Коридоры Света

Часть 1. Караван в сером нуле

В первую очередь слуха достиг звук, не похожий ни на вой, ни на грохот. Нечто среднее между вязким трением, напоминающим высокочастотный писк, и перемалываемым в «утробе» планеты гравием. С таким звуком очередной пепельный фронт полз по долине. Климова, старший инженер семнадцатого маяка, вслушивалась в эту природную мощь сквозь три слоя стекла диспетчерской и герметичные стены здания. Слушала и считала. Родной маяк пульсировал, как положено, восемь раз в минуту. И пока он продолжал ровно пульсировать, держались остатки их хрупкого мира.

Фронт был близко, а значит, пора было браться за дело. Таисия, которой три дня назад исполнилось двадцать девять, следуя своей примете, натянула перчатку на левую руку. Затем на правую, поправив войлочную ткань на указательном пальце, чтобы тот не скользил по панели. Суеверие? Возможно. Но, за восемь лет работы на маяке, Тая ни разу не срывала синхронизацию именно в этой последовательности.

Пульт перед женщиной пестрел как на празднике. Зелёные огоньки на радиолокационном контуре вспыхивали и гасли в такт вращению антенны над куполом. Слева тянулась лента радионавигационных реперов, демонстрируя ломанные линии, которые фронт «жевал» словно старую нитку. Справа отражались графики фаз светосигнальных башен. Жёсткие, словно движения метронома.

Тая постучала ногтем по датчику показателя соседнего узла. Маяк-19 находился на расстоянии сорок пять километров к северу. Его сигнал подтверждения был сегодня подозрительно ровным. Не сильным, не слабым, а… ровным. В такую бурю, когда пепел разносил электростатические помехи по всей поверхности, загубленной человечеством планеты, каждый репер «врал» хотя бы на миллисекунду. Сигнал не мог выдавать столь идеальную синусоиду. Это же физика, а физика не знает исключений.

— Зацени, — инженер толкнула локтем Севку.

Девятнадцатилетний парень в соседнем кресле грыз заусенец на большом пальце. Глазами, ещё не выжженными работой с импульсными венцами, он молча наблюдал за аварийными индикаторами.

— Как тебе фаза у девятнадцатого? — Тая кивнула на график. — На нём совсем нет пульсации. Абсолютно.

Севка наклонился над данными и прищурился. Парень видел чистое, но не понимал причин чистого.

— Может, фильтр какой новый поставили? — предположил Севка. — В прошлом месяце центр обещал...

— Центр всегда обещает, — отрезала Климова. — Вот только фронт не умеет читать обещания.

Она пробежала пальцами по сенсорной ленте, вызвав сырой буфер показаний девятнадцатого маяка. Всё тот же слишком уж идеальный график. Как, если бы система не измеряла датчиками среду́, а уныло цитировала эталонные, теоретические показания. Мёртвая стабильность там, где должна была быть запылённая реальность.

В наушнике Климовой щёлкнул голос Руднева:

— Тая, Нора на подходе к семнадцатому. Через двадцать минут формируется окно для прохода. У тебя как, всё чисто?

Климова бросила взгляд на радар. Плотная, словно войлок, пепельная стена висела примерно в двух километрах на запад. Между ней и башнями оставалась узкая прореха. Вре́менное окно, через которое можно было провести колонну. Если им не воспользоваться, фронт сомкнётся, и Нора просидит в поле ещё минимум трое суток. А фильтры в её вездеходах уже на исходе. Тая знала это после последнего сеанса связи.

— По реперам всё чисто, — ответила Тая. — Но девятнадцатый выдаёт странное… Слишком уж чистый у него лог.

Возникла знакомая пауза. Руднев всегда брал паузу перед тем, как сказать, что собеседнику не понравится:

— Окно закроется через семнадцать минут. Из центра маршрут подтверждают.

— Аркадий, а если девятнадцатый врёт...

— Тогда мы потеряем окно, а следующее, через семьдесят два часа. Ты готова объяснить это Норе?

Тая была к этому не готова. Не потому, что боялась. Нора, как командир колонны, умела оценивать риск так же безэмоционально, как инженер считывает нагрузку на контур. А центр никому не прощает задержек без явной поломки. «Слишком чистый сигнал», не поломка, а лишь подозрение, которое в протоколы не впишут.

— Всё поняла, — сказала Тая. — Встречаем.

Севка шумно выдохнул. Климова, даже сквозь гул вентиляции, услышала облегчение парня, граничащее со стыдом. Тот не любил её споров с Рудневым, опасаясь, что его в них затянут.

Пока Тая следила за реперами, в наушнике ожил голос Норы. Низкий, хрипловатый. Как у всех, кто годами дышал через фильтры:

— Семнадцатый, это Нора. Вижу башню. Идём по оси.

— Принято, — ответила Тая. — Держитесь ритма в восемь ударов. Мы ведём вас.

— Всегда держимся. — Последовала короткая пауза и следом, уже вполголоса, не по протоколу: — Таечка, у тебя всё нормально? Лог показался мне...

— Проблем нет, — перебила Климова. Нельзя было давать Норе и малейшего повода для сомнений. Снова последовало молчание, и следом:

— Лады. Я тебе верю.

Вот это «верю» Тая запомнила и потом ещё долго не могла забыть.

Знак колонны появился на радаре через двенадцать минут. Три тяжёлых вездехода, набитых фильтрами, картриджами и блоками питания для трёх периферийных поселений. Они уверенно шли по оси, подсвеченной маяками. Каждые пять секунд белый импульс выхватывал из серой мглы тени транспорта. Нора находилась в арьергарде. Командир всегда шёл позади, контролируя колонну. Первый транспорт прошёл нормально. Второй тоже. Третья машина… начала сползать. Мягко, почти незаметно, словно её уводило в сторону невидимою рукой. Туда, где пепельная стена клубилась плотнее всего. Маршрут на пульте оставался открытым. Башни били штатно. Но, отметка третьего вездехода на радаре упрямо дрейфовала к северу.

— Они сходят с оси, — удивлённо произнесла Тая. — Задержка на репере три-ноль-три... три миллисекунды. Пять. Севка, живо подай питание на второй венец.

— Но ведь центр сказал...

— Не центр сейчас держит колонну, а мы с тобой!

Парень дёрнулся к пульту. Над башней стремительно вспыхнул резервный ярус. Тая убедилась в этом по скачку напряжения на индикаторе. Не помогло. Отметка третьей машины качнулась ещё раз и… пропала. Не ушла за край экрана и не растворилась в помехах. Её просто не стало. В ту же секунду замолчал репер три-ноль-три. Сначала он перестал отвечать на запросы, потом затухла его зелёная подсветка. Система будто не ведала ничего ни о третьей машине, ни людях, находящихся в ней.

Тая принялась спешно перебирать каналы, но подсознательно уже понимала, что ищет не сигнал, а подтверждение того, что только что произошло. В наушнике сквозь хрипы помех послышался голос Норы. Командир, на удивление инженера, говорила спокойно. Так говорят, когда понимают, что не успеют:

— ...башни ведут не туда. Семнадцатый, у вас там... — треск, — не туда...

Потом в ушах остался только шум. Белый и плотный, как пепел за окнами. Три секунды, в которых не было ничего, кроме ужаса произошедшего и… тишина.

Тая медленно выпрямилась. Левая перчатка скрипнула по панели. На радаре значился чистый проход. На реперах сигнализировал зелёный свет. Графики фаз: идеальная синусоида, как у девятнадцатого Маяка. Ни единого следа того, что тридцать секунд назад тридцать человек перестали существовать в поле отражаемых приборами координат.

Перед глазами Климовой возник образ Норы. Женщина приезжала на узел месяц назад. После сложного перехода она пила с Таей кипяток прямо в диспетчерской, не снимая перчаток. Нора показывала на планшете Климовой фото: мальчишка лет семи, держащий поделку из проволоки. Маленькую башню с тремя лучами. «Представляешь? Клянётся, что когда вырастет, станет инженером, как ты», — усмехнулась тогда женщина. Тая не знала, что отвечать на подобное. У неё само́й детей не было. Она лишь смогла пробурчать что-то про сложность профессии и натянуто улыбнуться.

А теперь этот мальчик находился в третьей машине. Вернее… уже нигде.

— Запиши время, — велела Климова Севке ровным голосом, хотя внутри неё всё бурлило. — Потери: одна единица транспорта, тридцать…Нет, тридцать один человек. Причина: нестабильность среды. Пока что… пусть будет так.

Девушка не стала добавлять «согласно протоколу», потому что протокол ВРАЛ! Севка смотрел на инженера широко распахнутыми глазами. В них уже копился тот самый страх, который Тая знала не понаслышке. Страх перед системой, которая способна тянуть лыбу, даже когда мир вокруг рушится. Она понимала Севку, но жалеть его было некогда.

Пепел громко зашуршал по наружной обшивке купола. Башни семнадцатого Маяка продолжали бить в стандартном ритме. Восемь ударов в минуту. Жёстко, как бесчувственный метроном.

Часть 2. Маяк-17

О том, что наступило утро, обитатели семнадцатого Маяка узнавали по запаху. Искусственное освещение внутри ориентации во времени не помогало. За внешними экранами сутками висела однотонная, серая муть, и разницу между ночью и днём люди улавливали по вентиляции. Чем больше пепел забивал фильтры, тем сильнее она «попахивала». За ночь картриджи успевали «надышаться» этой дрянью, и к утру воздух в коридорах отдавал железным привкусом на языках. Климова вышла из диспетчерской, втянула носом воздух и сразу же поняла, что сегодня придётся посетить ещё и блок с фильтрами.

Тая спустилась на два яруса в жилой уровень, придерживаясь ладонью холодного поручня. Маяк-17 был построен в долине как технический узел. Десять бетонных колец, утопленных в землю. Сверху радарный купол со световым венцом. Внутри мастерские, склад, столовка, отсеки для сна, резервный дизель и насосная станция. В этом месте не проживали в привычном смысле этого слова. Тут удерживали линии, чтобы все башни отбивали нужный ритм, давая караванам шанс пройти по маршруту.

В этот час коридор был почти безлюден. Зато, детвора у входа в столовую в очередной раз разрисовала всю стену мелом. Изображение демонстрировало пять световых башен, под каждой из которых был виден свой примитивный код. Чёрточки с палочками. Рядом подпись: «угадай Маяк по импульсу». Дети с нижнего яруса, пресытившись классическими прятками, нашли им замену. Они различали маяки по частоте и фазам быстрее, чем взрослые вспоминали их нумерацию. Тая на секунду остановилась, разглядывая изображение семнадцатого маяка. Его снова нарисовали с тремя лучами, хотя рабочий венец выдавал все восемь. Видимо, мелким хватало и трёх, чтобы обозначить свой временный «дом».

В столовой завтракал Руднев и Севка. Перед шефом стояла кружка с бурой жидкостью, рядом валялся планшет с отколотым краем, а сам мужчина выглядел так, словно спал всего часа три. Не больше. Устроившийся сбоку Руднева Севка ел быстро, почти не отрывая взгляд от тарелки. Когда вошла Климова, парень дёрнулся было вскочить, но Тая выразительно махнула рукой, чтобы тот не выёживался с церемониями.

— Пакет пришёл, — сказал Руднев вместо приветствия. — Из Центрального.

Мужчина подвинул планшет в сторону Таи. Стекло экрана треснуло по диагонали, края изображения слегка потекли, но текст читался. Тая пробежала глазами по сообщению и почувствовала, как внутри медленно зарождается злость.

«Утрата транспортной единицы вследствие нестабильности среды. Маршрутные протоколы подтверждают штатное прохождение. Инцидент закрыт. Рекомендовано усилить мониторинг реперной сети».

Четыре сухие строчки, в которые уместили тридцать одну душу, тринадцать тонн груза и судьбу трёх поселений, которые останутся без фильтров и блоков питания. А также Нору, что за несколько секунд до входа в окно произнесла на весь эфир: «Верю». Про схлопнувшийся проход в сообщении не было ничего. Про чистый лог Маяка-19 — тоже.

— Быстро дело закрыли, — процедила сквозь зубы Тая, положила планшет обратно на стол. Внутри инженера всё кипело. — Пепел крайней бури ещё по обшивке шуршит, а у них… всё чин чинарём.

— Центр работает по своим срокам, — ответил Руднев. — Если они по каждому каравану неделями бумаги будут жевать, вся сеть ляжет.

— Да пусть жуют что хотят! Я про людей спрашиваю. Тридцать один человек списали за десять секунд!

Севка поперхнулся компотом и закашлялся, прикрывая рот ладошкой. Руднев даже не вздрогнул, только посмотрел на Таю внимательнее, будто проверяя, насколько далеко она сейчас способна зайти.

— Пока мы будем выцарапывать виноватых, поселения останутся без груза, — тихо произнёс он. — Ты сама это видишь. Запас фильтров на две недели, резерва по лентам и того меньше нормы, а северный сектор висит на соплях и честном слове.

— Я вижу другое. Логи подчистили! Либо какой-то хрен залез в буфер, либо итоговую сводку собрали уже после того, как убрали лишний кусок.

— Докажи.

— Как два пальца… Дай мне доступ к сырым данным от девятнадцатого и немного времени.

Руднев медленно покачал головой. Движение получилось усталым, без начальственного нажима. Так качают головой люди, прокрутившие в голове спор до конца зная, в каком месте собеседник упрётся.

— Климова, я знаю, как ты на всё это смотришь, — сказал он тихо. — Я тоже не вчера родился. Вот только твоя правда не заполнит наши склады. Если ты сейчас начнёшь дрючить центр официальными запросами, нам срежут приоритет по снабжению. К декабрю уже начнём считать свои картриджи и молиться, чтобы очередная буря прошла стороной.

— То есть, я должна всё это проглотить?

— Я предлагаю тебе дожить до зимы.

Шеф встал, спрятал планшет в карман засаленного комбинезона и направился к выходу, демонстрируя, что разговор окончен. Однако уже у двери Руднев остановился и повернулся к своим подчинённым. Было видно, что мужчина колеблется, и только спустя десять секунд, напряжённую тишину столовой разрезал его хриплый голос.

— Взгляни на цифры ещё раз, — произнёс Руднев. — Если центр ошибся или срезал кусок логов, это мерзко. Я спорить не стану. Но дальше что? Ты хочешь остановить коридоры до полной проверки? Север тогда намертво встанет. Через десять дней там всех посадят на половинные пайки, через месяц получим первые замёрзшие склады. Тогда счёт пойдёт уже не на тридцать душ. Ты готова отвечать за такое решение?

Тая молчала, не отрывая взгляд от стола. Руднев подождал ещё пару секунд и, осознав, что ответа не будет, пошёл к выходу.

