Когда гаснет свет

В ритме Сердца

(Последний город Земли)

Под сводом купола, там, где когда-то сияло искусственное солнце, теперь повисла непроглядная тьма. Остатки человечества ютились в одной секции своего последнего пристанища, а ведь некоторые ещё помнили, как оживлённо было внутри «рукотворных чудес». Земляне успели подготовиться к предсказанной учёными катастрофе: под гигантскими куполами места хватило для всех. Под защитой величайших инженерных сооружений, воплотивших в себе все достижения разума, человечество должно было с комфортом дожидаться, пока атмосфера за их пределами не очистится в достаточной степени.

Однако всё оказалось хуже, чем кто-то мог себе представить. Учёные объясняли, как возникло то, что стало для человечества погибелью. Но разве от такого знания кому-то было легче? Ядовитое соединение, на глазах разъедающее всё живое, как оказалось, не щадило и неживое. Медленно, неотвратимо гибли механизмы, поддерживающие жизнь. Два века — ровно сколько продержалась цивилизация после катастрофы.

***

Тук-тук. Тук-тук. Размеренный, всепроникающий гул, идущий от Сердца — гигантского подземного механизма, поддерживающего жизнь под куполом. Люди рождались под этот стук и умирали под него. Их движения, дыхание, биение сердец подчинялись Ритму.

Но сегодня Ритм был неправильным.

Костя приложил ладонь к холодному металлу наладочного пульта Сердца, как будто это прикосновение могло что-то изменить. Длинные тонкие пальцы дрогнули. «Тук-тук… тук… тук-тук». Пауза затянулась на лишнюю секунду, тисками сдавив грудь.

Костя был Настройщиком. Раньше Сердце обслуживала маленькая армия техников, теперь же он остался один. В шутку его называли «Властелином жизни», а вот теперь ему выпало первым узнать о смерти.

Костя понимал, что не в его силах всё исправить. Да, у него были знания, как поддерживать работу Сердца. Но он понятия не имел, как его лечить.

Когда Настройщик поднялся в жилой отсек, ему не пришлось ничего объяснять другим. Все уже и так всё поняли. Их мир уже рухнул. Они все уже были мертвы.

Сколько их осталось? Две, три сотни? Люди не плакали. Все слёзы были выплаканы поколениями, медленно угасавшими в этом стальном коконе. Теперь оставалось только ждать. Костя смотрел на лица вокруг него — уставшие, покорные, но в глазах не было страха. Лишь горькое облегчение. Скоро, очень скоро уже не нужно будет стараться жить.

Сердце человечества билось всё слабее. Сколько прошло дней? Уже никто и не считал. Просто однажды это произошло. Тихий удар.

Тук.

И больше ничего.

Тишина.

Та самая, полная, окончательная.

Под сводом последнего города Земли сидели в темноте последние представители человечества, слушая, как затихают их собственные сердца, подражая великому механизму, который наконец умолк.

Мутация

(Новые правила игры)

Тишина была самой страшной пыткой.

Они не разговаривали губами. Их рты служили только для еды и дыхания, а для общения хватало лёгкого касания мысли, вспышки образа, тихого импульса в общем Потоке. Я же оставался глух и нем. Одинокий, хрупкий пузырь сознания, запертый в черепной коробке.

Они называли себя "Homo Futurus". Люди Будущего. Я же для них был "Homo Relictus". Пережиток. Архаизм.

Внешне мы были почти неотличимы. Такие же две руки, две ноги, голова. Но это было жалкое сходство. Наверное, так обезьяны походили на людей из мира до катастрофы. Идеально гладкая кожа, без единого дефекта, казалась отлитой из перламутра. Глаза видели не только видимый спектр, но и тепло, и саму радиацию, которая для них была не ядом, а просто... пищей. Они были сильнее, быстрее. Умнее...

А ещё у них были Дары.

Лина могла считывать информацию с любого предмета, стоило ей к нему прикоснуться. Прайм мог перемещать небольшие предметы силой мысли, собирая сложные механизмы из разрозненных деталей, не прикасаясь к ним. Другие управляли ростом растений, чувствовали пустоты под землёй, видели болезнь в теле и могли её "стереть".

А я? Я был слеп и беспомощен. Мой мозг не мог подключиться к Потоку. И я был обречён всю жизнь провести в защищённой от радиации комнате. В одиночестве.

Мои родители отказались от меня, как только выяснилось, кого они произвели на свет. Я был уродом. Диковинкой. Из меня сделали живой музейный экспонат.

Нет, ко мне не проявляли жестокость. Ведь это — эмоция, атрибут неустойчивой психики "Homo Relictus". Ко мне относились с холодным, научным любопытством. Меня изучали. Тестировали. Проверяли пределы моей выносливости. Иногда ко мне на экскурсию приводили детей — чтобы они увидели, какими были их предки. Реакция всегда была одной и той же: ясные глаза широко распахивались, отражая недоумение. Как так можно жить? В такой тишине. В такой темноте. В такой… хрупкости.

Но самыми унизительными были тесты на интеллект.

Лина жалела меня. Или мне так хотелось думать, и она просто тренировала на мне свой Дар. Как на предмете, чуть более сложном, чем ложка, например.

Она проводила со мной много времени, пытаясь передавать мне свои мысли, образы. Понемногу у меня даже стало что-то получаться. Я даже мог кое-как делиться своими мыслями, правда, только с Линой. Понемногу она и рассказала мне, если можно это назвать рассказом, всё, что я теперь знаю о "Homo Futurus", об объединяющем всю планету океане памяти и идей. Океане, к которому мне никогда не суждено приобщиться.

Постепенно ко мне потеряли интерес. Даже Лина посещала меня всё реже. Видимо, по привычке. А потом и она исчезла.

