал дежурный механик у собравшихся за столиком в портовой забегаловке. В жарком воздухе стоял густой запах водорослей и специй, со стоянок верфи тянуло бензином.

– Говорят, Морган ходил в мёртвую зону атомной станции Уотерфорд. Теперь и от него самого, и от «Нимуэ» фонит так, что счётчик трещит, а наш управляющий не выставил её из дока только потому, что Брендон пригрозил ему, что выключит рубильник, – понизил голос старый электрик Ли, размешивая сахар в кружке с чаем.

– Не на Уотерфорд, а гораздо дальше, на Южно-Техасскую, – со знанием дела возразил старший охранник. – Старик поставил новые батареи и теперь дойдёт хоть до Антарктиды. Если с подзарядкой в Новом Рио. Зря Брендон ему потакает – сам-то он умный мужик, не может не понимать, что Морган окончательно свихнулся. И себя погубит, и свою лодку, и мальчишку Переса.

– Мартина уже устроила Уго взбучку и заперла его дома. И правильно, нечего ему лезть за полоумным стариком в самое пекло, пусть оно и под водой. Моргану-то терять нечего, ему на том свете давно прогулы ставят, – махнула рукой Лула, расставляя на столе тарелки с бурой похлёбкой из водорослей и рыбной муки. В столовой на верфи она была и за повариху, и за официантку.

– Он всегда верил в кракена. С тех пор, как здесь появился. А сейчас вбил себе в голову, что поймает эту тварь перед смертью. Жалко, что доктор Перес не может и Моргану надавать подзатыльников и запереть от греха подальше. Выписала бы она ему какое-нибудь ядрёное лекарство, чтобы мозги на место встали, – вполголоса проворчал Ли и подвинул тарелку поближе.

– Лекарства от блажи не бывает, – авторитетно возразил механик и взялся за ложку.

Морган проходил мимо и услышал обрывок разговора.

– А кракен – есть, – пробормотал он себе под нос. И, не останавливаясь, направился за самый дальний столик. Старик привык, что в последние недели на верфи только и судачили, что о нём. И, как водится, щедро разбавляли правду вымыслом.

После того, как Морган и Уго нашли под причалом Форт-Лодердейла ручные пулемёты, им повезло ещё один раз. В бывшем Норфолке они спустились в развалины исследовательского центра. Морган до сих пор ворчал, что Уго слишком много мельтешит под водой, но в этот раз мальчик каким-то чудом разглядел за рухнувшей перегородкой вход в бронированную комнату.

Коррозия проела железные двери насквозь, и они уже не могли никого остановить. Сейфы тоже проржавели и заполнились водой, но в одном нашлись две коробки с техническими алмазами. Моргана до сих пор распирало от гордости за своего ученика, искренней и чистой. Старика нисколько не задело, что он сам всегда пропускал этот проход и укрытие за ним, хотя много раз проходил эти этажи, с аквалангом и без него, и считал, что знает каждый поворот и закоулок. Сейчас времена, когда по коридорам Норфолкского морского научного центра можно было пройти ногами и увидеть за окнами небо и солнце, а не толщи воды, казались выдумкой.

Денег от продажи алмазов хватило бы на несколько лет скоромной, но безбедной жизни в месте куда приличнее, чем капсула в ночлежке. Только вместо этого Морган упросил Брендона помочь ему собрать особенный трал и поставить его вместо электрического гарпуна. В кракена Брендон так и не поверил, но в помощи, по старой дружбе, не отказал, да и задачка показалась ему интересной.

На верфи только крутили пальцем у виска, недоумевая, зачем старику понадобились такие сети: мелкие, тонкие, почти невидимые, но способные растягиваться в несколько раз. Прочные настолько, чтобы даже взрослый кашалот не вырвался, да ещё и с электромагнитными замками. На мощный буксир, позволяющий удерживать трал на расстоянии в полтораста футов от субмарины, таращились с не меньшим удивлением. Над генератором помех и вовсе смеялись в голос, а электрик Ли даже притащил Моргану шапочку из фольги. И это ещё никто, кроме Брендона, не знал, что причуды стоили старику почти всей его добычи. Морган не обращал на насмешки никакого внимания, он был уверен в том, что делает, как никогда в жизни.

Слухи, что Морган Шерман на своей субмарине отправляется на охоту за кракеном, дошли до Мартины Перес.

– Мама сказала, чтобы я не смел больше уходить с тобой на «Нимуэ» дольше, чем на один день, – злой и растрёпанный, Уго бухнулся на стул рядом с Морганом, когда тот уже заканчивал свой скудный завтрак. – Якобы у Поло в мастерской много работы, и я ему нужен.

– Ты ещё мальчик и должен слушаться мать, – Морган согласно кивнул и отодвинул пустую тарелку. – И помогать Поло.

– Но это не честно! За два месяца с тобой я заработал больше, чем в гараже за год! – Уго с досадой треснул ладонью по столу.

– Есть старая мудрость, ещё допотопная: не нужно испытывать удачу слишком часто. Нам повезло целых два раза, и каждый раз из этих двух действительно стоит года работы. Нужно быть благодарным и терпеливым. Если будешь требовать от океана слишком много, то он обязательно преподаст тебе урок, – Морган прищурился. Голубые глаза, такие яркие, что больше подошли бы юноше, блестели в глубоких складках морщинистых век. Глаза человека, который идёт за своей путеводной звездой и никуда не свернёт. – Я буду брать тебя на ближние вылазки, – успокоил он поникшего и обиженного Уго. – А тебе действительно стоит поучиться у Поло. Брендон говорит, руки у него растут оттуда, откуда надо.

– А ты пойдёшь за кракеном? – Уго никак не хотел смириться, что ему придётся остаться в гараже.

– Ну, это наше с ним дело, – Морган, кряхтя, поднялся. Даже если бы Мартина ни о чём не узнала, он нипочём не взял бы с собой Уго в Нью-Хьюстон, в мёртвые воды Южно-Техасской АЭС. Мальчику ещё жениться, и, даст Бог, он заведёт детей. Морган ни за что не допустит, чтобы Уго через пару лет превратился в такого же разлагающегося забулдыгу, как тот бывший подводник с Борнео, у которого он когда-то купил планшет. Ему самому терять уже нечего – тайным, сокровенным знанием, которое приходит лишь на излёте жизни, Морган знал, что ему осталось недолго. И океан не просто так послал ему столько удачи сразу.

Он зарядил новые батареи, загрузил в «Нимуэ» канистру питьевой воды, две коробки пищевых брикетов, дюжину баллонов, ребризер и коробку картриджей, проверил трал и отправился в путь. В тот вечер, когда Морган встретил кракена, он через имплант «дудочки крысолова» мимолётно соприкоснулся с его разумом. И увидел его глазами, сквозь густую серую муть мёртвой воды, округлые силуэты бетонных куполов Южно-Техасской АЭС. Облепленные тёмной слизью, они зловеще возвышались среди полуразрушенных зданий, крошащихся стен и разбросанных течением остатков когда-то сложных металлических конструкций. Ни на стенах, ни на размытых остатках асфальта не было никаких следов жизни, не было даже вездесущих балянусов. Вместо водорослей лишь спутанные провода мерно колыхались в такт течению. Рыбы обходили заражённый радиацией район стороной, но кракен иногда появлялся поблизости. Морган почти ощутил тяжёлую удушливую волну его боли и бессильной ярости.

«Он здесь погиб, да? Кракен? Твой собрат? Или это была твоя женщина?» – вопрошал Морган у океана. О кракене он думал, как о равном себе, и низкое, животное слово «самка» даже не пришло ему в голову. – «Я тебя понимаю. Моя женщина тоже умерла. Она захотела навсегда остаться в океане, а я сделал, как она просила. Я только потом понял, как мудро и правильно она поступила. Так мне гораздо проще почувствовать, что она где-то рядом. Она была редкая умница, моя Юна, и поняла бы тебя куда лучше. Жаль, что остался только я».

– Интересно, сколько лет «Тяньчи» ставили свои эксперименты и водили нас за нос, рассказывая сказки про подводных роботов? – Юна, как и остальные океанологи, была ужасно зла на китайцев.

