Конец лета конца лет

Посвящение и Пролог

Алексею Вдовенко —

мужу моему любимому,

единственному, неповторимому

во всех веках и пространствах

и каждому землянину

Посвящается…

Ты пришёл нагишом и уйдёшь, в чём родился,

Даже если тебя разнарядят в парчу.

Чтобы в мире большом

Ты с толпою не слился, —

Не стремись из неё выделяться, ничуть.

Из толпы выделяют не рост и не внешность,

А лишь свет твоих глаз — отраженье души.

Этот свет проницает вселенскую вечность,

Где пространство времён звездопадом шуршит.

Миру этому отдан ты будто бы в жертву.

Будь возвышенно горд «наказаньем» таким:

Под венцом золотым — голубая планета,

Чьей наивною нежностью Космос раним!

Охрани! Сбереги! Возроди все потери!

Без тебя этой милой планете не жить!

В справедливость любви возврати её веру,

Чтобы вновь не боялась планета любить.

Только это! — Ни грана тщеславного лоска!

Пусть тщеславие прахом с тебя опадёт:

Ты пришёл на планету — вернуть её звёздам.

Всё иное — фальшивый, сусальный налёт.

Ты пришёл нагишом и уйдёшь, в чём явился.

Так живи, чтоб суметь в окончательный час

Улыбнувшись, подумать: не зря ты родился

На планете любви под созвездьем Пегас!

Пролог

— Теперь ты понял, что такое Земля?

Мягкая, тёплая, мелодичная волна вопроса, Его Вопроса, с невероятной нежностью, заботой и любовью омыла моё сердце, читая в нём ответ.

Каждый раз, когда ответ мой был верен, Он оказывался настолько рядом, что я словно кожей человека ощущал исходящее от Него ласкающее тепло. Вот и опять, Он даже предстал передо мною в облике. И я, лучась от счастья лицезреть Его, спросил, как спросил однажды:

— Почему ты предстал в этом облике?

Он понял, улыбнулся и ответил, даже словами, прозвеневшими чистейшей бархатистой мелодией:

— Потому что в этом облике меня знают все.

Это действительно так. В этом облике Его знают не только христиане, не только земляне, но все существа и сущности во всех мирах.

— Ты возвращаешься, — произнёс Он вновь голосом, — вернуть её.

Я пожалел, что у этой планеты, где давал Он очередной свой урок для меня, не оказалось ни одной птицы, чтобы, ворвавшись в её тело хоть мизерной частичкой духа, взмывать в высь небес, кувыркаться в облаках, пронзая их насквозь, и петь при этом, петь, насколько позволят лёгкие и голосовые связки…

Дух, конечно, сам по себе хорошо летает, но сумасбродства ему не подходят. Разве, в каком-то теле. Тем более, — дух, пробудившийся и прошедший очищение первое на Земле, человеком.

Человеком, единственным из всех существ Вселенной созданным для несения духа господня самим господом. Человеком же будучи, получивший — тоже единственный — от господа свободу выбора…

Этот дух, наверное, до самой последней ступени пути очищения, до самого слияния в суть единую божественную останется таким вот, своевольным, сумасбродным, исполненным самоиронии. Словно в дополнение к уже изначально существующим препятствиям, кои предстоит преодолеть для восхождения на ступень последующую, обязательно ему надо создать ещё с десяток-другой. Дабы, преодолев их тоже, уже под ощущение и видение ласково-удивлённой улыбки: «Ох, человече…», как вольную программу, кроме обязательной, выполнив, тут же полыхнуть смешным самодовольством: «А?! Каков?» — уже этим ставя новую «вольную» препону перед очередной, едва намеченной слабым контуром, ступенью пути своего восхождения.

А я был и остался человеком, землянином. Даже так далеко на протяжённости пространств и времён. Даже познав уже зачаточно: нет их — ни пространств, ни времён…

Но как же нужна человеку его Земля!

Он почувствовал моё состояние и снова улыбнулся.

— Там есть, в ком полетать. Кажется, опять драконы. А может, это летучие мыши мутировали. Разберёшься. И ты не один туда отправишься. Дай в своём Храме восстанавливает историю Земли, и ты ознакомишь его с Архивом людей. Ты найдёшь его… Ведь ты всё помнишь…

* * *

Я помню всё.

Я переходил из тела в тело настолько стремительно, что порой не сразу осознавал причину внезапной своей немощи, вдруг теряя способности нормально двигаться, говорить. Только какое-то время погодя понимая, что я уже не взрослый человек, а вновь младенец, и надо опять набираться терпения и ждать…

Поначалу это было мучительно. Но, спустя несколько воплощений, я приспособился к новому виду существования.

Сроки неведомы. И, поскольку я решил остаться до срока на Земле, душа, когда умирало или погибало очередное тело, даже не поднимаясь в надземье, тут же переходила в ближайшего новорождённого. Когда я это понял, решил, что получил уникальный шанс выбирать родителей. И выбрал.

Ближе к кончине, поселился неподалёку от ожидающей рождения ребёнка молодой интеллектуальной семьи. И… возродился в теле мутанта в семье уродцев, прозябающих тут же, в подвальном помещении. И, поскольку жизнь уродцев была коротка, а плодились они с немыслимой быстротой, до конца дней своих на Земле остался мутантом.

Как после выяснилось, — это был Его дар мне. Ибо мутация шла на выживание в новых, быстро меняющихся условиях существования на Земле.

* * *

Я помню всё.

На Земле бушевало лето.

Проходили такие катаклизмы и катастрофы, что теряло смысл деление планеты на государства, материки, климатические зоны.

Какое-то время социальную среду пыталось контролировать самоназванное Всемирное Правительство. Ему противостояла Всемирная Коалиция, им обоим — Вселенская Ассамблея.

Все эти горстки политиканов непрестанно где-то, в каких-то сверхпрочных, сверхглубинных бункерах заседая, выдавали всевозможные, не сообразуемые с действительностью, указы, приказы, рекомендации. И пока они в этом старались перещеголять друг друга, противореча друг другу и часто самим себе, на местах здравомыслящие люди просто действовали.

Уже было поздно и невозможно уничтожить по всей планете накопленное ядерное, химическое оружие. Все запасы его теперь попросту сбрасывались в океан, частично были отправлены в космос всеми наличными кораблями. Их до сих пор Наблюдатели вылавливают, перенаправляя на Солнце, Юпитер, где губительная начинка просто сгорает, переплавляется.

Едва с этим управились, — целая серия землетрясений огромной разрушительной силы, волна за волной прокатились по всей планете. Резко изменились очертания и так уже обгрызенных океаном материков. Они сместились, смешались в какую-то новую Сушу. И бесследно исчезли, будто канули (и, наверное, действительно канули), все правительства, коалиции и ассамблеи.

Кабельная связь прервалась окончательно. Оставалась спутниковая и радио. На радио проходили ужасные помехи, спутники же один за другим выходили из строя, падали на Землю. Но, используя последние возможности связи, повсеместно на планете люди остановили нефтегазодобывающую и ядерную промышленность. Были погашены все ядерные реакторы, законсервированы, какие удалось, скважины.

* * *

Я помню всё.

На Земле бушевало лето.

Слово, когда-то любимое большинством жителей планеты, обрело новый, зловещий смысл. Стало даже не синонимом, — главным толкованием конца света.

Практически исчезла питьевая вода. Её добывали теперь конденсированием и дистилляцией. При таких огромных когда-то запасах её в ледниках! Увы. Ледники таяли и уходили в пустые недра, в океан…

…И высвобождали, впаянные в толщи их, за тысячи и миллионы лет древнейшие микроорганизмы, вирусы. Те, оживая после архипродолжительного анабиоза, несли растительному, животному миру, человечеству массу неизвестных, неподдающихся лечению, болезней. Чудовищные пандемии волна за волной выкашивали население сотнями тысяч. Гибли от болезней животные, птицы. Часто больший ущерб, из страха распространения заболеваний, им наносили противозооэпидемические санитарные отряды. Те не разбирались — сколько в стае, в стаде заболевших, не отделяли здоровых, — уничтожали подчистую.

А тающие полярные шапки гнали и гнали всё новые и новые айсберги, выплавляя из себя ещё более неизвестные, ещё более опасные виды болезнетворных организмов. Поистине сундуком Пандоры оказались эти естественные холодильники — хранилища генофонда давно отшумевших эпох.

Естественно, принимались общепланетарные меры в попытках остановить или хотя бы замедлить этот процесс. Но эффект достигался не более, как если попытаться замедлить вращение Земли. Ведь, хоть и очевидна иным была точка опоры, рычаг, переворачивающий мир, — не для рук и разума человеческих.

К окончанию таяния льдов, низменные части материков буквально плавали на водяной подушке. И… стенали от жажды: пить! пить! Ибо извергались отныне здесь хляби земные невообразимыми растворами сотен и тысяч химических соединений, с жизнью органической не совместимыми. И стекали ручьями в реки, и опасны стали потоки эти для зверья, для растений, для человека. Жгучие, разъедающие, дышащие ядовитыми испарениями, кои, возносясь в небеса — разносились в тучах ветрами, поливали дождями смертоносными.

Долго, ещё очень долго кипеть им в котлах недр земных, сочиться сквозь фильтры пород, конденсироваться, охлаждаясь в глубинных пещерах, вновь и вновь проходя круги своих путей очищения… от плодов деяний человеческих. Пока вернётся, возродится сила животворящая, и выбьется однажды ключом светлым, чистым, не опаляющим корней растений, не разъедающим шкуру зверя, жадно припавшего к источнику жизни.

Долго, очень долго…

Горные районы стали совершенно непригодны для обитания. Горы рассыпались в щебень и мелкую крошку с непостижимой скоростью. Скальные материки, раскалённые многолетней засухой, заливаемые поднявшимся океаном, сотрясаемые катастрофическими извержениями древних и новорождённых вулканов, раскололись на тысячи и тысячи островков, затонули.

На всей Земле, на всей оставшейся Суше бушевало лето. Смертоносное, пылающее.

Я помню всё.

* * *

Не осталось уже растений выше стелющихся колючек. Деревья, целыми лесными, таёжными массивами погибшие ещё в первое десятилетие засухи, частью сгорели, а в большинстве, рухнувшие, были засыпаны песками, пылью и щебнем с гибнущих гор, унесены огромной силы ураганами, смерчами в океан, туда, где тонули хрупкие островки былых материков…

Животные исчезли. Сначала крупные, такие как слоны, жирафы, бегемоты. За ними — хищники, под конец — травоядные, от полнейшей бескормицы, безводья. Из птиц остались одни падальщики: грифы, вороны, некоторые виды орлов.

Устойчивых мутаций среди животных и птиц не наблюдалось. Они просто не успели мутировать. И никакие кролики-кенгуру и улитки-тушканчики по планете не прыгали в поисках кого пожевать. Кроликами и сверхживучими крысами хорошо подкармливались птицы, улитки же благополучно переселились в океан. А на суше безмерно расплодились всеядные насекомые — тараканы во всех разновидностях, пауки, на них охотящиеся, стрекозы и тому подобные.

На Земле бушевало лето.

И планета была похожа на большую страдающую собаку, что качается в горячей пыли, время от времени встряхиваясь всей шкурой, очищая себя от пыли, грязи и надоевших паразитов.

Я помню всё.

* * *

Люди не дичали, нет. И в таких условиях они продолжали жить, создавать семьи, рожать детей, получать образование, приспосабливаться к новым условиям.

Их оставалось не так уж много. И всевозможных стратегических запасов, разбросанных по разным точкам Земли, оказалось более чем достаточно, чтобы население, научившись очень экономно и рационально питаться, не страдало от голода, от нехватки тех или иных микроэлементов, витаминов.

Самыми популярными предметами изучения теперь были физика и химия. Отбросив былые догматы, никем и ничем не ограниченные, новые учёные совершали великие открытия в этих и других областях науки. И вскоре начали сооружать то, что когда-то было вымечтано в фантазиях — резервации под куполами. Купола состояли из полей, потому от непрерывных подвижек почвы не разрушались.

Мутанты, в среде которых продолжались мои воплощения, отлично приспособились к существованию на беспокойной, практически голой планете. Мы научились накапливать природное электричество и, расширяя собственное биополе, контактирующее с электрическими, магнитными полями, создавать свои личные капсулы, защищающие особь от внешних воздействий. При этом обходились мизерными количествами конденсированной влаги и растительной органики в виде клубней на корнях колючек. Те стелились по сухой горячей поверхности многометровыми жёсткими, шипастыми плетьми, ещё более длинными и прочными корнями прошивая грунт в поисках питательных веществ, стягивая его, не давая рассыпаться в прах и быть унесённым каким-то из постоянно зарождающихся смерчей.

Мутанты, свободно живущие вне резерваций, мы оставались по сути своей и признавались жителями резерваций людьми. Внешне мы не сильно отличались от изначального человека. Разве кожа была грубее, подошвы ног утолщённые, приспособленные к ходьбе босиком по горячему колючему грунту, и были мы коренастые, очень смуглые, черноволосые, этакие приплющенные сверху древние индейцы. И мы не умели плакать.

Не излишняя суровость была тому причиной: организм берёг влагу, прикрыв глаза мутантов от высыхания дополнительной плёнкой.

Мы были связными между разбросанными по всей суше резервациями, используя не только возможности своего передвижения по открытой местности, но и доступную нам связь через ментал, или ноосферу.

И мы были собирателями, хранителями информации. Древней, исконной информации. Потому что, ясное дело, паутина Интернет не просто порвалась, она унесла в небытие всё в ней заключённое. И мы собирали Архив по клочку, по крупице, по обрывку, по строчке… скрыв его от жителей Резерваций в известном только нам месте, в созданной нами, нашими собственными полями капсуле.

Я помню всё.

На Земле бушевало лето. Лето конца лет. И на Земле продолжали жить люди. И люди всё более уверенно, всё с большей надеждой, несмотря на различия верований и ответвлений религий, продолжающих множиться, ждали, жаждали, призывали Обещанное Пришествие, как окончание мук жизни земной.

И свершилось.

Глава 1

1

Дай человеком не был. В смысле земным человеком. А вообще, жители всех миров в большей или меньшей степени сходство между собой имеют. Вариации зависят от вида происхождения. Наси — знакомые на Земле огромночерноглазые человечки. Дины — с зеленоватой кожей, но без всякой там чешуи, только четырёхпалые, да голова… непропорционально тяжёлая, как только на шее держится…

Так вот, Дай происходил от головоногих, вышедших на сушу. Крупная голова, гибкие конечности, четыре пальца которых тоже гибкие и все равной длины, кожа серо-зеленоватая. Ну и, в процессе эволюции, наверное, чтоб эту огромную голову по суше таскать, две пары конечностей видоизменились: укороченные, уплотнённые, преобразовались они в этакое шее-туловище. В итоге, Дай походил — с моей точки зрения землянина — более на гигантский но молодой гриб, чем на осьминога или каракатицу. Гриб с двумя парами руконог. Огромные глаза его, расположенные, условно говоря, по бокам, — «с одной стороны и с другой стороны», были автономны и обеспечивали одновременный обзор во все триста шестьдесят градусов. Удобно.

Путешествовал он в собственной оболочке, которую головоноги, выйдя на сушу, так и использовали типа скафандра, изначально ведая о сущности духовной. Вот только на далёкие расстояния в этом виде перемещаться неудобно. Тем не менее, от предложенного друзьями из наси корабля он отказался, заслужив этим их и моё уважение, как истинный исследователь.

Мне ничего не стоило в один миг оказаться на Земле — в духе-то! Но я составлял компанию Даю всю его дорогу по всем «пересадочным станциям» — планетам, на поверхности которых он мог находиться, — дожидаясь его в энергетических планах этих планет.

Но с последней «станции», не выдержал, таки рванул вперёд. И долго, почти до самого прибытия Дая, кружил над неузнаваемой планетой, не находя для себя вместилища: мутанты исчезли все в момент Катастрофы.

Растительный мир, уже покрывший непроходимыми джунглями почти всю поверхность суши, скрывал в своих дебрях каких-то неразумных животных. Не динозавров с броненосцами, конечно: обычные животные, какими из запомнил я, слегка видоизменённые под новые условия среды, возрождались.

В небе по-прежнему царили падальщики. Но кроме них, явно привнесённые кем-то из наблюдателей, парило несколько семейств, очень уж смахивающих именно на драконов: для мутировавших рукокрылых слишком длинные шеи они имели, да и земноводное происхождение так и бросалось в глаза. При этом, — отсутствие хвоста, ноги, приспособленные к прямохождению, руки, способные удерживать и манипулировать предметами. В сравнительно небольшой, как на дракона, голове явные проблески сознания, в одном из которых и пришлось заглушить изумлённый моим вторжением вполне определённый разум, даже с зачатками юмора (потерпи, дружок, до ближайшего моего воплощения!). Потому что жители резерваций… Я не сумел к ним подступиться…

* * *

— Но… Вы уверены, что они — люди? В смысле — человеки?

Я устало смотрел на Дая. Его огромные круглые глаза на Земле сузились в горизонтальные сильно вытянутые овалы, зрачки же распахнулись во всю ширь: ему сильно недоставало света. Зато температурный режим влажных джунглей оказался очень благоприятным для плотной упругой кожи тела-скафандра, несущего в себе не какие-то физические органы, а цельную энергетическую сущность. Естественно, как выглядели люди, он представлял себе очень слабо, если вообще представлял.

— Я землянин, Дай, — ответил я. — Изначальный землянин. Здесь я впервые родился человеком. Здесь я родился в духе. И прошёл множество перерождений вплоть до Катастрофы. И только с пришествием Его покинул Землю.

Этот период времени, — какими мерами его измерять, переходя с планеты на планету, из мира в мир, где у каждого — своё летоисчисление, — период от дней Пришествия на Земле, по сей день, опять же, земной, я проводил в ознакомлении с другими расами, цивилизациями. Но большую, начальную часть этого периода — в Храме Истины.

— Простите, Таната, но я сужу о внешности человека по Вас — пока единственному представителю этой расы, с кем я знаком.

— И по мне не стоит судить, — улыбнулся я, разведя края плотных, словно замшевых, крыльев, в сложенном виде, при вертикальном положении, очень похожих на плащ древнейшего пилигрима. — Данная оболочка так же мало походит на изначальных людей, как и те, в которых обретаются нынешние жители земных Резерваций. Но погодите, скоро мы вскроем Архив, и Вы получите полное удовлетворение своему любопытству.

* * *

Архив я нашёл сразу, ещё витая над планетой в духе. Но вскрыть энергетическую капсулу оказалось не так просто. Энергия полей была родственна и послушна энергии исчезнувших навсегда тел мутантов. Я в духе содержал в себе необходимую составляющую биологической энергетики. Но тело дракона не было приспособлено к накоплению и оперированию электромагнитными полями планеты. Пришлось поработать над физиологией собственной особи, а потом ждать, пока накопится достаточный заряд, да следить, чтобы не повредились им нервные узлы тела, чтобы кожа (особенно крыльев) не опалилась статическими разрядами.

Когда-то давно, только обнаружив в себе возможность работы с полями, я заинтересовался: что это — дар новый, или было изначально заложено в возможности человека. Найденные заметки даже сохранил в Архиве:

«Без электричества не сможет функционировать нервная система человека, оно же отвечает и за работу нашего сердца. Современные методики предлагают использовать электричество в борьбе со многими заболеваниями и даже восстанавливать двигательные функции, потерянные в результате утраты конечностей. ... Впервые наука обратила внимание на способность живых организмов вырабатывать электричество в XVIII веке. Тогда итальянский ученый Луиджи Гальвани выпустил книгу «Трактаты о силе электричества при мышечном движении», где впервые заявил — электричество есть в каждом из нас, а принцип работы нервной системы человека схож с электрическими проводами…

…Организм человека — сложная электромагнитная система, генерирующая биотоки, а также электрические и магнитные и другие физические поля, которые называются собственными физическими полями организма человека. ... Любая клетка организма, его отдельные органы или организм в целом могут находится в двух физиологических состояниях — физиологическом покое и активном, деятельном состоянии…»

Дабы не срабатывало преждевременно заземление, унося накопленное электричество, я поднялся почти на границу стратосферы, благо, земноводное могло обходиться без дыхания продолжительное время, и, паря над планетой, предавался размышлениям над виденным.

* * *

«Где ты, Эйнштейн? — думал я с иронической улыбкой. — Вот она, — наглядность истинной относительности времени».

Земля ускорила вращение вокруг оси, сместившись чуть дальше от Солнца, выровняв почти до круговой свою орбиту. Люди каким-то странным образом замедлили темп жизни…

Что изменилось? Час есть час. Год есть год. И какая разница, сколько в часе минут, сколько часов в сутках, сколько суток в году. Век есть век… И человек есть человек. Он живёт, действует, мыслит. Как бы ни изменялось пространство, как бы ни изменялось время.

И я, так давно, казалось бы, оторванный от Земли, так давно живущий иными категориями, здесь, на Земле, — вновь человек. Даже в теле этого странного прямоходящего замшевого дракона, родственники которого явно почуяли присутствие в теле постороннего духа и обхо… облетают меня стороной, к общению не стремясь.

Я — человек. Здесь, на Земле, я — человек. И вновь принимаю земные меры и понятия. Потому что я землянин.

То же самое происходит с Даем на его родной планете. И со всеми моими друзьями на планетах их рождения.

* * *

Я помню всё.

Люди, даже те, что истово верили в Пришествие, за исключением буквально единиц (на многомиллиардное население!), мыслили всё-таки земными категориями. Никак не могли поднять свой разум до космичности события. Сколько ни говорилось, сколько ни проповедовалось об огненной Его сущности, ждали всё равно — человека.

И приближающийся неукротимо к Земле сгусток огненной энергии видели гигантским астероидом, именовали Армагеддоном, кто-то — и Люцифером, нанося величайшее оскорбление (прощённое Им, однако: «Ибо не ведают…» — О, всепрощающий!).