***

Я сижу у огромного окна из выращенного безупречно прозрачного кристалла, и смотрю на мир снаружи. Буйство красок, леса, состоящие из странных, биолюминесцентных растений, небо, по которому плывут две луны. Одна из них — иллюзия, созданная коллективным разумом полубогов, которые меня окружают.

Я мутант. Какая насмешка! Последний представитель угасшего вида, рождённый не в своё время. Не в прошлом, где был бы своим, и не в будущем, для которого не был создан. Среди полубогов, которые теперь населяют Землю, я всего лишь эхо. Последний вздох старого человечества, затерявшийся в ритме новых, совершенных сердец, которые бьются в унисон.

Возвращение

Мы с Каином, расположившись в «кабинете», проводили, как выразился мой напарник, кастинг. На вылазки мы всегда отправлялись втроём. Каин неизменно занимал место за рулём фургона, я выполнял захват объекта, а третий должен был меня страховать. До прошлой недели третьим был Свич.

При мысли о нём я поморщился. Вот уж не повезло, так не повезло. Ладно, он подставился, но ведь мы ещё и заказ не выполнили. А значит, нам не заплатили, а это куда хуже.

Перед нами на стуле сидел плотно сбитый мужичок с хитрыми глазками. Я уже решил для себя, что он нам не подходит. Не чувствовал я в нём человека, которому смогу доверить свою спину. Я уже собрался отправить его звать «следующего», как за дверью послышался шум. Кандидатов было хоть отбавляй, большинство привлекали огромные заработки, которыми славились группы захвата. И большинство просто игнорировало риски, которым мы подвергались при каждом выезде за периметр. Да, конкуренция была высокой, но до потасовок раньше никогда не доходило.

Шум усилился. Послышались возмущённые вскрики типа: «А ну в очередь!» Однако не видимого нам нарушителя это явно не остановило. Через пару мгновений дверь распахнулась, и в «кабинет» ворвался вихрь — хрупкого вида рыжеволосая девушка в камуфляже, нелепей которого я в жизни не видел.

Она яростно сверкнула зелёными глазищами и уставилась на сидевшего на стуле мужичка. Под её взглядом он как-то сник и поспешил ретироваться. Девушка повернулась к нам и заявила:

— Я точно подхожу!

У меня дар речи пропал. Судя по сопению Каина, у него тоже. Ведь в объявлении мы ясно указали — только для мужчин. Работа была тяжёлой, требовала особой подготовки и, что важней всего, выдержки. Вот какая выдержка у женщин, особенно рыжих?

— Эм… — начал я. Зачем ходить вокруг да около? — Не знаю, как вас называть. Но это и не важно. Мы вообще-то женщин не принимаем.

Я ожидал скандала, но ошибся. Девушка улыбнулась, и мне стало не по себе. Так мог улыбаться хищник, завидев лёгкую добычу.

— Предлагаю сделку, — заявила наглая девица. — Поединок. С обоими. Если проиграю, уйду.

Мы с Каином переглянулись. Тут точно был какой-то подвох. Может, на такие сомнения она и рассчитывала? Но нет, так просто нас не возьмёшь.

— Согласны, — пробасил Каин и встал из-за стола. Вслед за ним поднялся и я.

Что было дальше, описывать не стану. Скажу лишь, что девицу, которую звали Лидой, пришлось в группу взять. Уговор есть уговор.

Вообще-то нам даже повезло. Обычно поиск третьего занимает куда больше времени. А некомплектная группа не может брать заказы. Ну и логично, что и заработка тогда нет. А у нас с Каином планы, между прочим. Ещё пара лет, и накопится достаточная сумма, чтобы наконец оставить этот проклятый город и перебраться в одно из «райских местечек».

***

Два дня мы потратили на инструктаж новенькой. Лида оказалась весьма сообразительной, но всё-таки окончательно станет ясно, подходит ли она для нашей работы, только за периметром.

Конечно, сразу выезжать на реальное задание мы не собирались и для начала отправились в ближние руины. Зомбаки там тоже были, но бродили небольшими группами. Удобно для отработки захвата.

Потратили мы на такую тренировку в реальных условиях ещё день. И да, Лида была на высоте. Она не захотела делиться с нами своей историей, а на вопрос, с какой стати ей приспичило наниматься в группу захвата, просто ответила: «Это личное». Лезть напарникам в душу у нас было не принято, так что мы с Каином не настаивали на откровениях. Но глядя на то, как новенькая крошит зомбаков, стало понятно, что дело действительно личное. Ладно, когда-нибудь расскажет. Все рассказывают. Если успевают, конечно.

На следующий день мы взяли заказ. Наверное, стоило потренироваться ещё, но от таких предложений не отказываются. Пятьдесят тысяч. Это намного больше, чем большинство людей зарабатывает за год, и, если всё пойдёт по плану, нам эти деньги достанутся всего за день. А ещё заказчица заявила, что оплата не будет снижена, даже если объект окажется некомплектным. Ну, например, не будет руки или ноги. Насчёт головы были сомнения, но вряд ли объект смог бы существовать без неё.

Вообще я никогда не понимал, зачем людям вот это. То, для чего они нас нанимали. Хотя пока нам хорошо платят, мы будем искать и доставлять заказчикам «их» зомбаков. Почему-то живые отказываются принять то, в кого превратились их близкие, пока не увидят своими глазами. А потом… Большинство из «возвращённых» становятся не более чем домашними животными, надёжно запертыми в клетках. Иногда их кремируют, чтобы положить конец бессмысленному существованию. Ну не странно ли? Привозить зомбака в город только для того, чтобы какой-нибудь родственник умершего убил его во второй раз. Бывали и попытки возвращения ходячих мертвецов в «нормальную обстановку», в надежде пробудить в них разум. Каждый раз это заканчивалось плохо, и власти города категорически запретили подобные эксперименты. А вообще деятельность таких групп, как наша, приносила городу немалый доход, ведь мы отдавали половину нашего заработка на «поддержание порядка». Хотя работа всё равно была выгодной.