– Мне интереснее, какой коктейль их генетики влили осьминогам Дофлейна, что у головоногих отрядов с первого раза получилось провернуть диверсию, посрамившую «морских котиков»? Я слышал, что командир «котиков», полковник Дейвис, запил, когда узнал, – Морган усмехнулся. – С горя, что у каких-то моллюсков мозги работают лучше, чем у его парней. И даже дисциплина у них лучше, разве что гимн не поют.

Восстание спрутов на долгие месяцы засело у них в головах – так крепко, что они с женой почти не говорили ни о чём другом.

– У осьминогов и так очень развитый мозг. Думаю, сложнее было усовершенствовать щупальца. И создать систему подчинения. Гнусное варварство! Что мы за вид такой – только пожираем и мучаем, истребляем и разрушаем всё, к чему прикасаемся. Представляешь, как это – всё понимать, но не иметь возможности сопротивляться дудочке крысолова. Настолько, чтобы самому наматываться на работающий двигатель, – Юна поморщилась и передёрнула плечами. В этой истории она была всецело на стороне спрутов. Морган подшучивал над её категоричностью, но где-то в глубине души был согласен с женой. На месте кракенов он бы тоже захотел уничтожить людей, познакомившись с ними чуть ближе. Тех людей, из «Тяньчи Нейротех» – ведь никаких других, особенно таких, как Юна, кракены не встретили.

– Ну, «Тяньчи» с лихвой за это поплатились, и весь Нинбо с ними вместе, – примирительно заметил Морган. – Но всё-таки, как они это устроили? И что вообще может быть в голове у разумного спрута? Он через этот имплант… разговаривает?

– Да, на чистом английском, – Юна придвинулась ближе, чтобы поцеловать мужа в висок, а потом устроила голову на его плече.

– На китайском, – убийственно-серьёзным тоном возразил Морган, обнимая её. – Его укротители – китайцы.

– Ты издеваешься? – Юна несильно ткнула его локтем в бок. – Мы уже не узнаем, что придумали морские зоологи «Тяньчи», но если бы эту работу делала я, то сразу отбросила бы идею учить спрутов распознавать человеческую речь. Моллюски не общаются при помощи звуков, у них нет ничего, даже отдалённо напоминающего голосовые связки. Зато у осьминогов удивительные глаза, очень похожие на человеческие. Под водой они видят даже лучше нас. Отлично различают цвета и способны сфокусировать зрение, как мы. Поэтому я общалась бы с ними через поток визуальных образов.

– Проецировала бы им в мозг картинки?

– Скорее, показывала бы кино. Прекрати, Морган, я серьёзно, – Юна с притворным возмущением вытащила его руку из-под своей футболки. – Понемногу добавляла бы эмоции, начиная с простых. Любопытство, страх, ощущение безопасности, чувство удовольствия… Поощрение за правильное понимание и выполнение команд. Что-то неприятное за неподчинение. Это не слишком сложно, особенно для ненасытной корпорации живодёров. Но это не интересно. Больше всего меня занимает, что спрут мог бы и захотел показать мне в ответ. Сделало ли его изменение генома способным к абстрактному мышлению? – Юна на мгновение задумалась и тут же ответила сама себе. – Наверняка, раз получилось провернуть такую спецоперацию. Чему ещё он научился у людей? Есть ли у него привязанности? Какие у него желания? Может быть, он перенял у своих укротителей их неуёмные человеческие амбиции?

– Насчёт привязанностей и амбиций не знаю, но я на месте кракена довольно быстро бы нас возненавидел. Думаю, дрессировщики из «Тяньчи» не пытались подружиться со спрутами, а запугивали и причиняли им боль. Показывали, что сопротивляться их приказам бессмысленно. А «бей-беги» понимает любое живое существо.

– Вот это хуже всего. А ещё то, что они их недооценили, и погибли миллионы людей. И виноваты в этом вовсе не спруты. Наше извечное высокомерие царей природы, – привычно кипятилась Юна. – Как бы я хотела пообщаться с ним, хотя бы минуту!

Тогда, в две тысячи сорок девятом, доктор Юна Шерман написала и опубликовала большую и совершенно разгромную статью, где обвинила во всём не только «Теньчи Нейротех», но и правительство Китая. Она доказывала, что без его прямого и непосредственного участия корпорация ни за что не реализовала бы настолько сложный и масштабный проект. Что над созданием спрутов-диверсантов работала вся научная мысль Китая, поправ все правила международного сотрудничества и научной этики. Юна предположила, что их специально обучали, чтобы когда-нибудь использовать в военных целях. Статья вышла в разгар траурных мероприятий в Нинбо, накануне открытия мемориала в память о погибших. Разразился скандал, выплеснувшийся из научной сферы в политическую. Китай направил ноту протеста, и дипломатам, чтобы уладить неуместный в разгар потопа конфликт, пришлось выпустить заявление, что доктор Шерман выразила личное мнение, не имеющее ничего общего с позицией Соединённых Штатов. У Юны начались серьёзные неприятности на работе, её отстранили от исследований, почти перестали публиковать и приглашать на мало-мальски серьёзные мероприятия. Морган поддерживал жену, как мог.

– Думаю, если бы кракен встретил тебя, то изменил бы мнение о человечестве, – Морган запустил пальцы в густые гладкие волосы и поцеловал Юну в макушку.

Несколько вечеров они развлекались тем, что придумывали «сигнальную систему», с помощью которой люди могли бы общаться со спрутами. Юна играла за исследователя, а Морган – за кракена. Он всю голову сломал, пытаясь влезть в шкуру моллюска и вообразить, как тот мог бы ответить человеку. И признал, что бессилен это сделать, даже если представить, что у моллюска есть щепотка человеческих генов.

Теперь Морган знал, что Юна была права: сознание кракена, к которому он прикоснулся, было очень визуальным. А ещё кракен, к изумлению Моргана, отлично понимал, как устроена подводная лодка, и знал, что двигатель можно завести и заглушить. Интересно, с контрольным блоком он бы тоже справился? Много лет назад они с Юной предположили, что в «Тяньчи» не могли оставить контроль за модифицированными осьминогами Дофлейна только за кракенами. Они наверняка ставили слейв-импланты не только кракенам, но и в компьютеры. Дрессировщики тоже не могли следить за таким множеством моллюсков круглосуточно – большую часть работы должен был выполнять искусственный интеллект. Слейв-модуль в контрольном блоке «Нимуэ» был доказательством того, что они не ошиблись. И кракен отлично понял, что это такое. А ещё Моргану показалось – но, быть может, только показалось – что парное устройство, подключившееся к его мастер-импланту, имело равный с ним приоритет. Что в мозг кракена вживлён вовсе не слейв-имплант, а что-то очень похожее на устройство в его собственном мозгу. Это давало ответ на вопрос, как именно кракены, у которых, по версии «Тяньчи», были только слейв-импланты, смогли выйти из-под контроля своих укротителей. Как минимум один из них смог переподчинить собратьев себе. Тот самый, что остался последним. Самый мудрый, самый сильный, равный человеку, а в океане даже превосходящий его. И бесконечно одинокий, как и грезящий им старик на субмарине.

«Мы с тобой в некотором роде братья, кракен, – подумал Морган, поглаживая пальцами рубец под затылком, у основания шеи. – Прости, что мне придётся тебя поймать. Может быть, я смогу тебе объяснить, что мы, люди, не такие пропащие, как ты думаешь. И что мы уже понесли наказание за свою гордыню и глупость. Мы погубили свой мир и мы умираем».

Морган вспомнил Африку после потопа. Она потеряла меньше всего территорий и по-прежнему возвышалась над океаном, только стала похожа на жаровню с раскалённым песком, где варят кофе по-турецки. То есть раньше варили, сейчас настоящий кофе днём с огнём не сыщешь, почти все плантации погибли.