Я был в очередном, уже последнем воплощении. Оно было не нужно. Он сам сказал об этом. Но я решил встретить Его землянином на Земле…

Глава 2

2

Сейчас, глядя на людей, живущих в резервациях, я вспомнил о «пришельцах» ХХ века от рождества Его. В первые мгновения даже мелькала безумная мысль о заселении Земли этими «пришельцами». Но, естественно, я тут же отмахнулся от неё — нелепость!

Гуманоиды, произошедшие от насекомых, — они были страстными исследователями. Могли жить на очень многих планетах незамеченными в силу способности к мимикрии. Но, как все насекомые, намертво привязанные к родине: им абсолютно не нужны были исследуемые планеты. Да и здесь, сейчас, они бы свободно перемещались по всей Земле, не ограничиваясь резервациями.

Что же произошло за время моего отсутствия с людьми, что они стали так сходны с наси? Откуда этот гребень, идущий от макушки до основания шеи? Никакими мутациями его появление объяснить нельзя. Как необъяснима и нелепая, непонятнейшая форма ног. По определению Дая — словно русалке расчленили хвост снизу до колен, и теперь она кое-как умеет ходить.

Войти в их среду, чтобы узнать быстро, в чём дело? Увы, «быстро» не получится. Их физиология каким-то странным образом напрочь заблокировала каналы памяти. И, став одним из них, я буду долгие годы, может, всю жизнь особи, вспоминать, кто я есть. И время будет потеряно впустую, ради того только, чтобы в конце, при выходе из тела умирающего, успеть осознать микроскопическую долю истины.

Надо искать иные пути…

* * *

Дай погрузился в Архив глубоко и надолго. Кажется, он решил его до последней ниточки обрывка монументального некогда полотна, до последней буквы и даже неясного обгоревшего штриха на клочке страницы книги когда-то величайшего произведения на квантово-нейтронном уровне запечатлеть в собственном сознании в попытках разгадать эту величайшую загадку космоса — человечество Земли.

Я не мешал ему. Время от времени он сам покидал хранилище, порою, чрезмерно возбуждённый очередным каким-то своим открытием. Тогда мы подолгу беседовали. Я старался объяснить суть каждой удивившей его мелочи. Потому что знал, что такое Храм Истины, каково его реставрировать даже при высшем содействии.

Вот и опять мой друг разгорячился.

— …Всему космосу было известно, что люди — прекрасны. На всех без исключения планетах, где только могла существовать жизнь в любом её проявлении, господь даровал душу тем существам, которые сумели там развиться. И лишь на Земле человек — творение его. Прекрасное творение, созданное именно для вмещения духа его.

И что мы видим теперь? Уродцы, непостижимым образом приблизившиеся по внешнему облику к наси — в резервациях. И — бархатные монстры — я притворно обиженно засопел, сдвигая плечи крыльев к макушке, Дай отмахнулся на это, добивая: — больше смахивающие на летающих земноводных, поросших мхом, — по всей планете.

Где же люди?! Где те прекрасные творения господни, именуемые человеками? Да, я согласен, последствия катастрофы. Но вот, ты вскрыл Архив, продемонстрировал мне человеческие записи слова божия. Там же ясно написано, что после катастрофы, именуемой в записях Апокалипсисом, Армагеддоном, на Земле останутся только самые чистые, самые прекрасные люди. Бог непогрешим в своём слове. Что же: люди неверно записали его?

Как обычно в сильном волнении, Дай сменил окраску с серо-зеленоватой на нежно-розовую, местами даже переходящую в почти красные пятна — свидетельство волнения из ряда вон. Я понимал его. И сочувствовал его недоумению.

— Успокойся, Дай, — мягко ответил я, пряча крылья за плечи тела. — Ты не разглядел в записях одной детали, которую и люди не замечали тысячи лет: длительность дня господа. Он ведь несопоставим с днём какой-либо планеты, Земли в том числе. Апокалипсис ещё длится. И будет длиться ещё долго по земным меркам. Пока не произойдёт полное самоочищение планеты, очищение человека в высших сферах его существования. Тогда, наверное, и пойдёт обратная мутация: люди вернут себе первоначальный облик.

Пока же мы наблюдаем за ходом событий исключительно из интереса. И вряд ли для истории: данная история уже никогда и нигде не повторится, опыт этот не пригодится ни на других планетах, ни на самой Земле. Записи этих событий ведутся наблюдателями исключительно для будущих исследователей, таких, как ты. А люди, когда всё кончится, будут помнить каждый миг существования не только этого ужаса, но с мига рождения в духе каждого из них.

— Но ведь есть возможность ускорить события?

— Они появятся, когда пройдут очищение большинство человеков: единицам и даже десяткам сложновато влиять на естественный ход эволюции.

— Будто это вообще возможно — влиять на эволюцию?! Я имею в виду, ускорить очищение планеты.

— Дай! — улыбнулся я. — А куда ты торопишься? Беспредельность не знает сроков. Влиять же на ход эволюции, как тебе ни покажется странным, люди — человеки, в массе своей могут. В массе. Но не, как я сказал, — в единицах и десятках. Людей миллионы, без тех миллиардов, что отошли в Тень. На самой Земле сейчас единовременно обитают не более полутора миллионов. Остальные — по разным планам, сферам — собирают составные духов, разбросанные по пространству прошлыми воплощениями и катастрофой. Надо найти, очистить до возможности слияния в единое целое каждую свою частичку. Работа, сам понимаешь, даже в космических масштабах, длительная и кропотливая. Здесь никакая спешка не допустима. Абсолютно.

— Надеюсь, ты уже собрал свои составные? — недоверчиво буркнул Дай.

— Нет, — не стал утешать его я. — Ещё множество частичек меня носится в пространстве, пока я сам ношусь по пространству. Хуже, что некоторые из них попали в Тень. И я не знаю, сумею ли извлечь их оттуда. А иные, — я грустно вздохнул, глядя на купол ближайшей резервации, — могут быть и где-то здесь, запертые в заблокированной памяти этих… уродцев.

Было в них что-то такое неправильное, неестественное, что даже Дай, никогда не видевший человека, назвал их уродцами…

Глава 3

3

И снова я надолго остался один на один со своими размышлениями, рея над планетой в свободном полёте. Дай опять зарылся в архив, и я с интересом ожидал, что следующее удивит его в истории Земли, моей планеты, о которой я помнил всё с момента моего первого проблеска в духе. И которую теперь постигал в её новом, ещё только формирующемся облике. Я летал над планетой, дивясь и привыкая к необычным очертаниям суши, то обширным материком, проплывающей далеко внизу, то бесчисленными островками со множеством перешейков, бродов, даже естественных, какими-то причудами катаклизма сооружённых, мостов. Это когда пласт извергнутой лавы после подвижек почвы оказался повисшим, опираясь на два-три, а то на целую сеть островков. И снова цельный материк от одного полярного круга до противоположного. В общем, суша, почти не прерываясь, — настолько кучно лежали острова, — располагалась теперь довольно равномерным поясом по экватору. Наклон оси исчез, орбита практически круглая, удаление от солнца умеренное. И на всей суше теперь царил ровный, мягкий климат. Океанов стало два — северный и южный. Дальше полярных кругов островов на них не было. Не было и льда: на обоих полюсах установился вечный полярный день.

И только луна, по-прежнему не желая вращаться вокруг собственной оси, вокруг Земли бежала верно и неустанно, разве что по более эллипсоидной орбите с крайними положениями почти над полярными кругами. Так что, месяц теперь выглядел не вправо-влево рожками, а вверх-вниз. Не идеально, конечно, под небольшим углом, но это потом когда-нибудь астрономы уже будут отмечать. Я же отметил для себя чисто лирически, втайне радуясь, что луна всё же осталась, никакие кометы и астероиды её не раскололи.

Так, летая, попытался несколько раз затесаться в стайки сородичей по телу, явно неразумных, в крайнем случае, — на уровне собаки.

Облаять они меня не облаяли, кусать не стали, а как-то суетливо, бестолково трепыхая крыльями, разлетелись при моём приближении и только где-то у горизонта вновь собрались вместе. Я не мог пока понять их поведения, так как, чтобы не мешала, индивидуальность своей особи подавил прочной блокадой.

** *

Несколько раз опускался чуть не на поверхности куполов резерваций. Их я насчитал по всей планете около трёхсот. В двух, самых крупных, было на глазок тысяч по десять жителей. На мелькающего над куполом дракона абсолютно никто не обращал внимания. И вообще, создавалось впечатление, что они видят лишь внутреннюю поверхность купола. Это явно интриговало, хотелось попасть внутрь, всё поскорей увидеть самому, узнать…

Но…

Сам купол преградой мне не был. Я мог и залететь внутрь, накопив электромагнитный заряд и прорвав поле. Только кто может сказать, как отреагируют на это жители? Ладно, если пришельца уничтожат какие-то, невидимые снаружи, защитные приспособления (оружие никакого вида не наблюдалось ни у одного индивидуума). А если наоборот — жители начнут от шока или от внесённых мною из чуждого им мира бактерий болеть, вымирать? Нет, рисковать нельзя.

Время от времени от куполов резерваций отделялись энергетические капли и, тихо покачиваясь, медленно, словно бесцельно, поднимались немного выше облаков и плыли, как бы течением ветра несомые, всегда в одном направлении: с востока на запад. Я понаблюдал за этим загадочным явлением.

Никакого графика, никакой системы в зарождении и путешествии капель не наблюдалось. И поэтому мне пришлось поноситься над планетой от резервации к резервации, пока, совершенно случайно, обнаружил у основания одного купола уже оформившееся образование. Капли эти, в отличие от куполов, были абсолютно непрозрачны и непроницаемы, будто обладали прочностью и плотностью порядков на -дцать больше.

Зародившись у основания на уровне поверхности земли, капля не оторвалась тотчас, но словно потекла по внешнему полю купола вверх, туда, где уже круче начинали сходиться радиусы к макушке. Впечатление было именно, что она течёт. Так по стеклу когда-то стекали дождевые капли. Так они сейчас стекают отовсюду, в том числе, и с меня, когда я не в полёте. Разница только, что эти капли текли вверх. А потом, словно не желая скапливаться на макушке купола, отрывались без малейшего усилия и видимых следов, и дальше уже существовали самостоятельно. Размеры их, так же без всякой системы, колебались от полутора до десяти-пятнадцати метров в диаметре. Но не меньше и не больше.

Из моих наблюдений стало ясно, что большую часть пути капли действительно плывут по течению ветров, теперь на удивление устойчивых. Сами ветра скатывались с полюсов, с океанов и, не имея на пути препятствий из-за полного отсутствия высоких гор, дули с постоянным направлением с северо-востока на запад и с юго-востока туда же, словно плетя бесконечную косичку над континентом. Поэтому капли могли, пользуясь только течением ветров, без конца кружить вокруг Земли.

Но этого они не делали. В виду того или иного купола резервации, капля выходила из потока воздуха и, неведомо, чем управляемая, устремлялась к цели своего путешествия. Подлетев, она будто приклеивалась к поверхности и, по-прежнему медленно, стекала, теперь уже «правильно» — вниз, к основанию, где, спустя немного времени, исчезала, видимо, поглощённая энергетическим полем купола.

Я проследил, таким образом, несколько капель от зарождения до исчезновения, но пока не сумел проникнуть в тайну их сути. Всё же, очень это похоже на энергетический, информационный обмен. Тем не менее, в этих сверхзащищённых каплях-капсулах переправлять можно что угодно, в том числе и людей. Особенно, если они ведут столь неспешный образ жизни. А это явно наблюдается.

Но этот вот конклюжен смотрелся несколько неуклюже на фоне выбивающихся из стройного ряда «капелек», которые… никуда не долетали. Они так же, как и все, формировались у основания куполов, так же «стекали» к их вершинам, отрывались и, попав в течение ветра, какое-то время — произвольное для каждой из них, — плыли в пространстве. Но потом начинали истаивать и растворялись, в конце концов, бесследно. Приравнивать эти случаи к авиакатастрофам былых времён, как раз из-за бесследности исчезновения, было невозможно. Сколько ни пытался я разобраться в этом интересном феномене, — пришлось-таки отправить его в дальние зоны сознания до появления новых, доступных пониманию, данных. А получить их можно только проникнув под своды купола какой-либо резервации.

Я вернулся к Хранилищу, рассчитывая посоветоваться с Даем во время его очередной вылазки «подышать».

* * *

Дай не заставил себя ждать. Он показался в проёме входа с книгой в руках. Я узнал один из трёх экземпляров Библии. Книга была раскрыта на каком-то из Евангелий. Друг мой вновь был розово-красным от вспышек внутреннего огня сущности: свидетельство очередной потери равновесия.

— Дай! — пошутил я. — Если ты сожжёшь скафандр, тебе придётся влезть в такое же «летающее земноводное», — и шумно помахал крыльями, нагоняя на него волны воздуха. — Остудись!

Товарищ, уже приготовившийся выпалить какую-то тираду, растерянно замер, поморгал, сжимая и расширяя вновь до предела зрачки своих зауженных глаз. Красные пятна с его кожи медленно сошли, начал меркнуть, серея, и розовый оттенок. Но едва Дай обратил взгляд на книгу в руке, вновь порозовел, непонимающе хлопнул ладонью с четырьмя гибкими пальцами по странице Евангелия.

— Но почему же? — снова заморгал он. — О пришествии было известно всегда, Он сам об этом сообщил, и ждали все годы, все века и тысячелетия. Ждали, готовились и… Почему пришествие явилось неожиданностью, а, Таната? Ты можешь мне это объяснить?

— Попробую, — улыбнулся я. — Но сначала скажи: ты когда-нибудь видел сошествие ангела?

Дай смущённо развёл руками, по-прежнему держа в левой раскрытую книгу.

— Ну, откуда?! Ведь ангелы — явление чисто земное!

— Хорошо! Для начала я покажу тебе это. Иначе ты просто совершенно не сможешь понять, как бы я ни описывал детально и красочно. Жди и наблюдай.

Я сосредоточился, выделяя из своей сущности всё самое чистое, самое светлое, сопровождая это молитвой, мольбой к Нему, дабы не допустил распада сущности, оберёг меня в минуты смятения. Этой молитвой, этим устремлением словно тончайшей нитью единясь с Ним, с его поддержкой.

Невидимой, неосязаемой в мире физическом, эта часть меня тут же устремилась ввысь, в надземье, туда, где она только и могла находиться невредимо, придерживаясь такой же неосязаемой, но очень ощутимой в духе нити молитвы единения.

Дай молча наблюдал за мной и, конечно, ничего не видел и не чувствовал. Я же ощутил почти физическую боль отрыва части своей сути — лучшей части. И даже если бы не демонстрация для Дая, поступил бы так, как поступил: упал на колени и с истовой молитвой обратился к Нему, моля об очищении того, что во мне теперь осталось — так резко прочувствованное в эти мгновения.

…Крупинки сомнений — острые и колючие, как грани расколотого алмаза…

…Полоснувший сердце — огненное сердце! — ледяными лезвиями страх невозвратности потери…

…Чувство отторжения от братьев моих, несчастных, видоизменённых, в резервациях — тупыми ржавыми иглами пронзило плоть сжавшегося от боли живого сердца…

Он откликнулся. Я почувствовал нежное прикосновение его любящего сердца к сердцу моему. И суть моя устремилась на воссоединение. Подобное устремляется к подобному. И к моему, очищенному Его нежным касанием от сомнений, страха, неприятия — к моему сердцу устремилась из надземья лучшая часть моя — завершить излечение.

Сквозь слёзы благодарности я уже видел летящего ко мне моего ангела — лучшую часть меня. Заметил, что Дай неотрывно следит за мной, и только молча указал ему рукой ввысь, где словно слабое облачко показалось в чистейшей синеве неба.

Мы оба следили за его приближением. Краем глаза я уловил какое-то движение почти у горизонта, но не придал этому значения: не было ни сил, ни желания. Сознание моё, сердце моё были поглощены сейчас одним стремлением скорейшего воссоединения в единое сути моей.

Лёгкое облачко, очень быстро обретая всё большую плотность, устремлялось прямо к нам. Вот уже различимо лицо — прекрасное, сияющее. От него отлетали назад пряди энергии, сходные с золотыми сияющими локонами, окружёнными ярким свечением. А за локонами энергия клубилась с завихрениями, создавая впечатление множества крыл — они действительно походили на крылья: округлые за лицом, за локонами, перисто отлетали назад.

А при большем снижении обрисовалось ниже лица и тело, словно одетое в белоснежно-радужные одеяния. Энергия дальше видимых крыл простягалась чуть не сквозь весь слой атмосферы свивающимися, летящими лентами сотен радуг.

Я протянул к нему руки, и от его тела тоже отделились две руки, устремлённые ко мне. Когда они коснулись рук моих, были уже почти плотны.

— Спасибо! — счастливо прошептал я, держась за его полубесплотные ладони, вглядываясь в прекрасное сияющее лицо.

Только так я и мог увидеть себя со стороны: духи в зеркалах не отражаются. Облик же физического тела истинной информации не несёт.

— Я вернулся! — невероятной чистоты музыка прозвенела в его словах.

— Спасибо! — повторил я, переполненный любовью, воссоединяясь с ним.

Дай широко раскрытыми глазами наблюдал, как тает, исчезает дивное видение. На глазах его блестели слёзы.

Лишь спустя некоторое время мы оба пришли в себя от пережитого. Я восстанавливал равновесие чуть дольше: лишь третий раз в своём существовании я вызвал это деление духа. И знаю от других, что это никогда не становится привычкой.

Дай восторженно смотрел на меня.

— Я видел тебя в духе, Таната. Но это… Как у тебя получается быть таким?!

— Это была лучшая моя часть, — откликнулся я, вновь краем глаза отметив беспокойное шевеление у горизонта. Похоже, «летающие земноводные» чем-то встревожены: поднялись в воздух не все ли семьи. В эти минуты я как-то совсем не помнил, что сам обретаюсь на Земле в теле дракона, что сердце живое, пославшее молитву единения к Нему — сердце этого странного существа, чьи сородичи, скорей всего, являются просто домашними животными на планете одного из наблюдателей, завёзшего некогда на Землю нескольких зверушек. Сейчас мне было не до них, не до их волнений.

— И так — все люди? — прерывистым голосом спросил Дай.

— Да, — кивнул я. — У каждого человека есть ангел — его лучшая, чистейшая часть духа. Ты видел, как он явился, — я уже пришёл в себя, но ещё не был готов к объяснению того, что обещал Даю. Я надеялся на его воображение. — Представь себе, что спускаются одновременно пять, пятьсот, пять тысяч таких духов, явившись словно из ниоткуда…

Я замолчал, давая другу возможность увидеть это внутренним взором. Сам же тем временем возносил благодарственную молитву к Нему, восстанавливая, укрепляя и утверждая своё пошатнувшееся от пережитого потрясения равновесие.

Драконы между тем стягивались со всех сторон, как-то непривычно молчаливо, без присущих им визгов, свиста, тявканья. Подлетали, кружили поодаль и рассаживались — на валунах, на деревьях, просто на земле. Мне недосуг было разбираться в странностях их поведения.

Глянув в очередной раз на Дая, я увидел его расширенные, излучающие восторг и счастье глаза, почувствовал ускорившееся биение его сердца. Он представил. Готов был и я.

И я рассказал ему.

Глава 4

4

…Да, люди знали о пришествии и ждали его. Даже исповедовавшие другие религии, зная о верованиях христиан, подсознательно ждали. Пусть и без веры: своё очищение они проходили в своей религии. Сути это не меняло. Ведь любая религия, — не анти-, а обращённая к богу, каким бы именем его ни звали, — вела к чистоте духовной.

Но, вот так, потому что лучшая, более чистая часть духа не могла существовать в теле физическом, то часть, проходящая в нём очищение, не могла воспринять нефизичность пришествия.

Ждали рождения. Ждали каких-то комет или астероидов, ждали катаклизмов чисто земных, объясняемых земными науками. Всё же, в любом случае, взоры были устремлены к небу.

* * *

Всё больше и больше чистых духов уходило в надземье, к Нему. Всё плотней и мрачнее сгущалась тьма от оставшихся неочищенных. И на Земле жизнь становилась всё более невыносимой. Действия тёмных сущностей вызывали страшные катастрофы планеты, одновременно отягощая социальное положение общества. Ничего не поделаешь: это способ их существования.

Как слепому от рождения невозможно объяснить суть радуги, так людям, рождённым в эту эпоху, — эпоху катастрофы, — с душой, заведомо, казалось им, обречённой на выжигание огнём пришествия, — как было объяснить им суть энергетических взаимодействий космоса, планет и звёзд с их собственными энергетическими излучениями, колебаниями. Они просто не в состоянии были сопоставить: как могут люди — такие мизерные частички перед лицом великого космоса, своими эмоциями, своими мыслями влиять на колебания полей всего мироздания, вызывая тем локальные, планетарные и околопланетарные, переходящие в галактические, возмущения, смещения, столкновения.

Особенно больно было за тех, кто, связав техногенную деятельность человечества с происходящими катаклизмами, не умея вникнуть в истинную суть свершающегося, впадал в крайность самобичевания, либо мизантропии. Не ведающие, что творится и что творят, они, своим эмоциональным накалом заражали массы и вызывали столь бурные возмущения в природе планеты, что усугубляли положение, ускоряя тем приближение сроков.

Крайности самосознания человека: величайшее — мизернейшее сочетались в нём в убийственном симбиозе. Ничтоже сумняшеся, он мог от обвинения себя, своей сути «низменной человеческой, творящей противное», тут же метнуться в обвинение ни много ни мало Господа, виня и коря его в ошибке создания себя-уничтожителя.

И, забывая, что планета, живя законами Космоса, не умея не подчиняться его законам, идёт именно к тем преобразованиям, кои уготованы ей в сроки, этими законами определённые. Что человек деятельностью техногенной если и ускорил это устремление к уготованным преобразованиям, то не более, как если муравей со товарищи спихивал бы с муравейника свалившегося ворона, свой век изжившего.