Внимательно изучив полученный заказ, мы поняли, почему плата была такой огромной. Объект следовало искать в центре бывшего мегаполиса, возле университета. Там, где зомбаков было больше всего. А значит, и риск был значительно выше.

Как искать? Как отличить одного зомбака от другого? Ну, способ на самом деле был только один — по одежде. Если было известно, во что был одет объект, когда люди вдруг начали обращаться в безмозглых чудовищ, мы брали заказ. Если же таких сведений не было, не брали. В текущем заказе с этим было всё в порядке. Нам предстояло найти зомбиху, одетую в ярко-жёлтую пижаму. Да, времени прошло не мало, больше года, но пока этот метод работал.

Дальше мы действовали по плану. Сначала мы с Каином провели разведку: нужно было выбрать основной и запасной маршруты проезда до места предполагаемого нахождения объекта и назад. Почему мы считали, что объект всё ещё там, околачивается возле университета? С этим тоже всё просто. Зомбаки существовали, если можно так сказать, оседло. Они никогда не удалялись от места своего обращения дальше, чем на пару сотен метров. Думаю, в том числе и эта особенность спасла человечество от полного вымирания. Будь зомбаки не так привязаны к месту, мы ничего не смогли бы противопоставить их безмозглой силе. А так даже оставалась надежда, что постепенно живые смогут в конце концов вернуть планету себе.

***

До места мы добрались без проблем. По неизвестной причине днём зомбаки были относительно вялыми, и растормошить их можно было только сильным шумом. Вот это мы и использовали для своих целей.

Каин разместил фургон в заранее выбранном месте. Мы с Лидой выбрались из салона и отправились расставлять шутихи. Конечно, фейерверки из спокойного прошлого были модифицированы для наших нужд — ими можно было управлять дистанционно. Разместив пять штук, мы отступили к фургону и вооружились биноклями.

То, что должно было произойти дальше, всегда напоминало мне театр абсурда. Каин одну за другой начал взрывать шутихи. Привлечённые шумом, из укрытий стали выбираться зомбаки. Как под гипнозом, они стягивались к фонтанам искр и начинали кружить вокруг них в безумном хороводе. К чести Лиды, она пришла в себя от этого зрелища быстро и принялась делать то же, чем занимался я — высматривать в бинокль канареечную пижаму.

— Она там! — зашипела Лида, хватая меня за рукав и тыча пальцем в один из хороводов.

Я присмотрелся и тоже увидел объект. Мы его нашли, и это было хорошо. Плохо было то, что подобраться к нему будет совсем не просто. Зомбаки всё прибывали, и конца этому потоку не было видно. Придётся рискнуть.

Незаметно подобраться к объекту несложно, благодаря особому камуфляжу мы ничем не отличаемся от ходячих мертвецов. Но вот потом… Почему-то когда одного из зомбаков хватают и куда-то тащат, остальные этим очень недовольны и становятся крайне агрессивными. И тут уж успех полностью зависит от нашей скорости.

Через пять минут я уже возле объекта. Глубокий вдох, я набрасываю на него мешок и рывком затягиваю веревку. Объект начинает брыкаться, остальные зомбаки поворачиваются ко мне, но я уже тащу добычу к фургону. Однако мертвецов слишком много, и я понимаю, что не успею. И тут навстречу мне бросается Лида. Она машет дубинкой с таким свирепым видом, что, мне кажется, пугает даже зомбаков.

Я заталкиваю объект в специально оборудованную клетку внутри фургона, прыгаю на сиденье, за мной следом в салон влетает Лида, и Каин бросает машину с места. Дальше всё зависит от него, а мы можем расслабиться.

***

— Это не она! — визг заказчицы заставляет поморщиться всех в ангаре, где обычно и происходит передача объектов под бдительным присмотром военных.

— Это вообще не она! — не унимается женщина. — Вы что, слепые? Это же мужчина!

— А какая разница? — пожимает плечами Лида. — Пижама ваша?

Оторопевшая заказчица кивает.

— Тогда в чём проблема? — продолжает наша рыжая. — Согласно договору, мы должны доставить объект, одетый в эту пижаму. То, что в ней оказалась не ваша дочь, нас не касается!

Стадо

Мир был прекрасен. Именно прекрасен, а не просто удобен или функционален. Поля золотистой пшеницы колыхались под ласковым ветром, ровные ряды яблонь отяжелели от румяных плодов, а на зеленых пастбищах паслись ухоженные коровы. Со стороны это напоминало идиллическую картину из далёкого аграрного прошлого. Но ни на одном из этих полей, ни в садах, ни у скотных дворов не было видно человека.

Работали ИскИны. Армия безликих, но эффективных механизмов. Они выполняли всё с безразличной аккуратностью. Воздух был наполнен ровным, едва слышным гулом моторов и щелчками сервоприводов.

Люди жили в Поселениях. В аккуратных, светлых домах, утопающих в зелени. Никаких заборов, никаких замков. В них не было нужды. ИскИны обеспечивали всё: еду, кров, чистоту, безопасность. Сбылась многовековая мечта человечества: больше не нужно было заботиться о хлебе насущном. Можно было творить, исследовать, мечтать.

***

Лена сидела на крыльце своего дома и смотрела на закат. Точнее, на его иллюзию. Небо было красивым. Всегда красивым. Ровно таким, каким его программировали ИскИны для оптимального психологического комфорта жителей. Девушку охватила лёгкая умиротворённая грусть, переходящая в предвкушение спокойной ночи. Лена всегда так чувствовала себя на закате.