За полвека адское пекло, голод и засухи убили девять десятых населения Африки, сделав огромный континент почти необитаемым. Те, кто смог выжить, перебрались на самый юг и на берега Средиземного моря. Там, где раньше был Кейптаун, остались только два серых, выжженных солнцем и покрытых пылью острова. Морган работал там в самый разгар потопа – поднимал на поверхность золото из банковских хранилищ и перевозил вглубь континента. Ему до сих пор иногда снились тела, разлагающиеся под палящим солнцем, прямо на улицах наскоро слепленных из чего попало небольших городков. Облепленные насекомыми и покрытые коростами безглазые лица трупов. Сухой треск автоматных очередей, вопли и стоны у пунктов раздачи воды и еды. Даже во сне Морган чувствовал жуткую гнилостную вонь, пропитавшую всё вокруг. И не мог забыть маленькую девочку, ходячий скелет ребёнка с растрескавшимися в кровь губами, которая долго шла за ним в душном мареве сумерек. Морган не знал её языка, но по жестам отлично понял, что она предлагает минет за глоток воды. Морган отдал ей фляжку и тут же пожалел об этом: не успел он это сделать, как со всех сторон из темноты выступили другие нищие. К нему протягивали руки в струпьях и демонстрировали гниющие раны. Высохшие беззубые рты что-то сипло шептали на языке чистого страдания, и Морган не смог этого выдержать. Он бросился наутёк, а чуть позже пожалел о своём поступке во второй раз. В тот день Морган почти восемь часов дышал сухим сжатым воздухом из баллонов, и обезвоживание едва не свалило его с ног раньше, чем он добрался до своей койки.

«Интересно, кракен, ты сможешь понять, каково это – умирать от жажды? Я покажу тебе. Ты, должно быть, затаил на нас много злобы, и, положа руку на сердце, ты прав. Вот только нам больше не за что воевать. Нам с тобой уж точно», – Морган прищурил глаза, вглядываясь в датчики.

На приборной панели ожил счётчик Гейгера. Уровень радиации был уже не так высок, как пятнадцать лет назад, но Морган всё равно проглотил две таблетки йодида калия. «Нимуэ» шла над крошевом давно погибших кораллов, их мёртвый серый цвет напоминал золу. До Южно-Техасской атомной станции было ещё очень далеко, но она отравила радиацией всё на много миль вокруг. Насколько хватало взгляда, нигде не было ни одной рыбы, медузы или хотя бы живого саргасса. Будь Морган кракеном, он бы тоже не доверял существам, сотворившим с океаном такое.

Он настроил автопилот и прикрыл глаза: тело всё чаще предавало его, уставая слишком быстро. Требовало отдыха в самые неподходящие моменты. А если Морган, как в молодости, пытался не обращать на это внимания и силой воли заставлял себя бодрствовать, тело наказывало его – становилось вялым, неуклюжим и всё-таки загоняло его спать тошнотворной слабостью.

«Ты не можешь так со мной поступать, – Морган тщетно пытался увещевать своё одряхлевшее тело. – У меня совершенно нет возможности спать каждый раз, как тебе приспичит!» И всё равно сдавался: «Ну да ладно, если тебе так хочется, можем подремать немного».

Морган всё чаще замечал, как какое-нибудь привычное действие у него не выходит или требует больших усилий, чем раньше – и, как мог, старался к этому привыкнуть. Ему было очень горько, что силы уходят, съёживаясь, как шагреневая кожа.

5

Первое воспоминание о человеке – размытый контур неправильной, противоестественной формы, на длинных жёстких присосках. Кракен не мог понять, как передвигается это неизвестное существо и чего от него ждать. Он приблизился, чтобы рассмотреть его поближе, но натолкнулся щупальцами на невидимую преграду. Тогда он ещё не знал, что это стекло, и оно разделяет их потому, что люди почти не плавают. Что людям, чтобы находиться в воде, нужны лодки или акваланги. И они, несмотря на свой неубедительный вид – а опасными люди не выглядят, пока не узнаешь их поближе – всё это изобрели. И ещё много отвратительных и смертоносных вещей – жажда убивать в людях неистребима, они охотятся всегда, даже когда не голодны.

Человек за стеклом многому научил кракена. Тому, что за пределами воды есть жизнь, и там тоже можно двигаться и дышать. Кракен не поверил, и человек это понял. Он сделал так, что вода ушла. Кракен запомнил, как давление прижало его к поверхности, и он с трудом мог передвигаться. А ещё – чувство беспомощности и страха, вместе с осознанием, что человек всесилен и очень опасен. Потом человек показал, как передвигаются существа, живущие на поверхности и постоянно преодолевающие силу тяжести. Их жёсткие конечности оказались не такими бессмысленными, как кракен решил вначале. Больше он никогда не показывал человеку, что не верит ему.

Долгое время кракен считал, что человек один, и он управляет миром. Кракен ждал, когда он появится: обычно с приходом человека становилось светло. С ним не всегда было хорошо, человек умел причинять боль и заставлял выполнять команды, смысла которых кракен поначалу не понимал, но с ним было интересно. Тот, первый человек, был любопытный и не агрессивный, как другие.

Прошло время, и кракен узнал, что людей почти сто миллионов, а вот он остался совершенно один. Последний из своего вида. Что такое время и как оно течёт, кракен узнал еще до знакомства с человеком – в его мозговой имплант были встроены часы и календарь, и это знание проросло в нём само, как и некоторые другие вещи. Например, что он, подобно человеку, может отдавать приказы более мелким и слабым собратьям. Правда, это оказалось обманом – на самом деле приказы всё равно отдавал человек. Люди – непревзойдённые мастера обмана.

Кракен принимал человека за своего, невзирая на его уродство и даже на то, что человек иногда причинял ему боль. Изредка человек спускался в воду. Он показал, как устроен акваланг, который подаёт ему воздух. Очень ненадёжная и хрупкая конструкция. Потом кракен научил других, как вырывать шланги, чтобы люди не могли дышать под водой. Человек в воде почти так же беспомощен, как моллюск на поверхности.

А потом человек предал его. Заставил делать такие вещи, какие живые существа в принципе не должны творить друг с другом. Кракен не хотел объявлять людям войну, он хотел бы жить в мире, где человек не создаёт полчища искусственных чудовищ, не отравляет всё, к чему прикасается. Но люди извратили мир задолго до его рождения.

Среди своего вида, искусственно созданного по мотивам более мелких головоногих, кракен навсегда остался единственным. Прибор, вживлённый человеком, сделал его не то правителем, не то военачальником, первым среди подобных, но всё-таки более примитивных собратьев. Его человек был слишком любопытным и нарушил правила – сделал кракена равным себе, чтобы посмотреть, как далеко кракен сможет зайти не со слейв-имплантом животного, а с почти таким же, какой носит в себе человек, чтобы обмениваться с ним мыслями.

Тело любопытного человека давно истлело и высохло, расплющенное обломками камней его громадного искусственного дома, который осьминоги уничтожили, потому что кракен велел им всем, как и шести своим сородичам, так поступить. Человек должен был усвоить урок, который преподали ему кракены – любое существо, способное мыслить и сопротивляться, зайдёт как угодно далеко, если поработить его и мучить. Даже против своего создателя, возомнившего себя непогрешимым.

Их было семеро – кракенов одного с ним вида, только другие шесть не могли ослушаться человека, а он смог. Вместо человека сородичи подчинились ему. А им самим – без малого сто тысяч выведенных людьми безотказных осьминогов Дофлейна. Головоногая армия напала на людей, застала их врасплох, когда они спасались от наступающего на их дома океана. Кракен освободился немного раньше. Он сбежал с подводной лодки, перевозившей резервуар из тонущего Шанхая в Нинбо. Компьютер со слейв-имплантом оказался слишком близко к кракену, и он смог соединиться с ним и приказать открыть крышку резервуара. А потом выполз и добрался до водолазного отсека, да и был таков.

Человек очень испугался и скрыл его побег – он вообще скрывал от всех, что этот кракен существует. Его страх позволил кракену выжить, остаться незамеченным и спасти своих сородичей – их временно разместили в клетках прямо в заливе, и кракен сообразил, как открыть замки и выпустить их.

Тогда он был молод и совершил самую человеческую ошибку – пожертвовал жизнями своих сородичей ради чего-то, как ему казалось, совершенно необходимого. Сейчас он бы ни за что так не поступил, особенно ради глупого желания отомстить людям. За годы ненависть поблекла, как краски на глубине, и кракен больше не хотел истребить их всех.