И не ведая, что, сотворяя происходящее, не самоуничтожением человек занимается, но самопреобразованием, продвигаясь тем по ступеням эволюции, переходя на уровень повышенной сложности сопротивления, куда перейдут, естественно, обновлённые, усилившиеся своим развитием ипостаси.

* * *

Сроки не были известны. И не могли быть известны: всё было завязано на энергетическом, полевом уровне. Это могло произойти и раньше, и позже. Но должно было. Миг, когда оставшееся человечество на Земле единовременно, миллиардными воззваниями обратилось к богу — разными именами, но истовым устремлением и мольбой.

Миллиарды чистых надежд устремились в надземье, и оттуда, им навстречу устремились все миллиарды их чистых ангелов, во главе с Ним — таким же духом — не в физической оболочке Христа, которую он мог восстановить только на поверхности Земли.

* * *

Вот так и получилось, что ни при чём оказались ни кометы, ни астероиды. Вся планета к тому времени была иссушена десятилетиями засухи; парниковый эффект растопил все без исключения ледники — вода уже успела вся испариться и излиться сокрушительными ливнями, уйти в глубины недр, изрядно опустошённые деятельностью людей. Уже поднялся и стабилизировался уровень Мирового Океана, который и принимал в себя основную массу испарившейся и вновь падающей на землю влаги, так как раскалённая, уменьшенная в размерах суша не принимала дождь, отталкивая его своим жаром, лишь частично успевая хоть что-то впитать, и впитывая досуха, не оставляя на поверхности никаких надежд.

И вот, над этой иссушенной, измученной жаждой Землёй, только по единовременному воззванию, призыву, мольбе — так же единовременно, повсеместно, вдруг, впервые за долгие годы, все небеса затянулись облаками!

Но облака эти, на короткое время закрывшие Солнце (на ночной стороне эффект был другой), стремительно приближаясь к поверхности, набирали всё большее свечение, более яркое, чем солнце. И хлынул из них дождь. Огненный дождь.

* * *

Это были всего лишь опускающиеся на Землю ангелы — чистые духи, части и частички духов людей, что призвали их. И устремлялись они — каждый к своему позвавшему. И входили в тела их, поскольку иначе на поверхности планеты существовать, задерживаться не могли.

И люди сгорали изнутри миллионами. Потому что та неочищенная часть духа их, что оставалась в теле физическом, не выдерживала жара небесного огня духа чистого.

Выживали те, кто, пусть в последний миг, устремлением, истовой верой вспыхнувшие, принимали в себя огонь небесный, завершавший их очищение, оставляя физическую оболочку нетронутой. Многие же пылали мучительно, сумев принять огонь, но имея в себе слишком много тёмного, подлежащего сжиганию.

Выжившие, — они и есть теперь люди в резервациях.

— Их потомки? — попытался поправить меня Дай. Я покачал головой, жестом остановив дальнейшие уточнения, продолжал:

— Чистый дух, вошедший в них, тратил энергию на очищение и уже не имел сил вернуться в надземье. И только предполагать можно, что же с ними происходило, что повлекло за собой такие изменения не только сущности духовной, но — физической оболочки.

Относительно духовности более-менее ясно: насколько мне ведомы особенности реакции человека, — разум, защищаясь от непостижимого, выставил блокаду, как лоботомией отсекая память — эту виновницу, на момент катастрофы, его страданий. И блокада эта была столь сильна, что уже с первых же поколений закрепилась в генных цепях. Возможно, именно это мощное и единомоментное влияние на ДНК человека и привело в последствии к изменениям в облике физическом? Нельзя ничего сказать, пока не ясно нынешнее положение дел в резервациях. Известно одно: память их пресеклась именно в момент пришествия, и более с ними никто и по сей день восстановить связь не может. Ибо любая попытка контакта — это выход на физический план, что пока недопустимо во избежание травмирования разума и духа этих неоноуменов.

Эти люди не увидели Его. Они видели только то, что можно увидеть человеку физическому: огненные облака и огненный, всесжигающий дождь. И души их с тех пор, потерявшие память, не отпускают очищенные частички, крупицы духа для накопления в надземье, но, после смерти, гибели тела переходят неизменёнными в тела новорождённых.

Неизменёнными… Да, они попали в такое колесо сансары, что изрядно придётся поломать голову, пока поймёшь, как выручить. Даже Он в некоторой растерянности, как я понял.

— Как это?! — удивлённо спросил Дай. — Разве может такое быть?!

Я понял, что он задал действительно два вопроса. И ответил сначала на второй.

— Дай, дружище, вспомни! — я указал на книгу, которую он по-прежнему держал в руках. — Он был в теле человека. Он прожил практически половину жизни человека. Да, в Нём изначально чистейший дух господа, но — всё равно: лишь частичка. И Он тоже идёт путь очищения, потому что с тех пор ещё не может слиться с господом. Не потому, что плохо работает, а потому, что Он был человеком и не может от человеков уйти. Он будет мостом, пока к господу не пройдёт последний идущий к господу. И только тогда Он вернётся духом к отцу. А пока и Он может в особо сложных случаях затрудняться. Особенно здесь. Ведь человек — творение отца…

Что же касается колеса сансары… Раньше оно действовало на людей только пока они жили в теле физическом на Земле. Едва душа освобождалась, она вспоминала всё. И помнила до нового воплощения. Это временное забвение давалось намеренно, для освобождения души от чрезмерных страданий.

Теперь же они — одни и те же люди, одни и те же сознания вновь и вновь проживают новые и новые жизни от рождения до смерти, не помня, сколько жизней уже прожито, не помня о существовании путей. Они замкнуты. И будет их всегда полтора миллиона.

— Их больше! — поправил Дай.

— Пока, — улыбнулся я. — Ведь ещё остались какие-то тёмные. Когда они уходят — дети или не рождаются, или умирают младенцами.

* * *

Тёмные, — те и не призывали, и не принимали, поскольку нечего, огонь. Ещё и сейчас местами продолжают они жить на Земле. И, не захваченные колесом сансары, постепенно уходят на другую планету: на Земле дальше жить они уже не могут. Им просто нет здесь поля деятельности.

Резервации когда-то были задуманы и созданы ими. Но даже в этих местах для них потерян всякий смысл существования. Они уходят, никем не гонимые, никем не уничтожаемые…

— Тебе не жаль ту планету, — задумчиво спросил Дай, — куда они уходят? Они ведь и её уничтожат.

— Нет, Дай! Она слишком темна и холодна. Тем и выбивается из вселенского равновесия. Они, стремясь к теплу, — физическому теплу, — начнут своей деятельностью разогревать, оживлять её. Память у них не заблокирована. Значит, со временем там начнётся новое зарождение духов, устремляющихся к богу. Время по отношению к Земле более длительное, так как на той планете более долгие сутки, чем даже были раньше здесь, более долгий год. Но в масштабе космическом это значения не имеет. Просто мы пока оставим эту планету без особого внимания. До тех пор, когда первые светлячки зарождающихся духов просигнализируют: «пора».

— Там есть мыслящие существа?

— Не знаю, насколько они мыслящие — кристаллы, микроорганизмы, поля…

— Да, — согласился Дай, — своеобразно. Однако, таких рас тоже достаточно, и на довольно высоком уровне. Мыслители, — добавил он со значением и с ударением на первом слоге.

Глава 5

5

И снова я, как в безвременье, парю над планетой где-то на границе стратосферы. Мне есть что наблюдать, о чём размышлять. Драконы так высоко не поднимаются. Но заметил я, что теперь они как бы не всей земной колонией собрались поблизости, и сопровождают мои полёты, словно сменным караулом по восемь-десять особей, далеко внизу.

Были интересны, конечно, эти перемены в их поведении. Однако пообщаться с ними… Ну, что может сказать животное с разумом собаки, пусть даже лошади?

Будет гораздо интересней посмотреть на Дая, когда он закончит возиться с бумагами, и я открою ему отделение Архива, где хранятся несколько, чудом спасённых мутантами, полотен и скульптур.

А пока я парю над родной и такой незнакомой планетой, стараясь уравновесить всколыхнувшуюся последними событиями память.

* * *

Как давно я здесь не был. Очень давно по счислению лет планеты. Сколько лет прошло на Земле? Пятьсот? Тысяча? Трудно, очень трудно сказать. Изменение наклона и ускорение вращения вокруг оси, плюс большее округление орбиты и одновременное замедление бега Земли вокруг Солнца… Здесь теперь совсем иное летоисчисление. Интересно, от какого события оно ведётся? Вряд ли «от Пришествия». Люди, оставшиеся на Земле, Пришествия не заметили и не запомнили. Для них всё выглядело иначе, чем для тех, кто ушёл в надземье и дальше, в миры.

* * *

Так получилось, что ушли мы все. Кто влекомый жаждой познания. Кто бросился собирать по Вселенной разметённые катастрофой пришествия разрозненные частички своего духа. Кто просто отправился «миры повидать», о которых при жизни на Земле и в надземье только слышали, догадывались. А то и вовсе не подозревали.

Поблизости остались лишь несколько Наблюдателей. Но это были не земляне по происхождению, — из тех рас, что могли свободно опускаться на любую планету, часто без защитных средств, в собственной оболочке. Духам же на Земле делать было нечего: им не во что и не в кого было вселяться. Оставшиеся на планете люди были тёмными либо опалёнными, лишёнными памяти.

Духи же, только что память обретшие, — никто не хотел опять входить в колесо сансары — колесо забвения, перевоплощений: собирать земной опыт по крупицам, как когда-то, до пришествия, собирали опыт небесный.

* * *

Я мог уйти ещё до пришествия, сумев пройти очищение раньше. Меня ждал Храм Истины, куда и были все устремления мои. Куда вёл меня Он — ступень за ступенью — по Лестнице Света.

Я стоял на пороге и видел Его в центре Храма, словно на возвышении. Но я бы не сказал, что ноги Его на что-то опирались. Тем не менее, Он стоял, как всегда. Вполоборота ко входу, откуда ждал моего появления.

И вот я пришёл и не решался войти. Не из боязни, нет. Он прочитал моё смятение в сердце моём и тихо вышел ко мне, на порог.

Лестницы внизу не было: я преодолел последнюю ступень, и она была уже не нужна. Лестница могла теперь появиться только после реставрации Храма и только вверх.

Он плавно повёл рукой, и внизу открылась Земля. Не так, как когда-то, давным-давно, я видел её на передающих экранах, заснятую из космоса. Нет, не так. Я видел планету очень далеко, как видел с Земли Венеру или Юпитер. Я всматривался в неё, и она резко приближалась, и та местность, куда был устремлён мой взгляд, вдруг оказывалась прямо у меня под ногами: делай шаг и входи в этот мир! Но я был духом, и шагать мне было нечем. Тела же на Земле не осталось.

— Твоя жизнь там окончена, — сказал Он мне.

Не голосом — прозвучавшей в моём сердце мыслью. И я ответил так же сердцем:

— Я хочу встретить Тебя там.

Он, улыбнувшись, подарил мне прикосновение нежности и заботы. Не стал отговаривать. Взглядом приблизил участок Земли, кивнул на младенца, только что рождённого, ещё только набравшего в лёгкие воздуха для первого своего крика.

— Иди. Ты будешь помнить. Ты будешь до пришествия жить на Земле.

И я уже видел Его Улыбку глазами новорождённого и, не сдержав любви и восторга, прокричал:

— Уа-а-а!

Глава 6

6

Я помню всё…

Н-да… Но если ты помнишь всё, надо же этим, хоть изредка, да и пользоваться. Я усмехнулся про себя, отметив это откровение. Так было всегда: чем больше возможностей, тем реже ими пользуемся. Но, шутки шутками, а работать надо.

* * *

Я вышел из тела и поднялся на несколько уровней, одновременно отлетев от планеты и в космосе. И начал наблюдать. Ведь отсутствие памяти не может отнять естественные жизненные потребности. И если существо живёт, мыслит, — на разных планах обязательно обретаются порождения его жизненной, мыслительной деятельности. В астрале, в ментале — свои; причинно-следственные связи на своём плане оставляют следы…

Что и требовалось доказать! Но бог ты мой! Эти причины-следствия настолько логичны и обоснованны, что смотрятся сплошной ровнёхонькой до микрона координатной сеткой. Не за что глазу и разуму зацепиться! Они что там, в каких-то роботов превратились?!

И как не вяжется с этим виденное совсем недавно: бессистемное, произвольное рождение, перемещение и поглощение куполами энергетических капель!

Вот и в ментале… тоже… Бледненькие, лишённые всякой фантазии, островки мыслительной энергии, даже не стремящиеся стать мыслеформами, медленно плавают, каждый будто в отведённых ему границах. Этакие кружки по интересам: здесь физики, здесь пчеловоды, там садовники… И ни одного «кружка» лирики, поэзии. И ни единой ниточки взаимосвязи хотя бы между родственными областями! И ни малейшего всплеска — да что там всплеска! — легчайшей ряби не наблюдается в сторону космоса, молчу о боге… и так над всеми резервациями…

А вот над Хранилищем, над Архивом!..

Постой, постой, не может ведь один Дай выдавать подобный каскад! И — что это вообще?! Это же не мыслеформы, а сплошные образы!

Астрал над резервациями был идеально чист. То есть, ни души во всех оттенках понимания.

Над Хранилищем всякого рода порождений оказалось — не протолкнуться.

Ну-ка, ну-ка, граждане, минуточку… дайте пройти…

* * *

Дай стоял на пороге, немного озадаченно разглядывая «спящего» дракона. Я ворвался в тело и деланно-удивлённо спросил, открывая глаза:

— Ну, что на этот раз?

— Что с тобой случилось? — голос Дая был не на шутку встревоженный. — И вообще, что здесь произошло? Я вышел, потому что совершенно не давали работать их визги, свисты…

Я огляделся. Драконы, похоже, твёрдо решили свою колонию разместить именно здесь и нигде больше. Куда ни глянь — там семейство, там парочка. Неизменная десятка кружит над головой. И все будто с любопытством глазеют на нас. Их-то что заинтересовало?

Дай осторожно прикоснулся к моему левому крылу. Я ощутил при этом лёгкое пощипывание.

— Что там? — спросил его.

— Где ты поранился? — Дай опять прикоснулся к крылу, а потом к левому же моему плечу. Там болело сильнее. Я скосил глаза и удивился. Довольно глубокая царапина, словно нанесённая ножом или когтем рана…

— Я ни с кем не дрался! — шутливо заверил Дая, но, сделав шаг, понял, что дело нешуточное. Тело плохо слушалось, болели суставы, болели крылья. Даже видеть стало немного затруднительно…

— Дай, — тихо проговорил я. — Я не думаю, что мы с тобой сходим с ума, — и, притянув его ближе, произнёс еле слышным шёпотом. — Они действительно подменили мне тело!

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. На самом деле, мы решали эту внезапную проблему на уровне, недоступном разуму способных к юмору животных.

— Ну, что ж, — наконец сказал Дай. — Подлечить ты его сам сможешь, или помочь?

— Сам, сам! — проворчал я, косясь на летучий контингент: что-то они ещё выкинут?

Драконы же, словно убедившись, что никаких санкций за «шуточку» не последует, оставили нас в покое, занялись своими проблемами. В основном семейно-бытовыми: где-то чистили жильё — яма под камнем или под корягой, — где-то чистились сами. Какая-то мамаша (а может, папаша?), удерживая за концы крыльев поскуливающего детёныша, звонко шлёпала его по месту, откуда растут ноги… А довольно большая группа зрелых особей снялась с места и сплочённым строем улетела с глаз долой. Мне показалось, что среди них был и тот, кто до подмены был мной.

— Это просто дряхлый старец! — огорчённо вздохнул я, с трудом расправляя крылья и глядя на артрические узлы своих новых рук.

— Но мудрый, — улыбнулся Дай. — Пошёл на подмену, явно подозревая, что ты его подлечишь!

— Да брось! — отмахнулся я, направляя волны вибраций по всем мышцам, нервным узлам и сосудам.

— А ты довольно быстро осваиваешься, — заметил товарищ.

— Ещё бы! — я проделал несколько физических упражнений, проверяя мышцы на упругость, помахал, словно потерявшими две трети веса, обновлёнными и залеченными крыльями, подняв целую тучу пыли. — Мы здесь, на Земле, только и делали, что переходили из тела в тело. Правда, наоборот, из стариков в младенцев. Такое со мной впервые случилось. Ну и шуточки у этих зверушек! Кто их сюда завёз?!

— Кажется, я знаю, где они водятся, — кивнул Дай. — Но они там немного другие. На той планете тяготение слабое, и драконы просто гигантские, но лёгкие. Здесь они значительно уменьшились и сильно нарастили мышечную массу. Видимо, им не только летать, но и бегать много пришлось. Вот только, от кого и за кем? И вообще, чем они здесь питаются?

— Акридами! — улыбнулся я широкой драконьей улыбкой, открывая величайшее множество очень мелких острых зубов, скошенных внутрь. В прикрытой пасти верхние и нижние зубы сходились подобно бытовавшему некогда замку-молнии, а служили дракону своеобразным «китовым усом».

— Тараканами, пауками, вообще — насекомыми, — пояснил я. — Другой живности просто не было, когда их забросили сюда. А бегали, наверное, от стервятников, когда те сбивали в полёте… У птиц-то крылья перьевые, а эти кожаные: пробьют — падай. И дёру давай, коль жить хочешь…

Дай слушал, наблюдая за стайкой резвящихся подростков. Потом покачал своей большой головой осьминога:

— Наверное, Наблюдателям-наси они очень неприятны.

— Уфррр! — фыркнул я. — А тебе? Ведь они кроме того и планктон уминают за милую душу, с прочей рыбной мелочью. Если, конечно, они действительно земноводные, — тут же поправился.

— Как я понял, они прекрасно плавают, — кивнул он на мои ноги с отчётливыми перепонками между длинноватыми относительно стопы пальцами. — Ты не пробовал?

— Гм… — буркнул я. — Я-то ими пользуюсь вместо хвоста рулём в полёте.

— Да они универсалы! — засмеялся Дай.

— Похоже…

Я рассеянно выпускал и вновь втягивал когти на ногах, заставляя этим перепонки то расправляться до мембранной вибрации, то, выгибаясь кверху, мягкими складками прикрывать пальцы. Их, как и у Дая, было по четыре, но не гибкие, а именно словно кошачьи. Был и пятый, так же, как у кошки, расположенный значительно выше и ближе к внутренней поверхности ноги. Однако очень длинный и плоский в отличие от атавистичного кошачьего. В полёте и, по-видимому, при плавании, эти пальцы, оттопыриваясь чуть не на девяносто градусов, раскрывали большие веерные мембраны, создавая отличный хвост-плавник. При ходьбе и беге они оставались плотно прижаты, скрывая собою уязвимую кожистую перепонку.

Я подумал, не слишком ли я подавляю сознание своего индивидуума, используя его исключительно как вместилище для своей сущности и даже моторикой тела не овладевая собственной же пользы ради… Надо бы этим заняться.

Почему, кстати, я так поступил, чисто автоматически? Неужели настолько глубинны в человеческом сознании архидревние суеверия, бытовавшие ещё до рождения моего в духе. В частности, — оборотень в шкуре волка становится именно волком, забывая человеческое. Что же, я суеверно побоялся стать драконом в шкуре дракона? Хм-м… Пожалуй, неплохо, что шкура эта не имеет ярко выраженной способности изменять окраску в зависимости от эмоционального настроя владельца. То-то бы Дай подивился, — с чего это невозмутимый мудрый Таната заполыхал огнём поалее его собственного.

— Как дела-то идут? — поинтересовался у друга «мудрый невозмутимый Таната». — Много уже наизучал?

Но Дай ведь человеком не был. Ему не нужны были столь красноречивые внешние проявления смятения, неловкости, да что там, — откровенного стыда. На каком уровне уловил он за моей наигранной бравадой истинное, утаиваемое напластованиями флёра, малозначащих посторонних мыслей?

Я, собственно, тоже давно ушёл от тех уровней, когда повторять надо более трёх раз. Потому, вторично поймав его о-о-очень выразительный взгляд, в прямом смысле, круто изогнув шею, спрятал голову под крыло. И уже оттуда пробубнил смущённо:

— Впрочем… этому старичку надо бы подкрепиться чем посущественней энергетических полей, — и, уже вернувшись в нормальное положение, добавил: — Ну, знаю, знаю я звериные законы! Умирать он ко мне пришёл!

Дай по-прежнему молчал, но взгляд его, слава богу, стал мягче. И я, уже более спокойно, пояснил:

— Понимаешь, я и сам не ожидал, что настолько ещё человек… — зрачки друга вопросительно расширились. — Ну… царь природы… века, тысячелетия — думать только о себе в первую очередь, — подбирал я понятные ему выражения. — О себе, как об особи, о себе, как о виде… Сколько времён и событий пронеслось, а — поди ж ты… держится… И ведь на генетику не свалишь… Что же это?

Дай явно воспринял риторику в свой адрес, развёл растерянно руками:

— Я ещё так мало знаю о человечестве…

— Да кто ж от тебя ответа требует! — вздохнул я. — Это, небось, ступенечка для каждого человека перед возвращением на Землю… Где ж им ещё обретаться будет… Люди в резервациях, если удастся выручить их, — они свои сущности имеют…

Дай растерянно моргал, не зная, как мне помочь.

— Да ладно, — пожалел я его, — это ведь ступенька моего Пути, мне её и преодолевать. А для начала надо зверушку покормить, заодно и плавать научусь, — улыбнулся я другу уже как обычно.

Глава 7

7

Две мечты недосягаемые были у человека испокон веков: летать, как птица и плавать, как рыба. Нет, скорее — как дельфин, а дельфин — не рыба. И я первый из всего, от начал, человечества осуществил их обе. Я имею крылья, способные вознести меня до космических высот. Я имею плавники и… жабры!