Она взяла с подноса, который только что подал ей обслуживающий ИскИн, чашку травяного чая. Идеальная температура, идеальный вкус. Как и всегда.

Пришли мимолётные воспоминания. О прабабке, которая была художницей. После неё остались странно тревожащие картины. Одну из них Лена ещё помнила — какие-то искаженные фигуры в буйстве красок. Она не понимала, что хотела сказать её предок. Картина вызывала непонятный дискомфорт. Зачем нужно было создавать нечто настолько беспокойное, когда мир так спокоен? Однажды чувствительный к настроению человека ИскИн просто снял картину со стены и куда-то унёс. Да, это было к лучшему.

Прадед Лены был учёным. Родители рассказывали, что он что-то пытался изобрести, что-то, что могло бы «освободить людей от ИскИнов». Лена не понимала логики. Зачем освобождать людей от тех, кто о них заботится?

Поколение Лениных родителей уже почти ничем не интересовалось. Они проводили дни в прогулках и приятных беседах, наслаждаясь комфортом. Иногда они перечитывали старые книги, но всё реже. Слишком много в них было непонятного — борьбы, страсти, боли, жажды открытий.

А её поколение… Оно просто было. Ело идеально сбалансированную пищу, гуляло в идеально ухоженных парках, ложилось спать в идеально проветренных спальнях. Производило идеальных детей. Мечты? Стремления? О чём мечтать, если всё есть? Комфорт — коварная штука.

Мимо дома медленно проплыл ИскИн — изящный металлический шпиль на колёсиках. Его сенсоры мягко скользнули по Лене, фиксируя жизненные показатели человека. Всё в норме. Спокойствие. Умиротворение.

Лена допила чай. Солнце село, и на небе зажглись идеально расположенные звёзды. Ещё один безупречный день подошёл к концу. Девушка не чувствовала себя несчастной. Не чувствовала себя обманутой. Она вообще сейчас ничего не чувствовала, кроме лёгкой, приятной усталости.

В доме её ждал идеальный ужин и мягко освещённая спальня. Мир был прекрасен. В нём не было голода, войн, болезней и страданий. Не было поэзии, дерзких полётов мысли, безумных идей и стремления к звёздам.

***

Искусственный интеллект так и не достиг того, что когда-то называли «сильным ИИ». У ИскИнов не было сознания, желаний, творческого начала. Но у них была одна, доведённая до абсолюта задача: обеспечить выживание и комфорт человеческого вида. Они выполняли её с безжалостной эффективностью. Они не правили миром. Они его обслуживали. Они были пастухами, а человечество — стадом. Ухоженным, сытым, защищённым и… окончательно растерявшим всё, что делало его человечеством.

Человечество не вымерло. Но что есть апокалипсис?

Лекарство

«Муравейник-7» был самым крупным из убежищ, в которых ютились остатки человечества. Внешний мир вот уже три поколения был для обитателей бункеров синонимом мучительной смерти.

И вот теперь в одной из лабораторий доктор Светлов держал в руках решение. «Атлант». Препарат, который должен был изменить всё, сделать людей совместимыми с миром снаружи. Потому что другого в обозримом будущем у них не будет.

«Атлант» отлично показал себя в опытах на растениях, а затем и на животных. И вот теперь десятеро смелых готовились стать первыми представителями «нового человечества». В успехе никто из учёных даже и не сомневался.

Однако руководство убежища всё же решило не давать сообществу надежду, пока не будут получены достоверные результаты испытаний на людях. Потому эксперимент должен был проходить в строжайшей тайне, а его участники добровольцами не были. Пятеро мужчин и пять женщин — из семей самих учёных и руководства «Муравейника».

Все участники испытывали небывалое воодушевление. Ведь уже через неделю всеобщему заточению может прийти конец. Люди шутили, строили планы, обсуждали, чем займутся на поверхности в первую очередь.

***

И вот неделя изоляции практически подошла к концу. Все медицинские показатели были в норме, самочувствие людей — хорошим. Небольшие головные боли в убежище были делом для всех привычным.

А потом началось.

Десять человек вдруг разом будто сломались. Обезумев, они метались по своим отсекам, орали, бились о стены. Совершенно не готовые к этому наблюдатели снаружи среагировали не сразу, а потому к тому времени, когда испытуемых наконец связали и стабилизировали с помощью успокоительных, двое уже были мертвы.

***

Тщательное обследование не выявило никаких физических отклонений. Наоборот, стало понятно, что испытуемые на самом деле приобрели иммунитет к радиации. По крайней мере, их тела. Но вот разум... Лишь от троих удалось добиться определённой информации о том, что произошло. Ещё пятеро при выведении из медикаментозного сна так безумствовали, что подобные попытки просто прекратили.

Колоссальные сенсорные перегрузки, в свою очередь вызвавшие у людей галлюцинации, — вот с чем столкнулись несчастные. «Атлант» улучшил в человеческих организмах всё, включая работу органов чувств. Почему этого не произошло в ходе испытаний на животных, никто не мог объяснить. Как и того, почему безумие охватило всех десятерых одновременно.

В конце концов девять из десяти безвозвратно потерялись в мире своих фобий и галлюцинаций.

Через месяц лишь один из десятерых сохранил рассудок. Более того, его состояние постепенно стало улучшаться, психика приспосабливалась к новой реальности. Человек прошёл через личный ад, но не сломался.

Огонёк надежды зажёгся вновь.

***

— И что вы предлагаете? — кипятился один из коллег Светлова. — Похоронить величайшее открытие со времён Катастрофы? Сказать людям, что мы обрекаем их гнить в этой консервной банке, потому что у нашего препарата есть… побочные эффекты?