Вот только сородичей у него больше не осталось. И вообще никого во всём бескрайнем океане, кто мог бы увидеть и почувствовать кракена по-настоящему. Ответить на его зов. Последний, кто мог бы это сделать, уснул навсегда пятнадцать лет назад. Кракен до сих пор приплывал погрустить о нём в то гиблое место, где на много миль вокруг не было ничего живого. Числа, стороны света и придуманную людьми метрическую систему, а также расстояния, координаты и географические названия кракен знал. Они всегда были у него в мозгу, люди загрузили их в имплант с самого начала. Человек в своей бесконечной гордыне был уверен, что кракен будет пользоваться знаниями, чтобы лучше служить ему, но человека уже давно нет.

Когда последний из сородичей уснул на Южно-Техасской атомной станции, едва не убившей своим ядом весь Мексиканский залив, кракен долго тосковал. Он остался совершенно один и в отчаянии дошёл до того, чтобы снова обратиться к человеку. Как-то раз ему попался человек в хрупкой и лёгкой скорлупе – совсем маленький и не опасный. Детёныши у людей в целом безобидны, пока не вырастут. Кракен попытался пощупать его и связаться с ним, но мальчик ничего не почувствовал. У него не было той части тела, через которую кракен и человек обменивались мыслями. Сначала кракен решил, что у мальчика она просто ещё не выросла, и пару раз попробовал с другими, взрослыми особями, но тоже ничего не добился. Пока не встретил этого человека в жёлтой субмарине. И они ответили оба – и человек, и его лодка. Кракен не знал, что ему нужно от человека – кроме, пожалуй, знания, что ещё хоть кто-то способен его понять. Даже если это такое гадкое, насквозь лживое и смертоносное существо, как человек.

6

Автопилот вёл «Нимуэ» через Мексиканский залив почти всю ночь, а когда за час до рассвета субмарина оказалась в двадцати милях от реакторов Южно-Техасской станции, снизил ход до нуля и выбросил якорь.

Морган проснулся через полчаса, потянулся и, поморщившись, повертел головой, чтобы размять затёкшую шею. Он выпил ещё две таблетки радиопротектора и напомнил себе, что надо обязательно поесть, чтобы не терять силы. Залил кипятком брикет рачков артемия салина – вкусными их не назвать, но они питательнее водорослей. Черпая ложкой густую солоноватую кашу, Морган морщился и ругал себя, что вчера, пока был в относительно чистых водах, поленился поймать рыбу или найти креветок. Никого из Мексиканского залива есть нельзя, это знает каждый ребёнок на восточном побережье.

Покончив с едой, Морган запустил двигатель. Наверху вставало солнце, и первые косые лучи пробивались под воду, рассеивая предрассветную мглу. Вдалеке, в плотной дымно-серой пелене, замаячили монструозные бетонные саркофаги, под которыми покоились давно остывшие реакторы Южно-Техасской атомной станции. Морган горько вздохнул: иллюзия густого тумана, опустившегося на берега Колорадо пасмурным холодным утром, была почти полной.

Морган неторопливо обходил станцию по кругу, напряжённо, до боли в глазах, вглядываясь в мутную толщу воды. Ничего, кроме железа и бетона, тусклой серой пыли и отчётливого привкуса гибели и полного опустошения.

Морган не прекращал звать кракена. Он даже вспотел от напряжения. Никто ему не отвечал.

«Ты прости меня, старого дурака. Я никогда не встречал никого, похожего на тебя, кракен. Я вовсе не собирался насадить тебя на гарпун, я просто не придумал сходу, как дать тебе понять, что не нужно лезть к «Нимуэ». Это всё-таки невежливо, она моя лодка. А гарпун я убрал, видишь? Просто дай знать, что ты меня слышишь, хорошо? Можешь ко мне даже не приближаться», – Морган выдохнул и потёр виски. Подобрать слова нетрудно, но тут нужно было всё время воображать какие-нибудь картинки. Как в кино, хотя Морган даже не мог вспомнить, когда в последний раз его смотрел.

Он направил «Нимуэ» между куполами реакторов, представляя, как собрат кракена пробирался внутрь, чтобы достать стержни. Как он растягивал гибкое тело и протискивался между острыми бетонными плитами, цепляясь присосками. Как дотошно исследовал каждое новое препятствие, искал точки приложения, чтобы выкрутить и достать стержни. Должно быть, он понимал, что эти трубки несут смерть, раз выкидывал их из океана на поверхность.

Пятнадцать лет назад стена защитного купола второго реактора обрушилась, спровоцировав самую сильную утечку радиации в Мексиканском заливе. Морган был там уже на второй день катастрофы и согласился с вердиктом, что ни человек, ни батискаф внутрь не пройдёт. Единой версии того, как всё-таки удалось извлечь ядерное топливо, до сих пор не было. Правительство засекретило всё, что касалось повторной консервации станции, но кое-кто пытался приписать заслуги себе. У Моргана было достаточно опыта, чтобы понять – они все врут.

Счётчик Гейгера надрывно трещал. Оставаться здесь дальше было опасно и бессмысленно. Морган ещё раз развернул субмарину и оказался по другую сторону от первого реактора. Увиденное тут же вырвало его из размышлений: в бетоне зияла длинная извилистая трещина около двух футов шириной. Она ветвилась вниз от макушки купола к основанию, как чёрная молния. По слухам, стержни первого реактора до сих пор оставались внутри, при повторной консервации ограничились укреплением саркофага, добавив ещё один защитный слой. Не помогло. Морган выругался сквозь зубы и подобрался поближе, а потом вызвал Брендона в Ричмонде.

– Ну что, поймал кракена? – даже искажённый помехами, голос у того был очень сонный. – Нет? А какого тебе тогда надо в такую рань, старик?

– Я на Южно-Техасской, – Моргану было не до шуток. – Тут первый энергоблок разваливается, защита нарушена, а никому дела нет. Свяжись со своими друзьями в энергетической комиссии, я сейчас выйду и загляну внутрь. А потом поднимусь на поверхность и отправлю тебе видео.

– Я сообщу кому надо. А ты уходи оттуда, пока не начал светиться в темноте. Могу договориться кое с кем во Флориде, чтобы вас с «Нимуэ» обработали как следует. Какой уровень радиации?

Морган назвал цифру почти вдвое ниже настоящей и добавил:

– Я всё-таки выйду. А потом пойду на дезактивацию.

За треском помех Брендон ответил что-то вроде того, что у энергетической комиссии для такой работы есть хорошо экипированные парни помоложе, а Морган – ненормальный старик, которому жить надоело.

– Вот именно, что я старик. А что действительно ненормально, так это жить так долго, как я, но не приносить никому пользы, – ответил Морган в выключенную рацию.

Он достал защитный сухой костюм, фонари и две камеры для подводной съёмки – маленькую налобную и ещё одну, побольше. К ней он присоединил фонарь и закрепил на тросе.

Морган доплыл туда, где разлом трещины был шире всего, и заглянул внутрь. В узком луче света он увидел именно то, что ожидал: внутренний купол рассыпался, в нём зияли и щерились арматурой здоровенные дыры. Морган включил второй фонарь и аккуратно опустил камеру внутрь. Он медленно размотал трос, не забывая поворачивать руку и менять ракурс. А потом так же неспешно поднял камеру обратно. Перед тем, как вернуться на «Нимуэ», он прошёл вдоль трещины до самого дна, проверил крепость бетона и окончательно убедился: если не расширить проход взрывом, водолазу внутрь не пройти. Морган прикинул, пролезет ли кракен, и решил, что, пожалуй, да. Вот только нигде поблизости его не было.

Брендон действительно договорился о стоянке, но у Моргана были другие планы. Он поднялся на поверхность, отправил в Ричмонд видео и направил «Нимуэ» в противоположном направлении от Флориды.

У него оставалась ещё одна неясная зацепка. На втором подсмотренном им видении кракена была голубая дыра – глубокая карстовая воронка, частично живые коралловые рифы, мелкие стайки рыб и вода, бирюзовая и почти прозрачная. Почти как в допотопные времена в местах, популярных у туристов. Должно быть, там, под отвесной коралловой стеной, у кракена логово – пещера с узким входом. Судя по цвету воды, глубина там была футов триста, но тут Морган не был уверен: в темноте кракен видит и различает цвета лучше человека. А ещё старику показалось, что сквозь сине-серый сумрак он видел светлый силуэт, напоминающий человеческий. И что-то ещё, неприродное, ровное и гладкое. Морган неделями собирал в голове кусочки видения, как мозаику, он просмотрел множество видеозаписей из голубых дыр и даже купил доступ к интерактивной карте живых коралловых рифов. Вчерне он сделал вывод, что логово кракена – на Белизском барьерном рифе. Пейзаж возле пещеры напоминал Большую голубую дыру, в допотопном мире бывшую местом паломничества для любителей подводных красот.