— Вот и я не готов, — послышалось из коридора. — Думай как и чем хочешь, только додумывай последствия до конца.

Севка дождался, пока шаги начальника окончательно стихнут, и повернулся к Тае.

— Может, буря и правда оказалась сильнее прогноза? Мы же видели скачки по фазе. Да и реперы гуляли как пьяные.

Голос парня дрожал не от страха, а от неловкости, которая появляется, когда взрослый разговор внезапно лезет в голову не по возрасту.

— Гуляли, — ответила Тая. — Но только не так.

— Я просто... не совсем понимаю. На хрена центру так поступать?

Тая посмотрела на напарника и вздохнула. Перед ней сидел юнец, который ещё верил в простую схему: наверху сидят такие же инженеры, только умнее. У них больше данных, и они обязательно разберутся, если точно донести им картину. Семь лет назад она сама ходила по маяку с той же картинкой в голове, когда приехала сюда после училища в новом комбинезоне и привычкой верить инструкциям.

— Нора перед заходом в окно сказала мне кое-что, — медленно произнесла Тая. — «Верю». Сказала в открытый эфир, когда колонна уже двинулась. Она шла туда, потому что я держала канал и потому что центр дал подтверждение маршрута. У меня были сомнения, были скачки, был грязный рисунок по реперам. Я пропустила караван, потому что не имела права по протоколу рубить маршрут лишь на одном подозрении.

Севка опустил ложку. Теперь он смотрел на Климову уже иначе. Без прежней уверенности, что существует истина, которую старшие просто скрывают до поры до времени.

— Мы все выживаем в определённой системе, — продолжила Тая. — Она считает тоннаж, километры, ресурс башен, окно погоды и нормы питания. Если один из участков начинает жрать больше, чем выдаёт пользы, его выдавливают из приоритета. Людей во всей этой арифметике нет. Только вес груза, стоимость маршрута, процент прохождений и срок службы оборудования.

— Но это же расчёты. Таблицы. Они сами по себе ничего не решают.

— Когда от этих таблиц зависит весь север, решают ещё как. После Коллапса ЗАСЛОН попытался выстроить распределённую сеть. Чтобы каждая башня могла жить автономно, без общего узла, через который идёт управление. Потом пришёл кто-то сверху, сконцентрировал управление у себя и пообещал эффективность. Для магистралей это сработало. Крупные узлы получили приоритет, у них цифры красивые. Периферию же начали снабжать по остаточному принципу. Мы с тобой как раз на периферии, если ты позабыл.

Севка долго молчал. Парень смотрел в стол и пальцем гонял по пластиковой столешнице каплю компота.

— Топай в мастерскую, — сказала Тая, уже спокойнее. — Проверь войлочные чехлы на модулях согласования. Если центр всё-таки скинет новые ленты, придётся быстро подстраиваться, без раскачки. Заодно посмотри картриджи на жилых уровнях. Коридор с утра душный, словно в парилке.

— А ты?

— Я в диспетчерскую. Пошарю в сырых логах, пока их не пригладили.

Севка поднялся, кивнул и вышел, сутулясь больше обычного. Тая осталась одна. В столовой пахло дешёвым концентратом компота и озоном от старого пищевого блока. Климова знала этот запах с детства. Для неё он означал, что станция ещё держится. Башни бьют в нужном ритме, фильтры работают, реперы отвечают, а люди делают своё дело, стараясь не задавать вопросов, которые могут испортить отчёт. Тая же собиралась сделать именно это. Испортить отчёт.

Часть 3. Чистые логи

Воздух в диспетчерской был чуть свежее, чем в коридорах. Где-то под панелью начинал перегреваться стабилизатор, и Тая слышала это по характерному потрескиванию. Однако лезть сейчас туда инженер не собиралась. Уже четвёртый час она сидела перед экраном и разбирала логи последнего каравана. Глаза от напряжения резало, между лопатками тянуло от неподвижности, а возле клавиатуры стояла кружка с тёмным налётом по стенкам. Тая заварила эту дрянь ещё до обеда, потом забыла про неё.

Пепел снаружи бил по радарному куполу сухой мелкой дробью. Ветер гудел через опоры светового венца так ровно, что его никто уже даже не замечал, если не вслушивался специально. На жилых ярусах все давно улеглись, а станция переключилась в ночной режим. Вентиляторы гоняли воздух, где-то внизу всхлипывал во сне ребёнок, в силовом блоке мерно щёлкало реле. Для Маяка-17 – обычная ночь.

Тая гоняла по экрану телеметрию, просматривая радарные отметки, питание узлов, сдвиги фаз, подтверждения реперов и задержки по импульсам. В общей сводке всё выглядело штатно. Расхождения держались в допуске, проход по-прежнему числился стабильным, а маршрут каравана оценивался штатным. По документам система отработала как часы, вот только связь с караваном пропала, и это ломало картинку.

Климова переключилась на сырой буфер девятнадцатого маяка. Именно его сигнал был подозрительно ровным ещё до аварии, а сейчас это ощущение только усиливалось. В необработанных данных присутствовал обычный мусор. Мелкие провалы, дрожь фаз, помехи на линии и паразитные колебания из-за фронта. Когда буря давит на коридор, реперы всегда привирают по мелочам. Так бывает в реальных условиях. Вот только в официальном отчёте всего этого не было. Там была представлена стерильная картинка, пригодная для закрытия дела.

Тая придвинулась ближе к экрану и увеличила данные перед потерей связи. На третьем репере висели короткие просадки напряжения. За полсекунды до импульса фаза начинала гулять, потом линия чуть выправлялась, потом снова неровно пошла. Любой спец, который хотя бы год проработал на башнях, увидел одно: коридор уже начинало вести. Для отмены маршрута этого могло не хватить, спорить здесь можно долго, но для уверенного старта этих данных точно бы не хватило. Отправлять колонну под чистое подтверждение было нельзя.

Она откинулась на спинку кресла и несколько секунд просто сидела, глядя на график. Сомнений больше не оставалось. Лог вычистили аккуратно: сняли все, что делало отчёт живым, после чего оставили ровную версию, удобную для руководства. Такой монтаж всегда выглядит безукоризненно, и это бесило сильнее всего.

Тая полезла в архив запросов системы автоматического подтверждения маршрутов. В нём, за обычными протоколами, обнаружился кусок служебного лога, который не попал в сырой буфер. Тот самый хвост кода, который Тая искала всё это время. Всего семь секунд.

Тая принялась разбирать этот фрагмент по шагам. За полторы минуты до входа колонны в окно, Маяк-19 зафиксировал аномалию. Фаза поплыла на двенадцать миллисекунд. Репер 3-0-3 выдал предупреждение о смещении оси, и система этот сигнал приняла. А вот после этого главного не случилось. Проход не закрыли. Проверив запись ещё раз, медленно, с паузами на каждой строке, Тая выудила причину. Порог критичности за три дня до выхода каравана подняли вручную и сделали это с центрального пульта.

— Вот же дура, — сказала Климова вслух и услышала, как глухо прозвучал в пустой комнате собственный голос. — Ты ведь с самого это подозревала.

Понятное дело, Тае никто не ответил. Лишь решётка на вентиляции скрипнула, в очередной раз щёлкнуло реле, да пепел за стеной продолжал шуршать по металлу. Этого хватило, чтобы злость преобразовалась в простую мысль. Система знала про риски, но маршрут всё равно ушёл в работу. После аварии кто-то сверху убрал из отчёта всё, что мешало закрыть вопрос. В этом деле даже искать чью-то личную заинтересованность было бессмысленно. Хватило чужого решения, встроенного в настройках три дня назад.

Климова достала из нагрудного кармана пластину для аварийных копий и перебросила на неё все найденные улики: сырой буфер, хвост служебного лога, отметку о поднятом пороге. Потом подчистила свою историю запросов, погасила экран и поднялась. Сидеть здесь дальше не было смысла. Нужно было срочно поговорить с Рудневым, и разговор этот должен был быть предметным.

Она нашла шефа в мастерской. Он сидел на низком табурете перед разобранным климатическим модулем. В руках мужчина держал щуп и вглядывался в данные тестера так, будто в его цифрах отражалось что-то для него новое. На верстаке лежали войлочные чехлы, которые Севка должен был заменить ещё днём. Самого напарника Климовой поблизости не было.

— Аркадий, — произнесла Тая с порога.

Тот даже не обернулся:

— Если ты снова про караван, я своё мнение уже высказал.

— Я нашла подтверждение.

Руднев, наконец, отложил щуп и медленно повернулся. Под лампой лицо мужчины выглядело серым, как у человека, который давно перестал ждать хороших вестей. Тон начальника стал жёстче:

— Что именно?

Тая подошла и положила пластину на верстак рядом с разобранным модулем.

— Семь секунд перед входом колонны. Маяк-19 словил смещение фазы, репер дал предупреждение, а система этот сигнал приняла. Но, маршрут оставили открытым. Порог критичности подняли три дня назад, с центрального пульта. Я проверила дважды.

Руднев к пластине даже не потянулся. Он посмотрел на Таю, потом перевёл взгляд на стол, потом снова на Климову. Пауза получилась длинная, но в ней, без сомнения, считывалось: новость шефа не удивила. Скорее, доказывала то, что он и без сведений Климовой подозревал.

— Уверена? — спросил он.

— На все сто.

Климов встал, прошёлся по мастерской, задев плечом бухту кабеля, и остановился у стеллажа с модулями согласования. Затем провёл пальцем по табличке с маркировкой: «АО „ЗАСЛОН“, 2043 г.». Эти блоки ещё помнили времена до формирования центра. На станции их держали как запасной язык, которому доверяли больше новых инструкций.

— Я с фактами спорить не буду, — сказал Руднев не поворачиваясь. — Меня интересует другое... Что ты собираешься с ними делать?

— Отправлю наверх. Пусть объясняют.

Шеф хмыкнул почти беззвучно:

— Наверху тебе быстренько объяснят. Сначала назовут произошедшее локальным сбоем. Потом усомнятся в твоём доступе к данным. Следом снимут нам всем приоритетное снабжение под формальным предлогом. Через месяц мы начнём экономить фильтры. Ещё через месяц станем разбирать старые картриджи для климатических модулей. Потом люди на маяке начнут дохнуть по одному. Ты этого добиваешься?

Тая сжала зубы. Ответ у неё был, вот только лёгким он не казался.

— Я добиваюсь того, чтобы тридцать одну смерть не прикрывали служебкой.

— И это правильно. Вот только твоей пластины не хватит. Центр просто скажет, что это был глюк буфера. Что возник локальный шум или ошибка дешифровки вследствие бури. Они в любом случае отобьются от этого, а нас накажут за длинный нос.

Он отошёл от стеллажа, подошёл к карте на стене и остановился напротив внешней линии.

— Нужны более сильные доказательства. За внешним сектором есть один старый объект, — сказал Руднев, указывая пальцем на точку. — Испытательный узел, закрытый ещё до Коллапса. Там должны лежать эталонные модули, архивные схемы и старая документация ЗАСЛОНа. Если ты притащишь оттуда рабочий эталон или… хотя бы оригинальные таблицы порогов, у нас с ними будет разговор уже на другом уровне.

— А ты там был?

— Был. Но давно.

— Там правда есть вся эта хрень?

Руднев помолчал. Он не любил обещать того, чего не держал в руках в данный момент, и Тая знала это.

— Шанс есть. Достаточный, чтобы рискнуть. Только дорога туда дерьмо полное. Связь за внешней линией дохнет, а погода в том секторе её хуже, чем по отчётам. Так что, этот вопрос упирается уже не в бумаги, а в то, вернёшься ли ты оттуда живой.

Тая подошла к карте и провела пальцем по вероятному маршруту. Маяк-17, край рабочей сети, потом внешний сектор, следом старый испытательный узел. Дальше начиналась зона, где реперы уже не держали, а все расчёты превращались в гадание на техническом словаре.

— Мне нужен вездеход, — сказала Климова. — И Севка.

— Севка в поле сырой. Он будет тебе больше мешать, чем поможет.

— Вот пусть поучится работать на натуре.

Руднев снял с крюка войлочный чехол и натянул его на модуль согласования. Мужчина действовал машинально, без суеты. Было видно, что Аркадий тянет время, размышляя, до какой степени готов влезть в авантюру.

— Сегодня ты никуда не поедешь, — сказал наконец шеф. — И не вздумай данные в центр сливать! Да и в целом, трепаться об этом не надо даже на маяке. Пока отдохни, а завтра, на свежую голову, вдвоём проверим сводки погоды. Нужно будет поднять карту старых трасс и составить подходящие окна. На эмоциях, подобные вылазки до добра не доводят.

После этих слов Руднев просто вышел из мастерской. Климова осталась одна среди кабелей, разобранных блоков, войлока и головокружительного запаха припоя. Тая терпеть не могла, когда последнее слово оставляли за собой тоном праведника, но злилась уже гораздо меньше. В одном шеф был прав: с данными из пластины на центр идти было рановато.

Климова ещё немного постояла у карты, разглядывая маршруты, потом убрала носитель в нагрудный карман и вышла к лестнице. На сорок второй ступеньке местная детвора снова нарисовала жёлтый круг с лучиками. Эдакий прообраз домашнего маяка. Пусть максимально кривой и нелепый, но вполне узнаваемый с первого взгляда. Инженер машинально провела пальцем по меловой пыли и улыбнулась.

— Пойду, — пробормотала Тая себе под нос и пошла дальше по лестнице. — Иначе всё это зря.

Часть 4. Склад из прошлого

Климова проснулась от небольшого сбоя в системе вентиляции. Шум воздуха на секунду просел и снова загудел в обычном ритме. Решётка под потолком крохотной каюты сипло чихнула. Тая лежала на узкой койке и разглядывала серые разводы конденсата над головой. Судя по звукам, станция уже просыпалась. В шлюзе хлопнула одна из заслонок. По лестнице кто-то протопал вниз, бухая каблуками. Из столовой донёсся звон посуды.

Тая села, сунула руку в нагрудный карман комбинезона, висящий на спинке ржавого стула, и проверила пластину. Металл был холодный, но от этого спокойнее не становилось. Климова быстро оделась, застегнувшись по самое горло, и натянула перчатки: сначала левую, потом правую. Традиция, собирающая мысли порядок, не помогла. Пришлось снимать и натягивать во второй раз, но липучки опять легли криво.

Руднев уже ждал в диспетчерской. Шеф сидел перед выключенным экраном в кресле Климовой и вертел в пальцах старый модуль согласования с выцветшей маркировкой «АО “ЗАСЛОН”». По лицу мужчины было видно, что спал он в лучшем случае урывками. Если вообще спал. Когда вошла Тая, Руднев поднял глаза, кивнул на табурет у стены и сразу перешёл к делу:

— Я отправил в центр запрос на выезд к объекту. Отказ пришёл через двадцать минут. Формулировка даже не удивляет. Ресурсов нет, объект второстепенный, наш приоритет — текущая сеть.