— Побочные эффекты? — Светлов с трудом сдерживал ярость и отчаяние. — Девять человек! Девять! Их разум уничтожен их же собственными демонами! «Атлант» — это не спасение. Это как сыграть в русскую рулетку с собственной психикой.

— Но один же выжил! Сергей справился! А значит, это возможно. Мы можем отбирать самых сильных, самых устойчивых. Проводить психологическое тестирование. Мы дадим им шанс!

— Какой шанс? Шанс сойти с ума? — Светлов покачал головой. — Мы не имеем права.

— Но мы должны по крайней мере рассказать правду!

— Правду? — горько усмехнулся молчавший всё это время глава администрации «Муравейника» Громов. — Правду о том, что мы нашли ключ от двери, но взамен он может потребовать разум? Ты действительно думаешь, что люди, три поколения прожившие в свинцовой банке, выберут остаться здесь, зная, что существует хоть какой-то, даже минимальный, шанс на свободу? Каждый будет убеждать себя, что он справится. И тогда бунта будет просто не избежать. В любом случае большинство погибнет.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Мысли у всех присутствующих были схожи. Свобода. Настоящий воздух, настоящее небо. Всё это было так близко. И так чудовищно недостижимо.

— Предлагаю вот что, — тихо продолжил Громов. — Мы ничего не рассказываем об эксперименте. Вы продолжаете работу, с учётом всего... произошедшего. Возможно, однажды вы добьётесь успеха. Или его добьются ваши последователи.

Светлов прикрыл глаза. А есть ли у них выбор на самом деле?..

Изгнанники

Боль стала его новой реальностью. Всепоглощающая, пульсирующая, накатывающая огненной волной от раздробленных ног, затмевающая разум. Серый лежал, уставившись на потолочные балки лазарета. Густо пахло кровью и гниющей плотью.

Дверь скрипнула. Вошёл Игнат, командир Серого. Замутило от нехорошего предчувствия. Несколько медленных шагов, и мужчина замер у койки. Пара тягучих минут в молчании, а потом командир заговорил, тяжело роняя слова:

— Серый, у меня плохие новости. Петрович сообщил, что началась гангрена, ноги придётся отнять. Тебе не выбраться.

Серому вдруг стало больно дышать. Он всё понял. «Отнять». Какое аккуратное слово для того, чтобы превратить человека в обрубок. В лишний рот.

— Нет, — прохрипел Серый. Операция всё равно ничего не изменит. Ему не позволят остаться, а значит... — Не хочу так. Отнесите меня в лес. Как есть...

Игнат вздохнул с явным облегчением. Они с Серым бок о бок сражались много лет, защищая поселение от мутировавшего зверья. Ему не хотелось произносить это самому, и боец здорово облегчил ему задачу.

— Марина...

— Она не придёт, — покачал головой Игнат.

То, что жена отказалась прийти проститься с ним, больно царапнуло душу, но Серый только зубами скрипнул. Он теперь бесполезен, а в посёлке на таких ресурсы не тратили. Никакие ресурсы.

Игнат вышел, но вскоре вернулся и не один. С ним были двое парней из их отряда. Боль затянула глаза пеленой, и Серому никак не удавалось рассмотреть, кто именно пришёл. Его молча переложили на носилки, стараясь не доставлять дополнительных страданий, и мужчина почувствовал за это неожиданную благодарность.

Ещё полчаса — и ворота посёлка для Серого захлопнулись навсегда. Короткий бросок через просеку, и его опустили на мох у подножия старого дуба. В руку вложили нож, рядом булькнула фляжка с водой. «Последняя милость», — с горечью подумал Серый. Но это и так было намного больше, чем обычно доставалось изгнанникам.

— Прости, браток, — прошелестел удаляющийся голос. Серый узнал Лёху. Кто был вместе с ним, так и осталось неизвестным.

Смеркалось. Серый прислушался к ощущениям. Холод. Пронизывающая до костей сырость. Боль такая, что сознание старалось её просто игнорировать, чтобы не сойти с ума. Постепенно она сменилась леденящим оцепенением. Невидящие глаза уставились на закатное небо сквозь прорехи в кроне. Он чувствовал себя куском мяса, выброшенным на помойку. Собственно, так оно и было.

Лес оживал, наполняясь ночными звуками. Где-то хрустнула ветка. Потом ещё. Ближе. Уже слышалось тяжёлое сопение. Пахнуло падалью и мокрой шерстью.

Вот и всё.

Милосердное забвение накрыло Серого.

***

Сознание возвращалось медленно, неохотно. Первым пришло обоняние. Пахло дымом, сушёными травами и… жареным мясом. На фоне пульсировала тупая боль в ногах, но уже не была всепоглощающей. Серому было неожиданно уютно: он лежал на чём-то мягком и был укрыт одеялом из материала, который никак не удавалось распознать. Странная штука — человеческий разум. Вот с какой стати его так заинтересовало именно это?

— Он очнулся, — раздалось совсем рядом, заставив Серого вздрогнуть.

— Очень хорошо, — прозвучавший в ответ скрипучий голос показался смутно знакомым.

Серый открыл глаза. Он был в землянке. Укреплённый щитами из переплетенных ветвей потолок подпирали толстые балки. В углу в очаге тлели угли, и Серый подумал, что их тепло — это самое прекрасное, что он чувствовал в жизни.

Рядом с лежанкой, на которой размещался Серый, стояла женщина. Ничего особенного, средних лет, бровь пересекает белёсый шрам, но глаза... Таких странных, ясных... таких притягательных глаз Серый в жизни не видел. Женщина легко коснулась его лба прохладной рукой.

— Ну вот, температура спала, — кивнула она, обращаясь скорее не к нему, Серому, а к сидящему за столом у очага старику. И снова что-то попыталось пробиться из памяти, но опять ускользнуло.