Субмарина шла к выходу из Мексиканского залива. Морган проверил заряд батарей: шестьдесят четыре процента, хорошо бы подзарядиться, но сейчас не до этого: на любой стоянке «Нимуэ» упакуют на дезактивацию минимум на неделю.

Морган сам обработал снаряжение и водолазный отсек антирадиационным составом и принял с ним душ. Для этого пришлось включить опреснитель и потратить ещё два процента заряда. Хорошо, что он не вытащил топливные брикеты, когда менял батареи.

По мере приближения к выходу из Мексиканского залива стали появляться редкие признаки жизни: то тут, то там дрейфовали пучки саргассов, похожие на клочковатые волосы гиганта, а за стеклом мелькнул полупрозрачный переливчатый зонтик медузы. Когда Морган увидел несколько невзрачных серых рыбок, то обрадовался им, как старым приятелям.

В Большую голубую дыру он никогда не спускался, считая погружения в подобных местах баловством для туристов, но знал, что жизни там сохранилось куда больше, чем на восточном побережье: маленькие страны Центральной Америки не строили на морских берегах ни атомных станций, ни заводов. Морган мог ошибаться, неисследованных мест в океане не счесть, и кракен мог выбрать что-нибудь совсем другое, но старику казалось, что он что-то понимает об этом спруте. Что тот не может или не хочет совсем уйти от людей, его на свой лад тянет к ним – и к тому, что они делают. Наверно, генетики «Тяньчи» действительно добавили ему толику человеческой сущности.

Морган съел ещё один брикет и поспал, а когда проснулся, увидел, что вода за стёклами иллюминаторов посветлела, а стайки рыб почти непрерывно проносятся мимо, поблёскивая серебром чешуи. «Нимуэ» приближалась к Мезоамериканскому барьерному рифу. Морган опустил субмарину на пятьдесят футов ниже и теперь шёл вдоль бескрайней отвесной стены, покрытой буграми и наростами погибших кораллов. Малая часть их ещё цеплялись за жизнь – по ним ползали креветки, вокруг в поисках пищи носились мелкие цветные рыбки. В стороне от рифа, на глубине, мелькали длинные гибкие силуэты рыб покрупнее. Моргану показалось, что он увидел высокий спинной плавник акулы.

К вечеру Морган оказался у Белизского рифа. До входа в Голубую дыру оставалось не больше десяти миль, но солнце уже катилось к горизонту, а под водой стремительно сгущалась темнота. Морган отвёл субмарину на мелководье, бросил якорь и заглушил двигатель. Он погасил фонари и поднялся на поверхность, а там открыл люки, чтобы даль отдохнуть воздушной установке. А ещё на всякий случай отключил на «Нимуэ» «дудочку крысолова» и заблокировал главный компьютер.

Ночью Моргану приснился кракен. Он шёл к Моргану по дну, неторопливо переставляя щупальца и вытягивая вперёд гибкую, подвижную голову. Жабры раздувались в такт движению, огромные глаза с вытянутыми зрачками неотрывно следили за стариком, и тот провалился в них, будто его закружило и затянуло вниз сильное течение.

Перед глазами вставали бурые от смешавшейся крови, синей и алой, воды бухты Сяньшань. Мелькали длинные ловкие щупальца, ревели моторы, опасно поблёскивали электрические гарпуны. Вода вскипала и отзывалась крупной дрожью на взрывы торпед, рождая высокие волны. Одна, самая высокая и тяжёлая, накрыла старика и потащила на дно, а вместо пенного гребня у неё были щупальца с присосками.

Морган сел на койке, тряхнул головой и протёр глаза, но наваждение не исчезло. Во рту он чувствовал привкус грязи и крови, тело покалывало, будто его ударило лёгким электрическим разрядом. А когда Морган, пошатываясь спросонья, вышел в командный отсек, завел двигатель и начал погружение, с другой стороны иллюминатора на него смотрел исполинский жёлтый глаз с широкой чёрной полосой прямоугольного зрачка.

Морган застыл на месте, сердце гулко билось в груди. Он протянул к иллюминатору руку открытой ладонью вверх, демонстрируя свои добрые намерения.

– Здравствуй, кракен.

За стеклом, снаружи, извивались щупальца длиной не меньше сотни футов – одно потянулось к стеклу, сначала слегка дотронулось, а потом прилепилось присоской, да с такой силой, что лодку качнуло.

Моргану вдруг показалось, что он смотрит сквозь толстое бледно-зелёное стекло, а снаружи бродят очень длинные бессловесные тени – выпуклость резервуара искажала силуэты, как кривое зеркало.

– Я знаю, что тебя вывели в лаборатории, кракен. И, наверно, тебе совсем не нравилось сидеть в банке под крышкой. Мне бы тоже не понравилось. Но знаешь, люди всю жизнь ютятся в очень тесных помещениях. Совершенно добровольно. В последние века это у нас в крови.

Морган вызвал в памяти образ своей спальной капсулы с крошечным окошком под потолком и узкой откидной койкой.

Огромная голова снаружи вытянулась вперёд и качнулась обратно. Морган не был уверен, что кракен о нём думает, но он хотя бы не убегал. Ему было интересно. И, кажется, он был по-своему рад встретить того, кто мог принять его сигнал. По крайней мере, так Морган истолковал это ощущение, сытое и удовлетворённое, полное глубинного спокойствия, которое возникло у него в мозгу через «дудочку крысолова».

Морган обрушил на кракена поток мыслей, образов и воспоминаний, которые копил долгие годы. Он рассказывал ему о мире до потопа, живом и солнечном, в котором всем хватало места. Об антарктических айсбергах и о том, как ему было холодно среди пропитанного ледяной водой снега, о свежем дыхании океана и запахе утренней росы.

В ответ в голову Моргана полилось ощущение, что он плывёт в вонючем мутном супе из покрытого тёмной слизью пластика всех форм и размеров. Морган узнал Тихоокеанское мусорное пятно, которое и до потопа было огромной проблемой, а когда десятки мегаполисов смыло, выросло в несколько раз.

– Ты прав, мы всё испортили, – Морган печально кивнул. – Но мир уже такой, какой есть, и только мы можем сделать его хоть чуть-чуть лучше. Я понимаю, люди друг другу и то не верят, где уж мне тебя убедить. Но мне почему-то кажется, что тебе нужен человек. Мне вот ты очень нужен, – признался Морган. – Я восхищаюсь тобой, кракен. Ты мудрый и сильный, ты боролся за свою свободу и победил, тебя мучили, но ты выстоял. А ещё ты не стал таким, как они. Я знаю, что ты спас мальчика. Он – мой самый большой друг, и он тоже полюбит тебя, когда вы познакомитесь.

Морган живо представил Уго, и это далось ему легче всего. Поначалу кракен его не понял, но Морган добавил к воспоминаниям стандартную спасательную пассажирскую шлюпку, какие были на «Сальвадоре Дали».

Кракен качнул головой, и, уцепившись за «Нимуэ» щупальцами, подплыл поближе. Морган увидел, что его мантия меняет цвет – она становилась светлее, а пара свободных щупалец закрутилась в спирали. Кажется, он задумался.

Некоторое время кракен исследовал «Нимуэ» щупальцами и пробовал на вкус присосками, а в их общем эфире царило молчание. Морган не мешал ему и терпеливо ждал. Наконец он был вознаграждён: увидел, как покачивалась на волнах белая коробочка с оранжевой крышей. Смазанное, расплывчатое изображение – на поверхности кракен видел хуже, чем под водой.

– Да, это Уго, и ты спас его. Если ты пойдёшь со мной в Ричмонд, я тебе его покажу. Он не сможет тебя услышать, как я, но он очень сообразительный. Он и так всё поймёт. А ещё, кракен, мне нужна твоя помощь.