Тая села, сложив на коленях ладони, и молча ждала продолжения. Сам отказ её ни капли не удивил. Центр терпеть не мог заброшенные объекты, необоснованные маршруты и вопросы по уже закрытым инцидентам.

— Второй официальный запрос отправлять не буду, — добавил Руднев и достал из кармана сложенный вчетверо лист. — Поедешь без разрешения, если осознаёшь цену поездки.

Он развернул на столе бумагу и подвинул к ней. На листе маршрут, набросанный от руки. Внешний сектор, обход двух плотных пепельных воронок, проход между рабочими реперами и финиш. Старый испытательный узел в сорока километрах к юго-востоку. На полях Руднев проставил пометки: «окно — 2 часа», «репер на 23-м км слегка плывёт», «климатический ресурс — 8 часов при максимальной экономии». Тая пробежала глазами схему и осознала, что маршрут Руднев просчитывал всю прошедшую ночь.

— Значит, ты всё-таки даёшь вездеход? — спросила она.

— Дам. Поедешь на третьей. Старушка конечно, но ещё на ходу. Возьмёшь с собой Сашку, переносной репер, аварийный световой модуль и два климатических картриджа. Я… остаюсь.

Тая подняла вопросительный взгляд на шефа.

— Меня на выезде сразу засветят, — скривившись, пояснил Руднев. — Если центр поймёт, что старший инженер в самоволке, меня снимут в ту же минуту. Узел потеряет приоритет, просядет снабжение, потом начнётся и остальное дерьмо: фильтры, картриджи, пайки. Сама не раз видела, как это происходит на периферии. Я нужен буду здесь куда больше, чем в кабине рядом с тобой.

Шеф отошёл к окну, за которым серые тени рассвета расползались грязными пятнами. Купол над станцией начинал «купаться» в частицах нового пепельного фронта. Руднев долго молчал. Тая понимала, что лучше это молчание не прерывать. Было видно, что решение главный инженер принял, только легче ему от этого не становилось.

— За правдой я не полезу, — тишину диспетчерской разрезал уверенный голос. — Но… мешать тебе тоже не стану. Главное, не перепутай цель. Доказательства нам необходимы ровно затем, чтобы не угробить ещё и всю станцию.

— Я добуду их, — сказала Тая. — Чего бы мне это ни стоило.

— Твоя смерть — самое малое, что грозит нашему Маяку, если ты облажаешься.

Он протянул Тае старый планшет с потёртым по краям корпусом. В его памяти лежали карты объекта: коридоры, складские сектора, отметки по всем старым уровням. Руднев коротко ткнул пальцем на тусклый экран.

— Архивный сектор расположен на третьем уровне, в восточном крыле. Если… перекрытия ещё их не похоронили. На складе могут оставаться эталонные модули и сервисные таблицы. Если раздобудешь живой комплект или… хотя бы заводскую документацию по порогам, этого уже хватит, чтобы хвост центру прижать.

Подготовка к вылазке заняла почти пять часов. В гараже нижнего уровня под запылённым брезентом стоял списанный раритет. Тая стянула чехол, открыла капот вездехода и запустила самодиагностику. Привычный набор проблем: аккумуляторы сели, климатический контур «плакался» на износ, один из датчиков наружного давления почил с миром. Двигатель после трёх холостых попыток всё ж подхватился, а на этом фоне все остальные косяки выглядели вполне удобоваримо.

Когда Тая тащила к машине ящики с инструментом, в гараже появился Севка. Вид у парня был более чем паршивым. Бледный, под глазами круги, губы сухие. Ночь тот явно провёл без сна, и Тая догадывалась почему. Вчерашние разговоры в столовой и мастерской вывернули парню мозги сильнее, чем он сам хотел себе признать.

— Руднев сказал, что я еду с тобой, — проговорил Севка, угрюмо глядя вездеход.

— Тогда руками работай, а не столбом стой, — отрезала Тая и бросила парню чехол с запасными модулями. — Фильтры в поле менял хоть раз?

— Менял… в учебке, на тренажёре.

— Переносной репер по коду синхронизации выставить сможешь?

— Выставлю.

— Вот и чу́дно. Проверь все крепления, потом лезь в задний отсек. Всё, что болтается, на обратном пути будет нашим с тобой геморроем.

Севка кивнул и пошёл к машине. Двигался парень чуть скованно. Страх из его подсознания никуда не делся, Тая видела это по движениям плеч и тому, как он лишний раз проверял все защёлки. Для первого реального выхода такое поведение было неудивительным. Главное, паники в Севке не видно, а остальное новички добирают в процессе.

Климова обошла вездеход по кругу и проверила гермошвы. Затем сменила забитые фильтры воздухозабора и подкачала шины ручным насосом. Увы, компрессор сдох ещё в прошлом году, став строкой в бесконечно-растущем списке «починить позже». Переносной репер инженер прогнала по тестам три раза. Потом залила в него маршрутные коды маяков и запасные метки. Аварийный световой модуль прицепила себе на пояс. В столовой Тая заказала два термоса с чаем и пайки на трое суток. Хотя судя по расчётам, окно до объекта и обратно планировалось намного короче. Однако за внешней линией все расчёты летели к чертям, и лучше иметь лишнюю банку консервов, чем удобоваримые оправдания, почему ты её не взял.

Руднев спустился в гараж тогда, когда они заканчивали приготовления. Он осмотрел машину, дёрнул крепление запаски и проверил, как сидит переносной репер. Потом достал из кармана два климатических картриджа и положил их на переднее сиденье.

— Береги их. На обратном пути они могут решить вашу судьбу, — сказал он Климовой.

Тая уже собиралась ответить, когда Руднев добавил, не глядя на женщину:

— Нора была толковым командиром. Я с ней восемь лет проработал.

Этого Климовой хватило. Напутственных речей больше не требовалось. Тая коротко кивнула шефу и повернулась к кабине. Если она сейчас начнёт зацикливаться на гибели Норы, то в голову заползут ненужные мысли.

Руднев открыл внешний люк шлюза лично. За воротами висела плотная серая муть. Ветер тянул пыль по бетону, мелкая крошка тут же принялась хрустеть на зубах, хотя вездеход даже не выехал наружу. Главный инженер посмотрел на фронт, потом на часы на запястье.

— У вас меньше часа. Потом коридор схлопнется по прогнозу погоды. Успеете выбраться за линию, у вас будет шанс. Застрянете здесь, развернёт на хрен вместе с машиной.

Тая забралась за руль и завела двигатель. Севка сел рядом, прижав к колену переносной репер. Он держал его по-рабочему, без неловкой зажатости, присущей людям, хватающимся за предметы, как за талисман.

— Успеем, — сказала она Аркадию.

Вездеход тронулся, прокатился сквозь шлюз и выкатился наружу. Бетонные стены семнадцатого маяка сразу же начали «утопать» в пепельной дымке. Тая включила фары. Жёлтый свет упёрся в парящую взвесь и рассеялся метрах в десяти от капота. Радар показывал чистую зону. Вот только после событий последних суток цена этой «чистоты» стала другой. Климова крепче взялась за баранку и, не оборачиваясь, бросила Севке:

— Сейчас нас будет трясти. Держись за поручень и следи за кодом на репере. Если поплывёт синхра, сразу же говори!

— Принял, — коротко ответил парнишка, и машина уверенно нырнула в серую муть.

Часть 5. Между башнями

Вездеход тащился по маршруту подобно старой кляче, знающей маршрут лучше своего седока. Двигатель тянул ровно. Сквозь броню Климова слушала, как пепел «полирует» обшивку. Долгий и монотонный звук, от которого слегка закладывало уши. Снаружи царил серый ноль видимости. Плотный, как вата, в которой башни маяков превращались в размытые, пульсирующие пятна. Климова, держа курс, внимательно следила за ритмом. Импульс отдаляющегося Маяка-17 постепенно ослабевал. Примерно через двадцать километров, должен был отозваться двадцать третий маяк. Его ритм отличался от семнадцатого. Шесть импульсов за минуту с характерным провалом на третьей секунде. Если Тая правильно удержит ось, через десять минут они увидят его свет. Если нет, пепельная стена перед капотом останется для них единственным ориентиром.

— Что на репере? — спросила Тая, не отрывая глаз от приборов.

Севка застучал пальцами по экрану переносного навигатора. Устройство в ответ запищало, обрабатывая сигналы от маяков, и выдало рваную линию. С провалами, дрожью и короткими всплесками в местах, где пепел на секунду ослабевал.

— Пятьдесят три процента синхронизации, — ответил Севка. — Но… она падает.

— Запиши. И продолжай следить за климатическим контуром.

Парень переключился на панель климат-контроля вездехода. Первый картридж показывал шестьдесят процентов, что было нормально для часа в пути. Однако скорость расхода воздуха была чуть выше расчётной. Фильтры явно забивались быстрее, чем они ожидали. Севка повернулся к Тае:

— Может… сбавим скорость?

— Не будем рисковать. Если мы не успеем до закрытия окон, придётся торчать в поле как минимум трое суток. На двух картриджах не протянуть.

Климова чуть добавила газу, и вездеход послушно прибавил скорости, хотя каждый ухаб отдавался в подвеске подозрительным хрустом. Через пятнадцать минут показался Маяк-23. Сначала это было простое, размытое свечение. Следом появился чёткий импульс: шесть ударов, провал, шесть ударов. Тая сверилась с картой. До цели оставалось километров пятнадцать.

— Репер три-ноль-семь... — Севка уставился в экран. — Фаза уходит. Пять миллисекунд. Десять.

Климова взглянула на показатели. Отметка ближайшего репера, который должен был подтвердить маршрут, расплылась, словно тень в мутной воде. Система всеми силами пыталась удержать синхронизацию, но фронт давил сильнее расчётного.

— Подай питание на аварийный, — сказала она. — И приготовься выйти.

Севка повернулся к Климовой. Медленно, будто надеясь, что ему послышалось:

— Куда выйти?

— Туда. — Тая кивнула на серую мглу за окном. — Видишь же, что репер отваливается. Если не восстановим вручную, маршрут потечёт.

— Но… там же буря.

— Это ещё даже не буря. — Климова отстегнула ремень и потянулась за респиратором. — Так, плохая погодка. Слушай внимательно. Выходим, выставляем переносной модуль, согласовываем импульс с башней и возвращаемся. У нас на всё про всё минут десять, пока фронт не усилился. Всё, что тебе сейчас нужно, это не паниковать и считать про себя.

Климова открыла люк. Внутрь кабины тут же ворвался звук плотного, вязкого шороха. С таким звуком, только в сто раз усиленным, ладони перетирают крупный песок. Пепел был повсюду. Он забивался под воротник, скрипел на зубах, оседал на ресницах. Видимость вокруг вездехода упала до трёх метров, и единственным ориентиром оставался свет Маяка-23. Шесть ударов, провал, шесть ударов.

Тая, спрыгнув на землю, на ходу вытащила переносной репер. Севка вывалился следом, едва не упав, но равновесие удержал. Тая хотела было сказать ему что-то резкое, но, посмотрев на белое лицо парня, промолчала. Он всё же держался. Просто пока не умел делать это тихо.

— Стой здесь, — проорала Тая сквозь респиратор. — Считай задержку между импульсом башни и подтверждением модуля. Как только фаза начнёт совпадать — кричи.

Климова отошла на несколько шагов, волоча за собой репер. Устройство было тяжёлым и требовало для работы устойчивой поверхности. Тая нашла относительно ровное место, выставила модуль и включила питание. Экран мигнул и загорелся. Сигнал, однако, был всё ещё рваным. Маяк-23 продолжал бить своим ритмом, но репер никак не мог уловить фазу. Тая стала подкручивать настройки вручную. Пальцы в перчатках почти не слушались.

— Ну же… давай, — шептала она. — Давай, родимый.

Позади раздался срывающийся голос Севки:

— Задержка... восемь секунд! Нет, семь!

— Да не ори ты мне цифры, — крикнула Тая не оборачиваясь. — А слушай ритм. Башня — удар, пауза, удар. Репер — пауза, удар, пауза. Они должны сойтись. Когда синхронизируются — почувствуешь.

— Как?

— Я понятия не имею, — Тая крутила настройки, ощущая, как иглы холода пронизывают комбинезон. — Сам поймёшь, когда оба сигнала заговорят на одном языке.

— Три секунды! — снова крикнул Севка. — Две!

Тая первая распознала то, что ритм сросся. Импульс башни и отклик репера наложились. Два сигнала, наконец нашедшие общий язык. Ничего сверхъестественного, обычная физика. Но, каждый раз это было похоже на что-то волшебное.

— Есть! — заорала она.

Репер издал долгий и ровный писк, подтверждая захват фазы. Тая быстро зафиксировала настройки и проверила показатели. Маршрут снова считался стабильным.

Климова обернулась. Севка стоял в трёх шагах. Пепел густо осел на его плечах и капюшоне. Лицо парня покраснело от ветра и холода, но, в глазах уже не было той самой паники, с которой Севка выпрыгивал из кабины. Зато там было что-то другое… Удивление человека, который только что сделал то, что считал невозможным.

— Назад, — скомандовала Тая. — Живо!

Пара добежала до вездехода и влетела в кабину. Тая захлопнула люк, отсекая серую мглу. Внутри стало тихо. Слышно было только дыхание Севки, частое и прерывистое, да тонкий писк в ушах после ветра.

— Ты молодец, — произнесла Тая, стаскивая пыльный респиратор. — Правильно сосчитал.

Севка посмотрел на старшую глазами, полными страха и гордости:

— Я думал... нифига не успеем.

Тая завела двигатель и вездеход, задрожав, плавно тронулся с места.

— Мотай на ус, Севка... Услышишь ритм, значит не потеряешься. Нора… знала это.

Последние слова вырвались сами, но Тая не пожалела об этом. Пусть Севка знает, ради кого всё это затеяно. Севка же молчал, поглядывая на приборы. Цель их поездки приближалась, и Тая сбавила скорость, вглядываясь в серую мглу

Строение возникло внезапно. Сначала угловатые контуры, неестественные для природных рельефов. Потом проявились и стены старого испытательного узла. Бетонные, в трещинах, наглухо забитые пеплом

— Приехали, — сказала Тая.

Она остановила вездеход у входа, заглушив двигатель. Севка смотрел на объект, потом тихо, почти про себя, спросил:

— Здесь никого нет?

— Уже очень давно, — ответила Тая. — Но есть то, что нам нужно. — Климова достала планшет с картами и открыла схемы. — Готовь инструмент и держись рядом.