Да, у дракона под водой открываются жаберные щели в ключичных ложбинках. И я ощущал, как крепчайший рассол Нового Океана протекает сквозь нечто, расположенное тонким слоем под кожей поверх грудной клетки, каким-то замысловатым изгибом уходящее каналами на спину. Там, под крыльями в поясничной области, не знаю, какими путями передавая кислород лёгким, соли, микроэлементы, минералы — в какие драконьи органы? — практически опреснённая вода вырывалась мощной струёй, придавая телу чуть не реактивное ускорение.

Когда я понял всё это… Господи, как передать охватившие сущность мою чувства — восторг, благоговение, любовь и — нижайшую распластанность в почти экстазийном смирении за такой… такой дар грядущему возвращающемуся человечеству!

Из придонных глубин Океана, укрепив тело престарелого, пошедшего на самопожертвование во спасение молодой особи, дракона, реактивным снарядом вырвался я в атмосферу, взлетел почти до звёзд… И, медленно, плавно паря, опускался теперь на вторично ставшую мне родной, планету. Планету, для которой будущее человечество, в новом облике, в новом, таком универсальном, теле, очистившись духовно в терниях веков и тысячелетий Путей Восхождения, — оно для планеты отныне и впредь уже никогда не будет элементом чужеродным. Никогда уже не поранит ни поверхности, ни недр её, ни атмосферы, слившись с нею в единой гармонии.

* * *

Даю я пока ничего не сказал о своём открытии. Ведь столько ещё надо познать, усвоить и воспринять самому…

— Как дела? — спросил я у него, сидящего в задумчивости на валуне близ входа в Хранилище. — Какие-то проблемы? Что там? — кивнул в глубины пещеры.

— Давай пока помолчим об Архивах! — попросил Дай. — Хочется немного просто жизни. Смешной и грустной, обыденной и парадоксальной… Как-то необычно… Мы вот, с рождения знаем о Боге, ощущаем себя под Его опекой. А люди… странно даже… Им же созданы, а… сначала живут сколько-то жизней, пока, непонятно каким образом, сообразят, мол, что-то здесь не так…

— А потом долгий-долгий путь очищения, путь к нему… — в тон другу продолжил я. — Хочешь, расскажу?

— Конечно! Я готов слушать тебя всегда!

— Ещё бы! С твоим воображением… Только это ведь не документы Истории…

— Это — живая История. Свидетельство очевидца, участника!

Глава 8

8

Я помню всё.

Я помню себя с момента рождения своего в духе за тысячи лет до последнего воплощения. И даже немного раньше: начиная с рождения того человека, который однажды открыл для себя, что бог — это не кто-то абстрактный, кому выгодно перед лицом племени служить, совершая ритуалы, обряды, — чем сложнее, мудрёнее, — тем убедительнее для соплеменников.

* * *

Я был шаманом. Истинным, наследственным шаманом.

Мой дед в детстве повредил ногу, и, хромоножка, стал изгоем в племени и в семье. Его обделяли охотничьей добычей в виде шкур на одежду и обувь, его забывали накормить; воровство же было наказуемо смертью жестокой и мучительной. И мальчик стал, в позор, а под конец жизни — во славу семьи, собирателем кореньев, трав, — работы исключительно женской.

Он собирал не только съедобные растения, известные всем. Его заинтересовало, что многие животные, чувствуя какие-либо недомогания, поедали определённые травы, ягоды, часто даже, в иных случаях, несущие смерть.

Долог был путь его познания. Но под конец жизни передал старый шаман внуку своему все накопленные знания.

Внук был ещё несовершеннолетний, ему едва минуло столько лун, сколько было пальцев на руках и ногах у деда, отца, матери и у него самого. Но старый шаман умирал, и опыт больше передать было некому.

Его единственная дочь, появившаяся на свет от более чем поздно пришедшей к нему жены, сама, обретя мужа, рожала детей каждые десять лун, но все они были девочки. И только последыш оказался мальчиком, увы, настолько хилым, что умер бы, не дожив до первого в его жизни рассвета.

Но дед слишком хорошо помнил своё детство изгоя. Он забрал младенца из семьи дочери. Кормил его, поил настоями ягод и отварами трав на меду диких пчёл. Лишь когда удавалось поймать кормящую оленуху, пусть даже волчицу, младенец получал и молоко. У матери его не было вовсе. А даже капля молока другой женщины на губах ребёнка давала той право отнять мальчика в свою семью. Шаману же нужен был наследник.

* * *

И я вырос. И, наверное, весь опыт деда вошёл в меня не только его словами, но теми отварами, полученными мной с самого рождения.

Несмотря на столь юный мой возраст, на следующий день после торжественных проводов деда в страну предков, вождь провозгласил шаманом меня.

* * *

Я рос, взрослел и мужал, помня все наставления старого шамана, его школу — искать и находить всё новые и новые снадобья, наращивать известный мне опыт приобретённым собственным. «Слушай лес, слушай поле и реки, слушай речь больного зайца и голос выздоравливающего медведя, — учил меня старик, — они тебе всё расскажут, всё поведают. В мире всё устроено так, что сам мир помогает всему живому жить хорошо. Только слушай его, научайся понимать шорох листьев, шелест трав, скрип корней, дыхание ветра. Слушай, запоминай, учись!»

И я всегда следовал мудрым наставлениям шамана.

К зрелому возрасту я был уже известен и уважаем не только в своём племени, но и среди многих дружественных племён.

И только одно беспокоило нашего вождя и моих соплеменников, порою, и меня самого: я не мог взять себе жену. Память младенца, отвергнутого многочисленным женским обществом своей семьи, оставила во мне неизгладимый след: я не мог вступить в родственные отношения ни с одной, даже самой заботливой, самой хозяйственной женщиной. И, помогая в подобных случаях некоторым мужчинам, не мог помочь себе: ни травы, ни коренья, ни отвары, помогающие другим, на меня не действовали.

Я жил одиноко в своей хижине, сплетённой из гибких стволов молодых деревьев, укрытой от непогоды прочными шкурами, изнутри увешанной пучками сушёных трав, коробочками из лозы, с разными ягодами, мешочками из шкурок с разнообразными кореньями, всеми моими шаманскими принадлежностями. Но вход в эту хижину был дозволен только вождю. Ни одна женщина, будь она в самом юном или в самом древнем возрасте, не переступала черты, проведённой мною между жердями, ограничивающими вход.

Это было плохо. Шаман, второй человек в племени после вождя, должен заботиться об увеличении численности племени. Но я, исправно объединяя брачными обрядами пары, был бессилен сам перед собой.

И, на одном из сходов глав семейств и родов, решили изгнать меня из племени. За явное игнорирование, нарушение всех родовых требований и обычаев.

* * *

Накануне изгнания ко мне в хижину пришёл вождь, и мне пришлось, в тяжком, долгом разговоре, открыть ему свою страшную тайну — тайну бессилия перед женщиной. Тем не менее, решения схода вождь отменить не мог. Обещал только заменить изгнание отселением, объявив меня вне закона, с правом оставаться шаманом для племени. Потому что не было мне замены, как врачевателю.

А наутро на нас напало одно из кочующих племён. Напало с целью захватить меня — известного многими исцелениями самых, казалось, безнадёжных больных и раненых. И мои одноплеменники, накануне вынесшие мне суровый приговор изгнания, теряя жизни, отстаивали меня от врагов. А я сидел в своей хижине и впервые истово молил всех богов и всех духов об одном: чтобы поменьше было смертей в этом безумном побоище, таком нелепом и таком ненужном: ведь лечиться ко мне приходили из самых разных племён, платя мирную дань нашему племени…

С юных лет я совершал ритуалы, столь необходимые для видимости моего служения богам и духам, ещё из наставлений деда помня твёрдо: моё умение — в моих знаниях. И ни один из богов, ни разу мне не помог! «А люди? — спрашивал я. — Почему они верят?» — «Не обижай людей, — говорил дед. — Вера придаёт им силы. Человек должен верить, что кто-то или что-то ему обязательно поможет. Тогда он преодолеет всё». — «А мы?» — «А нам помогают наши знания и умение. Мы верим в их силу».

А сейчас я молился. Слыша свист стрел, крики, хруст перебиваемых топорами костей людей, погибающих за обладание мной, моими знаниями, моим умением. И знал, что мольбы мои бесполезны. Потому что все боги и духи — всего лишь, более или менее искусно изготовленные из дерева, камня, отлитые из бронзы изображения.

Но больше молиться было некому.

Потом я долго лечил искалеченных в бою соплеменников. Лечил и бывших врагов — тех, кто к концу сражения, поняв свой проигрыш, бросили оружие, добровольно перешли в наше племя.

Позже они привели свои семьи и, несмотря на потери в бою, наше племя сильно увеличилось численно, пополнившись десятками опытных охотников, сотнями детей и женщинами, способными к продолжению рода.

Конечно, теперь меня оставили. Тем более что слух об этом необычном сражении быстро разошёлся по всем окрестным племенам, и многие мелкие, малочисленные, стали приходить под руку нашего вождя.

* * *

Чтобы хоть как-то изгладить своё неприятное положение с женщинами, я стал тщательнее изучать чисто женские хвори. Научился их распознавать у наших сдержанных, суровых женщин по не вовремя появляющимся складкам терпения в углах рта, по тревожно сдвинутым бровям, когда какая-то замирала на миг, вслушиваясь в свои внутренние ощущения.

Заметив подобное, я брал женщину за руку и вёл в соседнюю с моей хижину, где занимался врачеванием, тщательно прощупывал, внимательно следя за её лицом, глазами. Определив недомогание, давал необходимые, подобранные для самых разных случаев, настои, отвары, коренья, научая, когда и как их принимать, дабы не бегать часто к шаману, вызывая у родни подозрения в непригодности для семьи.

Прошло несколько лет, и женщины уже сами рассказывали мне — где, что у них не в порядке, зная, что сказанное шаману — сказано камню: никто, даже муж, мать, отец не узнает о её недомогании.

* * *

Наше большое и сильное племя долгие годы жило мирно. Никто не решался на нас нападать. Мы же, с приходом к нам мелких племён, стали владеть огромными пространствами земель, и отвоёвывать дополнительно просто не было нужды.

Старел и дряхлел наш мудрый вождь. Себе на смену он подготавливал самого способного, уже умеющего управлять огромными толпами, восьмого сына.

Юноша был всеобщим любимцем. Он отличался справедливостью, мужеством, ловкостью и меткостью на охоте, ясным умом. Уже порою заменял отца в дни хворей дряхлого вождя, решая все проблемы огромного племени, не оставляя обиженных и недовольных.

* * *

В тот день молодой вождь возглавил отряд охотников за кабанами.

Я, в сопровождении нескольких детей разного возраста, собирал на луговинах и полянах травы и коренья, которым подошёл срок сбора. Собирал и наблюдал за детьми: мои годы также не стояли на месте, придёт срок и мне отойти в мир предков. Значит, даже не имея собственных детей, я должен подготовить племени нового шамана.

Пока же все эти дети помогали мне в сборе трав и в несложных лечениях, раскрытия особых тайн врачевания не требующих. Я уже заметил двоих, наиболее способных и понятливых: младший сын вождя одного из присоединившихся племён и дочь одной из моих сестёр. Было немного не по себе, что девочка имела способности к шаманству, но я помнил, что она правнучка моего деда, которая могла тайными путями перерождений получить способности предка.

На одной из полян мы расположились кружком и начали рассортировывать собранные травы. Попутно я подробно объяснял детям, какая трава, при какой хвори применяется. Не раскрывая, однако, глубоких тайн моих обширных знаний: их я передам самому способному, когда почую, что призывают меня мои предки.

Дети работали и слушали старательно. Было очень тихо, даже птицы умолкли в полуденном зное. Лишь еле слышно бормотал о чём-то ручей, огибающий поляну.

И вдруг со стороны поселения донеслись тревожные крики, трубные звуки рогов, сзывающих всё племя. Я прислушался. Что могло случиться? Неужели кто-то из дальних соседей отважился идти на нас войной? Но нет: чужих рогов, призывающих к битве, не слышно. Только тревожные охотничьи трубят…

Велев детям тщательно уложить собранное и быстро возвращаться домой, я, оставив старшим сына вождя, поспешил на звуки беды.

* * *

Едва я показался среди крайних от леса хижин, люди, с невероятной озабоченностью, молча указывали в сторону моей хижины, где собралась группа наших охотников, ещё до света ушедших за кабанами. Я понял, что кто-то серьёзно ранен. Но отчего такой переполох?

У входа в мою хижину на плетёной из рогоза циновке лежал молодой вождь — любимец и надежда всего племени.

Я только на малое время вошёл в хижину, чтобы накинуть ритуальную одежду и взять бубен — самую загадочную и необходимую вещь во врачевании. «Голос леса, голос ручья, голос выздоравливающего зверя…» — я ещё не разобрался в его воздействии, но давно заметил, что определённые ритмы бубна влияют на работу определённых органов или организма в целом.

Выйдя, я опустился на землю рядом с юношей, положил левую ладонь ему на грудь, правой тем временем ударяя в бубен, начал ритуал.

Я менял ритм звучания бубна, постепенно исследуя всё тело молодого человека, лежащего на циновке бездыханно, без кровинки в лице. Я прослушивал его внутренности ладонью и не ощущал ни малейших признаков жизни, ни один орган не откликнулся на созвучный ему ритм моего бубна. Приподняв юноше веки, я увидел, что глаза его больше не только никогда не увидят рассвета, но и не проводят нынешний закат.

Самое страшное, что внешних повреждений, исключая мелкие кровоподтёки на руках и ногах, у молодого вождя не было. Но все его внутренности лишены были жизни, словно кто-то их сдавил, измял, изжевал. Я не мог спросить охотников, что же произошло, но ясно рисовал себе картину его борьбы с необычайно сильным и тяжёлым зверем. Юноша был достаточно ловок, чтобы увернуться от когтей и клыков, но тяжесть огромной туши зверя, — вон он, кстати, лежит, ещё более бездыханный, ощетинившийся десятками стрел, впившихся в толстую шкуру, — да эта туша просто выдавила всю жизнь из нашего любимца. Я чувствовал, что совершенно бессилен перед этой смертью. И чувствовал спиной, всей кожей полные веры взгляды всего племени. И слышал сквозь рокот бубна слабый голос старого вождя:

— Ты возвратишь его нам, шаман… ты возвратишь…

А я знал, что не возвращу. И никто не возвратит: никакие боги, никакие духи. Потому что все они — камень, дерево, бронза, — с лоснящимися от жира и крови жертвоприношений губами, сытые, довольные, никчёмные во врачевании.

* * *

Я отбросил бубен и, уже обеими ладонями гладил, прощупывал тело юноши, почти бессознательно пытаясь вернуть его измятые, смещённые внутренности туда, где им уверенно и спокойно лежится в живом теле. Нащупывал сломанные кости рёбер, иные из которых впились в мышцы или органы, вынимал их, вправлял на места слома. И гладил, растирал всё тело, особенно там, где слышится, даже во сне, биение жизни, где хранится воздух при вдохе. И… молился. Не знаю, кому, — молился. Вдруг представив себе, что, пусть не эти идолы, созданные людьми, но кто-то, что-то, что когда-то создало нас всех, — все эти леса, все эти реки, всех этих животных, птиц, рыб, людей, в конце концов, — кто-то или что-то, — пусть услышит меня, мою безумную мольбу. Пусть услышит веру и надежду всех людей, ждущих сейчас исцеления любимца, будущего великого вождя. Пусть он… оно… — кто бы и что бы это ни было, — пусть исцелит его, вернёт биение жизни в его внутренности, вернёт способность дышать, способность видеть, слышать, говорить и понимать. А уж повреждения я залечу. Даже сломанные рёбра могу залечить: я уже знаю, надо только на время завернуть тело в тугую повязку. Но пусть он — Создатель всего — вернёт ему жизнь!

Я продолжал свои действия руками, устремив к небу почти не видящие глаза, из которых непонятно почему текли обильные слёзы, и шептал, шептал, твердил свою молитву к только что придуманному мною Создателю.

А солнце клонилось к закату, но тихо было в селении. Все так и стояли молча, ожидая, когда я закончу ритуал, чтобы взвыть от радости либо от горя. А я не мог его закончить. Потому что давно уже никакого ритуала не совершал. Лишь снова и снова молил неизвестного, неведомого, невидимого Создателя всего живого и неживого.

И в какой-то миг чуть не закричал от ужаса неожиданности. Под ладонью моей дрогнула грудь во вдохе, дрогнул удар жизни. Потом — тихий, со странным свистом, выдох и снова толчок жизни, ещё, ещё, ещё… Шевельнулись ресницы и затуманенный, но живой взгляд скользнул по моему лицу, по лицу старого вождя-отца, по лицам склонившихся над ним друзей-охотников…

И упал рядом со мной на колени отец-вождь, и, обжигая ухо горячим шёпотом, спросил:

— Какому богу ты молился, шаман? Кому я должен принести жертву?

Но я лишь отстранил его онемевшей рукой и, подозвав ею моих помощников, коротко повелел, каких и сколько отваров и настоев принести, чтобы влить первые капли лечебных снадобий в жадно хватающий воздух рот ожившего мертвеца.

Я не мог сказать вождю, какому богу я молился. Потом я сам вознесу ему и молитву благодарственную, и жертву, какую он потребует, принесу…

Сейчас же надо обернуть тело юноши плотной повязкой, чтобы уложенные моими движениями кости и внутренности не смещались до излечения.

* * *

Так я узнал, что бог есть. Другой какой-то, не тот, кому до сих пор мы поклонялись, Он есть в действительности. Его не видно, у меня нет его изображений, чтобы принести ему жертву. Но он откликнулся на мои молитвы. И я стал постоянно возносить ему молитвы, как особый вид жертвы — мои слова с моим дыханием улетали в небо и, — я знал это, — были услышаны. Потому что каждый раз после молитвы я ощущал ни с чем не сравнимое чувство великой любви, великого понимания.

И начали приходить ко мне мысли, доселе незнакомые. Кто он есть, этот бог, которому достаточно для жертвы слов веры в него и слов благодарности ему? Что это во мне есть такое, что чувствует этого бога? И я решил, что, когда я поверил в него, дух его вошёл в меня, и теперь я верный служитель его.

Но это, единственно это своё знание не передал я своей преемнице, — первой женщине-шаманке в нашем племени. Только посоветовал молитвы обращать просто к богу, не выделяя ни одного из известных богов: мол, они сами разберутся, к кому она обращается.

Глава 9

9

— Как звали тебя, шаман? — улыбнулся мне Дай.

— Тан, — ответил я. — Я был рождён в духе под именем Тан. С тех пор, во всех воплощениях, это имя моё было в разных вариантах. Тантал, Тану, Танаис, Тантри…

— Мне показалось, — прервал меня Дай, — ты произнёс и женское имя.

— Да. Однажды я был женщиной. Целую жизнь! — я попытался изобразить трагизм, и мы оба весело рассмеялись.

— Да, забавно: начать с неприязни к женщинам, и оказаться в её теле потом…

— Люди все, хоть однажды, хоть на одно воплощение, меняли пол. Чтобы в духе понимать друг друга лучше, независимо от пола.

— А пол сохраняется от рождения в духе?

— Да. Хотя, это уже иначе называется — мироощущение. Но было и много случаев, когда после воплощения в противоположный пол, дух оставался в этом мироощущении, поскольку чувствовал себя лучше именно так.

— А это ещё что такое?! — Дай шутливо-грозно хлопнул в ладоши, и целая стайка драконят прыснула от нас врассыпную — кто бегом, кто припархивая слабыми ещё крылышками. — Ишь, подкрались! — погрозил им пальцем строгий дядя.

А там уже мамаши отлавливали чад, и под вереск со свистами понеслись звонкие шлепки.

— Малыши… — покачал я головой, — им ведь трудно поверить, что старого дедушку сейчас таскать за крылья нельзя…

— Мне показалось, — задумчиво произнёс Дай, — они слушали сказку этого… дедушки.

Я хотел было вновь отмахнуться: «Да, брось!», но посмотрел на ревущих — именно, слезами плачущих, кулачками глаза трущих, — малышей, на явно что-то им выговаривающих мамочек… И только покачал головой: да полно! Может ли такое быть? Впрочем… условия существования… другая планета. Правда, этим — Земля уже родина. Их предки достаточно давно завезены сюда, и давно уже минули они порог Вавиловских шести поколений.

— Земляне! — усмехнулся я. — Если бы эти земляне смогли объяснить нам, что происходит с теми землянами…

— Может, и объяснят… попозже… — покивал Дай.

— Может, и объяснят… — повторил я, задумчиво пошевеливая крыльями.

Но и это лёгкое движение более чем двухметровых лопастей вздымало с земли сор, заставляло пригибаться траву и даже раскачивало молодую поросль поодаль.

— Не поднимай ветер! — заметил Дай, выводя меня из потока размышлений. — Вот, ты мне объяснить можешь некоторые обрывочные сведения, — я их недавно рассматривал, сам не понял пока, в чём там суть.

Он быстро сходил в «кабинет», который устроил в первой камере Архива, вынося сюда некрупные исследуемые материалы из глубин Хранилища: всё-таки, долго находиться без натурального воздуха там было тяжело даже бывшему глубоководному.

Я мельком глянул на обрывки газетных полос — подобранные по теме генной инженерии и мутациям статьи (точнее, то, что от них осталось) из самых разных изданий — от чисто научных до фантастически перевирающих всё и вся дайджестов и так называемых научно-познавательных. Временами, во время оно, газеты полоскали ту или иную научную или около — тему. Мне не нужно было читать то, что Дай протягивал сейчас в своих гибких, без суставов, руках. Я ведь помню всё.

— Что тебя интересует? — спросил я. — Это…

— Да, это, — столь разнообразно и противоречиво в разных источниках, что я немного растерялся: где же здесь истина?

— Да нигде, — просто ответил я. — Это всего лишь Документы Истории человечества, — малая толика того, чем оно жило, чем порою забивало себе голову. То, что происходило на самом деле, в этих заметках не отражено.