Морган зажмурился и представил трещину на реакторе Южно-Техасской атомной станции. Потом вообразил, как по ней пробегают яркие искры электрических разрядов, а из тёмной щели расползается чёрное облако, ядовитое и вонючее.

В ответ Морган почувствовал напряжение. Кракен, раздув мантию, набрал воды и резко вытолкнул её из сифона обратно, отпрянув от «Нимуэ» мощным толчком. Вытянутые щупальца собрались в пучок.

– Да, я знаю, что твой собрат или твоя женщина… другой кракен погиб, когда доставал это, – Морган вызвал в памяти вид урановых стержней и безжизненной пустыни на дне Мексиканского залива. – Но если оставить всё как есть, то ты и здесь не будешь больше в безопасности.

Морган вообразил, как чёрное облако наползает на Мезоамериканский барьерный риф, как бьются в последней судороге перед тем, как всплыть кверху брюхом, рыбы, рассыпаются в пыль ещё живые кораллы.

– У нас есть лекарства от радиации. Если ты пойдёшь со мной в Ричмонд, мы вместе что-нибудь придумаем.

Морган задумался, как донести до кракена идею радиопротектора, но вдруг ощутил, что на горле с силой сжимается мощный упругий канат щупальца. Ощущение удушья было таким убедительным, что Морган закашлялся.

Он увидел длинный ряд аквариумов с подключенными счётчиками Гейгера. В них умирали осьминоги Дофлейна. Они дышали тяжело и медленно, как засыпающие рыбы, их тела, покрытые серым гнойным налётом и язвами, были бессильно распластаны по стеклу. У многих вместо глаз зияли дыры, из которых торчала клочьями воспалённая, распадающаяся на волокна плоть. Потом появились резервуары с кракенами – точнее, с черновиками кракена. Им растягивали тела и щупальца до разрыва, заставляли поднимать и перетаскивать предметы. Тяжёлые, острые, горячие и холодные, покрытые жгучим ядом. От последних на коже спрутов оставались ожоги и шрамы. Тех, кто отказывался и забивался в укрытия, пытали нарастающими электрическими разрядами. Спрутов гоняли по лабиринтам с быстро нагревающейся или, наоборот, остывающей водой и смотрели, насколько можно сузить щель с острыми, как бритва, краями, чтобы гибкий моллюск всё равно смог протиснуться. Они справлялись, обдирая кожу, но вода в резервуарах становилась чернильно-синей от крови. Морган и так знал, что осьминог способен пролезть в любое отверстие больше своего клюва – это единственная жёсткая часть его организма.

Кракен знал, что такое радиация. После множества экспериментов, истребивших неисчислимое количество его менее удачливых собратьев, генные инженеры «Тяньчи» придумали, как сделать так, чтобы радиация отравляла кракена меньше и медленнее, чем человека. Кракенов выводили с расчётом, что они будут убирать за людьми их радиоактивное дерьмо.

Тот, что обезвредил второй реактор Южно-Техасской атомной станции, продержался очень долго: по череде мелькавших у Моргана перед глазами картинок он понял, что страдания разумного спрута растянулись на месяцы. Кракен показал ему присыпанный песком силуэт собрата на дне какой-то пещеры, его медленное измученное дыхание и неторопливые, подрагивающие движения. Как у старика. И такие же старческие глаза: полные смирения перед приближающейся смертью и бесконечно мудрые.

Кракен дёрнулся, резко вытянулся всем телом и разорвал связь. Он снова набирал и выбрасывал из сифона воду и уходил вдаль. Морган выскочил из оцепенения, завёл двигатель и бросился за ним, на ходу поднимая якорь. Кракен резкими, сильными толчками добрался от отвесной коралловой стены и полетел вертикально вниз, в синюю бездну. Развернуть «Нимуэ» также быстро Морган не мог и чуть не потерял кракена из виду. Тот попытался спрятаться, мимикрируя под серые шишковатые наросты кораллов, к которым прилепился, но Морган не отстал. Он заметил глаз, который спруты никогда не могут полностью закрыть. Кракен покружил между кораллами, попытался уйти в слишком узкую для «Нимуэ» щель, но Морган завис над ним сверху. Тогда кракен снова поднялся и поплыл вдоль стены, набирая скорость. Впереди и внизу появилась воронка Большой голубой дыры – кракен, как и предполагал Морган, устремился туда. Они вместе упали вниз, на глубину почти пятьсот футов, и кракен нырнул в щель между песчаным дном и рифом – в свою подводную пещеру. Слишком узкую для «Нимуэ».

7

Морган заглушил двигатели на субмарине, опустил её на дно и задумался. Пещера оказалась глубже, чем он ожидал – прибор показывал четыреста двадцать футов. Морган прикинул длину и высоту щели: его трала вполне хватит, чтобы перекрыть выход. Чтобы ненароком не выдать себя и не проболтаться кракену о готовящейся ловушке, Морган включил генератор помех. «Прости, кракен, мы с тобой ещё вдоволь наговоримся. Потом, когда ты перестанешь на меня дуться», – пробормотал он себе под нос. Морган прикинул, что на такой глубине на тримиксе и в защитном костюме у него будет не больше десяти минут, и те обойдутся его немощному телу очень дорого.

Наружу Морган собирался особенно тщательно и совсем не думал о сетях и о трале. Не потому, что боялся, что кракен, несмотря на помехи, услышит его мысли. Просто сам поступок отчётливо отдавал гнусностью. Морган надел ласты и маску, открыл шлюз водолазного отсека. Самое сложное при выходе на большой глубине – успеть выровнять давление в ушах, иначе барабанная перепонка может лопнуть от напряжения. Но за много лет Морган привык делать это автоматически. Тёплая вода казалась обманчиво-ласковой и безопасной, но Морган знал, что такой глубине никогда нельзя доверять.

Он как смог быстро расставил сети и закрепил их. Потом проверил всё ещё раз: если он сейчас облажается, то до конца жизни себе этого не простит. Здравый смысл и инстинкт самосохранения требовали, чтобы он вернулся на субмарину как можно быстрее, но Морган не смог противостоять искушению заглянуть в пещеру кракена. Он подплыл поближе и просунул голову под коралловые наросты. Гибкие сети позволили бы ему забраться внутрь полностью, но щель была слишком узкой для человека с баллонами на спине.

Морган включил налобный фонарь. Яркий луч осветил песчаное дно и коралловый навес. Внутри пещера оказалась широкой и глубокой, свод уходил высоко вверх, образуя пространство размером с гостиную в приличном доме. В ней кракен собрал настоящий музей: статую женщины в античном складчатом платье – Морган забыл, как это называется – и с большой рыбой в руках, мраморного мальчика-тритона с рыбьим хвостом, дующего в раковину, и, неожиданно, автомобиль – бронзовый кабриолет с парочкой на переднем сиденье. Чуть дальше высилась замысловатая конструкция из металла, не подверженного коррозии, изображающая атомную решётку. Кракен сидел, обвившись вокруг неё, и смотрел на Моргана немигающим взглядом. Его шкура постоянно меняла цвет, по телу расползались и исчезали пятна, сначала красные, потом чёрные. Неизвестно, хотел ли он сейчас общаться – генератор помех глушил сигнал. Кракен отлепился от решётки и одним длинным, плавным движением приблизился к выходу из пещеры, уставившись на Моргана в упор. А потом ударил щупальцем наотмашь.

Уклониться Морган не успел, спрут в воде куда проворнее человека, но разделявшая их сеть спружинила и приняла удар на себя. Кракен, почуяв неладное, рванулся вперёд и почти врезался в Моргана, но понял, что угодил в ловушку. Щупальца прошли сквозь ячейки сети и впились в оба воздушных шланга акваланга, с лёгкостью их вырвав. Морган работал ластами изо всех сил. За его спиной бился в сети разъяренный спрут. Морган отплыл так далеко, насколько хватило дыхания, и только тогда, когда перед глазами замелькали цветные пятна, вытащил шланги резервного регулятора, подключенного ко второму баллону. Он засунул загубник в рот и глубоко, с наслаждением вдохнул. «Это не так-то просто – справиться со мной, кракен», – самодовольно подумал он и открыл водолазный отсек «Нимуэ».