Часть 6. Архив АО «ЗАСЛОН»

Внутри было тихо. Не та тишина, что бывает в жилых помещениях, когда все уснули, а плотная, как в местах, где пространство годами не тревожило человеческое дыхание. Тая включила фонарь, и яркий луч осветил длинный коридор. Стены внутри помещения покрывал тонкий слой пепла, проникшего, видимо, через щели в кровле. Время превратило его в часть интерьера.

Севка шёл сзади, стараясь ступать бесшумно. Однако звук от каждого шага разлетался вокруг тихим хрустом. Толстый слой пыли, бетонной крошки и осколков под подошвами армейских ботинок не позволяли соблюдать тишину.

— Давненько здесь никого не было, — голос Севки прозвучал неестественно громко.

На закрытых дверях висели таблички. Серые, с потускневшими от времени буквами: «АО «ЗАСЛОН», опытное производство», «испытательный стенд № 4», «склад модулей согласования». Под одной из табличек, почти у самого пола, обнаружились чьи-то каракули. Тая подсветила это место фонариком. Имена. Три имени, нанесённые маркером и дата. За два года до Коллапса.

Лестница жалобно скрипнула под их весом. Спустившись вниз, они внимательно осмотрелись. Сначала фонарик выхватил из темноты пустую стойку, затем пыльный шкаф и тестовый стенд с расколотыми индикаторами. По всюду на полу валялись пожелтевшие распечатки с ровными колонками цифр. Данные не имели особого смысла без понимания контекста. Тая наклонилась и подняла один лист.

— И что же тут раньше было? — спросил Севка оглядываясь.

Климова положила распечатку на стенд.

— Скорее всего... прежний центр. Здесь разрабатывали, тестировали и хранили всё, что потом легло в основу нашей сети.

— А почему его бросили?

— Потому что новый центр решил, что эффективней управлять из одной точки. — Климова провела пальцем по стойке, оставляя на сером налёте чистую полосу. — Старые наработки стали ненужными... Или слишком опасными.

Они прошли вглубь, и Тая остановилась перед массивной дверью с табличкой: «Архив тестовых контуров. Ограниченный доступ». Замок не работал, и дверное полотно поддалось после небольшого усилия. Протяжённый скрип заржавевших петель будто жаловался на одиночество. За дверью находилось помещение, которое практически не пострадало от пыли, времени и мародёров. Стеллажи были плотно заставлены блоками, модулями и коробками с документацией. На верхних полках войлочные чехлы. Такие же, как в мастерской семнадцатого маяка, но только старые и выцветшие. Древняя маркировка на них была знакома Климовой только лишь по учебникам. Время в этом месте как будто застыло.

— АО «ЗАСЛОН», — прочитал Севка на поверхности одного из блоков. — Это же рухлядь доисторическая.

— Не рухлядь, а основа. — Тая взяла модуль в руки и взвесила на ладони. Тяжёлый, с массивными контактами прибор, отличался от современных, облегчённых с целью удешевления производства. — Из таких строили самые первые распределённые сети.

Она положила один из блоков в рюкзак и продолжила осматривать стеллажи. Климовой нужен был не простой модуль, а его эталонный образец. Тот самый, который использовали для калибровки всей системы. И архивный терминал.

— Там что-то есть, — сказал Севка, указывая в угол.

В заваленном коробками углу обнаружился терминал. Стационарный пульт с выпуклым наружу экраном. Древним даже по меркам этого места. Экран не горел, клавиатура под ним была покрыта налётом, но разъём блока питания сохранился. Тая подключила к нему резервный источник, и терминал загудел. Потом замигал и через минуту ожил, заливая помещение бледно-зелёным светом. После темноты коридоров свет показался инженерам мягким, почти тёплым.

— Ух ты! Работает, — выдохнул Севка.

— Заслоновские делали всю аппаратуру на совесть. — Тая присела на корточки перед пультом и начала быстро пролистывать пункты меню. — Строили так, словно знали, что в будущем может не остаться никого, кто дружит с отвёрткой.

Климова нашла папку с названием «Распределительный коридор. Версия 4.2» и открыла. На экране появилась сложная схема, от которой слегка перехватило дыхание. Не потому, что та была красивой… Хотя на самом деле была. А потому что была кардинально справедливой. В схеме этой сети узлы не подчинялись единому центру, а работали как равные, постоянно подстраховывая друг друга. Периферийные маяки могли временно замыкаться в локальную сеть и делиться питанием. Выстраивать маршруты без оглядки на приоритетные магистрали, без команд сверху и без чистых логов, которыми скрыли семь секунд предательства.

— Смотри сюда, — окликнула она Севку. — Вот как должно было всё это работать.

Парнишка придвинулся к ней поближе, а его взгляд заскользил по линиям схем. Сначала перескакивая с участок на участок. Потом медленнее, когда до него начал доходить смысл.

— Но… почему так сразу не сделали?

— Потому что это куда сложнее. — Климова начала листать дальше и наткнулась на технические характеристики и расчёты нагрузок. — Требует более точной настройки и большей локальной ответственности. Абсолютного доверия между узлами. Центр не сможет управлять подобной сетью, только поддерживать. Им подобное наверняка не понравится.

Тая открыла следующий файл с записями испытаний. Там среди длинных колонок из цифр, она нашла то, что искала. Таблицу сравнения показаний телеметрии в условиях реальной бури и в штатном режиме. Разница была очевидна даже не специалисту. В полевых условиях микропровалы, дрожание и паразитные колебания были всегда. Идеального сигнала и быть не могло! Это физика, которую нельзя вымарать из логов, изъяв вместе с ней и правду.

— Вот и требуемые доказательства, — сказала Тая, перебрасывая файлы на пластину. — Если у них в логах всё чисто, то эти логи на сто процентов подделаны. Система не может работать в буре совсем без погрешностей. Нора шла по маршруту, который центр определил как ненадёжный, но скрыл этот факт.

Климова произнесла имя погибшей почти без эмоций, но Севка услышал. Она отметила это по тому, как парень на секунду застыл. Тая поднялась, оглядывая неисследованные стеллажи. Эталонный модуль должен был находиться в отдельной упаковке. Инженер нашла его в дальнем углу верхней полки. Ящик, обтянутый войлоком, с треснувшей от времени пломбой из сургуча. Внутри в гнёздах из противоударного материала, лежал блок с идеально сохранившимися контактами. На корпусе гравировка: «АО «ЗАСЛОН», эталон согласования, серийный номер 0017».

— Есть, — выдохнула она облегчённо.

Севка потянулся к модулю рукой, но Тая перехватила его запястье, прежде чем тот успел прикоснуться.

— Убери грабли! Это же эталонный модуль, а не простой блок. Основа. Не дай бог повредим, то все доказательства в унитаз смоем.

Климова аккуратно упаковала блок обратно и уложила в рюкзак. Потом подняла фонарь, обводя в последний раз лучом помещение и… замерла. За стеллажом на стене жирным, красным маркером кто-то вывел крупными буквами надпись. Тая подошла поближе подсвечивая.

«Система создана не для отчёта. Система для тех, кто в пути».

Тая, глядя на эти слова, почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Кто-то из тех, кто строил самую первую сеть — написал это для потомков.

— Для тех, кто в пути, — тихо повторил Севка.

Климова бережно, как по имени на могильной плите, провела пальцем по буквам. Потом отвернулась и сделала вид, что поправляет рюкзак.

— Пошли. Нам ещё кое-что нужно проверить.

Она вернулась к терминалу, чтобы выключить питание, но, перед этим заглянула в системный журнал из привычки. Кто и когда пользовался этим архивом последний раз. И нашла то, от чего сердце забилось в тревоге. Лог доступа показывал не только записи времён консервации, но и более поздние. Десять лет назад. Семь. И последний — за три года до их с Севкой приезда. Всё с одного адреса. Центральное Реле.

Климова поражённо смотрела на светящийся экран. В голове складывался пазл. Одно дело догадываться, а другое — видеть доказательства, подсвеченные чёрным по зелёному. Они приходили сюда и видели эти схемы. Смотрели на слова на стене и всё равно заставляли периферию рисковать с чистыми протоколами.

— Севка, — голос Таи прозвучал тише, чем она хотела. — Ты помнишь, как мы попали сюда?

— Помню.

— Тогда запомни ещё кое что. Центр знал о существовании первоначальной схемы. Знал, но не использовал. — Климова выключила терминал. Свет от экрана погас, погружая архив во сумрак. — Они прочитали эти слова на стене, но выбрали другой путь.

Севка молчал. В темноте Тая слышала только дыхание парня и далёкий свист ветра в щелях кровли.

— Теперь у нас есть не только доказательство их лжи, но и то, чем эту ложь можно одолеть. Старая архитектура и распределённая сеть. Если мы запустим её, центр потеряет монополию на маршруты. Узлы смогут видеть друг друга без всякой фильтрации. А если кто-то снова решит, что потери периферии — это просто нестабильность среды, то вся сеть это увидит. Спрятать уже не получится.

— И что случится, — в голосе Севки послышался страх. — Когда они потеряют контроль?

— Будет сложно... для всех! — ответила Тая. — Но зато, будет честно.

Дверь за ними со скрипом закрылась и в коридорах архива вновь воцарилась мёртвая тишина.

Часть 7. Обратный путь

Обратный путь начался с того, что климатический контур подозрительно закряхтел. Негромко, словно прочищая «дыхательные пути». Подобно предсмертным хрипам у пациента, загибающегося от воспаления лёгких. Тая переключилась на показатели. Первый картридж показывал двадцать три процента, второй в очистке воздуха пока участие не принимал. Буря набирала силу гораздо быстрее, чем они рассчитывали и быстрее, чем позволял маршрут Руднева.

— Севка, прикрой воздухозабор на рециркуляцию, — велела Климова, не отрывая глаз от дороги. — Придётся экономить фильтры.

Напарник потянулся к панели, и Тая заметила, что руки парнишки уже не дрожат. После архива и выхода наружу в Севке проснулась нетипичная для него мужественность. Страх никуда не исчез. Для этого недостаточно разового выхода в пепел. Просто он научился держать его рядом, не давая управлять действиями.

Буря снаружи выла иначе, чем на пути к архиву. Пепел не просто шуршал по броне, а бил, словно дробь. Сквозь вой стихии прорывались низкие утробные звуки. Фронт уплотнялся, наваливаясь на вездеход со всех сторон. Радар упорно демонстрировал сплошную стенку в том месте, где час назад была обозначена прореха.

— Нам долго ещё? — уточнил Севка.

— Часа полтора… Если повезёт.

— А если нет?

Тая отвечать не хотела. Она сжала руль, чувствуя, как вибрация от колёс передаётся через рулевую рейку в ладони. Вездеход начал рыскать. Подвеска устала, шины всё чаще теряли сцепление на пепельных насыпях. Справа требовательно пискнул коммуникатор. Климова взяла трубку, ожидая в ней голос Руднева. Однако голос оказался чужим. Сухой, официальный, с лёгким потрескиванием помех:

— Маяк-17. На связи Центральное Реле. Приём.

Тая молчала. Изумлённый Севка уставился на неё.

— Маяк-17, мы зафиксировали несанкционированное перемещение вашего транспорта за внешнюю линию. Требуем немедленного возвращения. Все архивные материалы, изъятые с законсервированного объекта, подлежат сдаче представителю центра. Всю самодеятельность прекратить. Приём.

Тая нервно вырубила коммуникатор, и в кабине повисла гнетущая тишина. Только буря снаружи да гул двигателя.

— Они узнали, — прошептал Севка.

— Кто б сомневался. — Тая прибавила газу, хотя двигатель и так работал уже на пределе. — Они всегда знают. Вопрос в том, успеем ли мы вернуться до того, как нам шлюз перекроют.

Вездеход толкнуло вперёд, и Севку вжало в пассажирское кресло. Фары выхватывали из темноты мельтешащую пелену. Серую, плотную, без малейшего визуального ориентира. Климова вела машину вслепую, рассчитывая только на редкие импульсы маяков, пробивающиеся сквозь пепел. Неожиданный удар пришёл снизу. Глухой и тяжёлый. Потом возник резкий крен на левый борт, послышался визг металла, и Тая едва успела вывернуть руль, чтобы не перевернуться. Машину занесло, бросило боком на кучу пепельного наноса, и она встала — накренившись. Двигатель, натужно рыкнув, заглох.

— Какого хрена?! — завопил Севка.

Тая уже изучала приборы. Правый стабилизатор значился в ноль. Климова включила внешние камеры, и, насколько это было возможно в облаке пепле, рассмотрела: одна из опор подвески сложилась, не выдержав нагрузки. Как минимум семьдесят процентов износа у восьмиколесной старушки и глубокие, пепельные наносы дали о себе знать. Чистая математика, которую Климова не до конца просчитала.

— Выходим, — сказала она, отстёгивая ремень.

— Наружу?! Там же буря!

— Если мы быстренько не заменим стабилизатор, то останемся здесь навсегда. — Тая уже натягивала респиратор. — А через час нас завалит по самые уши. Выбирай.

Ветер ударил всем своим весом, ослепляя и сбивая с ног. Климова устояла, а Севке пришлось ухватиться за борт вездехода. Они осторожно спустились под днище, и в свете фонаря картина не радовала: стабилизатор мёртв, крепление треснуло, шток погнулся. Тая открыла ящик с запасными частями, и в этот момент Севка затряс её за руку, указывая за спину:

— Смотри.

Климова повернулась. Задний мост вездехода подтекал. Масло капало на пепел, растекаясь по нему чёрным пятном, которое буря тут же «закрашивала» серым.

— Мост переклинит где-то через два километра, — сказал Севка. Он не спрашивал, а докладывал. Как истинный инженер.

Тая задумалась, вспоминая всё то, чем они забили нутро вездехода. Два инженера. Рюкзак с эталонным модулем и пластинами. Ящики с инструментом. Коробки с климатическими картриджами, термосы и пайки на трое суток. Ах да… Запасной мост, который некуда уже было крепить — траверса тоже треснула.

— Нам придётся выбирать, — прокричала она.

— Что выбирать?

— Что оставить. — Климова выпрямилась, став против ветра. — Вездеход не выдержит полной загрузки. Если оставим здесь всё лишнее, есть шанс доползти. Если нет — встанем наглухо.

В голове Севки шёл активный мыслительный процесс. Не паника, а работа. Парень взвешивал.

— Ты хочешь оставить припасы?

— Ага.

— Тётя Соня рассчитывала на них. — Он сказал это спокойно, но прозвучало страшнее крика. — Да и мелкие с нижнего яруса... Без дополнительных запасов протянут месяц, не больше, а ты предлагаешь оставить их здесь? В пепле. Ради какого-то блока и сраных бумаг.