— А всё же, на Земле так серьёзно была развита генная инженерия, что эксперименты генетиков вызывали такие страшные и странные мутации… — Дай растерянно скользнул взглядом по окружающим семействам драконов и уставился на купол ближайшей резервации.

Я хохотнул.

— Ты всерьёз подумал, что они — жертвы науки?!

— Исходя из сведений в этих заметках, можно сделать такой вывод.

— Брось! Я же сказал: статьи не отражают действительности. Генная инженерия, конечно, экспериментировала вовсю, и с растениями, и с животными, и с людьми. Естественно, получались и результаты. Но… всё это — единичные случаи, не имеющие ни продолжения, ни последствий. Всё равно, что ребёнок из конструктора слепит ну очень похожий дом, или даже звездолёт, — ни жить в том доме, ни лететь в том звездолёте не сможет никто. Продукты деятельности генетиков не имели последствий ввиду того, что наука не способна создать наследственный механизм. Растения, животные, люди — мутанты не имели потомства. Это непреодолимый барьер. Тогда ринулись в клонирование. Но и здесь потерпели крах: клон не может быть идеально чистым из-за материнского фактора. Выращивать же их в растворах — это только фантасты были способны. Чрезмерно дорогостоящая игрушка, не умнее иного компьютера, не способная к физическим нагрузкам даже на уровне среднего человека, — я усмехнулся. — Слабоумных бездельников и среди обычных людей хватало, чтоб ещё выращивать их искусственно, — и заключил. — Так что, все потуги генетиков выбиться в боги шли прахом. И это, — кивнул на пачку документов в руках друга, — всё, что осталось от таких потуг.

— Но… — Дай помялся, — ты как-то упоминал, что обретался в теле мутанта… — Я улыбнулся. Драконьи — почти только одними глазами.

— Я покажу тебе, — сказал другу. — Отнеси пока это.

— Да, — вскинул он глаза от своей ноши, — объясни ещё вот что. Этим документам, — указал на статьи и кивнул в сторону Архива в целом, — им столько… времени… и выглядят они так… ветхо… Почему с ними ничего не происходит? Однажды, на другой планете, у меня в руках рассыпался в прах какой-то древний артефакт. Столько было неприятностей…

— Это связано с тем, что я тебе покажу, — кивнул я.

* * *

Дай медленно пошёл к Хранилищу, на ходу выравнивая стопочку развернувшихся веером документов. В проёме он оглянулся, посмотрел на солнце, уже опустившееся за вершины деревьев, на бытовую суету в драконьем поселении…

Внезапно лицо его переменилось. Будь это лицо человека, я бы сказал — брови его изумлённо поползли вверх. Но у расы Дая, естественно, на теле не было никакой растительности. Тем не менее, весь его облик выразил столь великое изумление, что я сам резко оглянулся, поглядеть: что нестандартного случилось у драконов, но ничего особенного не заметил. Летучий контингент, как обычно на закате, приводил в порядок себя и «свою планету» — жилище с прилегающей территорией. Далеко в небе мелькала удаляющаяся компактная группа взрослых особей. Я непонимающе глянул на друга.

— Они одного куда-то потащили! — пояснил он.

— Как — потащили?

— За крылья. Двое держали за крылья, а трое ниже летели.

— Ни разу подобного не видел, — пожал я плечами. — Полетим, посмотрим?

— Как — полетим?! — изумился ещё больше Дай.

Я фыркнул: забыл, что он не летает! Надо же… Но тут же нашёлся:

— Как лягушка-путешественница, а, вернее, — Иванушка-дурачок: тот вовсю на драконах верхом катался. В сказках говорилось, что он где-то между крыльев садился. Глянь — можно? — повернулся я к нему спиной.

Дай похлопал меня ладонью почти у шеи, а потом по макушке, — я обернулся:

— Так?

— Я говорю, — улыбнулся друг, — это ты Иванушка-дурачок. Я летать боюсь. Я ведь водное, а не небесное.

— А чего бояться?! — удивился я. — Я же тебя не уроню.

— Я сам себя уроню. — и Дай внезапно сжался в тугой комок, очень смахивающий на гигантскую «дыню» для регби, спрятав куда-то внутрь все конечности.

Я смотрел с интересом:

— Ты чего?

— Это наша защитная реакция, — объяснил друг откуда-то изнутри «дыни», — непроизвольная.

— А-а… — понял я, — не удержишься… Ну, ладно, преображайся, я сам полечу, а то потеряю их.

— Лети, лети, — пробубнила «дыня»: мой храбрый товарищ, преодолевающий «своим ходом» световые года космоса, не рисковал подняться в атмосферу планеты и, на всякий случай, не торопился обретать нормальный облик.

Я не стал терзать скоростной гонкой старого дракона. Предварительно убедившись, что он крепко «спит» и не сбежит, взмыл над планетой плотным сгустком духовной энергии и в один миг переместился туда, где сейчас находилась странная группа.

Драконы ещё летели. Именно так, как описал Дай: двое держали за крылья повисшее мёртвым грузом тело, трое подгоняли им снизу воздух, облегчая полёт.

«Куда они его?» — подумал я, — внизу был открытый океан. Как известно, никаких островов на океанах нет…

Некая несообразная деталь привлекла моё внимание: у транспортируемого тела сзади свисал не очень длинный, но очень типичный — с плоской «стрелкой» на конце — драконий хвост. Вот странности! До сих пор ни у одного из них я хвоста не наблюдал…

В это время вся пятёрка вместе со своей ношей взмыла повыше, затем, снижаясь в планировании, они перевернули тело вниз головой, сложили его крылья за спиной и, с довольно ещё большой высоты, бросили в воду. Я ринулся следом, чтобы, в случае надобности, помочь, но не успело тело погрузиться на несколько метров, — из тьмы океанских глубин метнулось к нему множество гигантских чёрных щупалец, скорее всего, сразу нескольких существ, так как тянулись они с разных сторон. Да и растащили в разные стороны в один миг разорванную в мелкие клочки добычу.

— Гм… а потом археологи будут недоумевать: где же промежуточное звено… — подумал я уже вслух, поднимая с валуна своего старикана.

— Ты о чём? — удивился Дай, выглядывая из «кабинета». Он за это время успел только сложить «компромат» на генетиков в ячейку контейнера, где вырезки хранились.

— Скормили они его, — буркнул я.

— Кому?!

Я посмотрел на разумного… о-очень разумного!.. осьминога с четырьмя конечностями. Но не говорить же ему — кто разорвал дракона…

— В океан, рыбкам бросили, — пояснил, и тут же поспешил успокоить: — да мёртвого: похоронная процессия это была. А, вон они, кажется, возвращаются.

— Нет, это другие — кто днём улетал, — поглядев в темнеющее небо, поправил Дай. — Но они тоже что-то тащат, правда, не мёртвых сородичей…

— Слава богу! — улыбнулся я шутке друга. И всмотрелся. Действительно, каждый из прилетающих драконов нёс в руках что-то, напоминающее вязанку хвороста.

Глава 10

10

— Всё-таки на Земле слишком короткий день! — покосился на меня Дай с лукавинкой. — Никак не привыкну: так быстро летит время!

Я хмыкнул, ожидая продолжения. Друг мой, решив, что уловка удалась, заговорил как будто совсем о другом.

— Интересно, — рассуждал он, — дети до подросткового возраста практически не летают. Океан отсюда очень далеко. Чем они питаются?

— Надо спросить, — машинально ответил я.

— Так пойди и спроси! — улыбнулся Дай. — А я сменю пока документы в кабинете.

— Дипломат! — фыркнул я в спину удаляющемуся в недра архива товарища.

Но перелетел поближе к обитателям колонии. С иронией комментируя про себя своё поведение.

Неистребимый и заразительный пресловутый «русский дух» в лета накануне Катастрофы чуть не по всей планете распространился. А русский мужик — общеизвестно — задним умом всегда был очень крепок. Вот и я, теперь, наконец, сообразил, почему Он, вроде, вскользь, сказал «Там есть, в ком полетать…»

Ну, прямое же указание, чуть не носом ткнул, а я… Ведь те, из резерваций, никуда не денутся, повторяясь из поколения в поколение, в своей замкнутости. А драконами надо заняться вплотную.

А я, со своим человеческим к зверям отношением, столько времени потерял уже! Впрочем… может, и не терял… Это ведь Дай-торопыга, всё гонит куда-то, словно ему на каждой ступени ордена получать.

Но, шутки шутками, а, действительно, загадка: почему так долго дети не летают? Как-то это не вяжется с моими познаниями о крылатых. Ладно, птенцам надо ждать, пока оперение вырастет. Чего ждут драконята? И как они вообще на свет божий появляются при такой конструкции тела? По идее, земноводные должны откладывать икру или, поскольку такие крупные, — яйца. Что, впрочем, делали динозавры, и скорлупу и даже яйца их окаменевшие находили спустя миллионы лет. А я сейчас нигде, абсолютно нигде не видел никаких остатков скорлупы. Поедают они её, что ли?

А может, у них специальные инкубаторы имеются? — вспомнил я марсиан Берроуза и покачал головой.

* * *

Тем временем вечер быстро шёл на убыль. Высыпавшие звёзды казались совсем незнакомыми. Их теперь было видимо-невидимо, словно господь подбросил несколько пригоршней светлячков на Земное небо.

На самом деле это произошло из-за смещения орбиты и изменения наклона земной оси. Теперь Млечный Путь шёл не наискосок, а прямо с севера на юг, естественно, занимал большую площадь видимого небосклона. И зря пытаться отыскать знакомые по прошлым жизням созвездия. Потом нарисуют и назовут новые. Может, и названия какие-то прежние вернутся, но к другим звёздным конфигурациям.

Я улыбнулся, вспомнив, как в пору «обвала» пришельцев» — во времена перемены политики всегда на такие мифы отвлекали внимание народа… Так, в одной из подобных «жареных жёлтых уток» некие пришельцы сообщали несчастной затурканной крестьянке: «Мы прилетели из созвездия Лебедя…» Звучало, конечно, красиво… Невольно, я всё же поискал в небе Лебедя, но даже Медведица растеклась, расплылась и прячется где-то за горизонтом. Зато Канопус с ночного неба теперь не слезает…

Впрочем, как их теперь называть? Вряд ли планеты носят всё те же имена — римских богов… Землю-то они как теперь именуют? Неужели иначе?!

Я подумал: странно это или нет — при таких невероятных изменениях облика планеты притерпеться, смириться с ними, но потерять имя… Лично мне показалось это почти невыносимо, до боли…

Наверное, действительно, человеку очень, очень необходима его Земля. Видоизменённая, переболевшая, но — Земля. Другое имя просто немыслимо, неприменимо к этой, всё такой же нежно-голубой с прозеленью планете — колыбели, дому, матери человека.

И я понемногу успокоился: возвращаясь, человеки восстановят планете имя, если потерявшие память забыли его.

Время от времени звёзды надо мной закрывались распахнутыми крыльями возвращающихся к родным пенатам драконов. И в какой-то миг мои размышления о материях высоких оказались прерваны самым неожиданным образом: кто-то из пролетающих зверушек, то ли в шутку, а, может, нарочно, обронил, в прямом смысле, мне на голову довольно увесистую дровеняку.

Я, непроизвольно потирая ушиб, тем залечивая значительную ссадину, сердито посмотрел вслед «шутнику». Он направлялся в сторону холма Архива, над которым кружила потерянная, было, десятка эскорта. Словно поняв, что теперь я на них смотрю, они, снижаясь поочерёдно, каруселью, обронили часть своей ноши почти к самому входу хранилища, и только потом направились к небольшой, расчищенной за день от сухой травы, сучьев и некрупных камней полянке, где поджидала их, повизгивая от нетерпения, большая группа драконят-подростков.

Я поднял обломок, отметив, что драконье-кошачьи глаза на деле видят не так, как по-отдельности змеиные и кошачьи. Как у тех и у других, глаза дракона не имеют белка, только радужка во всю площадь глазницы, с вертикальным зрачком. И при свете, и в темноте зрачки пульсируют, но не только от изменения интенсивности освещения, а исполняют, вдобавок, функцию настраиваемого объектива: сужаясь, отсекают помехи бокового зрения, одновременно усиливая чёткость видения очень отдалённых или очень мелких предметов. Расширенные зрачки дают широкое панорамное зрение, несущественно снижая отчётливость изображения. Как, например: кошка, с определённого расстояния, все предметы видит в одном, преобладающем цвете, а в темноте — на ровном фоне движущиеся и выделяющиеся с этого общего фона предметы она видит более тёмными и более светлыми тенями определённой формы.

Змеи видят тепловое излучение, контур для них имеет меньшее значение: кинувшись на добычу, змея, если та окажется крупной — не проглотишь, применит яд, чтобы после «разобраться», откуда есть начинать, либо успеть спастись бегством.

Дракон, вдобавок к кошачьему, тоже видит тепловое излучение, в соединении эти факторы дают отличное зрение днём и только немного сниженное по интенсивности окраски и дальности видения — в темноте.

Поэтому я прекрасно сейчас различал, что обломок трухлявой ветки, огревший меня по макушке, кишмя кишит жуками, муравьями, набит личинками, куколками перепончатокрылых. Непроизвольно поднеся нежданный подарок ко рту и вытянув тонкие драконьи губы трубочкой, я всосал эту превкусную начинку. И ахнул! Это же они меня кормят! Вон, сколько этого добра накидали к архиву.

Гм… а перед этим старик буквально с голода помирал… Что это — прогресс? Эволюция?

И почему они того, умирающего (впрочем, возможно, действительно — уже умершего) собрата не просто отбросили подальше от стойбища — сколько стервятников и хищного зверья добычу поджидает! — но унесли в явно известное им место океана, бросили гигантским осьминогам, слишком уж быстро и слишком уж дружно расхватавшим, похоже, постоянно поступающую им «гуманитарную помощь»?

А эти вот, несколько десятков еле ползающих на скрюченных артритом и ревматизмом ногах, волочащих полураспущенные, пересохшие, с изорванными перепонками крылья, — они и сейчас робко-приниженно укрываются в отдалённых зарослях — не надеясь, что хоть кроха перепадёт с общего стола. Труху поблизости, небось, уже всю до последнего червячка перебрали, а дальше уходить сил не хватает…

А здоровые, молодые драконы приносят еду только для детей, которые непонятно почему слишком долго не летают на кормёжку самостоятельно…

Нет, похоже, моими нежданными сородичами по телу надо серьёзно заняться. Животные, или уже новая, зарождающаяся раса?

* * *

Перелетев к архиву, я аккуратно собрал все дары в охапку и перенёс к дальним зарослям кустарника, где скрывались трое или пятеро стариков. Они не показались при моём приближении. Оставив под кустами несколько отборных веток, я пешком отправился к другой группе молодой поросли.

О-о-о! местные бомжи явно углядели богатого спонсора (за спиной у меня уже слышалось тихое, со вздохами, постанывание припавших к лакомству изгоев общества), — навстречу мне из переплетения молодых шипастых деревцев — буквально выползли трое совсем белых — седеют драконы?! — практически бескрылых особей.

Я присел на корточки, нагнувшись вперёд, чтобы концы крыльев не упирались в землю, дождался, пока выползут на открытое пространство несчастные.

Руки они не протягивали, головы, изогнув дряблые шеи, втянули в глубину межплечья — рук и крыльев, — не просили, не молили, молча ждали. И, тоже молча, одарил я их принесённым.

С каким странным достоинством приняли они эти дары! Причём, один даже и не пытался взять, но двое его собратьев, отобрав из полученного самое лучшее, вложили ему в руки, подняли к его лицу. И дракон, как я понял, — слепой, потерявший чутьё, поняв, в чём дело, буквально заплакал, глядя мимо меня распахнутыми во всю ширь и не видящими ничего зрачками, на ощупь, осторожно начал когтями выковыривать и, медленно всасывая и причмокивая, поедать толстые белёсые личинки, поблёскивающие коричневым лаком куколки.

Я понял, что отныне не смогу спокойно над ними пролетать. Но как им сказать, что принесу еду и завтра? В задумчивости, просвистел-прощёлкал с шипением простенькие фразы на языке Дая.

Драконы ели, кивая головами. Как будто что-то понимали.

Я поднялся на ноги. Один из них, который покрепче, тоже, кряхтя, поднялся. У стоящего у него я заметил сзади свисающий до колен хвост. И вдруг дракон, словно пойманный на чём-то стыдном, торопливо, протянув между ног, прижал хвост «стрелкой» к животу и, так держа, что-то прошипел-прошелестел извиняющееся.

Я машинально опустил руку к низу своего живота, но ничего не обнаружил. Стоящий же передо мной старец вдруг улыбнулся и покачал головой, показывая рукой на меня, а потом, указав на себя, на прижимающую стрелку хвоста ладонь, покивал утверждающе. И я понял: это — женские особи! У женских особей (к ним невозможно применить животное «самка»!) имеется хвост, который обычно в прямом смысле поджат, уж не знаю, по какой причине. Старая дряхлая драконица, видимо, уже не может управлять мышцами, контролирующими его в должном положении.

Но, бог мой! Даже не подозревала она, сколь многое объяснила мне только одним этим жестом! Дряхлая, но чистая в помыслах Ева, устыдившаяся своего вида перед Богом!

Её дальнейшие жесты более чем ясно показали: драконы не только знают, что в конкретном теле находится недракон, но и то, что этот тип не знает их обычаев, не знает простейших вещей!

А драконица, будто читая мои мысли, кивала и кивала, улыбаясь, и словно просветлялось сморщенное, обтянутое сухой и тусклой чёрно-зелёной кожей лицо её в обрамлении белёсой, поредевшей, но тщательно вычищенной шерсти тела.

Мне стало не по себе. Молча покивав в ответ, я тихо отошёл на открытое пространство и оттуда взмыл на вершину господствующей над всей округой гигантской гледичии, средний шип которой мог послужить моим далёким, очень далёким предкам хорошим акинаком. Но тогда шипы гледичии годились разве что на иглы шорников.

* * *

Устроившись на толстой, почти горизонтально отходящей от ствола, ветке, как на насесте и придерживаясь рукой за тянущийся рядом кверху волчок, я оглядывал стойбище.

Уже совсем стемнело. Драконы, днём остававшиеся с детьми, препоручив чада прилетевшим, по одному и группами в несколько чел… хм… особей улетали. В принципе, они, наверное, в течение дня два-три раза сменяли друг друга: ведь детям один раз в сутки питаться столь скудно — вообще, когда ещё сумеешь взлететь… Может, собственно говоря, в этом и дело?

Всю принесённую добычу драконы сложили на той самой приготовленной полянке. Дети, кроме сосунков, собрались вокруг и, получив каждый свою долю, поедали спокойно, без драк, без шума. Вот, один уже управился со своим ужином. Задумчиво поглядывая на дерево, где примостился я, он медленно, как бы сосредоточенно размышляя о чём-то, чистил когти зубами. Я невольно поглядел на свои, довольно загрязнённые, когти. Сунул палец в рот, один из зубов, как в чехол, вошёл в когтевую ложбинку, выдавливая грязь. Тихо фыркнув, я сплюнул и таким же способом почистил все последующие когти рук. Ну, малец, спасибо за подсказку!

А парнишка тем временем, дёрнув за кончик крыла взрослого дракона, видимо, «дежурного по столовой», что-то ему свистел-щёлкал. И я сообразил: насколько же язык драконов сходен с языком Дая! Ну, да, Дай «водное», а они «земно-водные», при этом — я хмыкнул — летающие, в отличие от боящегося полётов осьминога. Так, может, старые драконицы действительно поняли, что я им сказал — собрать завтра стариков в том же месте и ждать? Посмотрим…

«Дежурный» на домогания малыша покачал отрицательно ладонью, тот не унимался. Даже подпрыгивал на месте, поглядывая по-прежнему в мою сторону. Гм… уж не собирается ли он меня здесь навестить?

Старший тоже глянул на вершину дерева, потом на малыша, подумал, потоптался в явной растерянности. Драконята почему-то даже перестали есть, наблюдали — чем всё кончится.

Наконец, дракон решился, выбрал из кучи на полянке небольшую коряжку, сунул малышу и демонстративно отвернулся.

Ах, вот оно что — добавки просил! Я, было, улыбнулся. Но малыш быстро, прискоком-подлётом, направился к ближайшим зарослям, где — мне было видно сверху — сидел одиноко, нахохлившись, старый белёсый дракон. Наверное, он дремал, втянув голову в межплечевую ложбину, отчего похож был на грифа. Поступок малыша застал старика врасплох, встряхнувшись, он, от неожиданности, неловко завалился набок, подмяв под себя изодранные почти в клочья крылья.

Малыш сам испугался, бросив к ногам старца своё угощение, он опрометью вернулся к взрослому дракону у полянки, который всё же наблюдал за этим мероприятием. Наверное, поняв чувства драконыша, тихонько прижал его к своему боку и… погладил по голове…

Старый дракон, с трудом сумев перевернуться и снова сесть на корточки, изумлённо трогал и трогал неожиданный подарок. И, хоть был явно очень голоден, медленно, как-то благоговейно поднял его к лицу и начал так же, как мои драконицы, поштучно всасывать, тщательное рассмоктывая, каждую личинку или куколку. Да… старики знают цену еде…

* * *

Посмотрев в сторону Архива, я увидел, что Дай наблюдает за этой сценой, не отводя внимательного взгляда. Я перелетел к нему, он отмахнулся:

— Лети теперь, сам добывай себе еду, благотворитель!

Он, конечно, шутил, шуткой ответил и я:

— Днём ему, понимаешь ли, света мало, а как тьма — всякую мелочь примечает…

— Ну, не будем разбираться в тонкостях зрения бывших глубоководных… — рассеянно отозвался друг. Был он явно взволнован.

— В чём дело? — спросил я.