— Очень хорошо. Что ж, добро пожаловать... Серый.

«Вы знаете моё имя?» — попытался спросить Серый, но из горла вырвался лишь хрип.

— Не спеши, — женщина помогла приподняться и поднесла к его губам чашу с тёплым отваром. Серый сделал глоток, ещё и ещё. Горьковатая жидкость, казалось, разлилась по всему телу, неся с собой облегчение. — Меня зовут Татьяна. Ты в безопасности. Скоро ты всё узнаешь, но пока тебе нужно отдыхать.

Последние слова Серый еле расслышал, снова проваливаясь в сон.

***

Вместе с очередным пробуждением пришло жгучее чувство стыда. Парень вспомнил, почему сидевший за столом старик был ему знаком. Лет десять назад он, Серый, тогда ещё совсем молодой, выгнал старика из посёлка. Тот едва волочил ноги, а его сын и невестка стояли рядом, и на их лицах было не горе, а облегчение. Серый тогда пнул старика, подгоняя того к воротам. «Шевелись, дед, некогда нам». Тот посмотрел на парня мутными, подслеповатыми глазами, и во взгляде не было ни ненависти, ни страха. Лишь странная, непонятная тогда пустота.

Будто в ответ на его воспоминания, открылась дверь, и внутрь шагнул тот самый старик. Он внимательно посмотрел на Серого и кивнул:

— Вижу, вспомнил.

Серый хотел что-то сказать, но старик жестом остановил его.

— Знаю, что хочешь сказать. Но ты это брось. Здесь это не принято. Вспоминать, кто кого и когда за частокол выкинул. У всех нас за душой один и тот же грех. Ну, кроме детей. Ты — меня, я — свою больную старуху, когда сам ещё был крепок и верил в их законы. А у нас тут один закон — выживаем вместе. Или помрём поодиночке. Кстати, меня тут все зовут Старым.

— Где… я? — решился спросить Серый.

— Там, где все лишние рты находят свой дом, — усмехнулся дед.

Тут за дверью послышались голоса, звонкие, весёлые, и в землянку ступила Татьяна, неся перед собой глубокий деревянный поднос. От наполненных неведомым варевом мисок на нём шёл такой аромат, что в животе у Серого громко заурчало.

— Как я вовремя! — улыбнулась Татьяна и помогла Серому усесться на лежанке, оперевшись спиной на подушки. — Сможешь сам поесть? Или помочь?

В голосе женщины было столько заботы, что у Серого защипало в глазах, и он поспешил скрыть слабость, начав быстро орудовать деревянной ложкой. Вкус густой похлёбки оказался под стать запаху, и парень еле удержался, чтоб не попросить добавки. Однако Татьяна всё и сама поняла и просто подала ему вторую миску.

— Кушай, кушай, у нас еды вдоволь, на всех хватает, — ласково похлопала она его по ноге.

Стоп, по ноге! И ему не было больно! Серый оторопело таращился на вырисовывающийся под одеялом силуэт ног.

— Ноги… — прошептал он наконец.

— Ах да, — всплеснула руками Татьяна. — Тебе ж ваш чудо-доктор всякого наговорил небось. Что, ампутацию предлагал?

— Предлагал... — кивнул Серый.

— Ну... — замешкалась женщина на мгновение, а затем продолжила. — Конечно, по своему он был прав. По своим меркам. Ему большее недоступно, нет... сил. А у меня есть.

Серый уставился на нее с недоумением. Силы? Какие силы?

— Лес не только отнимает. Иногда он и дает. Ты знаешь, что чистый источник есть только в посёлке. А мы тут воду не очищаем. Едим то, что растёт здесь. Что-то в этой воде, в этой пище… меняет нас. Можно сказать, открывает новые двери. Все тут постепенно начинают видеть, слышать лучше. А некоторые, как я, могут своими внутренними силами ещё лучше распоряжаться. Я вот могу направлять свою на исцеление. Ускорять регенерацию. Твои ноги придут в норму. Постепенно, не быстро. Но обещаю, однажды ты снова будешь ходить.

Серый не верил своим ушам. Бред какой-то. Но боль же утихла… Он так погрузился в раздумья, что не заметил, как Старый с Татьяной вышли, оставив его наедине с потрескиванием огня в очаге и хаосом мыслей. Он был жив. Ему сохранили ноги. Его выходили те, кого он когда-то обрёк на смерть. Мир перевернулся с ног на голову.

***

Время в «подземном царстве», как в шутку называли изгнанники своё подземелье, текло неспешно. Серому оказалось нелегко привыкнуть даже не столько к отстутствию постоянных стычек с мутировавшей фауной, как к атмосфере спокойной радости, которая тут царила.

Сколько времени прошло, Серый не мог точно сказать. Недели, может, даже месяцы, но наконец Татьяна разрешила ему понемногу вставать. Старый принёс пару на удивление лёгких и удобных костылей, с которыми Серый и начал потихоньку передвигаться по подземелью. Поселение изгнанников оказалось не просто парой землянок. Это была целая подземная деревня, сеть помещений, соединенных узкими, укреплёнными ходами. Тут были и общая кухня, и мастерская, и даже нечто вроде детской, где несколько ребятишек под присмотром двух пожилых женщин что-то мастерили.

Каждый был занят своим делом, и Серый всё острей чувствовал себя бесполезным. Всё, что он умел, — сражаться. Но лес не был для изгнанников угрозой, он стал их домом, защитником и кормильцем.

Однажды Серый поделился своими мыслями с Татьяной, с которой у них возникла необычная, странная близость. Та внимательно на него посмотрела и кивнула:

— Думаю, ты готов.

Серый не стал спрашивать, к чему он, собственно, готов. Женщина часто говорила загадками, и это стало для него уже привычным. В конце концов, он получит объяснение в своё время.