— Да, предлагаю. — Тая решительно посмотрела на напарника. Севка имел право говорить такое и злиться право тоже имел. Но и она не собиралась делать вид, что выбор лёгок. — Не только ради блока и бумаг, но и ради того, чтобы следующая Нора не услышала «принято» там, где проход скоро схлопнется.

Ветер бил по парнишке, пепел оседал на его плечах, но он говорил прямо:

— Ты не можешь быть в этом уверена.

— Не могу. — Тая не стала врать. — Знаю только, что сейчас у нас есть выбор. А у тридцати одного человека в третьей машине его не было.

Возникла долгая пауза. Севка смотрел на борт вездехода так, словно с чем-то прощался. Потом кивнул. Молча. Они вытащили наружу коробки с пайками и два климатических картриджа, добытых в архиве. Затем накрыли добро брезентом и засыпали пеплом в одной из придорожных ям. Тая работала быстро, без лишних движений, Севка — чуть медленнее. На замену стабилизатора потребовалось пятнадцать минут. Руки работали на автомате, без лишних мыслей.

— Заводи, — велела Климова, залезая в кабину.

Двигатель чихнул, закашлялся и завёлся. Вездеход словно нехотя тронулся. Было видно, что каждый метр давался ему с трудом. Климатический контур показал десять процентов на первом картридже, и Тае пришлось переключиться на второй. Севка заговорил только на третьем километре. Тихо, разглядывая темноту за пластиком щелевого окна:

— Она знала, что рискует собой? Я про Нору…

— Знала. Командиры всегда это знают.

— И всё равно она сказала «верю»?

— Такова её работа — верить тем, кто держит Свет. А наша с тобой работа быть достойными этой веры. В тот момент… мы не справились. Попытаемся справиться сейчас.

Шлюз семнадцатого маяка показался неожиданно. Как тень в пепле, которая едва отличалась от скалистой гряды неподалёку. Вспыхнул аварийный свет, и Руднев открыл внешние ворота шлюза, не дожидаясь запроса. Вездеход вполз в камеру, люк закрылся, отрезав бурю. Двигатель кашлянул в последний раз и заглох.

Руднев открыл люк кабины, осмотрел подчинённых, затем перевёл взгляд на полупустой кузов. Главный инженер не стал поднимать тему груза, которого не было. Только кивнул. Как кивают, когда понимают всё без слов.

— Живы? — спросил он. — И это главное.

Тая выбралась из машины и выровняла дыхание:

— Центр обо всём знает. Вызвали нас прямо в пути.

— Я в курсе. Они два раза уже выходили на связь.

— И что ты сказал?

— Что вы в поле, а связи нет. Что вернётесь, тогда разберусь. — Главный инженер посмотрел на рюкзак, который Климова прижимала к себе как драгоценность. — Ты нашла то, за чем ездила?

— Ага. И даже больше, чем рассчитывала.

— Тогда идём. Расскажешь всё.

Руднев развернулся и направился к внутреннему шлюзу. Тая двинулась следом, чувствуя спиной пристальный взгляд Севки. У входа в жилой уровень мужчина придержал дверь, пропуская Таю вперёд, и тихо спросил:

— Ты уверена, что оно того стоило?

Климова посмотрела на шефа. В глазах Аркадия не было ни насмешки, ни малейшей толики укора. Только усталость и что-то похожее на надежду.

— Уверена!

— Тогда пошли. — Руднев закрыл за собой дверь. — И приготовься за всё отвечать. Перед центром, перед узлом и перед собой.

На сорок второй ступеньке Тая привычно остановилась и провела пальцем по жёлтому кружку, нарисованному детской рукой.

Часть 8. Математика жертв

Руднев медленно раскладывал содержимое рюкзака Таи на верстаке мастерской. Так же, как медицинский персонал раскладывает инструменты перед началом операции. Эталонный модуль согласования, пластины с архивными схемами и распечатки тестовых контуров. Главный инженер брал каждый предмет, рассматривал его и откладывал в сторону, не задавая вопросов. Климова, сложив руки на груди, стояла напротив. Тая догадывалась, что шеф сейчас размышляет не о ценности её находок, а том, чего они будут стоить семнадцатому маяку.

— Отличная работа, — сказал он наконец, не поднимая взгляд. — На объекте вас могли... завалить, или засыпать... или сломать машину. Ты не боялась?

— Боялась. — Тая не стала этого отрицать. — Но это никак не изменит того, что мы с Севкой нашли.

— Ты права. — Аркадий, наконец-то, посмотрел на неё. — Не изменит.

Руднев бегло пролистал данные с пластины логов доступа и отложил. Потом взял распечатку схемы распределённого коридора, развернул её на верстаке и придавил с двух сторон блоками, чтобы та не сворачивалась.

— Вижу… ты ждёшь не дождёшься, когда я призна́ю твою правоту и отправлю всё это в центр, чтобы они там задёргались? — произнёс он наконец.

— Я хочу, чтобы ты объективно посмотрел на все факты.

— Я смотрю. — Руднев выпрямился и потёр ладонями лицо. В свете мастерской начальник выглядел старым. Не уставшим, как обычно, а именно старым. Словно в теле мужчины, державшемся годами, наконец начало что-то сдавать. — Я вижу те семь секунд, которые центр припрятал. Вижу и поднятый ими вручную порог критичности. Я не спорю с фактами и никогда с ними не спорил.

— Тогда почему ты меня остановил? Почему велел мне молчать?

— Потому что правда стоит очень дорого, Тая. — Руднев прошёлся по мастерской, задев плечом подвешенные кабели. — Ты же понимаешь, что будет, когда мы отправим всё это в центр? Они не призна́ют ошибку, а просто отключат наш Маяк от приоритетного снабжения.

Руднев остановился у стеллажа и провёл пальцем по маркировке старого блока — «АО «ЗАСЛОН», 2033 г.»

— Я был знаком с ней больше восьми лет, — произнёс он тихо. — Нора отлично могла оценивать риск. Умела говорить «нет» каждый раз, когда маршрут казался ей неудачным. Если она вошла в то окно, значит… доверяла системе.

— Которая её и убила.

— Система дала ей девять лет работы. Девять лет она возила фильтры, картриджи и блоки питания для поселений, которые умерли бы уже на третью зиму. — Руднев убрал руку со стеллажа и обернулся. — Поверь, я не горю желанием защищать центр. Я хочу лишь сказать, что мир не делится на правых и виноватых так явственно, как этого тебе бы хотелось.

— А я хочу, чтобы следующий командир каравана не услышал «принято» там, где система знает, что проход схлопнется. — Тая подошла к верстаку и ткнула пальцем в распечатку схемы. — Смотри. Это архивная схема распределённого коридора, в которой все узлы не подчиняются единому центру, а подстраховывают друг друга. Периферия получает максимальную автономию. Маршруты перестраиваются куда быстрее, без выделения приоритетов на магистралях. Тут даже логи фильтровать не придётся, потому что фильтровать будет нечего. Все сразу же всё увидят!

Руднев долго и очень внимательно рассматривал схему.

— В центре знают об этом, — сказал он.

— Это точно. Они приходили в архив как минимум трижды. Читали и уходили. — Тая положила на стол пластину с логами доступа. — Они сделали выбор, теперь я хочу сделать свой.

Главный Инженер прошёлся по мастерской ещё раз и остановился у карты. Той самой, которую Тая изучила практически наизусть. С потрёпанными краями и многочисленными пометками, сделанными на протяжении многих лет руками сотрудников. Мужчина провёл пальцем по линии маяков, остановившись в той точке, где карта была практически пустой.

— Центр никого не убивает специально, — печально произнёс он не оборачиваясь. — Центр лишь выбирает, кого не успеет спасти. А это… не одно и то же.

— Для тридцати одного человека в третьей машине это было не так.

— Когда приходится выбирать, кого именно можно спасти, ты принимаешь за это решение ответственность. Поверь мне… Это очень страшно и грязно, до омерзения. С таким грузом на сердце потом ночами не спишь. Но… это убийством не может считаться. — Аркадий помолчал. — Убийство, это когда чистишь лог, чтобы не видеть, кого ты не захотел спасать… Вот в этом ты совершенно права.

Тая смотрела на шефа не отрываясь. В выражении на лице Руднева проступало нечто, чего она раньше не замечала. Не капитуляция, но и не окончательное согласие... Что-то другое. Что-то типа уверенности акробата под куполом цирка, который долго раскачивался на канате и наконец-то решил, в какую сторону ему следует прыгнуть.

— Есть у меня на примете одна башня, — сказал Аркадий. — Слепая для всех. Резервный узел, выведенный из магистрали четырнадцать лет назад. Если сможем поднять её и запустить в качестве нового распределительного контура, то все локальные узлы увидят сигнал от неё и смогут переключиться на новый режим. Центр не сможет его заблокировать. Для этого им придётся отключить к чертям всю сеть.

Тая подошла к карте и посмотрела на точку, которую показывал шеф.

— Слепая башня. Далековато…

— Тридцать километров за основной линией. Там зона с редкими реперами и туда, обычно, никто не суётся.

— Я сунусь!

Руднев вздохнул:

— Если ты это сделаешь, то центр объявит всех нас предателями. Они не простят потери контроля. А в случае если этот план не сработает, то мы потеряем не только все доказательства, но и то, что имеем на данный момент. Узел, снабжение и людей, которые верят, что Свет — это не про ложь.

— Но если я этого не сделаю, то маяки потеряют то же самое. Только медленнее, — ответила Тая. — По одному и так тихо, что никто этого не заметит.

В мастерской стало тихо. Лишь вентиляция привычно гудела в стенах, гоняя через фильтры пепел, который не переставал падать десятки лет. Руднев, стоя у карты, смотрел на неё, и Тая видела, как в мужчине зреет решение.

— Мне придётся забрать с собой второй климатический картридж, — сказала она. — И переносной репер с питанием на шесть часов.

— Возьмёшь из запасов. Я постараюсь списать на плановую замену.

— Севка со мной?

Руднев отрицательно покачал головой.

— Севка останется. — Аркадий отошёл от карты и встал напротив. — Если вы оба не вернётесь, то узел останется без молодых инженеров. Этого нельзя допускать! Я пойду.

Тая открыла было рот, готовясь аргументированно возмутиться, но шеф поднял руку.

— Не спорь со мной хотя бы сейчас. Если наша затея провалится, пусть вешают всех собак на меня. Севка — пацан молодой. У него ещё вся жизнь впереди. — В голосе Руднева Тая не услышала ни капельки жертвенности, только привычный расчёт. — У меня за плечами тридцать лет стажа. Я видел, как целые поселения закрывались только лишь потому, что их содержание подъедало ресурсы у основной магистрали. Видел, как инженеры уходили в поле и не возвращались оттуда, потому что маршрут посчитал их жизни второстепенными. Я видел всё это и каждый раз выбирал наш с тобой узел… Один раз, можно выбрать иначе.

— Аркадий…

— Нора восемь лет подряд доверяла нашей системе, — прервал женщину Руднев. — Мне нужно было сделать это гораздо раньше. Но раньше… уже не наступит. Есть только сейчас.

Климова смотрела на шефа, а в женской груди теснилось что-то, для чего никак не находилось правильных слов. Не благодарность. Благодарность была бы слишком легка. Что-то тяжелее. Что-то похожее на понимание того, сколько стоило ему это решение.

— Отправляемся завтра с рассветом, — сказал Руднев. — Окно прохода правда будет короче.

— Мы успеем.

Тая аккуратно упаковала эталонный модуль в стандартный чехол из войлока и направилась к выходу.

— В архиве, — вдруг сказала она, остановившись в дверях. — На стене я увидела надпись: «Система создана не для отчёта. Система для тех, кто в пути».

Руднев эти слова никак не прокомментировал, и Тая продолжила:

— Нора как раз была среди тех, кто в пути. И мы тоже там будем.

Климова вышла из мастерской и прислушалась. Восемь импульсов, провал, и снова восемь. Семнадцатый маяк. Её узел и её дом. Завтра она рискует его потерять. Или же… дать ему шанс стать чем-то бо́льшим, чем просто узлом, держащимся из последних сил. Она поднялась в диспетчерскую, села в кресло и, по привычке, натянула левую перчатку, затем правую.

На экране по-прежнему горела идеальная по всем параметрам картинка. Чистые логи, ровные графики и зелёные огни подтверждения. Ложь в красивой обёртке.

Климова открыла защищённую папку, где лежали все доказательства, и снова посмотрела на те семь секунд, что стоили жизни тридцать одному человеку. Потом закрыла и создала пустой документ, в который принялась записывать всё, что нашла и узнала. Всё, что не должно было потеряться, даже если они с Рудневым не вернутся. Для Севки.

За окном в знакомой тональности выла буря, и пепел уверенно бил по радарному куполу. Тая писала, а в голове инженера ровно, как метроном, отбивал ритм Маяк-17. Восемь ударов. Провал. Восемь.

Часть 9. Ланской

Тая отыскала закрытый канал в самой глубине коммуникационной панели. В том месте, куда не заглядывали даже при плановой диагностике. Этому трюку год назад научил её Руднев. В тот день они проверяли резервные частоты на случай обрыва магистральной связи. Климова посчитала это излишней предосторожностью, но шеф придерживался старых принципов. Это была единственная линия, которая вела не из центра, а к нему. Тая нажала кнопку вызова и принялась ждать.

Руднев, скрестив руки на груди, стоял у двери и молчал. Севка сидел в углу диспетчерской, сжимая колени руками. Парнишка взволнованно переводил взгляд от одного начальника к другому. Канал отозвался ровно через тридцать секунд. Сначала короткий гудок, за ним щелчок и, наконец, голос. Спокойный, без малейшей степени удивления. Словно только этого вызова и ждали.

— Маяк-17. Полагаю… Таисия Климова?

— Она самая. — Тая не стала уточнять, кто на другом конце линии. Всё это и так знали.

— Координатор Ланской. Слушаю.

Тая собрала весь скопившийся негатив: злость, усталость, страх и постаралась спрятать его поглубже. Скандал и крики ей сейчас были нужны меньше всего. На первый план должен был выйти только холодный расчёт. Как при настройке репера в полевых условиях, где малейшее, незапланированное движение сбивает фазу.

— Я обнаружила архив АО «ЗАСЛОН». В нём, документацию по распределённому коридору, эталонные схемы согласования и тестовые контуры. Также, я видела логи доступа… Кто и когда заходил в архив за последние десять лет.

Возникла пауза. Ланской не перебивал. На том конце просто ждали, демонстрируя собеседнику выдержку профессионала, пережившего много неприятных бесед и научившегося не тратить слова раньше времени.

— Вы обо всём знали, — продолжила Тая, начиная срываться. — Знали, что маршруты можно прокладывать иначе. Знали, что периферия не обязана подыхать, когда центр решит, что её содержание неэффективно. Но вы... даже пальцем не пошевелили, ведь нынешняя архитектура для вас гораздо удобнее... Верно? В ней легко можно спрятать те семь секунд, которые стоили жизни тридцать одного человека...