— Н-не знаю… — очень тихо ответил Дай. — Начало… да… начало… Везде: забота о стариках — начало…

— Понял, — коротко ответил я. — Что-то будет в продолжение? — и, улетая, прощёлкал язвительно: — Они, между прочим, твой язык знают… глубоководное…

Я улетел на дальний, Южный Океан.

Глава 11

11

Много дней мы с другом практически не виделись. Я носился над всей Землёй, изобретая и отбрасывая новые и новые проекты. Дух мой то возносился в эйфории самообожествления, то ниспадал в глубочайшую депрессию уничижения. А искомое решение всё не давалось, всё ускользало чуть не из пальцев.

При этом, я не забывал исполнять обещанное и регулярно, дважды в сутки приносил к знакомым зарослям огромные охапки трухлявых обломков — и там уже собирались к моим прилётам все мои подопечные. Принимали дары с достоинством, ели аккуратно, и всё кивали, кивали, кивали своими улыбчивыми, утопающими в межплечьях головами.

* * *

А Дай в эти часы словно нарочно не показывался на улице. Лезть же к нему в кабинет, — у нас была изначальная договорённость, что мешать не буду ничем, а только на вопросы отвечать.

Когда же у меня своих вопросов — одному не разобраться — накопилось выше крыльев, я, в один из вечеров, прочно приземлился у входа, шумно похлопав при подлёте крыльями.

За эти дни я накопил достаточно энергии, и на ровной поверхности скалы, прежде закрывавшей вход в Архив, создал небольшой экран для демонстрации мнемозаписи. Дожидаясь друга, перебирал в памяти нужные мне эпизоды, пробуя их на изображение. На экране беспорядочно мелькали картинки из былых моих жизней. Я решил показать эволюцию Архивариусов, как мы иногда шутливо себя называли.

И, продолжая проверять работу экрана вольно всплывающими картинками, углубился в отдалённые уголки памяти, выстраивая необходимые кадры в последовательную цепочку.

Самопроизвольные наплывы неудобны тем, что, в случае надобности, их не «прокрутишь» с начала: на такой уровень из моих знакомых вообще никто ещё не поднялся — чтобы чётко работать с ассоциативными связями, не путаясь в их переплетениях и пересечениях.

Поэтому, ухватив глазом мелькнувшее на экране несообразное изображение, я мигом отбросил копание в глубинах и сосредоточился всем вниманием на этом мельтешении.

Словно высвеченные бликами стробоскопа, то ярко-цветные, то однотонные или резко-контрастные чёрно-белые, представали передо мною никогда не виденные эпизоды. В том-то и дело! Всмотреться внимательнее я не мог, потому оставалось только положиться на мою память, запомнить эти кадры и после, спокойно из памяти их извлекая, осмыслить и осознать во всех деталях каждый.

Последние изображения оказались более отчётливые и устойчивые.

… уходящий в недра Архива Дай;

… наблюдаемый резко издали и сверху, у входа в Архив стоит дракон, далее — уходящий в недра Архива Дай;

… взгляд наблюдателя перемещается в небо над Архивом, там, очень высоко, среди редких перистых облаков — одно, светящееся золотистым, почти правильной овальной формы;

… внимательно оглядывающие наблюдателя несколько драконов, среди них — «мой» первый;

… удивлённо оглядывающий наблюдателя Дай…

Я прекратил передачу на экран и озадаченно оглянулся на парящий в отдалении «эскорт» (в мою «благотворительную деятельность», кстати, ни разу не вмешавшийся, соблюдая строжайший нейтралитет). Сейчас драконы, явно встревоженные, словно что-то обсуждали, а потом сорвались и понеслись в сторону, куда каждое утро, как на службу, улетает основная группа. Будто предупреждённые, вмиг стихли все семьи внизу. Только самые малые ещё посвистывали, но недолго. А у дальних зарослей собралась внепланово вся группа моих иждивенцев, и себе — кивают, кивают башками улыбающимися, — от них, кстати, тревоги не исходило, скорее — удовлетворённость.

Но что произошло? Наверное, для того, чтобы понять, нужно просмотреть те кадры — странные, бликующие. Похоже, прорвалась память старого дракона, пока я ослабил контроль, и будет очень интересно увидеть: что же он помнит из своей жизни до того момента, как пошёл на подмену тела для меня.

Появившийся из Хранилища Дай моей озадаченности не заметил: его заинтересовал приготовленный экран. Конечно, его раса тоже использует мнемозаписи, но экран они создают иными методами.

— И здесь люди впереди Вселенной всей? — усмехнулся он, поняв принцип действия моего экрана.

— Нет, этот принцип знаком не более полусотне последних мутантов, — покачал я головой, оставляя на время свои подозрения относительно «эскадрона летучего».

Но всё же, эта непонятная демонстрация сбила меня, и показ эволюции мутантов получился несколько скомканным. Нет-нет, вдруг вклинивались в разрывы между подобранными кадрами вспышки драконьего «стробоскопа», сбивая, озадачивая уже и Дая.

В итоге, он получил достоверную, но рваную картину длительного — через века — преобразования «отбросов общества» — «бичей» в высокоразвитых и физически видоизменённых мутантов-Архивариусов. Естественный отбор здесь был на десятки порядков жёстче, чем у обычных людей, и даже у хищников.

Но, в конце концов, мы осуществили замысленное Им: среди миллионов уродцев, нас — «добровольцев» — набралось около полусотни. И, подготовленные полученным знанием, в момент Пришествия, уходя, преобразовали свои физические оболочки, обладающие огромным потенциалом защиты и самосохранения, в консервирующий концентрат практически неразрушимой мощи. Он, словно газ или жидкость, заполнил весь, уже запертый, Архив. И на атомарном и даже более глубоком уровне укрепил все до единого артефакты, естественно, — все внутренние поверхности Хранилища. Поэтому и остался неповреждённым Архив, несмотря на все катаклизмы.

— Значит, их никто не… делал? — задумчиво спросил Дай.

— Генные инженеры, во всяком случае, — точно нет, — отозвался я немного рассеянно. — Вообще, предполагаю, что это Его творение. Может, специально для «добровольцев», — надо же было нас чем-то занять. Но ведь как издалека было начато преобразование… Дай, представляешь — дойти до такого уровня, чтобы настолько предвидеть…

— Вроде, не генетик, — усмехнулся друг, — в боги метишь.

— Все мы туда идём, — серьёзно ответил я, — только не так, как они хотели.

— Всё-таки странно, — снова задумался Дай, — зачем вообще нужны были эти эксперименты? Разве не известно, для чего создан такой обширный запас геномов?

— Конечно, нет, — вздохнул я. — Ты же убедился, сколь давно повернуло человечество к техногенному развитию. С того момента и память пошла в соответствующем направлении. Законы Космоса, — они предполагают логическое развитие из заданных предпосылок. С определённого момента, несмотря на всю упругость Мироздания, свернуть в сторону или вернуться уже невозможно. И, когда Демокрит, лишь умозаключениями, пришёл к открытию атома, а его путь не приняли, решив экспериментировать, — Рубикон был перейден. Соответственно, знания, память открывались уже на технократию, а линия созерцательности отошла в неведение. Потому и не знали, именно: не знали люди, для чего такой огромный набор геномов. Ведь жили уже не по природе, а природу под себя подстраивали. Откуда же было понять — что законами Космоса предопределены дальнейшие изменения условий и предусмотрены возможности видоизменений человека, животных, растений соответственно этим будущим условиям.

Нет, им надо было насоздавать монстров, не приспособленных к текущим условиям, посмотреть: что же это получается, увидеть, что не получается ничего и обвинить Природу, Господа и всё Мироздание в бестолковости, в зряшном расходовании материала. Неэкономично, понимаешь ли, запасаться на миллионы лет вперёд. Лучше наскоро штамповать по мере надобности.

Дай только качал своей крупной круглой головой, с трудом постигая сказанное мной. А я продолжал.

— Ведь эти бичи, из которых впоследствии Архивариусы развились, — почему именно они в основе мутации оказались, не догадываешься? — и, не дожидаясь очевидного ответа, пояснил: — Бич, — это ведь аббревиатура: бывший интеллигентный человек.

Сколько умных учёных разных направлений науки, поняв ошибочность технократической направленности, уходили! Не только из науки — из общества вообще. Становились изгоями, асоциальными элементами. Такими не то что генетики — государственные структуры не обременяли себя заниматься. Разве что стихийно-акцийно.

Но они-то жили, худо-бедно, постепенно накапливая критическую массу количества и качества. И однажды, в определённых условиях среды, необходимый геном задействовал, мутация пошла соответственно изменившимся условиям существования, без сопротивления сил Мироздания: оно приняло происходящее естественным следствием из определённых Законами предпосылок. Вот так… — снова вздохнул я.

Дай, похоже, и не пытался сейчас разобраться в полученной информации, как я незадолго до этого накапливал в памяти «на потом» кадры драконьих мнемо-бликов, так он сейчас просто слушал и запоминал.

Немного помолчав, заговорил:

— Сейчас, я наблюдаю, в резервациях не особенно увлекаются экспериментальными технологиями. Они словно замерли: ни техники, ни движения разума…

— За разум ничего сказать нельзя, — поправил я. — Они ведь закрыты, не выдают в ноосферу ни одной мысли.

* * *

Нынешние люди вообще очень сильно мне напоминают одну из древнейших земных наций. Небольшие, изящные, никогда они никуда не спешили, жили на своих маленьких островах. Их одежды определяли их короткий, семенящий шаг — незачем широко шагать, если дальше островов не уйдёшь. Очень утончённая, изысканная нация, — они жили века в добровольной самоизоляции, блюдя высочайший традиционализм.

И своими неспешными действиями, своими маленькими шагами умудрились по развитию опередить чуть не все остальные нации планеты.

Одной из отличительных черт их было — чрезмерно туго стянутые в пучок на макушке волосы. И у женщин, и — особенно — у мужчин. На гладких лицах удлинённые и оттянутые назад глаза и брови смотрелись именно как следствие этой особой причёски.

Эти, в резервациях, тоже выглядят сделанными искусственно. И мелкие шаги, — не в кимоно, — в других, конечно, одеждах, — и оттянутые кзади глаза.

Растительности на теле у них нет. По-видимому, вследствие перенесённых предками во время Катастрофы ожогов Огнём и радиации Великой Засухи. Странный гребень, правда, трудно объяснить, но слишком похож он на принудительное, искусственное образование. Может, даже — следствие оперативного вмешательства.

* * *

— Ты хочешь сказать — операции на мозге? — заморгал Дай. Для него подобное звучало дико, кощунственно но что поделать…

— Именно, — строго кивнул я. — Именно операция на мозге. Как они ещё могли перекрыть память, отсечённые от всех своей опалённостью, своей несхожестью? И не забывай: с ними на Земле оставались почти все тёмные — высокоразвитые учёные. И ни те, ни другие ничего не знали и знать не могли о своей принадлежности к противоположным полюсам. Они были просто людьми. И остаются ими. Понимаешь?

— Мне… трудно… — выдавил из себя Дай, честно пытающийся понять абсолютно чуждое его мировосприятию.

— И тем не менее, — перешёл я к другой теме, не усугубляя его подавленности, — какими бы они ни были вначале, сейчас они, как минимум, нейтральны. И ты верно подметил, что техники сейчас не наблюдается. Всё, что я вижу, — то же, что видел, уходя, только усовершенствованное, улучшенное, но ни одной новой идеи. Даже эти «капли» — идею в себе несут самих куполов, не новую. Другое дело — способ их использования.

Поэтому я думаю: не нашли ли они точку возврата для человека с материального на духовное? Либо находятся на пороге этого открытия.

* * *

— Где же та грань, и как её определить, чтобы не скатиться в сплошную механизацию? — размышлял Дай.

— Я думал об этом. Особенно много — в период Реставрации Храма Истины. Для меня-то это был, как и для всех людей-землян, один из основополагающих вопросов.

— Ну и как, нашёл ответ? — Дай смотрел очень заинтересованно.

Я усмехнулся: он ведь догадывался, наверняка, а может, даже и знал, что мой ответ ему не поможет. Каждый должен найти ответ только свой и на поставленный только ему вопрос. Но сказал.

— Во всяком случае, с моим ответом на свою последующую ступень я перешёл. Надо верить знаниям, получаемым в размышлениях. Наука вообще должна быть более созерцательной, нежели практической. Если познавать и изучать мир путём созерцания и размышления, — технократия не понадобится, человек (в данном случае — человек) не переродится в уродливого изнеженного гурмана. И сто миллиардов может прокормить Земля только естественными плодами своими.

Да, наука потребна для развития духа, но именно созерцательно-мыслительная: только так дух будет развиваться, не позволяя физическому своему сожителю обращаться в хищного потребителя.

Технократы потому так ожесточённо противостоят религии, что от веры только в божественное происхождение Мироздания и человека в частности, — менее полушага до науки, основанной именно на вере. Может отходить эта наука в атеизм, но веру в непогрешимость логических заключений разума человеческого терять не имеет права. Иначе происходит то, что произошло: уже не наука ставила эксперименты для «поглядеть-пощупать» результаты умозаключений, но, получая результаты производимых наобум экспериментов, искали логические обоснования. Абсурд? Увы, истина.

* * *

Я замолчал. Потом проделал несколько энергичных упражнений руками, несколько раз расправил донельзя и вновь сложил крылья, разминаясь.

— Однако, разговорились мы с тобой!

— Полезно и это, — улыбнулся Дай, и вдруг поинтересовался: — А что это за помехи мелькали?

Я молча пожал плечами, снова, в задумчивости, шевеля крыльями, невольно прислушиваясь к ощущениям в спине.

— Когда-то, много тысяч лет назад, — так же медленно пояснил товарищу, — я всё никак не мог понять: каким образом при наличии рук могут вырасти крылья.

— А что, много у вас было крылатых с руками?

— Нет. И все — из области мифов. Драконы… некоторые их виды. — У них чаще такие… лапки были, скорее декоративные, бутафорные. Феи с эльфами — что-то непонятное: крылышки стрекозиные. Правда, и сами они были не крупнее. Сфинкс и Грифон, крылатый пёс Семаргл — отдельной категорией, с ними ещё — Пегас и какой-то крылатый бык Апис… И, наконец, ангелы и демоны. С ангелами мы, впрочем, разобрались. Выяснилось, что ангелы ведь крыльев не имеют: они им, понимаешь, ни к чему…

— А демоны? — поинтересовался Дай. — Демоны тоже духи или существа?

— В том-то и дело… — растерянно потёр я голую гладкую макушку своей головы, даже пощупал для верности и наклонился к Даю. — Слушай, там точно рогов нет? Или отпали?

— Ты серьёзно? — неуверенно хохотнул Дай. — Ты хочешь сказать, что они — демоны?

— Если рогов и хвоста нет — вряд ли. Но это детали: легко дорисовать воображением. Впрочем, знаешь: у драконов-то хвосты как раз есть.

— Да?! Зачем?! — не меньше моего удивился Дай.

— Да вот, тоже надо поспрашивать, — улыбнулся я, наблюдая, как, с приближением заката, жизнь драконья вернулась в обычную колею. И, значит, пора мне лететь на промысел. — Встретимся утром! — помахал я другу и взлетел резко с места, подняв целую тучу пыли и трухи.

Дай шутливо погрозил мне вслед длинным гибким пальцем.

Глава 12

12

— Значит, ты считаешь, что когда-то, в незапамятные времена, они уже были на Земле?

— Даже уверен, — кивнул я. — Первое: Он сказал мне: «Кажется, опять драконы…» А второе… Сам посуди: ну, кто бы позволил кому-то из Наблюдателей завезти сюда целую свору животных — а их надо было, чтобы выжили и размножились, не менее двух-трёх десятков, — кто позволил бы их завезти, а потом бросить на подконтрольной планете?

— Значит… — широко раскрыл глаза Дай.

— Значит, они действительно, без всяких шуток, земляне, — утвердительно кивнул я. — И теперь их просто вернули на родину.

— А-а-а-а… А тогда они были разумными? — тоже неожиданный вопрос, показывающий, что друг мой не только историю человечества постигает в недрах Архива, но и современную реальность вне его из виду не упускает.

— Бог их знает! — пожал я плечами. — Сколько себя помню — их не видел. Сказки да мифы. А в сказках и мифах разумными могут быть и грибы с дубами.

Мы помолчали какое-то время. Вопросов было столько, что казалось, — они летали вокруг нас, как те драконы в вышине, и подкрадывались ползком — только крылышки трепещут — этой малышнёй (мало мамки лупки дают!). И мы пришли к одному общему выводу: поразмышлять пока порознь, а уж после обсудить.

— Ну, ладно! — вздохнул Дай. — В самом деле, пойду: работы-работы… да и у тебя — край непочатый…

— Ты хочешь всю работу выполнить чуть не единомоментно! — усмехнулся я. — Как только вы, такие торопыги, в путях не путаетесь?

— Путь один, — чего в нём путаться? Иди себе да иди…

— Да ну?! — я поглядел на него, действительно озадаченный. — И никакого выбора?

— Какой ещё выбор? — с искренним непониманием откликнулся Дай. — Сколько миров прошёл — у всех путь один.

— Вот как… — я повернулся к нему всем телом. — Вот в чём дело…

— Что? — не понял Дай.

— В этом, пожалуй, и есть ответ на твоё удивление: почему люди — творение господа — идут долго и разными путями. Господь дал человеку выбор, — заметив, что Дай по-прежнему не понимает, добавил жёстко: — Человек волен выбрать Свет или Тьму.

— Но… зачем?!

— Потому что для Господа и они равны. Потому что Он над всем.

— То есть… уходя в Тень, — всё равно под богом?.. — Дай был в полной растерянности.

Я, собственно, тоже. Ведь открытие это пришло только что. Его ещё освоить нужно. А вдруг я не прав?!

— Я… я… подумаю… — тихо сказал я другу. — А ты… посмотри… посмотри пока… — и, открыв галерею, вышел из Хранилища, резко взмыл с места чуть не в космос.

Господи! Не осуди! Господи! Не сомнение это и не самовозвеличивание. Попытка сделать шаг на следующую ступень.

Нежная любящая улыбка коснулась сердца моего, теплом всепонимания и всепрощения согрела мятущуюся душу ангела во плоти демона.

Какое — «воспарил»! — я и так парил над планетой! Я душой — духом всем рванулся навстречу посылаемому мне утешению!

Господи! За что?! За что внимание мне такое?!

И ответ прозвучал в сердце моём, лёгкий, почти с иронией: «Ох, человече! Опять ты на своё, физическое тянешь! Внимание всем равно. Всем, в пути каждого, — внимание всем равно… Неравно восприятие…»

«И в Тени?» — этот вопрос я задал робко, тихо. Но есть ли «тихо» для Него. «И в Тени… Путь есть и оттуда, и сквозь… Внимание равно…»

Глава 13

13

— Ну, вот! На минутку нельзя оставить! — ворчал я, свыкаясь с новым телом.

Пока парил в духе, старый дракон, оставленный без присмотра, очнулся и улетел. Но колония, видимо, твёрдо решила поставить это дело на поток. И, опустившись ко входу в Хранилище, нашёл я спящую особь средних лет, даже нигде не повреждённую. А когда, проделав несколько кругов для разминки, вновь приземлился, ждала меня вдобавок, и делегация, во главе с первым «моим» и значительно помолодевшим (моими же стараниями), «дедушкой».

Одновременно, из Хранилища вышел Дай, по виду которого я понял, что друг готов дать мне решительный бой за вольнодумство, ереси и прочая, и прочая. Интересно, на какие мысли натолкнули его работы Рубенса, Тициана с Рембрандтом и, порядком пострадавшие, практически, огрызки «Дискобола», «Мыслителя», «Венеры» и подобных поделок, когда-то наштампованных тысячными тиражами: из оригиналов лишь фрагменты Давида Микеланджело удалось спасти.

* * *

Я помню это. Бесценные произведения потому и погибли, что слишком много спасателей оказалось.

* * *

Но что же мне скажут мои друзья — один, вооружённый великим знанием, а эта группа — умеет ли говорить?

Оказалось — умеют! Это Дай, узрев делегацию, проглотил язык. И молча составил мне «свиту».

Пока делегация выступала важно и торжественно, вся колония тишком-нишком — где пешком, где перелётами — окружила нас плотным кольцом. При этом — в полнейшей тишине. Даже малышня не пищала и не свистела.

Мы с Даем, также соблюдая торжественность, ждали. Делегация остановилась на идеальном для дипломатических приёмов расстоянии, и вперёд выступил тот, что помоложе. «Дедушка» надёжной поддержкой следовал на полшага сзади. Крылья у всех были плотно сложены за спиной так, что только горбы мышц над плечами выступали — словно при нырянии на самую большую глубину океана. Я держал свои чуть развёрнутыми. Дай скрестил руки на груди, правую ногу вольно выставил вперёд.

Спикер от драконов плавным жестом поднёс правую ладонь к левой груди своей ближе к плечу и почтительно, однако, с достоинством равного, произнёс довольно приятным баритоном (не так давно я сам пользовался этим голосом для воспроизведения человеческой речи, но когда успели выучить её они?!!), лишь слегка грассируя на твёрдых согласных и чуть присвистывая на шипящих:

— Великий Танка! Ты пришёл на Землю огненным ангелом и первым освятил сиянием прозрения моё тело. Поэтому племя человеков небесья дало мне имя твоё первое, слышанное из уст твоих — Тан.

Я повторил жест «человека небесья» и коротко поклонился, лишь скосив глаз на порозовевшего Дая. Молча, мы ждали продолжения. В продолжение выступил «дедушка» — второй «освящённый сиянием прозрения», наречённый моим вторым именем — Тантал. Как я понял, тот, в ком я нынче, — кандидат на имя Тану. Но откуда взялось странное, мною не произносимое, имя Танка?! Что это ещё за словотворчество?! Однако, сейчас я внимательно слушал старого дракона.

Я давно, слишком уже давно привык объясняться с себе подобными в категориях высоких. Когда поток информации передаётся сущностью моей во всей полноте и красочности волн, вибраций, температур…

На этом высоком уровне общались и мы с Даем, пока находились в пути.