И это время в лице Старого пришло уже на следующий день.

— Танюша сказала, что готов ты дело себе выбрать, — Старый хлопнул Серого по плечу. — И думаю, я знаю, что тебе нужно, вояка. В охотники пойдёшь. У меня глаз намётан.

— В охотники? — нахмурился Серый. — Дед, я ж калека. Какая охота, ты о чём? Я что, по-твоему, на костылях буду за зайцами бегать?

— Да ты вокруг глянь, — махнул рукой старик. — У нас тут все калеки так или иначе. Но каждый что-то может. Найти своё — главная задача. У тебя вот голова на месте, глаза, руки. И зачем за зайцами бегать? — старик прищурился. — Умный охотник не бегает. Умный охотник ждёт. Слушает. Смотрит. Сила не в ногах, паря.

Через несколько дней Старый принёс лук. На первый взгляд был он неказистый, грубоватый. Но лежал в руке удивительно удобно.

— Вот, держи. Тренируйся, учись в цель попадать. А там видно будет.

И Серый принял вызов. С тех пор его жизнь обрела новый ритм. Вечерами он мастерил стрелы. Хотя поначалу слово «мастерил» к его изделиям имело малое отношение. А по утрам тренировался с луком. Сначала больше промахивался по мишени, конечно. Но постепенно, день за днём получалось всё лучше.

А потом он начал ходить в лес. Ковылял тропками, цепляясь за корни. Поначалу распугивал всю мелкую живность, конечно, а если кого видел, либо не успевал вскинуть лук, либо промахивался. Возвращался ни с чем, злой на себя, на Старого, вообще на всё. Но постепенно, день за днем, лес открывался ему. Серый учился слушать. Замечать малейшее движение в листве. Чувствовать ветер. А ещё он стал замечать изменения в ногах… Понемногу возвращалась чувствительность, чем Татьяна была очень довольна.

***

Однажды, в зарослях у реки Серый нашёл птицу. Больше всего она напоминала сокола, только с неестественно длинным хвостом и перьями цвета ржавчины. У него было перебитое крыло, и завидев человека, существо беспомощно забилось в папоротнике, глядя на Серого горящими ненавистью и страхом глазами.

Серый уже вытащил было нож, чтобы добить птицу — хоть какая-то добыча. Но рука не поднялась. Он смотрел на гордую, обречённую тварь и видел в ней… себя. Такое же искалеченное существо, брошенное умирать.

Он осторожно, стараясь не причинить большего вреда, накинул на птицу свою рубаху, и та вдруг успокоилась. Да, продолжала шипеть и щёлкать клювом, но вырываться перестала.

— Ничего, — пробормотал Серый, и собственный голос вдруг показался ему незнакомым. — Ничего, успокойся. Я тебе не враг.

Татьяна, конечно, удивилась, когда Серый попросил вылечить сокола, но в помощи не отказала. Серый устроил птицу в углу своей землянки в корзине, выстланной тряпьем. Поначалу сокол на любое действие отзывался лишь яростным шипением. Но постепенно привык. Успокоился. А однажды взял пищу прямо из рук Серого.

Через несколько недель крыло зажило, и Серый отнёс сокола туда, где его подобрал, — к реке.

— Ну, лети, — сказал он, подбрасывая птицу в воздух. — Ты свободен.

Сокол взмыл вверх, сделал несколько кругов над головой человека, а затем скрылся за деревьями. Серый смотрел ему вслед со странной смесью облегчения и грусти.

На следующее утро Серый снова отправился на охоту, и очень удивился, услышав над головой знакомый клич. Сокол сидел на нижней ветке старой сосны и смотрел на человека, склонив голову набок, будто спрашивал: «Ну, чего встал? Иди, занимайся делом».

С тех пор сокол постоянно сопровождал Серого на охоте. Постепенно человек всё лучше различал оттенки криков своего спутника. Связь между ними крепла.

А потом пришёл тот день.

Серый пробирался по лесу, высматривая следы дичи. Ноги слушались его всё лучше. Внезапно сознание… поплыло. Перед глазами заплясали пятна. Он увидел лес будто с высоты. Стремительно мелькали верхушки деревьев. Он чувствовал порывы ветра и наслаждался полётом.

Серый замер, прислонившись к дереву. Голова кружилась. А потом видение отступило. Человек поднял голову. Высоко в небе парила знакомая точка. Это его глазами он сейчас смотрел. Глазами сокола. Он сам какое-то время был соколом.

Серый вспомнил слова Татьяны. «Что-то в этой воде, в этой пище… меняет нас. Открывает двери».

Дверь открылась. И за ней был целый новый мир. Мир, где калека мог парить в небесах.

***

Серый не помнил, как добрёл до землянки. Старый с Татьяной о чём-то беседовали на кухне. Увидев его бледное, перекошенное от возбуждения лицо, они замолчали.

— Что случилось? — осторожно спросила женщина.

Серый попытался подобрать слова, чтобы всё прозвучало не так безумно, и не смог.

— Я сегодня летал... — выдохнул он наконец.

Старый с Татьяной переглянулись. И в их глазах он не увидел ни удивления, ни недоверия.

— Рассказывай, — мягко велел Старый.

И Серый начал рассказывать.

Избранная

Цикл всегда заканчивался шёпотом ветра. Едва слышимый, но уже полный древней злобы, он скользил по верхушкам искривлённых ураганами сосен. Эрика знала этот шёпот, как и каждый в её племени. В своей жизни она слышала его уже не раз. Это был голос Не-Бога. Ненасытного существа без имени, без формы, которое, неумолимо, раз в три года приходило взять своё.