— Закончили? — Голос Ланского звучал мягко, почти участливо, и это окончательно взбесило Таю.

— Я только начала.

— Даже не сомневаюсь. — В трубке послышался странный шорох. Но той стороне либо что-то переложили, или собеседник просто менял позу. — Тогда позвольте ответить по пунктам вашего обвинения, чтобы не тратить больше время на то, что не изменит ситуацию.

Климова сжала челюсти. Пусть говорит. Она хотела услышать, что он скажет, чтобы узнать, какими словами это называется с той стороны.

— Да, мы знаем о первоначальной распределительной схеме. Да, мы подробно изучили её, протестировали и попробовали внедрить на отдельных участках. И да, в конце концов от неё отказались. — Ланской говорил словно врач, объясняющий пациенту диагноз, но тот заранее не верит в него. — Хотите знать почему?

— Хочу.

— Потому что она не работает в условиях текущего положения. Архивы АО «ЗАСЛОН» создавались ещё до Коллапса. В мире, где были ресурсы, люди, производственные мощности и где каждый узел мог рассчитывать на подстраховку, потому что подстраховывать было кому. Сейчас всего этого нет. Осталось только то, что можно выжать из остатков сети. Этого едва хватает, чтобы удерживать магистрали.

— А как же периферия?

— Периферия снабжается на столько, на сколько в принципе можно помочь ей, не обрушив к чертям собачьим всё остальное. — В голосе Ланского появилась первая жёсткость. — Вы же инженер маяка, Климова и не можете не понимать, что приоритеты жизненно необходимы. Если у вас в наличии всего десять единиц ресурсов на двадцать потребителей, то невозможно раздать всем всё поровну. Придётся выбрать тех, у кого шанс выжить выше, и молить бога, что остальные протянули до следующего раза. Да, это более чем жестоко, но это чистая математика выживания.

— Математика? — переспросила Тая. — А как же порог критичности, поднятый вами вручную за три дня до каравана? Это… тоже часть математики?

— Это один из способов управления паникой, — после длительной паузы ответил Ланской. — Если бы мы каждый раз публиковали данные обо всех сбоях, то узлы начали бы закрывать маршруты при малейшем подозрении на нестабильность. Сеть встала бы, а люди начали бы умирать не десятками, а сотнями. Мы выбрали меньшее зло.

— Вы выбрали ложь и выбрали, кому именно можно лгать! — Тая старалась говорить спокойно, без криков, и в голосе зарождалось нечто, что не давало её перебить. — Нора возила грузы на протяжении девяти лет и знала в секторе каждый маяк, как свои пять пальцев. Она умела читать бурю даже по звукам. Нора спросила меня: «Всё нормально?» — и мне пришлось ответить – «нормально», потому что центр подтвердил маршрут. Нора сказала «верю», так как доверяла системе. Она доверяла мне. Ваша математика не умеет считать «верю».

Снова возникла пауза. На этот раз Ланской не торопился с ответом.

— Я хорошо осведомлён об этом инциденте, — Голос на той стороне линии центра стал тише. Не мягче, а именно тише. — Я знаю имя командира этого каравана. Точно знаю, сколько человек было в третьей машине. Я вовсе не прячусь за статистику без имён, Климова.

— Тогда зачем вы почистили лог?

— Если бы мы этого не сделали, то следующий командир каравана отказался бы от маршрута при первом же подозрении. Поселения на той стороне остались бы без фильтров на три месяца. А там дети… и старики. Там люди, которые не смогут выжить три месяца без климатических картриджей. — В голосе Ланского звучал тот же усталый расчёт, который Тая ненавидела потому, что не могла сломать правильными аргументами. — Я выбирал между одной смертью и многими и выбрал одну. Мне с этим жить.

— А им… уже нет.

— Нет, — согласился он.

В диспетчерской вновь воцарилась тишина. Севка старался не шевелиться, а Руднев всё так же пялился в пол.

— Вы обнаружили эталонный модуль и теперь думаете о Слепой башне? — спросил Ланской. — Я прав?

Тая не отвечала.

— Прошу вас, не делайте этого. — В голосе Ланского появились нотки обречённой усталости. — Я не требую забыть всё то, что вы видели. Я лишь прошу хорошенько задуматься о последствиях ваших действий. Если вы запустите прежнюю архитектуру, то разрушите единый центр принятия решений. Согласен, узлы станут куда автономнее, но это красиво будет выглядеть лишь на бумаге. В реальности, когда придёт очередная, масштабная буря, некому будет координировать защиту, и каждый узел начнёт тянуть одеяло на себя. Кто-то научится договариваться, я в этом не сомневаюсь, но кто-то и – нет.

— Или… научатся все, — уверенно ответила Тая. — Потому что у всех нас не будет иного выбора. Нельзя будет позвонить в центр с требованием: «Решайте за нас».

— Какая благородная мысль. — Ланской произнёс это без малейшей доли сарказма. — Но, благородные мысли не смогут удержать фазу в бурю. Её держат люди с нужной квалификацией, с нужным оборудованием, с нужными ресурсами. Которых на периферии и так не хватает.

— Их не хватает как раз потому, что вы не даёте периферии даже шанса научиться держать фазу самостоятельно. — Климова положила руку на пульт, чтобы почувствовать некую опору. — Вы держите узлы на коротком поводке, называя это заботой. А если поводок вдруг порвётся, то списываете это на «нестабильность среды» и чистите лог.

— А вы сражаетесь не за правду, Климова, — голос Ланского снова приобрёл ровный оттенок начальника. — Вы боретесь за право периферии требовать то, чего мир больше не сможет ей дать. Это весьма благородно. Можно даже сказать правильно — в том смысле, что так должно было бы быть… в теории! Но «должно быть» и «есть на самом деле» — разные вещи. А цена разницы между этими терминами оплачивается людьми, а не принципами.

— Нора как раз заплатила и за эту разницу, — парировала Тая.

— Чистейшая демагогия… В общем, я даю вам последний шанс, Климова. Верните архив на место и забудьте про всё, что нашли там. Работайте, как работали и держите Свет, как вас этому научили. А мы продолжим удерживать нашу хрупкую, пускай и не совсем справедливую, но работающую систему, которая позволяет остаткам человечества выживать.

— А если я откажусь?

— Я вас предупредил! Когда вы попытаетесь активировать Слепую башню, Центральное Реле заблокирует Маяк-17 в общей сети. Полностью. Мы оставим вас без поддержки, снабжения и связи с другими узлами. Тогда ваша правда послужит эпитафией на могиле людей, которые верили вам. Как Нора… поверившая ВАШИМ словам перед входом в окно.

Словесный удар получился максимально прицельным. Тая почувствовала его под рёбрами, в том месте, где застыло дыхание. Ланской знал, куда бить.

— Это… не одно и то же, — произнесла она тихо. — Да, Нора верила мне, но это система её предала. Мои люди верят, что я не предам.

— Вы уверены в этом?

— Уверена, — сказала Тая. — В отличие от вас — я не чищу за своими решениями логи.

Снова молчание. Следом:

— Выбор за вами. Надеюсь, вы сделаете правильный.

Канал закрылся коротким щелчком и в диспетчерской снов воцарился только шум вентиляции. Тая сидела, не двигаясь, и смотрела на тёмный экран.

— Ну и? — спросил Руднев от двери.

Тая медленно сняла левую перчатку, затем правую и положила обе на пульт.

— Они заблокируют нас, если башню запустим. Семнадцатый маяк целиком отрежут от сети.

— Я так и знал.

— И ты всё равно пойдёшь со мной?

Руднев промолчал пару секунд. Потом подошёл к пульту, взял перчатки Таи и аккуратно переложил их рядом с клавиатурой. Как инженер кладёт инструмент, который завтра понадобится.

— Я иду потому, что Нора восемь лет доверяла этой сети, — сказал он. — А может… потому, что кто-то должен был раньше это сделать.

Тая поднялась, но ноги предательски задрожали. Не от усталости, а от слов, что Ланской сказал напоследок.

— Севка, готовь вездеход, — сказала она. — Завтра с утра мы с Аркадием выезжаем.

Парнишка вскочил и шагнул к Климовой.

— Я с вами?

— Нет. Ты остаёшься за старшего. Помнишь, что я тебе оставила?

— Блокнот. Схемы. Коды.

— Если мы не вернёмся — ты знаешь, что с ними делать.

— Держать Свет? — сказал он.

— Держать Свет, — подтвердила она. — Любой ценой. Но только честно.

Климова вышла. Где-то внизу дети играли в «угадай башню по ритму». Тая остановилась прислушиваясь. Восемь импульсов. Провал. Восемь. Маяк-17. Следом через несколько секунд, другой ритм. Более редкий, с характерным провалом на третьей секунде. Маяк-23. Потом, почти на грани сознания, возникло что-то ещё. То, что мальчишки в столовой иногда называли «дрожанием фазы». Слепая башня, молчавшая вот уже десять лет. Скоро Тая заставит её заговорить.

Она отправилась вниз, к гаражу. На сорок второй ступеньке Тая по привычке провела пальцем по жёлтому кружку и пошла дальше.

Часть 10. Решимость

Утро началось с того, что в столовой запахло нагретой водой и чем-то кисловато-сладким — тётя Соня сварила компот из прошлогодних сухофруктов. Тех, что она хранила в дальнем углу склада и которые доставала только в особых случаях. Климова не знала, что именно Соня посчитала особым случаем на сегодня. То, что они уходят, или то, что могут не вернуться. Она остановилась в дверях столовой, не заходя внутрь.

Тётя Соня крутилась возле плиты. Грузная женщина с мозолистыми ладонями, которые помнили ещё довоенные кухонные комбайны. Она разливала компот по кружкам даже не глядя. За столько лет повторяющихся движений, визуальный контроль ей не требовался. За правым столом сидели два механика и обсуждали что-то вполголоса. У стенки, рыжий мальчишка лет десяти отбивал ложкой по столешнице знакомый всем обитателям маяка ритм. Восемь ударов. Провал. Восемь. Потом он остановился, нахмурился и попробовал стучать иначе. Шесть ударов, долгий провал, один короткий.

— Да не так же, — возмущённо воскликнула девочка, сидящая напротив. Малышке было лет семь, не больше. Одна из заплетённых кем-то из взрослых косичек расплелась почти наполовину. — У двадцать третьего провал длиньше, а ты торопишься.

— Я не тороплюсь, у него просто фаза плавает.

— Фаза плавает у девятнадцатого. Ты вообще уже всё перепутал.

Рыжий обиженно засопел, но признавать ошибку не собирался. Тая смотрела на детей и подумала, что мелкие знают ритм башен даже лучше, чем некоторые операторы. Они родились и выросли с этим ритмом, как с биением сердца. Никто их специально этому не учил. Такова особенность человека, когда среда, в которой он выживает, невольно становится языком, понимаемым без перевода.

— Доброе утро, Таечка! — произнесла тётя Соня не оборачиваясь. — Садись, компота налью.

— Не сейчас. — Тая отступила от двери. — Чуть позже.

Повариха повернулась и посмотрела на женщину долго, по-своему. Как смотрят люди, которые привыкли внимать не слова, а то, что скрыто за ними.

— Сегодня уходите? — спросила повариха.

— Ага.

— Далече?

— За линию.

Тётя Соня кивнула. Ни испуга, ни лишних слов. Только кивок, в котором было заключено всё то понимание, на которое женщина была способна.

— Компота с собой захватите, — сказала она. — В термос налью. Пригодится в дороге.

Тая хотела было отказаться… Термос – это лишний вес, а в рюкзаке и так не было места. Но, посмотрев на тётю Соню, передумала. Зачастую её предложение «взять компот» приравнивалось к «возвращайся». И это было куда важней перевеса.

Севка уже был в мастерской. Парень сидел на верстаке, болтая ногами. На коленях раскрытый блокнот, который Тая всучила ему накануне. Климова остановилась в дверях, наблюдая за действиями помощника. Севка не листал и не изучал схемы, а просто смотрел на лист. Как смотрят на карту места, куда боишься отправиться, но точно знаешь, что это сделать придётся.

— Ты всю ночь с ним не расставался? — спросила она.

Парень поднял голову. Под карими глазами виднелись отчётливые круги от недосыпания, но взгляд был вполне сосредоточенным.

— Я прочитал всё — от корки до корки. — Севка закрыл блокнот. — Три раза. Я, кажется, понял схему. Не всю, но главное — понял.

— Вот и отлично.

— Я хочу пойти с вами, — решительно сказал он.

— Нет.

— Тая. — Севка резко спрыгнул с верстака и шагнул к ней. — Я знаю, что ты мне ответишь. Что узел не может оставаться без инженеров… Что я нужен здесь... И так далее... Но я же умею менять реперы в поле. Я не подвёл тебя там… с буфером три-ноль-семь, я...

— Сев. — Климова прервала парня. — Мы не оставим тебя здесь потому, что ты слаб. Ты остаёшься потому, что ты здесь нужен. Неужели, не улавливаешь эту разницу?

Парнишка угрюмо опустил взгляд в пол.

— Если мы не вернёмся, — продолжила Тая. — На узле должен быть человек, который знает, что делать. Не простой оператор, который следит за приборами, а спец, который знает, зачем именно он следит. — Она кивнула на блокнот в руке Севки. — Ты прочитал это три раза и понял схему. Ты слышал ритм в поле не по приборам, а собственным сердцем. Ты знаешь, что значит «верю», которое произносят перед входом в окно. Таких людей на маяке больше нет.

Севка поднял на коллегу взгляд, затем медленно опустил его на блокнот.

— Ты считаешь, что вы не вернётесь? — спросил он тихо.

— Я думаю, что случиться может всё что угодно. — Климова подошла к стеллажу и, взяв с полки войлочный чехол, начала проверять содержимое. Не потому, что того требовал протокол, а потому что руки инженера обязаны что-то делать. — Мы постараемся сделать всё, чтобы вернуться. Но если у нас не получится, ты должен будешь сделать то, что я тебе написала. Не сразу, а только когда поймёшь, что готов.

— А если центр заблокирует наш маяк? После того как вы... ну… после башни?

— Тогда будешь держать Свет и без них. — Тая убрала чехол обратно и обернулась. — Это сложнее. Но ты уже знаешь, как выставлять репер вручную. Знаешь, как правильно считать задержку. Слышал, как два сигнала находят общий язык… Нора девять лет водила караваны без гарантий.

Севка нервно сглотнул. Потом кивнул — один раз, коротко. Он знал, что спорить бесполезно, и в глубине души понимал: Тая права.

— Я тогда ещё разок перечитаю схемы, — сказал он.

— Лады. — Тая направилась к выходу. — И… поешь что-нибудь. Тётя Соня компот сварила.