Но с тех пор как я облёкся в драконово тело, — часто улавливал на себе странные взгляды друга, сквозило в коих явное непонимание. То есть, Дай в первые мгновения словно не вникал в смысл моей речи. Однако, быстро, слишком быстро, чтоб я успевал фиксировать это его состояние и обращать на него внимание своё, тень изумлённого сомнения соскальзывала с облика друга, он как бы переключался на другой канал мышления, и общение наше продолжалось без всяких заминок.

И потребовалось это торжественно-пафосное выступление представителей делегации человеков небесья, чтоб я понял, в чём дело, впервые услышав речь дракона не из собственных уст, а со стороны. Заметил, насколько несопоставим язык существ, произношение их с истинным смыслом мною передаваемой информации.

Увы, свист, шелест, щёлканье, шипение, — вся богатейшая палитра возможностей произношения звуков драконов не в состоянии была передать истинных объёмов информации, выплёскиваемой мною, за невозможностью выразить её иначе, в излишней жестикуляции, шевелении крыльев, мимике (столь скудной у ящеров!).

Я непроизвольно переводил речь дракона на язык человеческий (тот, древний человеческий, коим пользовался века и эпохи тому), и…

Нет, не ужаснулся. Проникся истинным восторгом и благоговейным восхищением к тому, кто, человеком придя, — дабы понятней донести до человеков суть знания несомого, — сквозь дебри самого обычного и естественного непонимания, непостижения, всё же донёс, сумел перелить наивысшие вибрации в бедные, бледные возможности речи человеческой, на столь низком уровне сознания человеческого зиждившейся.

Не дивом виделось с нынешней вершины собственных познаний восхищение мудрецов сионских в Храме с младенцем беседующих и премного разумности его вопросов и ответов удивлявшихся.

Они-то, образованные, способны были воспринять на толику больше знания им несомого, — и понимали больше. Непостижимо было для них только, что знания эти исходили от младенческих уст.

…Я понял, что не стану развивать эту тему перед Даем. Поскольку вполне адекватно воспринимал он с самого начала резкое обеднение речи сотоварища в облик несообразный облечённого. Только, внимательно вслушиваясь в речь спикера делегации, констатировал для себя этот печальный факт. Даже нет, не печальный. Ведь, в отличие от Учителя, я могу в любой миг покинуть это несовершенное тело и вернуться в мир чистых, высоких тонких вибраций, в мир истинного своего существования.

Но я этого не сделаю: ведь Им благословен на такое именно пребывание в Земных пределах.

Дракон закончил свою речь. Я, стараясь не выдавать своей растерянности, переглянулся с Даем. В его глазах мелькали те же чувства, что будоражили сейчас моё сознание…

* * *

«Человеки небесья», широко используя ноосферу и «речь сердца», воспринимают всё, узнанное в период «сна» своим сотоварищем, одномоментно, включая младенцев. Сейчас они пришли, чтобы я объяснил, как им, не заставляя меня без конца переходить из тела в тело, каждому «завести» своего собственного ангела, чтобы каждый «человек небесья» был уверен, что он на пути к богу.

Я смотрел на них что называется, во все глаза.

Я вспоминал свой долгий, через тысячелетия, путь сквозь разные воплощения, сквозь сомнения и страдания… Всё это они все, единовременно, до последней моей ступени на лестнице познания, на которой я нынче нахожусь, — они теперь всё это знают?! И эта дряхлая, давно потерявшая зрение и чутьё, и — крылья — драконица, и эта, сосредоточенно сопящая у мамкиной груди кроха с полупрозрачными крылышками, — всем им ведом мой путь, мои знания?!

На какое-то мгновение я словно потерял почву под ногами. Но не потому, что взлетел, а… я будто растворился в них, перестал существовать, как личность!

— Я же говорил! — подлил масла в огонь Дай. — Есть только один путь. Вот и… человеки небесья желают идти этим единственным путём. Да и люди… Я посмотрел полотна — они прекрасно были знакомы именно с ангелами, писали только ангелов…

Я растерянно повернулся к нему, припоминая содержание картин.

— Дай! — сказал тихо. — Там нет ни одного ангела! Люди изображали людей!

Какой каскад чувств пронёсся по облику друга моего — изумление, восторг, глубочайшая печаль… Он опустился на колени и вознёс руки к небесам:

— О, господи! Как они были прекрасны! Какие же демоны были в этих прекрасных телах?! Как они, будучи столь прекрасны, могли… смогли… сумели… — он лишь обвёл ослабевшими руками округу.

Но понял его я. Поняли и человеки небесья. Тан сдержанно поклонился и тихо, но твёрдо попросил:

— Покажи нам то, над чем страдает друг твой.

— Мне придётся вынести полотна сюда, — ответил я. — Но я могу продемонстрировать для всех мнемозапись.

— Мнемозапись мы уже видели. Вынеси оригиналы.

— Хорошо, ждите, — не удивился уже я.

Последним я вынес, сильно пострадавшее от огня, полотно Эль Греко с изображением Распятия Христа, скрытое до времени от впечатлительного моего друга.

— Ведь это… Он! — ахнул Дай. — Но… что это?!

— А они — прекрасные, — жёстко ответил я, — и это смогли!

…Такие произведения Накануне уничтожались целенаправленно, и два летучих отряда гонялись за ними по всей планете, с противоположными целями: уничтожить и — спасти. К этому полотну мы подоспели одновременно. Спасти — сложнее: у тех были на вооружении огнемёты, использовали и кислоты, и напалм…

И я бежал, обрывая корчащиеся, плавящиеся в жидком огне ошметки вместе с собственной кожей, с кусками мяса отдирая и её — плавящуюся, угрожающую моей бесценной ноше: то, что успел выхватить из огня, и нёс, — маленький, коротконогий, но невероятно быстрый… нёс, как Самого, снятого с креста — на весу, на своих кровоточащих руках…

Я потрогал бурые — так и законсервированные, — в моей крови, кромки полотна… Я помню всё. Но помню из своих прожитых жизней, а тогда я жил слишком, слишком далеко от мест, где мог бы с Ним встретиться. Только несколько воплощений спустя я узнал о Нём и, проникнувшись Словом Его, пошёл на зов. И увидел Его, сидящим на первой ступени Моей Лестницы.

Он улыбнулся мне, встал и пошёл. С тех пор Он так и ведёт меня — от ступени к ступени…

Это всего лишь произведение искусства… Но это ещё — История человечества, это — свидетельство Его пути…

…Я спросил Его: «Видит ли Иисус Будду?»

«А ты Иисуса видишь? — последовал ответ. — А Иисус тебя?..

Можно объяснить сложнейшее через простейшее.

Бог и амёба.

«Бог» — уму непостижимо, как сложно! И подступиться страшно…

Но — представить амёбу вселенских размеров…

Каждый микрон этого простейшего может преобразоваться в любое необходимое в конкретный момент, в данном месте: вакуоль, ресничку, ложноножку… — всё это останется амёбой.

Человек… звезда… медведь…

Какая разница?!»…

Глава 14

14

— …Поэтому не хотят они быть похожими на людей, — рассказывал старый Тантал. — Младенцам стягивают кожу и скрепляют. Лицо сильно меняет форму, на голове появляется гребень, и в него же какой-то предмет вживляют, маленький очень, он мысли в ноосферу не пускает. Одежду на ноги надевают такую, что шаг только от колен сделать можно. И расстояния для них, поэтому изменились.

— А на куполе что, — экран? — вспомнил я свои тщетные усилия привлечь к себе внимание, летая над самыми куполами.

— Да. Они показывают совсем другой мир… неземной.

— Даже? — удивился я. И спросил опять. — А как ты, всё-таки, туда попал?

— Малышом. Баловался, упал сквозь купол. Купола тогда другие были. И мы не знали, что они проницаемые. Мы ведь… ну… не знали, — постеснялся старик слова «неразумные». — Ногу тогда повредил, меня отнесли туда, где лечат. Там и видел. И дети там — совсем нормальные, как на картинах люди — появляются, а потом их переделывают в человеков.

— А вас они кем считают?

— Это они нас человеками небесья стали звать.

— А как ты… ну, не знал тогда, а теперь знаешь?

— Мы помним всё. Как ты.

— И как давно?

— Очень давно. Ещё Его не было. Отец был, а Его не было. Давно…

— Вы с Земли сами ушли, или вас кто-то увёл?

— Это скрыто. Здесь умирали, а дальше… только с тобой узнали…

— Понятно…

— Ты скажи, как ангела…

— «Завести»? — засмеялся я. — Вон, Дай тоже страдает от этого комплекса. Ему буду объяснять — и вы узнаете. А ничего, что я буду этого… — я показал на себя, — Тану эксплуатировать?

— Ничего! Когда ты спишь — отпускаешь. Тогда он с близкими общается, поесть, почиститься может. А род продолжать… и вместе можете, или будешь выходить на время. Тело менять уже не будем.

— Слава богу! А то каждый раз привыкать…

Посметь поднять глаза на мудрого демона… «поесть, почиститься…» Ну, не скотина ли я?! — А летать мне в духе проще, — тоже сдипломатничал.

* * *

— Уже недалеко, — после десятого, наверное, а то и пятнадцатого поворота, — в пятый или в седьмой раз успокоил меня Тантал.

Мы пробирались путаными переходами сложного лабиринта древней пещеры. Впрочем, местами в эту древность вклинивались, будто «кубики», пласты новообразований со своими собственными ходами и ответвлениями, среди которых нужно было выискивать выход в продолжение основного.

Я чутьём улавливал разницу в возрасте пород. Тантал руководствовался памятью.

Где-то в глубинах древнего, «матричного» лабиринта пряталось некое диво, которое драконы хранили, как святыню, и вот сегодня Тантал вёл меня к нему.

Что это было? Объяснить старый дракон не мог. В сознании его мелькали какие-то тени, блики, символы, из которых сложить общую картину у меня не получалось, сам же он облечь в ясную отчётливую форму это не сумел.

Путь был долгим. Сначала мы перелетели значительно севернее нашего «поселения», а после, побродив по зарослям, обнаружили малоприметную расщелину, с которой и начинался ход в глубокую и протяжённую, очень путаную в переходах пещеру. Тем не менее, я ощущал, что движемся мы всё время к югу, то есть, как бы возвращаемся под землёй «домой». Правда, там выхода не было.

Всю дорогу (не упоминать же лишний раз о нашей возможности зрения в темноте) мы беседовали. В основном, правда, Тантал норовил выудить из меня интересующие его сведения, прежде всего, об ангелах.

— Дались тебе эти ангелы! — пробурчал я. — Не дождёшься, когда выйдет Дай «на побывку», — расскажу сразу же!

— Не дождусь! — по-детски развёл крылья и руки старик и, ударившись плечом крыла о сталактит, коротко с шипом присвистнул. А немного погодя спросил: — Вообще не понимаю: где вы, древние люди, обитать собираетесь, когда вернётесь?! Резервации вам не по духу… Или не ожидали, что мы разумными станем? — лукаво сверкнул в кромешной темени пещеры синим светом глаз.

— Не то что не по духу, — отозвался я. — Но подавлять их мы не можем: у них свои, хоть и скрытые, духи.

— А нас, значит, можно?! — всерьёз обиженно остановился старик, но резко оборвал себя, отступив с пути, протянул руку в открывшееся за ходом округлое помещение. — Пришли. Это здесь.

* * *

Такого сильного потрясения я не испытывал с тех, наверное, пор, когда в последний раз, ещё до мутантов, был человеком.

На гладкой стене пещеры, которая, видимо, давно, ужасно, невероятно давно была гротом, на её стене, излучающей «моё» — мутантное — поле, сохранённое этим полем, хранящим Архив за толщей породы, прочитал я простое:

«Танька, это — судьба!» — на одном из основных языков планеты задолго до Катастрофы.

— Вот, — шёпотом прошелестел за спиной Тантал. — Эти знаки… Мы скопировали и показали знающим человекам из Большой Резервации. Они не всё разобрали: очень древний язык. Но первое слово сказали: «Танка». Так мы узнали, что ты придёшь, — Танка…

Я, сдерживая волнение, полуобернулся к нему.

— «Это судьба…» — прошептал на том языке, — «это судьба…»

— Что значат эти слова? — поинтересовался дракон.

— Великую Мудрость и Великое Провидение Его, — ответил я.

— Это Его слова?! — изумился Тантал.

— Нет. — Деяния Его, — поправил я.

* * *

Как можно было — на века, тысячелетия проследить возможности ассоциативных связей, чтобы мне сейчас, в нужный момент, открылось за этой простой, как в те времена шутили, — «наскальной грамотой» — грядущее «древнего человечества»?!

«Это судьба, Эш, это судьба…» — «Кто вы?» — «Симбиотическая абстракция… мы вас храним, вы даёте нам ощущение жизни…»

* * *

— Это ответ на твой вопрос, Тантал, — медленно произнёс я. — Где мы будем обитать. Мы станем ангелами-хранителями — симбиотической абстракцией. Но вы, в отличие от людей, будете о нас знать и помнить.

Я погладил буквы ладонью. Им не грозило ничего: совсем недалеко за толщей скалы находились пещеры Архива, а эта — наружная для Архива стена…

* * *

— Это правда про тебя написано? — спросил Тантал, когда мы уже расправляли крылья для взлёта.

— Что ты! — улыбнулся я. — Танька — имя женское. А я был женщиной только раз и под другим именем.

* * *

— Ангелы есть у каждого — абсолютно каждого существа. Потому что они созданы Господом раньше других существ.

— Но… — растерянно заметил Дай, — почему они существуют только для Земли? Почему ни в одном мире больше нет этого деления?

— Дай, успокойся! — положил я руку ему на плечо. — Это не признак обделённости. Это — способ существования на конкретной планете. Вот, ты сейчас, сию минуту, выйти из своего «скафандра» можешь?

— Но меня сразу унесёт! — растерянно заморгал Дай и вдруг, как-то боком, сполз с камня, на котором сидел, смялся, сник. Через какое-то мгновение рядом со мной на земле распласталось нечто, действительно напоминающее сброшенную одежду. Я приподнял почти невесомую оболочку. Действительно, ни костей, ни мышц, ни тем более, внутренностей, раса Дая не имела.

Рядом изумлённо присвистнул Тантал.

— Понял? — обернулся я к нему.

— Больше, чем ты думаешь, — кивнул старик. — А вернуться ему как?

— Очень просто! — ответил обрётший прежнюю плотность и упругость Дай.

— Точно! — что-то подтвердил для себя старый дракон. А подпитываетесь вы, конечно, энергией Космоса?

— А чем же ещё?

— Солнце не слопай! — засмеялся я, уже давно поддерживающий свой баланс тем же способом.

И вопросительно обернулся к Танталу. Но тот остановил мой невысказанный вопрос движением ладони:

— Рассказывай дальше. Потом…

— Впечатление, — покачал Дай головой, — словно ты пытаешься доказать, что я целиком — ангел в скафандре.

— А ты сомневался? — пожал я плечами. — Кто мне тут рассказывал: «Во всём Космосе Господь даровал душу имеющимся существам…»?

— Но мы… не помним…

— Значит, не надо пока помнить. Храм сначала восстанови!

— Это… связано?

— Ещё как! — вздохнул я. — Библию внимательней читай.

* * *

— …А мелкие, отдалённые и, следовательно, более замутнённые частички духа, — продолжал я прерванную лекцию, — они требовали более длительной и тщательной очистки. Ведь были уже на грани — в любой миг могли перейти в тёмное состояние. Если бы они сделали это массово, не получив поддержки Света, Тень, резко усилившись, захватила бы преимущество, и тогда бы началась реакция взаимоуничтожения: Вселенское равновесие разрушилось бы.

И создание человека, — прекрасного, физической копией ангела — чистой частички духа господня, — способного в течение жизни пронести в себе малую каплю духа замутнённого, очищая его, либо хотя бы удерживая от немедленного ухода в Тень… — создание его явилось жизненно важным не только для исполнения роли вместилища этих частичек духа, но — для существования всей Вселенной.

И выбор человеку был дан. Единственному из всех существ Вселенной. Только человек может нести в себе как чистый пламень духа высшего, так и полную его противоположность.

— Зачем — противоположность?! — тихо изумился Дай.

Мудрый же Тантал, проведавший мой путь, знал и помнил много, много больше меня. Лишь молча покивал и, словно озябнув, передёрнул одновременно плечами и крыльями.

— Ты же знаешь, Дай, — проговорил я. — Не только подобное устремляется к подобному. Мир создан так, что притягиваются друг к другу противоположные полюса. Суть человека в его абсолютной двуполюсности. Контрастность — с самого зарождения. Посмотри в Библии: создан богом — из праха земного; в теле из праха — божий дух…

— А божий дух притягивает к себе зёрна Тьмы… — полувопросительно продолжил мой друг. Я кивнул.

— И зёрна эти, соприкасаясь с духом чистым…

— Но это же титанический труд! — воскликнул Дай. — Никакой жизни не хватит!

— На то и человек, — согласился я. — На то и множество его воплощений.

— В принципе, для того он и был создан. И другим быть не мог изначально, — подвёл итог старый дракон.

* * *

Дух не может болтаться в Космосе без дела. Он должен развиваться. Восхождением ли, нисхождением, но — действовать. Для действия требуется сопротивление. Наиболее идеально оказалось — на поверхности планет. Сопротивление посильное, не уничтожает гнётом, но ровно столько, чтобы дух, стремясь освободиться, развивался, даже в неразумных существах и на низших стадиях. Однако, поля, энергии духа господня, насколько ни были бы они удалены от великого сердца, природу имеют отличную от полей, энергий планет. Следовательно, чтобы удерживаться на поверхности и быть защищённым от воздействия среды, дух должен иметь оболочку. И притом, не сжигать её собственной энергией…

— Поэтому я думаю, что твоя раса, Дай, и раса демонов были самыми первыми на этом пути.

— Почему? — не понял Тан, недавно присоединившийся к нам.

— Потому что летучий дух всегда рвался летать. Тем более, в первые эпохи перехода на планеты.

— Я, как будто, не из летунов… — заметил Дай.

— Ой, брось! — отмахнулся я. — Кто-то, наверное, не знает, что свободное плавание — то же, что свободный полёт!

— Но у нас оболочки… — продемонстрировал Тан мускулатуру.

— Да, — согласился я. — Но, похоже, плотными вы стали в тот период, который… не помните…

— И здесь, сейчас, такими остаёмся…

— Видимо, и останетесь, пока путь не пройдёте. И за то Ему благодарение возносите.

— Кто поймёт — почему Он так поступил? — задумчиво проговорил Дай. — Ведь всё давно было предопределено…

— Наверное, и это потому, что Он прожил жизнь человека, которому дан выбор, — так же задумчиво произнёс я. — И на Земле теперь будет проходить очищение другая раса. И это удержит вселенское равновесие в стабильности.

— Да, ведь предполагалось, что с массовым оттоком тёмных из людей в Тень, оно нарушится…

— О, мудрое всепрощение твоё, господи! — воскликнул старый Тантал.

И все мы, с истовым устремлением, вознесли Ему великого служения нашего молитву. И вознеслась она светлым, чистым потоком энергии мысли и слова, и, зримо для каждого из нас, распростёрлась над всею планетой, свечением своим ясным показывая Ему: служит Земля делу Его!

И, незримая для обитателей резерваций, светом и чистотой своей, растормошила, расшевелила застойные болотца крохотных островков хилых мыслеформ, встряхнула и вдохнула в них первые признаки жизни.

Глава 15

15

— Что же она такое, эта Земля?! — с тихим восторгом спросил меня друг мой.

Я положил ему ладонь на плечо, другую — на Библию в его руках, сказал, так же тихо:

— Ты же знаешь, какая кропотливая работа была проведена по созданию именно Земли. Здесь сошлись воедино такие параметры законов Космоса, что Земля, даже на данный момент, — единственная в своём роде. Она была буквально слеплена в то, чем является, на основе крупного осколка Сверхновой Вселенской.

Дай удивлённо посмотрел на меня:

— Прости, Таната, но таких подробностей — о Сверхновой Вселенской — я не знаю…

Я тряхнул головой, извиняясь, сжал ему плечо:

— Ты Храм Истины скоро восстановишь?

— Увы, когда я вошёл, — он был практически до основания разрушен… Мне ещё много, очень много работы предстоит…

— Да-а… что же натворил ты, Дай, в былой Вселенной?.. — пробормотал я, и тёплая волна любви из моего сердца омыла скорбящее сердце друга моего. — Но зато теперь ты можешь понять, — подбодрил я его, — что такое Земля в данном положении: Храм Истины всего человечества, в который оно так недавно вошло… На своём пути познания я как раз дошёл до ступени этого понимания. И вернулся на Землю. Потому что возродить, восстановить этот Храм Господа — долг и обязанность каждого во всех мирах. Ну, а уж землян…

Рано или поздно, все они вернутся на планету своего рождения. И каждый внесёт свою лепту в этом труде господнем. Ведь все мы — частички господа, через труды и страдания очищая свои сущности, что замутнены, засорены невольным отдалением от великого сердца его…

Да… тебе пока трудно это воспринять, мой друг, прости. Тебе ещё идти и идти к пониманию мною сказанного. Но, слава господу, — мы уже в таком состоянии, что любой из нас может знать больше или меньше каждого, но знание его в понимании другого — не ошибка, а ступень его собственной лестницы в беспредельность.

— Да, — согласился Дай. — Я помню, что на моей планете, по её времени сотни тысяч лет назад, мы не знали и не понимали этого. Оттого часто возникали конфликты, как между отдельными личностями, так и даже между целыми островами. У Земли большие пространства суши, такого здесь не могло, видимо, быть.

— Было, Дай. На больших пространствах суши существовали сотни различных общностей, именуемых государствами.

— Ах, да, прости! — вставил Дай. — Я не учёл, что люди размножались изначально только на суше, и, когда их стало очень много, — конечно, начались конфликты из-за «места под солнцем».