На рекомпрессию ушли три часа, и всё равно Морган чувствовал себя отвратительно. Он буквально растекался по креслу, как студень, изредка прикладываясь к фляжке с водой. Он попытался поесть, но не смог. Генератор помех он выключил ещё в водолазном отсеке. Морган всё время пытался подключиться к импланту кракена и объясниться, но ответом ему были тишина и темнота. Кракен забился куда-то вглубь пещеры и больше не показывался. Морган терпеливо ждал. Батарей «Нимуэ» в режиме энергосбережения хватит ещё на двое суток, а топливных брикетов – дотянуть до ближайшего побережья. Что делать дальше, если кракен окажется упрямее его, он пока не придумал.

– Выходи, кракен, и пойдём вместе в Ричмонд. Я всё равно не отстану. Я тебя всю жизнь искал, – уговаривал Морган вполголоса. – Мне жена бы этого нипочём не простила. Вот ты тоскуешь по своей… или по своему собрату, а я по ней знаешь, как тоскую? Я расскажу тебе, если выйдёшь наружу.

Кракен молчал, но Морган решил, что не будет хуже, если он поделится с ним тем, чего никогда и никому не рассказывал.

Он вызвал в памяти Юну, и это было легче всего. Она занимала особое, самое важное место в его сердце. Чувствительная и упрямая девушка с острым пытливым умом, чью удивительную красоту видел только Морган, с годами превратилась в шикарную стильную женщину. Блестящий и увлечённый учёный, она почти сделала себе имя в науке – точнее, чуть не сделала знаменитой его, Моргана, фамилию, но оказалась слишком бескомпромиссной. После той статьи о «Тяньчи Нейротех» и правительстве Китая её карьера закатилась так же стремительно, как десятью годами раньше взлетела. Пятидесятилетний юбилей обернулся катастрофой – большая часть бывших коллег и друзей под разными благовидными предлогами отказались принять приглашение, и Шерманы вообще отменили праздничный ужин. Вместо этого они вдвоём отправились на «Нимуэ» к берегам Италии.

За тем, как в самом начале потопа Венеция уходила под воду, весь мир следил в бессильном ужасе. В тот день, когда вода поднялась до куполов собора Святого Марка, а власти Евросоюза ничего не смогли с этим поделать, Морган впервые увидел жену сильно пьяной. Она плакала у него на груди и повторяла, что мир обречён, а она так и не съездила в Венецию. Хотя очень хотела. Морган отвечал, что всё наладится, и они ещё обязательно туда поедут.

Через десять лет, когда они, наконец, добрались туда, Венеция ушла под воду на шестьдесят футов. Там, где раньше были каналы, они с Юной плавали не в гондолах, а в гидрокостюмах и ластах. Морган залез во дворец Мочениго и распотрошил там шкаф со старинными стеклянными пузырьками для духов. Он для чего-то принёс Юне несколько штук. Она смеялась и говорила, что он так и остался балбесом, который не знает, на что смотреть, но так и не рассталась с ними до самой смерти. Вечером они поднялись на поверхность, открыли люки и распили в командном отсеке бутылку шампанского. Тогда Морган отчётливо ощутил, что их жизнь тоже крошится и рассыпается – вместе со всем миром.

С Юной творилось неладное. Она сделалась раздражительной и забывчивой, путала самые простые вещи и всё чаще отказывалась водить машину. Морган считал, что её подкосили неприятности на работе, но вскоре игнорировать очевидное стало невозможно: её разум угасал.

Юна страдала от раннего Альцгеймера, и болезнь стремительно прогрессировала. Морган больше всего боялся, что настанет день, когда жена престанет его узнавать.

– Ты поэтому так долго не хотела выходить за меня замуж? Поэтому отказалась от детей? – спросил он в один из «удачных» дней, когда Юна была в ясном сознании и сносном расположении духа.

– Да. Я знала, что это со мной случится. У моей бабушки было то же самое. И у моего отца. Я прошла генетическое исследование. Я действительно не хотела испортить тебе жизнь, Морган. Я сопротивлялась, сколько могла, – она виновато улыбнулась. – Я тебя очень сильно люблю.

– Тебе нужно было сказать мне правду. Я бы всё равно не отступился. Просто был бы готов.

– К чему? К тому, что я превращусь в бессмысленный злобный овощ, не дожив до шестидесяти лет? – в голос Юны уже пробрались надрывно-истеричные нотки.

– Я всё равно тебя не оставлю. Пока смерть не разлучит нас, помнишь? – Морган крепко поцеловал её.

– Именно об этом я и хочу поговорить. Я не хочу, чтобы болезнь поработила меня окончательно и выжила из собственного тела. Я хочу умереть собой. Доктором Юной Шерман, любящей и любимой женой Моргана Шермана. Лучшего водолаза на свете. Обещай, что ты мне поможешь.

В тот день она взяла с Моргана две клятвы: что он, когда иначе станет уже нельзя, поставит ей смертельную инъекцию. И оставит её тело там, где всегда была её душа. В океане.

– Я хочу, чтобы меньше рыб умерли от голода, – закончила Юна. – Пусть они съедят меня и выживут, так будет хоть какая-то польза.

Поначалу идея показалась Моргану диким порождением её страдающего мозга. Но, хорошо подумав, он согласился, что такой финал будет правильным.

Морган погрузился в воспоминания так глубоко, что не заметил, в какой момент кракен возобновил с ним контакт. Морган не знал, как показать ему, кем была для него Юна. Вызывать в голове картины совокуплений было слишком вульгарным, он не мог обойтись так с памятью о жене.

День сменился ночью, но кракен по-прежнему не показывался из пещеры. Наутро Морган всерьёз задумался, как его выманить. Он залил кипятком целых два брикета, а ещё заварил настоящий крепкий кофе – он хранил банку специально для таких случаев. И тут его осенила идея. Морган отогнал субмарину чуть дальше, на всю длину удерживающего трал устройства, и разблокировал главный компьютер. Он открыл канал для «дудочки крысолова» и начал в красках обдумывать, что сейчас прицепит к грузозахватчику несколько зарядов взрывчатки и подорвёт пещеру, раз уж кракен так упёрся. Ответом ему было ощущение удара щупальцем – хлёсткого, как пощёчина.

А потом кракен собрался с силами и попытался перехватить управление «Нимуэ». За стеклом иллюминатора Морган увидел, как в щель высунулась вытянутая голова в кожистых складках, и довольно улыбнулся. Моргану пришлось напрячь всю силу мысли: кракен попытался отвлечь его болью и страхом наступающего удушья, а ещё видом хищных зубастых акульих челюстей, которые вот-вот вопьются в лицо. Морган ответил ощущением раскалённого сухого воздуха африканских пустынь, скрипом песка и вкусом пыли во рту. Кракен сделал вид, что отступил, а потом оглушил Моргана воспоминанием о подводном взрыве.

На несколько мгновений Морган позволил ему вытеснить себя из «Нимуэ», но тут же пожалел об этом: кракен попытался вывести из строя воздушную установку. Морган выкинул его обратно и пригрозил электрическим гарпуном, но кракен больше не боялся. Он предпринял новую попытку – на этот раз из пещеры высунулось всё его тело, внутри остались только щупальца. Сеть слегка растянулась. Сигнал «дудочки крысолова» тем сильнее, чем меньше расстояние, и теперь Морган позволил кракену на несколько секунд выключить электричество. Спрут дёрнулся из пещеры вперёд, поближе к «Нимуэ», и Морган тут же защёлкнул электромагнитные замки, превратив сеть в крепко завязанный мешок.

– Прости, что пришлось тебя надуть, кракен, но я не могу вечно здесь торчать. Нам и так батарей не хватит. Придётся разводить печку, – Морган был очень доволен собой. Это было не так-то просто: обмануть кого-то, кто получает информацию напрямую из твоего мозга. Заставить кракена поверить, что он действительно хочет взорвать пещеру.

Спрут оглушил его зарядом чистой злобы и забился в сетях, тщетно пытаясь вырваться.

– Я бы ни за что не стал лишать тебя дома, кракен. Лучше бы ты успокоился и рассказал мне, где ты взял эти статуи. И почему выбрал именно их. Знаешь, она бы тебя обязательно об этом спросила, – нежно улыбнулся Морган, глядя, как кракен просовывает щупальца в ячейки сети и ищет слабое место, чтобы приложить усилие и разорвать её.