— Из сухофруктов?

— Из сухофруктов.

— Значит, всё на самом деле серьёзно, — сказал тихо парнишка.

Климова не обернулась. Но уголок женских губ слегка дрогнул. Ещё не улыбка, но уже что-то близкое к ней.

Руднев в гараже возился в кабине вездехода, проверяя показатели. Рядом на сиденье лежали массивные рюкзаки. Эталонный модуль, переносной репер, терминал связи, климатические картриджи, два термоса, пайки на трое суток. Тая переставила один из термосов на сиденье. Шеф покосился на него, но ничего не сказал.

Климова обошла вездеход по кругу. По ритуалу, который она повторяла перед каждым выходом наружу. Проверила гермошвы и фильтры воздухозабора. Затем давление в шинах. Пришлось, как всегда, подкачать правое переднее колесо. Переносной репер проверила дважды, загрузив него старые коды. Заслоновские, что ещё помнили первоначальную сеть. Повесив на пояс аварийный световой модуль, она забралась в кабину.

— Мы готовы? — спросил Руднев.

— Готовы.

Аркадий завёл двигатель, и вездеход ожил, наполняя гараж низким и ровным гулом. Тая словила себя на мысли, что ей приятен этот уютный звук. Ведь двигатель никогда не соврёт. Он или работает, или нет.

— Аркадий, — сказала она.

— М?

— Ты жалеешь?

Руднев помолчал. Не потому, что не знал ответа, а потому что искал наиболее точный.

— Я жалею, что не сделал этого раньше. Сам. Без того, чтобы меня до этого довели.

Главный инженер открыл ворота шлюза. В проёме возникла привычная, серая мгла. Плотная, ровная, без просветов. Ветер принёс мелкую пыль, которая сразу же осела на лобовом. Тая оглянулась. В смотровом окне шлюза было видно, как на верхнем ярусе кто-то включил аварийку. Оранжевые огни. Те, что обычно зажигали при техническом обслуживании венца. Видимо, кто-то очень хотел, чтобы они видели: узел смотрит им вслед. У шлюзового окна возник Севка с блокнотом в руках. Парнишка просто стоял и смотрел. Тая отвернулась.

— Поехали уже, — сказала она.

Вездеход выкатился из шлюза. Бетонные стены семнадцатого маяка сомкнулись за тыльной частью машины. Впереди — серый ноль и тридцать километров до башни, которая не подавала сигнала десять лет. Тая включила фары. Два жёлтых столба упёрлись в пепельную взвесь и растаяли, не преодолев и десяти метров. Но, внутри вездехода никто не нуждался в дальнем свете. Ритма было более чем достаточно. Восемь ударов Маяка-17 растворялись за спинами. Впереди через двадцать километров, ждал Маяк-23 со своим провалом на третьей секунде. А ещё дальше — молчание.

— Тая, — произнёс Руднев, не отрывая глаз от дороги.

— Чего?

— Нора бы такое одобрила.

Тая всматривалась в пепельную мглу и долго молчала.

— Она бы… сначала проверила все реперы и потребовала письменного подтверждения маршрута, — сказала она, наконец. — А потом сказала бы «верю» и поехала первой.

Руднев хмыкнул. Тихо, почти беззвучно, но Тая услышала. Каждый преодолённый транспортом километр отдалял инженеров от родного узла. Тая сжала ремень безопасности, чувствуя, как накопленная за ночь тревога начинает стихать. Страх до конца не исчез, он просто занимал положенное ему место. Этому обучали всех инженеров на выезде в поле.

— Не кисни, шеф, — сказала она Рудневу.

— Вообще-то, это должны быть мои слова, — ответил он.

— Сегодня — нет.

Он помолчал. Потом кивнул. Вездеход упорно полз дальше, в серую неизвестность. В то, что могло стать для них всех или концом, или началом.

Часть 11. Слепая башня

Башня показалась из серой мглы неожиданно. Плотный пепельный вихрь принял горизонтальные формы, обтекая угловатые формы строения. Детали башни проступали все отчётливее. Постепенно проступали детали. Рваные фермы светового венца, торчащие в небо. Обшивка у нижних ярусов, выеденная пеплом практически до арматуры. Пластами осыпавшийся бетон стен. Ветер завывал в пустых шахтах и рассечках в поисках выхода, которого не было.

Вездеход остановился примерно в пяти метрах от входа. Руднев заглушил двигатель. В наступившей тишине было слышно, как бушует буря, как бы намекая всем вокруг, что рано или поздно она своё возьмёт.

— Что у нас по климатике? — спросила Тая, не отстёгивая ремня.

— Первый картридж, ещё сорок два процента, — ответил Руднев, глядя на панель. — Второй — полный. Но фронт гораздо мощнее. На обратную дорогу может и не хватить.

— Тогда постараемся сделать так, чтобы хватило.

Климова отстегнула ремень и начала собираться. Эталонный модуль в рюкзак, туго затянув войлочный чехол. Переносной репер на плечо. Аварийный световой модуль на поясе. Руднев водрузил на себя терминал связи, запасные картриджи и ящик с аварийными маяками.

Вход в башню оказался завален обломками бетона, но они быстро нашли подходящую щель. Узкий проём, куда едва пролезал человек. Тая протиснулась первой и включила фонарь. Луч упёрся в узкий проём коридора. Климова вдруг почувствовала то же, что чувствовала в архиве. Необычную тишину, у которой есть вес. Вот только здесь она была какой-то иной. Пустой. Так, должно быть, молчат места, которые перестали ждать.

— Нам нужен узел питания, — сказал Руднев, сверившись с планшетом. — Это два пролёта вниз.

Каждый звук их шагов дробился, множился и возвращался с небольшим опозданием. Лестница под ногами скрипела, перила шатались, однако несущие конструкции держались уверенно. Тая по привычке считала ступени. Семьдесят три до поворота, потом ещё сорок одна. Когда-то давно здесь носились техники, опаздывающие на смену. Теперь же, здесь царил только пепел да эхо их внезапного проникновения.

Узлом питания оказалось небольшое помещение с массивным пультом, покрытый толстым слоем пылевого налёта, и с тумблерами вместо сенсорных панелей. Тая провела рукой по запылённой поверхности, стряхивая пепел. Под ним показался металл. Качественная сталь, которую делали на века, чтобы та выстояла при любых обстоятельствах.

— Питание отключено, — открыв распределительный щит и поверив кабели, сказал Руднев. — Аккумуляторы на нуле. Если подать внешний источник питания, то система может ожить. У тебя с собой резервные блоки?

Тая достала из рюкзака компактный аккумулятор. Она всегда брала его с собой на случай отключения реперов. Мощности должно было хватить на час, а если повезёт, то и на полтора.

— Ставь. Я пока сниму штатный блок.

Руднев полез в щит. Пальцы Главного инженера забегали по клеммам. Тая подключила аккумулятор и замкнула цепь. Пульт ожил. Первыми начали загораться лампочки. Сначала одна, затем две, потом всё больше и больше. Следующим засветился экран, заливая пультовую бледно-зелёным, аналоговым светом.

— Есть, — облегчённо выдохнула Тая.

— Не радуйся раньше времени — В зеленоватом свете лицо Руднева казалось резче и старше. — Тебе придётся подняться, выставить венец и синхронизировать распределённый ритм. Я останусь внизу. Буду удерживать питание, и следить за контурами. Если напруга просядет, то башня не захватит фазу.

— Один справишься?

— Ты забыла, кто тебя всему научил? — Усмехнулся Аркадий. — Вали. У тебя есть ещё время, пока фронт не накрыл.

Тая спорить не стала. Взяв эталонный модуль и переносной репер, она задержалась в дверном проёме.

— Аркадий.

— Да иди уже, — сказал Руднев не оборачиваясь. — Я слышу тебя на канале.

Климова поспешила наверх. Лестница, казалось, тянулась бесконечно. Каждый следующий пролёт был выше предыдущего. Ступени становились всё уже, в воздух холоднее. Ветер, проникающий сквозь щели обшивки, выл всё сильнее с каждым ярусом. На шестом этаже Тая обнаружила, что перила закончились. На восьмом этаже часть пола отсутствовала. Ей пришлось пробираться по узкой кромке, прижимаясь плечами к бетону и стараясь не глядеть вниз.

– Не смотри вниз. Считай ступени и слушай ритм, – бормотала она про себя.

И Тая считала. Сто сорок восемь, сто сорок девять, сто пятьдесят. На последнем пролёте лестница кончилась. Выход на верхнюю площадку был плотно завален обломками. Обследовав препятствие, Тая нашла в нём узкий лаз в полметра шириной. Она едва протиснулась в него, прилично оцарапав плечи о бетон. Поднявшись с колен, Климова оказалась под открытым небом.

Венец был мёртв.

Восемь стальных ферм сиротливо утыкались в серую мглу. Три из них были сломаны, остальные покрыты толстой коркой спёкшегося пепла. Уцелевшие прожекторы смотрели в разные стороны. Механизм поворота явно заклинило. Ветер здесь бил порывами, каждый из которых пытался сдвинуть Климову с места. Тая расставила ноги пошире и, найдя равновесие, огляделась.

Далеко, сквозь кружащую серую взвесь, с трудом угадывался ритм семнадцатого маяка. Восемь ударов, провал, восемь. Тая почувствовала его даже раньше, чем смогла разглядеть. Как угадываешь присутствие человека в тёмной комнате до того, как включаешь свет. Она приблизилась к центральному пульту управления венцом. Шурупы на защитной панели от времени прикипели. Пришлось достать отвёртку и навалится всем телом. Первый не шелохнулся. Второй прокрутился вхолостую. Третий, скрипнув, поддался.

В наушнике раздался голос Руднева:

— Тая, питание на венец я подал. Нужна ручная синхронизация. Индикаторы обнаружила?

Климова взглянула на пульт. Лампочки на панели горели тускло и нестабильно, постоянно мерцая.

— Индикацию вижу, но механизмы заклинило. Сейчас постараюсь исправить.

— Поторопись! Фронт ускоряется. — Пауза. — У тебя двадцать минут. Максимум!

Пришлось браться за монтировку. Универсальный для любого спеца инструмент. Вставив один конец в зазор между шестернями, Климова с силой надавила на другой. Раздался жуткий скрежет. Она нажала ещё посильнее и почувствовала, как перчатки проскальзывают, а плечи начинают гореть от напряжения.

— Ну… давай же, — прорычала она. — Давай! Тебя ведь строили люди, которые делали всё на совесть.

Шестерня сдвинулась. Сначала на пару зубцов, потом ещё на один, потом механизм взвыл, просыпаясь после долгого сна. Венец начал медленно поворачиваться. С хрустом и скрежетом, который Тая прочувствовала не только ушами, но и ладонями, и даже зубами. Прожекторы разворачивались, возвращаясь в нужное положение.

— Есть! — радостно воскликнула Климова. — Венец поднят!

— Подаю питание на модули. — В голосе Руднева послышалось напряжение. — Запускай синхронизацию вручную.

Монтировка оказалась куда эффективней отвёртки, справившись с защитой панели на раз. Тая вытащила эталонный модуль и быстро подключила его к пульту. Экран тут же запросил коды доступа. Старые. Заслоновские. Те, что она нашла в архиве и что помнили самую первую сеть прежнего мира. Система на секунду зависла, будто проверяя, помнит ли она сама эти коды и… приняла их.

На зелёном экране развернулась схема распределительных коридоров. Однако все восемь ближайших узлов оставались серыми не отвечая. Только датчик Слепой башни сиротливо пульсировал в центре схемы, продолжая отправлять эталонные импульсы в пустоту. Тая, проклиная всё на свете, начала отправлять молчавшим узлам запросы на синхронизацию. Вручную. Внезапно в ухе Климовой раздался щелчок, и послышался голос. Не Руднева. Другой.

— Говорит Центральное Реле. Мы зафиксировали несанкционированную активность на объекте в квадрате семь — двенадцать. Немедленно прекратить все работы. Маяк-17 отключается от общей сети. Повторяю, Маяк-17 отключается от общей сети. Все локальные реперы вашего сектора с этой минуты заблокированы. Приём.

Тая вырубила коммуникатор и посмотрела на схему. Восемь серых узлов и горящая башня по центру. Она оставалась одна. Без связи, без подтверждения, без сети. Центр выполнил обещание Ланского, заблокировав реперы.

— Тая... Центр вырубил локальные реперы. — голос Руднева в наушнике казался спокойным, но Климова понимала, что шеф в мыслях кроет матом руководство. — Захват фазы провален к чертям собачьим, а нижний контур уже начинает перегреваться. Если мы не получим ни от кого подтверждения, то модуль сгорит.

— Знаю, — ответила Тая. — Есть ещё один путь.

Климова лихорадочно вспоминала схему на экране терминала в архиве. А если точнее, то одну из строк в технических характеристиках. Она тогда не поняла, для чего та была предназначена. Или поняла, но не позволила себе в тот момент думать об этом.

«В аварийном режиме узел способен передавать эталонный сигнал напрямую, минуя реперную сеть, при наличии активного модуля согласования не ниже класса А».

Класс А. Серийный номер 0017.

— Аркадий, — сказала она. — Старая архитектура позволяла узлам замыкаться напрямую, без реперов. При условии, что есть хотя бы один маяк с эталонным сигналом. А значит, мы можем стать этим маяком.

— Но… Это же тестовый режим. — ответил Руднев. — Его использовали только на полигонах.

— Другого выхода нет.

Последовало небольшое молчание. Потом:

— Сколько для этого тебе нужно времени?

— Минуты три. Может… четыре.

— Я постараюсь питание удержать, так что – работай.

Тая принялась быстро перестраивать эталонный модуль на прямую передачу. Пальцы летали по клавишам клавиатуры — параметры, задержки, импульс. Это практически не отличалось от настройки репера в поле, вот только ставки сейчас были другие, а запасного времени не было. Буря снаружи продолжала давить на фермы венца, вынуждая стонать всю конструкцию. Пепел упорно залеплял весь экран, и Климова периодически протирала его рукавом, не глядя и не останавливаясь.

Восемь серых узлов на схеме упорно продолжали молчать. Тая отправила первый сигнал на родной, семнадцатый маяк. В долгую паузу, проследовавшую за этим, казалось, уместились все события последних трёх дней. Злосчастные семь секунд, тридцать один человек, Нора, сказавшая ей «верю», Севка с блокнотом у шлюзового окна, надпись на стене архива и… Маяк-17 загорелся зелёным.

На экране от Слепой Башни до семнадцатого маяка протянулась тонкая, светящаяся линия. Визуально она была далека от геометрического совершенства... Но была более чем живой! С той самой, знакомой дрожью и микропровалами. С той самой грязью, которой не бывает в чистых логах. Севка принял сигнал и смог его удержать.