Я растерянно посмотрел на своего водно-сухопутного товарища. И поймал себя на странном архаическом желании почесать в затылке. Вот, и как ему это разъяснить, — понятия не имеющему, каково это: воевать не стрекалами, а бомбами и ракетами…

— Да нет, — покачал головой, — места хватало… воевали, в основном, за ресурсы…

И какое-то время наблюдал за мучительными потугами без дополнительных вопросов понять, что это значит. Так что, решил не развивать данную тему, справедливо полагая, что причины развязывания самых тяжёлых и кровопролитнейших войн — будь то похищение чьей-то жены или глупый принцип, или, того хуже, амбициозные притязания психопата у власти умозаключения некоего философа претворить в жизнь (тоже своего рода попытка созерцательность низвести к грубейшему экспериментаторству) — всё это слишком, слишком непостижимо для расы Дая. И я быстро перескочил на более понятную тему.

— Кроме того, были десятки, сотни различных направлений религий. И все они отстаивали — каждое свой — приоритет. Лишь единицы личностей тогда осознавали истинный путь…

— Трудно же им было в их одиночестве…

— Знаешь, Дай, именно они, единицы, как раз и не были одиноки. Ведь они уже не просто верой жили, но познали бога. Что есть одиночество среди миллиардов людей, о которых ты знаешь: они лишь мизерные частички самих себя в духе. В то время, как ты, очищением своим наполнив сущность свою высоким, пусть тоже ещё очень далёк от господа, но уже способен воспринять его суть, способен сердцем общаться с сердцами равных тебе, или прошедших выше по лестнице, либо идущих немного ниже.

Это великое общение — что сравнится с ним?!

Одиноки были миллиарды неосознающих, вынужденных сбиваться в толпы, жить в гигантских муравейниках мегаполисов. И только для того, чтобы видеть глазами, слышать ушами, чувствовать обонянием, ощущать осязанием: рядом — миллиарды подобных. Но закрытые, молчащие сердца их делали их непостижимо одинокими в этих многомиллиардных толпах

Дай сжал мою руку, дыхание его участилось, из глаз катились крупные голубоватые слёзы. И каждая слезинка ещё долго хранила фосфорическое свечение, исходящее из его лучисто светящихся глаз.

— Прости, друг, что причинил боль тебе словами своими, — тихо произнёс я.

И ощутил, как — не волна, целая лавина — горячей любви излилась из сердца его и устремилась в сторону резерваций.

Почувствуют ли?

Я взлетел в астрал, дальше — в ментал… Тишина и незыблемость… Всё те же разрозненные островки, бледные, с едва заметными колебаниями общения…

И вдруг, на какой-то миг, все они разом всколыхнулись, прянули ввысь, затрепетали крыльями бабочки, увязнувшей лапками в густой смоле и стремящейся оторваться… И опали…

И — все?..

Я медленно опускался, возвращаясь в тело ожидающего меня Тану… Уже на грани, окинул их все своею мыслью…

Нет, не всё! На какие-то микроскопические доли волн колебания их ускорились, на какие-то кванты свечение их усилилось… И тончайшая паутинка обратной связи протянулась от одной группы мыслеформ к Даю… не дотянулась, повисла без опоры… Но не исчезла!

— Дай! — заорал я, даже испугав его. — Есть надежда! Спасибо тебе, дружище! — и я облапил ничего пока не понявшего друга.

Глава 16

16

…Над Землёй шли дожди. Ещё заражённые, ещё опасные для жителей резерваций, они, тем не менее, омывали планету, очищая её, напитывая влагой, унося с поверхности в глубины недр вредные и ядовитые вещества. Где те, накапливаясь, образуют новые залежи полезных (а может, потом они не будут «полезные»?) ископаемых…

По всей Земле установился ровный мягкий климат без резких перепадов температур. И только в резервациях начиналась осень. Такая же, какой всегда была осень на Земле.

Деревья, — всевозможные виды акаций: и вечнозелёные, и с непрерывно обновляющейся, в новых условиях, листвой, но с огромными шипами, при этом — с невероятно, умопомрачительно душистыми цветками… Эти — восстановители экологического равновесия — заполонили непролазными джунглями почти всю сушу.

А резервации, где сохранённые культурные, плодовые меняли окраску листвы всё на те же нарядные осенние краски: золото, багрянец, охра, сиена… — яркими пятнами выделялись из общего колорита планеты.

Лето — страшное, огненным дыханием всесжигающей засухи прокатившееся по планете, — закончилось.

И закончилась целая эпоха в жизни планеты.

Потому что… Потому что…

Людей на Земле больше не было.

* * *

Дай по-прежнему, сутками и неделями, не выбирается из хранилища, раскрывая для себя всё новые и новые знания, новые сокровища из собранного давно исчезнувшим народом мутантов Архива.

Демоны-драконы активно осваивают начала цивилизованного существования. В частности: они теперь плетут жилища из ветвей и травы в кронах деревьев. Кроме того, Тан с Танталом и Тану всерьёз задумались над созданием письменности. Похоже, на глиняных табличках.

— Зачем это вам? — искренне удивился я.

— Для дисциплины. — коротко усмехнулся старейшина.

— Ну, разве что… — улыбнулся и я такому интересному решению.

Ну, а сам я… пошёл в школу.

Да, да! В обычную школу в одной из резерваций.

Незадолго до этого невероятного события ко мне, парящему, по обыкновению, над куполами, в поисках подхода к их замкнутым, видоизменённым жителям, присоединился старый дракон и прошипел со свистом (в полёте удобней другая речь, в отличие от применяемой на поверхности):

— Осенью любуешься?

— В общем, и это тоже, — тем же способом ответил я.

— Пошёл бы к ним, и познакомился поближе, — заметил Тантал.

— Давно хочу, да замкнуты они. А драконом — боюсь инфекцию занести.

— Прямо, замкнуты! — хмыкнул старик. — Первобытные страхи. У нас вообще никакой памяти не было, и то… Какая тебе разница?!

В общем, я понял, что в полёте лучше самого себя по лбу не хлопать: резко теряется ориентация и высота полёта.

* * *

Вот так я, в облике малыша с гребешком на голове, в странном тугом трико (будто обе ноги в одну штанину!), позволяющему делать шаг только от колена, оказался сидящим за партой школы, в третьем классе первой ступени.

Первым был урок географии. Пожилой учитель мягким певучим голосом обещал, что мы, дети, выучим на его уроках основы предмета, который в дальнейшем, в старших классах, раскроет перед нами всю планету с её красотами природы, с её уникальной планировкой, позволяющей человекам, довольствуясь малыми ресурсами, хранить и лелеять первозданный мир природы, ограждённый в специальных резервациях под особыми куполами.

Получасовая лекция-урок завершилась добрыми напутствиями и увещеваниями не ходить самим, без сопровождения специалистов, в резервации, дабы по незнанию и неопытности не повредить уникальные дикие растения и живущих на них уникальных насекомых, а среди них — уникальных животных. Природу планеты, — повторял учитель, — вы должны беречь с первых ваших шагов по нашей уникальной Земле!

Эта лекция произвела на меня такое… уникальное впечатление, что даже в начале следующего урока — истории — я всё ещё думал о словах учителя географии.

Из задумчивости меня вывел такой же певучий, но более высокий по тональности, голос учителя истории.

— Та-а-ни-и-та-а! О-о чё-ом ду-у-ма-а-е-ем? — и тонкая рука с бледной кожей, словно никогда не видевшей солнечных лучей, раскрыла передо мной учебник на разделе «История человечества».

— Гла-а-ва-а п-е-ер-ва-а-я! Чи-и-та-ай!

И я прочитал.

глава первая

в начале лет

«Человек появился на Земле, чтобы помочь планете возродиться после ужасной Катастрофы, порождённой здесь цивилизацией людей.

Существа люди не были порождением планеты, не понимали её сущности, жили исключительно для собственного блага и удовлетворения своих, в основном низменных, потребностей. Ради этого они увечили планету, уничтожая для своих нужд её энергоресурсы, от глубинных, до энергии движения воздуха и поверхностных вод.

И когда планета была уже на грани истощения, она призвала на поверхность свою Духовную Мощь, которая до той поры накапливалась в верхних слоях свода небесного и вращалась над планетой в виде огненной сферы, так как Мощь Духовная несёт в себе огненную энергию.

Мощь опустилась на поверхность Земли и огненным жаром своим очистила планету от вредоносной цивилизации. Люди, — все до единого, — сгорели, не имея с огненной сутью планеты ничего общего. Будь в них хоть крохотный огонёк духовности, они бы не смогли пострадать от родственного Огня.

Их погибель явилась яркой наглядностью их бездуховной, паразитической сущности.

Физическая сущность планеты, покончив с паразитами, начала своё восстановление, залечивая раны, оставленные Катастрофой, накапливая новые энергетические ресурсы.

Духовная Мощь вернулась в своё прежнее состояние, вращаясь над Землёй.

Но для того, чтобы не было больше соблазна пришлым цивилизациям вновь поселиться на ещё болеющей планете, часть Духовной Мощи осталась на поверхности Земли.

Однако, в виде огненных образований она не могла действовать и плохо удерживалась на поверхности в силу своей сверхлетучести, устремления к общей массе Духовности.

И тогда были применены скафандры, в которых Духовная Сущность может удерживаться определённый срок.

Разделение единой Сущности Мощи на отдельные фрагменты, вмещающиеся в скафандры, вызывало у этих фрагментов, именуемый каждый: человек, — чувство изолированности, неодолимое стремление воссоединиться в единое целое. Чтобы оградить фрагменты — человеков — от излишних страданий, в мозговом центре скафандра были произведены изменения, вследствие которых человек, попадая в скафандр, забывает о своей фрагментарности, что увеличило сроки службы скафандров, прежде изнашивавшихся слишком быстро.

Для работы с дикой природой в резервациях были созданы особые скафандры с крыльями. Этот вид человеков — человеки небесья — способен обитать среди дикой природы, летая и не причиняя в силу этого ей никакого вреда…».

* * *

Ну, что же, придётся, видимо, признать, что этот эксперимент удался. Почти удался.

Века и тысячелетия… к нему возвращались снова и снова. Невзирая на многочисленные неудачи, финансовые фиаско, крушение надежд… Снова и снова… Уж слишком заманчива тема… И будто сам Противостоящий её продвигал, неустанно подпитывая то созданием новых условий, то порождая новые идеи.

Однажды, показалось, — получилось. Тоже — почти...

Работа была проделана гигантская. В зону влияния эксперимента было включено население целой страны. Рубились корни, изменялось самоосознание, блокировалась и фильтровалась информация… Люди целой страны буквально погрузились в иную, сформированную для них, реальность, в какой-то параллельный мир.

Я помню всё. Но память эта — события прожитых мною воплощений. Происходящее вне пределов восприятия моего разума остаётся недосягаемым для прямого понимания. Потому, даже проживая в гуще событий, будучи обычным человеком, тем более, подверженным влиянию сотворяющегося, представить общую картину просто физически не сумел бы.

Это было не ступенью — камнем восстанавливающегося Храма Истины. Когда знания собирались из опыта прожитых жизней каждого человека. Как сейчас впитывает опыт землян Дай, восстанавливая собственный Храм.

Теперь я понял. Эти строки из главы учебника истории подсказали, почему, в отличие от событий давних, нынешний эксперимент результат показал положительный и устойчивый. Им, нынешним, корней не рубили. История эта базируется на истинном восприятии людьми произошедших событий. Всё, что изменили — это поменяли местами внутренний и внешний мир резерваций. Люди больше не видят звёзд, но даже об этом и не подозревают.

А в те времена… когда «почти»… — я невольно поёжился, словно опахнуло душу ледяным дыханием былого… — Того былого, когда кто-то позволил себе вершить судьбы народов и стран. Позволил себе видеть людей даже не марионетками — изображением компьютерной графики. Которое, буде покажется неугодным или ненужным — легко стирается лёгким нажатием «горячих клавиш» с дисплея забавной игрушки.

И они заигрались… доигрались, вернее.

Ибо, оторванное от корней своих перекатиполе, сбиваясь в гигантские клубы, несётся уже не волею игроков — волею ветров судьбы. Катится, вбирая в себя новые и новые составляющие — тех, кто поддался, покачнулся. Рассеивая повсюду семена зла и безумия. Сокрушая на своём пути всё мало-мальски неустойчивое.

В конечном итоге, многомиллионная волна жертв эксперимента обратилась угрозой, и не шуточной, не только вдруг ужаснувшемуся содеянным миру, но собственным создателям. Вдруг обнаружившим, что пресловутых «горячих клавиш» под рукой нет…

Тогда мир был спасён.

На пути вообразившего себя несокрушимой волной бурьяна встала стена — лесом, тайгой: мудрой, извечной, надёжной, с корнями прочными. Приняла на себя удар — остановила, развеяла, угомонила.

Были на Земле такие народы — опора всей цивилизации человеческой. Сколько раз в истории принимали они удар на себя… И сами выстаивали, и другим сгинуть не позволяли. Будто в том вся суть их была — в спасении и поддержке.

Вот и сейчас… в такие отдалённые сроки донеслась эта мудрая и добрая помощь от них — простой, незатейливой, но столь значимой надписью на стене древнего грота.

Я улыбнулся, вздохнул полной грудью, ощущая в душе гордость и радость от осознания того, что был и сам частичкой этого народа.

А значит…

Глава 17

17

Я стоял у барьера пояса причалов и наблюдал, как далеко внизу, куда провожающим входить не рекомендуется, мой наставник, расположившись в удобном кресле и помахав мне на прощание, вместе с другими, улетающими в Столицу, постепенно исчезал из виду: будто слой за слоем накатывал радужный туман, скрывая небольшую ячейку с путешественниками.

Он обещал вернуться, когда в нашем палисаднике проснутся синие и жёлтые глазки. А чтобы те проснулись, я должен тщательно ухаживать за палисадником: рыхлить почву, вовремя и нужным раствором поливать.

Я стоял у барьера, зная, что сейчас по наружной стенке купола, в каких-то десятках метрах от меня, ползёт-течёт капля транспортной капсулы. Но ни малейшей вибрации, ни искажения изображения на внутренней поверхности не наблюдалось.

Пояс причалов зданий как таковых не имел, только множество ячеек размером с небольшую комнату, где располагались кресла пассажиров. Рядом с каждым — сооружение вроде прикроватной тумбочки, только покрупнее, обтекаемое, с небольшим пультом и экранчиком на «столешнице».

Не имело значения, сколько пассажиров собирались единовременно, в какое поселение или город они отправлялись. Приходил человек, садился в кресло, набирал данные на пульте, на экранчике появлялось изображение, — и начинала создаваться капсула. Сколько человек ещё успеет именно в этой ячейке расположиться до достижения определённого уровня плотности оболочки, столько и полетит этим транспортом, введя в программу место своего назначения.

В соседней ячейке постепенно таяла, поглощаемая полем купола, оболочка, — прибыл транспорт, пассажиры вставали и выходили из ячейки, минуя барьер нижними переходами, направляясь по своим делам. Кому было дальше лететь, — оставались на месте: спустя короткое время оболочка капсулы начнёт восстанавливаться.

Я заметил, что энергия куполов теперь значительно отличается от первых, ещё в бытность мою мутантом созданных. Экологически более чистые, они уже не давали ни малейших излучений, по крайней мере, доходящих до барьера. И были при этом более прочные и устойчивые.

Вся внутренняя поверхность — абсолютно вся, начиная от пояса причалов и завершаясь где-то в дальней вышине, — представляла собой единый экран. При этом технически перспектива была выполнена столь филигранно, что, даже зная о вогнутости сферы купола, я наблюдал, в любом направлении взгляда, необъятные просторы земли и небес.

Ребёнок, в теле которого я оказался, не знал, что это — изображение. Бескрайних просторов планеты с дивной природой, парящими в вышине певчими птицами, чьи гнёзда скрывались в ветвях разнообразных деревьев. Правда, сейчас, осенью, все птицы носились в глубокой синеве неба мелкими и крупными стаями, явно готовясь к отлёту «в тёплые края».

«Там показывают совсем другой мир, сказал мне Тантал, — неземной». Я смотрел и думал: как же давно вы жили на Земле, драконы-демоны! Не удивительно, что оставались лишь в мифах и сказках.

Время от времени где-то вдали, всегда на большой высоте, пролетали один или несколько драконов. Понятное дело, внесённые в учебники «люди небесья» должны присутствовать в этом искусственном мире хотя бы голограммой.

* * *

Я стоял и смотрел, не помня, что это — экран. Не желая помнить…

Мир, живой, живущий, меняющийся от утра к вечеру и от вечера к утру. С великолепной перспективой, с органичными переходами от кустарников по краю просёлочной дороги, теряющейся в хлебах, которые после дозреют, будут скошены, поле вспахано и засеяно вновь, — к опушке недальнего леса, из которого нет-нет, выскакивал вспугнутый заяц, а то косуля, тревожно вздрагивая чуткими ноздрями. Прошмыгивали то волк, то лиса. Хрустели в глубине ветви малинника дикого под тяжёлыми лапами лакомящегося топтыгина, который заляжет поздней осенью в берлогу.

Синело небо. Солнце закрывали низкие угрюмые тучи, суля близкий — через 5 – 10 минут — нудный, холодный, осенний дождь.

И дождь пошёл. Именно: нудный, холодный, осенний. И солнце, и синева неба скрылись за тучами, и поле померкло, и лес грустно зашелестел под этой тягучей моросью пёстрой, враз сникшей, листвой.

Я слизнул с губы набежавшие капли. Они были солёными. И горячими. Я помню всё это.

Эпилог и Послесловие

Эпилог

На дорожке между двумя рядами причалов показалась группа старшеклассников. Точнее, цепочка. Будто зёрнышки цератонии, ни малейшей деталью неотличимы друг от друга, с равными интервалами… Во главе цепочки шёл учитель, замыкал её воспитатель. Экскурсия в мир «дикой природы»…

Я сглотнул горячий комок и на какое-то мгновение замешкался, так и не успев принять окончательного решения: попытаться в очередной (сотый, тысячный?..) раз остановить мальчишку, или покинуть его окончательно вот в этот миг…

* * *

Мальчишка… Слово, не существующее в этом мире. Ему нет здесь применения.

Мальчишка — это взъерошенные на ветру вихры, это сбитые коленки и брякающая, звякающая всевозможная мелочь в карманах штанов — шестерёнки, гайки, шарики… Непонятного назначения и такие важные в жизни настоящего мальчишки.

…Это — бег с прискоком по росам или по горячей пыли затерянной в травостое тропки. Когда ты — и всадник, и конь, и высокие колосья бьют тебя по лицу колкой живой тяжестью, с чуть свистящим шелестом и звоном дозревших зёрен смыкаясь за спиной. А перед глазами — бесчисленные их ряды, летящие навстречу, с просверками в просветах синих искр солнечных брызг на бегущей вдалеке речушки.

…Мальчишка — это когда враспашку руки, и душой распахнувшись навстречу сиянию дивному, несёшься в ликовании восторженном, щедро глася: «Счастья! Счастья для всех! Даром!»

Это — непокорным ангелом обескрыленным уходить от сумрака тинистого, затхлого, оперенье крыл твоих измявшего, зовом изводящего: «Вернись, и ты будешь счастлив…»

* * *

Я больше не задумывался над этим: счастливы ли они — бесполые клоны, сотни лет, тысячи перерождений повторяющие всё ту же — до жеста, до слова, до взгляда — роль. Объединённые в какой-то нелепый спектакль, куклы давно канувшего в Лету Карабаса — лишённые души, с убитой памятью, с искажённой, извращённой историей…

Я просто взял этот отчаянный осколок души мальчишки, раскинув руки, бегущего сквозь цепочку «экскурсантов», нарушая её строй, не ведая, что в конце ему — вдруг разбиться об экран купола, раствориться в его поле бесследно.

Я взял эту крохотную душу и вынес за пределы резервации. Принял её в себя малыш дракончик, затрепыхал изумлённо крылышками прозрачными, привыкая…

* * *

— Вот и первый дракон обрёл своего ангела, — улыбнулся парящий рядом старый Тантал. — А ты как? — обернулся он к призрачному облачку рядом. — Куда теперь?

Ответить голосом я не мог. Но, думаю, он и так понял: буду ждать нового «всплеска» — новое зёрнышко духа, проснувшегося от сна вековечного беспамятства, выносить на свет божий.

2007 – 2022 г.г.

г. Керчь

Послесловие

Мне говорили: неподготовленному читателю эту книгу не осилить. Я пожимала плечами: вряд ли эта книга попадёт в руки неподготовленному читателю. Таковые, похоже, давно повывелись, попросту выйдя в разряд зрителей видео. Ну, а буде, нечаянно кто-то отважится прочитать сии творения, для него они пройдут этакими скучноватыми сказочками — без боёв, без приключений…

Может, неподготовленный читатель даже и полностью это прочитает, вывихивая скулы от скуки. Секрет в том, что, пусть он ничего и не поймёт, не сумеет воспринять, те зёрнышки светлого Знания, что рассеяны по-за текстом, со временем в его сознании дадут росточки любопытства, что уже явится первым толчком к его развитию, к его движению на великом Пути…

И этого вполне уже будет достаточно. Ибо…

«Всё больше и больше чистых духов уходило в Надземье, к Нему. Всё больше и больше сгущалась тьма от оставшихся неочищенных». — Возможно ли вообще им, оставшимся, понять более сложное, чем лёгкую сказку? Пусть начинают с этого. У них впереди долгий путь познания и развития. И я желаю им всем и каждому землянину — Доброго Пути!

Автор

«Слушай лес, слушай поле и реки, слушай речь больного зайца и голос выздоравливающего медведя, — они тебе всё расскажут, всё поведают. В мире всё устроено так, что сам мир помогает всему живому жить хорошо. Только слушай его, научайся понимать шорох листьев, шелест трав, скрип корней, дыхание ветра. Слушай, запоминай, учись!»