– Не трать зря силы, – Морган покачал головой. – Мы уже всё равно идём в Ричмонд. И прекрати беситься, это ни к чему не приведёт. Я тоже зол на тебя, кракен, ты сломал мне скубу и чуть не убил. Регулятор теперь только выкинуть, резьба у баллона сорвана. Ты наказал меня на восемьдесят тысяч долларов, а они на дороге не валяются. Ты знаешь, что такое деньги?

Кракен не отвечал, но Морган не сердился. Он понимал, что тот обижен и терпеливо ждал, пока кракен успокоится. Рассказывал ему про свои приключения, про Юну, про Уго, про Брендона и про верфь в Ричмонде. Про людей, чью гордыню потоп обломал давным-давно. Про то, что они просто хотят выжить и оставить будущим поколениям хоть что-то.

– Мы, люди, не такие плохие, как ты думаешь. Привыкли, чтобы всё было по-нашему, но что тут поделать? Поэтому мы и оседлали пищевую пирамиду. И даже тебя придумали. Каково было бы тебе жить обыкновенным осьминогом, а? Знаешь что? Расскажи мне про свою женщину. У вас тоже детёнышей не вышло? И у меня своих нет, не получилось. Но есть Уго, хотя я ему скорее дед, чем отец. А ты, кстати, ему вроде крёстного, так что можно считать, что мы названные братья.

Когда спрут, наконец, ответил ему, Морган с досады хлопнул себя ладонью по лбу. Как он сразу не догадался, что кракен – женская особь своего вида? Ведь у головоногих моллюсков самки всегда крупнее и сильнее самцов! Юна сразу бы поняла, что это не «он», а «она». Судя по всему, размер для «Тяньчи Неотех» был очень важен, и мужских особей они в принципе не выводили. Отравленные воды Мексиканского залива забрали у кракена единственную подругу.

Воспоминания спрута хлынули в голову Моргана потоком. Перед смертью ту, другую, неудержимо влекло на берег, и они вместе плыли, переплетясь щупальцами, до Нью-Хьюстона. А потом кракен оставил – или оставила? её на мелководье. Кажется, её подруга хотела ещё раз взглянуть людям в глаза. Возможно, это была особенность генетического кода «Тяньчи Неотех», но Моргану показалось ужасно трогательным. Он даже смахнул слезу.

– Мне очень жаль, что так вышло, кракен, – Морган опустил взгляд.

А потом поднял со дна своего старого сердца самое потаённое и мучительное своё воспоминание. Как здесь, на «Нимуэ», обливаясь слезами, он поставил Юне смертельный укол. К тому времени она временами забывала, кто он такой и где они находятся, дважды перерезала провода и слила в раковину почти весь запас пресной воды. Как жена затихла у него на руках и её последний взгляд – ясный, благодарный и бесконечно любящий. Она ушла собой, именно так, как хотела. Морган одел её в белое хлопковое платье, расчесал в последний раз волосы и снял с ещё тёплого пальца обручальное кольцо. Он до сих пор носил его на шее, на тонкой золотой цепочке.

Морган долго искал, но нашёл красивый, живой риф, где суетилось много цветной рыбной мелочи. Он плыл над ним, держа тело Юны перед собой на руках, и не мог насмотреться. Морган перевязал ей запястья и щиколотки веревкой со свинцовыми грузами и оставил под кружевным саваном большого веерного коралла. А потом каждый день, вплоть до девятого, возвращался. Вид раздувшегося синюшного тело не казался ему отталкивающим, его не возмущало, что рыбы и крабы едят его жену. Он без отвращения смотрел в пустые глазницы и на слезающую с костей плоть. Морган чувствовал, что поступил правильно, когда отдал её тело океану: ведь её душа принадлежала ему всегда.

– Ешьте, рыбы, ешьте, – шептал Морган. – Она так хотела.

Его собственное тело когда-нибудь тоже должно здесь упокоиться. Чтобы встретиться с Юной вновь, в пене прибоя.

– Моя женщина захотела после смерти остаться здесь, под водой. Быть может, и ты съела рыбу или креветку из тех, кого она накормила собой. Последнее желание надо уважать. Ты всё правильно сделала для своей подруги. Подумай, она ведь хотела помочь океану, спасти Мексиканский залив. Давай и мы с тобой попробуем совершить что-то хорошее. Вместе. Мне очень нужен напарник. Я никого не могу туда взять, кроме тебя, ведь для меня это будет последняя охота. Но я не боюсь, кракен. Пойдёшь со мной?

Морган замолчал, из глаз катились давно забытые слёзы. Ответа он ждал долго, но то, что отозвалось эхом у него в мозгу, означало согласие.

– Спасибо, кракен. А ещё знаешь что? Если ты перестанешь мне мешать, мы потратим меньше электричества и, может быть, мне не придётся жечь топливные брикеты и загрязнять воду.

Кракен послушно затих и свернулся в сетях большим беспокойным клубком.

За три часа до Ричмонда Морган снова вызвал Брендона.

– Я её всё-таки нашёл, – торжествующе сказал он.

– Кого, старик?

– Кракена, это она. И она умница, не то, что некоторые люди.

У причала «Нимуэ» встречала вся верфь. Уго забрался на ограждение и махал оттуда обеими руками. У входа в док Морган открыл магнитные замки трала: он не боялся, что кракен уйдёт и бросит его, не выполнив обещания. Он же не человек, чтобы лгать.

У всех на глазах кракен выбросил на пирс пару щупалец, а потом, вспенивая тёмную мутную воду, поднялась сморщенная голова размером с кабину автомобиля. Гигантский спрут из легенды и люди на берегу смотрели друг на друга во все глаза – и не могли поверить в то, что видят.

Морган ждал, что в его честь как минимум закатят вечеринку, но вместо этого угодил в палату к доктору Перес.

Она не переставала ругаться, пока делала антирадиационные процедуры.

– Ты совсем из ума выжил? Понимаешь, что после такой дозы ты долго не проживёшь, что бы я ни делала?

– Понимаю, – Морган больше не переживал за своё старое, поношенное тело. – Мне долго и не надо. Осталось всего одно дело – обезвредить реактор на Южно-Техасской.

– Не знаю, что ты вбил себе в голову, но только попробуй затащить туда моего сына. Я шкуру с тебя спущу, Морган Шерман. И про врачебную клятву не вспомню, – она со злостью вогнала иглу шприца ему в бедро.

– Я ни за что не позволю Уго пойти туда. Ему ещё жить да жить, а у меня уже есть напарник.

– Кто он? Твой кракен? Уверен, что он тебя не придушит?

– Уверен, Мартина. Как уже давно не был. И ещё: это не он, а она. Мне кажется, вы поладите. Помоги ей избавиться от радиации, когда я не вернусь.

– Я не ветеринар, Морган. Я не умею лечить спрутов, - Мартина покачала головой.

– А ты всё-таки попробуй, – Морган задорно ей подмигнул. – И ещё: я оставил «Нимуэ» Уго. Проследи, чтобы он не натворил глупостей.

– Что-то я тебя не понимаю, – Мартина набрала для него из пузырьков целую горсть таблеток. – Если ты не вернёшься с Южно-Техасской, то твоя лодка тоже там останется. И будет светиться, как рождественская ёлка. Мы с Поло не полезем в этот могильник, и Уго не пустим, даже не думай. Ну её к чёрту.

– Не надо, Мартина. Со мной или без меня, «Нимуэ» вернётся в Ричмонд. Она приведёт её. А вам с Поло останется только провести дезактивацию.

– А ты уже за всех всё решил, – Мартина покачала головой и сняла перчатки. – Кстати, тут ребята тебе кое-что передали, - она поставила на столик пакет. Кажется, там была бутылка. Вино, а может быть и виски. – Но не советую тебе сегодня пить. Лучше поспи, –доктор Перес вышла и закрыла за собой дверь.

Морган вытянулся на узкой, неудобной больничной койке и закрыл глаза. Сегодня он заснёт со спокойным сердцем, у него был хороший и очень важный день. А завтра будет ещё лучше.