Потом ответил второй узел. Двадцать третьего маяка. За ним третий, следом четвёртый. Никто не ждал разрешения и не запрашивал центр. Башни слышали эталонный ритм и автоматически под него подстраивались. Словно детишки, которые угадывают башню по импульсу, не зная теории. Просто лишь потому, что слышат его с момента рождения. Ответил пятый, за ним следом шестой.

Снизу от помещения с узлом питания, донеслись нетипичные звуки. Сначала глухой удар, потом продолжительное шипение, следом жуткий треск. Связь с Рудневым оборвалась без малейшего предупреждения.

— Шеф? — Тая не отрывала глаз от экрана. — Аркадий, ответь мне.

В ответ тишина.

Маленький, седьмой узел, находился на самом краю сектора. Центр давно списал его как нерентабельный, но, и он ответил! Линия к нему казалась еле заметной. Тонкой, прерывистой, как сигнал давно умирающего репера. Но, она всё же была. За седьмым «вспыхнул» восьмой, и на экране появилась невероятная в своём содержании надпись:

«Распределительный коридор установлен. Фаза удерживается стабильно. Активных маршрутов: 12».

Тая перечитывала надпись по кругу, и в её голове роилось целое облако радостных мыслей: «Двенадцать маршрутов, восемь живых узлов, которые увидели напрямую друг друга впервые за десять лет. Без центра. Без фильтрации. Без чистых логов».

Потом, словно очнувшись, она рванула вниз. Сто пятьдесят ступеней лестницы остались не пересчитанными. Шаткие перила, темнота, которую пробивал только фонарь, и запах горелого пластика. Она практически на ощупь добралась до узла питания. Аварийное освещение сдохло. Аккумулятор сел. Тишину нарушало только её дыхание, которое Климова не могла унять.

— Аркадий, — позвала она в темноту.

Никто не ответил. Тая включила фонарь. Луч метнулся по комнате, освещая оплавленные провода, почерневшие стены и распределительный щит с выбитой панелью. Руднев лежал рядом с ним, лицом вверх. Глаза мужчины были открыты. Тая упала на колени рядом и схватила его за обожжённое током запястье. Пульс был. Слабый, нитевидный, но был.

— Аркадий. — Она сжала руку шефа покрепче. — Это я... Слышишь? Коридор выстроился. Восемь узлов. Двенадцать маршрутов. Ты слышишь?

Веки Руднева вздрогнули. Его глаза нашли лицо Таи, фокусируясь на нём.

— А фаза? — прошептал он.

— Удержана. Всё работает. Ты продержался даже дольше, чем это нужно было. Я сейчас вызову помощь.

Тая потянулась было к коммуникатору, но Руднев остановил, слабо сжав её пальцы.

— Подожди. Ты сказала... двенадцать маршрутов?

— Ага!

— Значит, всё это было не зря. — В уголке мужских губ дрогнуло некое подобие улыбки, которой Тая не видела уже несколько лет. — Значит… Нора... всё же не зря.

Климова сжала руку шефа ладонями, но ответных слов не нашла. Любые слова, произнесённые ею сейчас, не смогли бы правильно описать её чувства. Тая просто держала Руднева за руку и смотрела, как тот дышит. Тяжело, с усилием, но дышит. Потом вызвала помощь.

Маяк-23 отозвался первым. Но, прежде чем Тая начала говорить, в эфире прозвучал незнакомый, молодой голос с лёгким акцентом:

— Это Слепая башня? Мы видим сигнал и сформированные коридоры. — В последовавшей за этими словами паузе послышались возбуждённые голоса. — Вы нас слышите?

— Слышу, — ответила Тая.

— У нас здесь… раненые. Двое суток в поле сидим. Климатический ресурс на нуле. Нам срочно нужен проход. — Голос дрогнул. — Вы сможете нас провести?

Тая посмотрела на крохотный экран коммуникатора.

— Коридор открыт, — сказала она. — Следуйте согласно ритму в восемь импульсов, провал, восемь. Этот эталон вас выведет.

— Принято. — Голос стал чуть увереннее. — И спасибо… Спасибо, Слепая башня.

Аварийный канал закрылся, и на узле питания снова стало тихо. Тая, переговорив с двадцать третьим, уселась на холодный бетон рядом с Рудневым. Вездеход с маяка пришёл через сорок минут. Медики были быстрыми и немногословными. Они осмотрели пострадавшего, зафиксировали, погрузили на носилки и вынесли. Тая ещё немного посидела в пустой комнате. Потом медленно встала и подошла к пульту. На схеме все так же горели восемь узлов, не переставая видеть друг друга. Она достала из кармана пластину с семью секундами правды и, подержав её в руке, убрала обратно. Пластинка уже не была единственным доказательством. Теперь доказательством была вся сеть. Живая, неровная, честная. Двенадцать маршрутов, по которым сейчас двигались люди, слыша эталонный ритм. Как Нора. Только теперь башни не врали.

Часть 12. После света

Буря ослабевала неохотно, словно не собираясь уступать всё то, что успела взять. Пепел продолжал висеть в воздухе плотной взвесью. Ветер уже не выл, а тянул ровно, унося основную порцию пепла куда-то к востоку. В те безжизненные места, где не было уже ни маяков, ни реперов, ни людей.

Тая выбралась из Слепой башни не сразу. Она долго стояла в проёме той щели, через которую протискивалась с Рудневым. Из серой мглы постепенно проступали контуры маяков. Маяк-17 — восемь ударов, провал, восемь. Маяк-23 — шесть, долгий провал, один короткий. Климова провела рукой по холодному куску арматуры и, оценив обстановку, вышла.

Вездеход двадцать третьего маяка стоял неподалёку. Водитель, молодой парень, лет двадцати, с заспанными глазами и свежим ожогом на правой щеке стоял, прислонившись к крашеному борту. Он смотрел на башню так, как смотрят на что-то волшебное, во что не верят до последнего.

— Вы же… та самая? — спросил он, когда Тая подошла ближе.

— Та самая — это какая?

— Со Слепой башни. На канале болтали, что Слепая башня коридоры открыла. Мы даже не поверили сначала. Думали… помехи какие. Потом поняли, что нет.

— А как поняли?

— По ритму. Ни одна помеха не держит ритм так долго. Это либо система, либо человек.

— А как там те… потеряшки? — спросила Климова.

— Живы. — Парень улыбнулся. — Двое суток провели в поле на последнем картридже. Если бы немного, и… Спасибо передавали!

— Пусть за ритмом следят. Если сигнал начнёт плавать, дайте знать на семнадцатый маяк. Там есть человек, который знает, что делать.

— Севка, что ли? — спросил парень.

Тая остановилась.

— Откуда знаешь его?

— Так он на канале уже два часа, — ответил водитель. — Настраивает, проверяет, спрашивает. Говорит, у третьего узла фаза плавает, и он должен разобраться, почему… Крайне шумный парнишка, но слух отменный.

Климова кивнула, потом развернулась и пошла к своему транспорту. Дорога обратно заняла чуть больше времени, чем должна была. Вездеход шёл с трудом. Двигатель, на последних процентах второго картриджа, кашлял натужно, и Тая вела машину без спешки. За окном серая мгла продолжала светлеть, становилась чуть менее тёмной. Один оттенок серого сменялся другим, а Климова думала о Ланском.

Он наверняка позвонит. Возможно, даже сегодня. Обвинит, что она нарушила все протоколы. Будет угрожать минимальным снабжением для узлов. Скажет, что её действия поставили под угрозу безопасность всей сети. В некотором смысле он будет прав. Но только в том, узком смысле, что не учитывал Нору, надпись на стене архива и те двенадцать маршрутов, открытых ими с Рудневым без разрешения. Тая пока не знала, что ответит Ланскому. Но знала точно, она обязательно снимет трубку и ответит.

Родной маяк появился плавно, проступая из облака серой мглы. Сначала ритм, потом свет, за ними стены. Оранжевые огни верхнего яруса продолжали гореть. Видимо, Севка не выключал их всё это время. Шлюз открылся даже раньше, чем она нажала на тормоз. В проёме, в комбинезоне, перчатках, планшетом в одной руке и термосом в другой, встречал Севка. Бледный, но возбуждённый, с красными от недосыпа глазами. Когда вездеход вкатился в камеру и люк закрылся, парень подбежал и открыл дверцу кабины. Севка бросил встревоженный взгляд на пустое пассажирское кресло.

— Аркадий?

— Он жив, — поспешила успокоить Тая. — На двадцать третьем маяке. Ожогов нахватал, но без угрозы для жизни.

Севка выдохнул облегчённо.

— Я видел, как вы её запустили, — сказал он. — На схеме. Один за другим, все восемь. Когда увидел первый сигнал от башни, даже не поверил сначала. Думал, сбой. Потом понял, что нет, и стал отвечать.

— Слышала. — Тая вылезла из кабины и взяла рюкзак. — Мне сказали, ты уже два часа на канале.

— Ещё бы! Теперь всё видно, как на ладони. У третьего узла фаза плавает, — в голосе Севки появилась та деловитость, возникающа у людей нашедших задачу, в решение которой можно с головой погрузится. — Думаю, репер там нестабилен. Хочу завтра проверить, можно ли выставить переносной модуль в качестве компенсации.

— Проверь. — Тая остановилась и всмотрелась в помощника. — Ты хоть ел что-нибудь?

— Нет.

— Тогда иди и пожуй для начала. — Климова взяла термос. — Это от тёти Сони?

— Ага. Она третий раз уж заваривает. Говорит, первые два остыли.

Тая открутила крышку. Знакомый, кисловатый запах ударил по обонянию. Климова сделала глоток прямо у вездехода и почувствовала, как внутреннее напряжение начинает спадать.

— Не жди меня, — повторила она. — Я скоро.

Севка вышел. Тая закрыла внутреннюю дверь шлюза и поднялась в диспетчерскую. В комнате всё было так же, как она и оставила. Тёмный экран, пульт, стойки с индикаторами. Её перчатки лежали рядом с клавиатурой. Тая взяла левую, надела. Потом правую и включила экран. Картинка теперь была совершенно иной. Графики фаз отличались от прежних небольшими провалами и паразитными колебаниями, которые бывают только в условиях реальной среды. Сигналы от восьми узлов вспыхивали с той самой «грязью», которую не вычистишь из логов. Маяк-17, Маяк-23 и шесть малых узлов по периметру. В центре схемы — Слепая башня, держащая эталонный ритм для всех, кто нуждается в нём. Тая смотрела на всё это «несовершенство» довольно долго. Потом открыла журнал и нашла в нём пустую строку. Рука сама вывела нужное:

«Распределённый коридор активирован. В секторе восемь узлов и двенадцать маршрутов. Телеметрия — в норме для реальной среды».

Тая закрыла журнал и покосилась на коммуникатор. Тот молчал. Ланской пока не звонил, но обязательно позвонит. Она скажет ему, что все двенадцать маршрутов работают. Что трое суток в поле — это не абстракция, а люди с конкретными именами. Что семь секунд — это не глюк системы, а его «нестабильность среды» больше не будет единственным объяснением. Может быть, он послушает. Но, скорей всего нет. Семнадцатый маяк потерял приоритетное снабжение, и следующая зима будет для них тяжёлой. Может быть, центр даже найдёт способ заблокировать то, что они сделали с шефом. Может быть… да много ещё чего может быть. Сейчас было важно другое! Все двенадцать маршрутов были открыты. Где-то на одном из них полз вездеход с тремя ранеными, которые провели двое суток, готовясь к смерти. Севка сидел в столовой и думал о нестабильном репере третьего узла. Руднев дышал на двадцать третьем. Этого было достаточно, чтобы стать завтра проснуться и продолжить свою работу.

Тая сняла перчатки и вышла. В коридоре неизменно пахло озоном и перегретым войлоком. Тот самый, знакомый с детства коктейль запахов, который отражал жизнь маяка. На сорок второй ступеньке инженер привычно остановилась, наклонилась и провела пальцем по жёлтому, меловому кружку. Медленно, как проводят по вещам, что очень важно запомнить. Чуть ярус ниже, мелкие активно спорили о ритмах. Теперь голосов было больше. Пять или шесть, перебивающих друг друга.

— Это же Слепая башня, — говорил мальчишка с невероятной уверенностью. — Слышишь? Она добавляет свой ритм после третьего удара. Вот… слушай.

— Да слышу я, — ответила девочка. — Но у неё ритм странный. Не такой, как у других.

— Она же молчала столько лет! Просто… ещё не привыкла.

— Башни не привыкают.

— А эта — привыкает, — уверенно произнёс мальчишечий голос. — Она живая.

Тая слушала этот спор и широко улыбалась. Наверно, впервые за трое суток. Потом отправилась вниз. В столовой тётя Соня разливала по тарелкам что-то горячее. Запах этого «что-то» был такой, что у Климовой слюной наполнился рот и скрутило желудок в сладостном предвкушении. Она не ела с утра… А может, и куда дольше. Тая не могла точно вспомнить. Перед Севкой, сидевшим в углу, стояла кружка и лежал открытый блокнот. Парень что-то быстро чертил в нём не отрываясь. За соседним столом, жестикулируя, Вадим объяснял напарнику, как пепел проедает прокладки. Обычное утро. Почти. Тая взяла кружку и села за стол напротив Севки. Тот поднял голову.

— Третий узел, — сказал он без предисловий. — Я думаю, там дело не только в репере. Может быть, проблема и с согласующим блоком. Если бы мы могли получить доступ к их буферу...

— Получим, — ответила Тая, взяв кружку обеими ладонями, согревая пальцы. — Теперь точно получим. Это же распределённая сеть, Севка. Не красивая схема на бумаге из центра. Один узел теперь увидит проблему другого и сможет помочь.

Севка посмотрел на Климову, потом кивнул.

— А когда... вернётся Аркадий? — с затаённой надеждой спросил парень.

— Скорее всего, что нескоро. Но вернётся!

— Мы справимся?

Тая посмотрела на красные глаза помощника, на блокнот со схемами, на мужские руки, которые три дня назад дрожали, удерживая в поле инструмент.

— Справимся, — сказала она уверенно.

Гудящая вентиляция Маяка трудолюбиво гоняла воздух сквозь фильтры. Но, даже она не могла заглушить споры детей с нижних ярусов о новых ритмах. В сорока километрах к юго-востоку, возрождённая Слепая башня теперь держала фазу для всех, кто находился в пути. Её свет просто указывал путь. Честно, со всеми погрешностями и дрожью в сигнале. Именно так, как и должен был делать это. Потому что дрожь — это вовсе не сбой, а лишь признак того, что система жива. Что в ней трудится множество инженеров, что слышат ритм и идут по нему. Даже несмотря на то, что не уверены, что их ждёт впереди.