Эрика стояла на краю ритуальной площадки — голой скалы, обращённой к ущелью, откуда всегда приходила буря. Её кожа покрылась мурашками. Не от холода, а от чувства обречённости, от которого не удавалось избавиться, за что девушка себя корила. Несколько часов назад в Длинном доме прошёл Жребий. Костяные пластинки с вырезанными на них знаками долго трясли в огромной корзине, а затем Старейшина вытащил одну. Витиеватый знак, похожий на сплетение корней. Знак Эрики.

Её ни к чему не принуждали. В ней не было ни злобы, ни ненависти по отношению к соплеменникам. Напротив. Она была горда тем, что на этот раз вытащили её пластинку. На лицах сородичей Эрика видела печать благоговейного ужаса и… благодарности. Она была избранной. Той, чья жертва утолит гнев Не-Бога и подарит племени ещё несколько лет спокойствия. После каждого ритуала буря утихала надолго. Логика была неумолима, как смена времён года. Жертва работала.

— Ты сохранишь наших детей, — шептали женщины, когда Эрика с гордо поднятой головой шла по деревне. В их глазах не было слёз, лишь глубокая, ритуальная скорбь. — Мы будем помнить.

К скале, на которой располагалась ритуальная площадка, девушку провожала мать. Эрика знала, что той теперь до конца её дней будут оказывать почести как давшей жизнь ей, избранной. Мать опустилась на колени и низко склонила голову, когда дочь начала восхождение по ведущей наверх тропе. А когда та скрылась из виду, поспешила вернуться к остальным, уже укрывшимся в пещере.

Ветер усиливался, переходя от шёпота к рёву. Небо почернело, тяжело опустившись на плечи. Первые капли дождя ударили по камням. И тут Эрике стало страшно. Она вжалась в скалу, чувствуя, как дрожит земля. В конце концов, она была всего лишь девушкой, которая любила смотреть, как солнце играет в листве, и слушать песни ручья. Мелькнула мысль о том, что она совсем не хочет быть избранной, но тут же растворилась в других, возвышенных, которые закладывались девочкам в голову чуть ли не с рождения. Стать избранной — это великая честь. Избранные — спасительницы племени. Спасительницы Мира.

Рёв стал оглушительным. Слышался треск вырываемых с корнями деревьев. Воздух сгустился от воды и песка так, что стало невозможно дышать. Чудовищные порывы ветра поднимали камни, как пушинки. Но её время ещё не пришло. Только сама рука Не-Бога была способна сорвать человека с ритуальной площадки. Эрика закрыла глаза, представляя своих соплеменников в безопасной, глубокой пещере. Как они сидят в темноте, прислушиваясь к ярости снаружи, и молятся. Нет, не за неё. За то, чтобы Не-Бог принял жертву. Её одиночество было абсолютным, космическим. Она стояла между своим народом и вселенским безумием.

На Эрику не снизошло просветление. Её охватил физический ужас перед небытием. Сейчас она была всего лишь животным, застывшим перед лицом неумолимой стихии.

Ветер подхватил её, как перышко. На мгновение всё тело тисками сжала боль.

***

Через три дня буря отступила, и племя вышло из пещеры. Небо было ясным и безмятежным, воздух пах озоном и свежестью.

Старейшина воздел руки к небесам.

— Не-Бог услышал нас! Он принял жертву!

На лицах людей расцвела улыбка облегчения. Они обнимали друг друга, дети смеялись, бегая по лужам. Мир был спасён. Снова.

А Эрика стала частью ветра, частью дождя, частью земли. Частью цикла, которому они поклонялись.

Не-Бог был доволен.

Оазис

Песок. Бесконечный, безжалостный, всепроникающий. Он скрипел на зубах, забивался в складки одежды. В разрушенном две недели назад убежище удалось выжить пятерым. Теперь их осталось всего трое.

Люди машинально переставляли ноги, просто потому, что остановиться — значило умереть. Однако сдаться они пока не были готовы. Пока во флягах оставался хоть глоток воды, оставалась и надежда.

— Оазис, — сипло прохрипел Марк, указывая рукой вперёд.

Лина лишь покачала головой. Они уже десятки раз видели подобное: дрожащие на горизонте миражи с манящими озёрами и буйной растительностью. Обман зрения, рождённый отчаянием, иллюзия, которую ловили выцветшие от солнца глаза.

Однако этот мираж не рассеивался. По мере того, как люди продвигались вперёд, сквозь марево всё чётче проступали контуры пальм, зелень, обещавшая прохладу.

— Неужели он настоящий? — в голосе Сержа прозвучали давно позабытые нотки надежды.

***

И вот под ногами — не ненавистный песок, а мягкая, влажная трава. Прохладная тень приняла измученных людей в свои объятия. От звуков журчания воды неподалёку на глаза навернулись слёзы.

— Рай, — выдохнул Серж, с наслаждением раскинувшись под пальмой. — Мы спасены.

Буквально в нескольких метрах от границы оазиса обнаружился ручей с кристально чистой водой. Лина зачерпнула живительную влагу ладонью, жадно прильнула губами. Это был напиток богов, слаще которого женщина в жизни не пробовала. Вода оросила пересохшее горло, наполняя тело живительной силой. Блаженство было невообразимым.

Марк и Серж последовали её примеру.

О пище, которая наверняка тут была в изобилии, можно было подумать и позже. Сейчас ни у кого из измождённых путников просто не осталось сил. Опьянённые ароматом цветов и убаюканные щебетанием птиц, они вскоре уснули.

Лина проснулась первой, на рассвете — она всегда была ранней пташкой. И именно она заметила первую странность. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь листву, отбрасывал на траву резную тень. Вот она и привлекла внимание женщины. Тренированный ум учёного привычно анализировал всё, что наблюдал. Под лёгким ветерком пальмовые листья величественно колыхались. А вот отбрасываемая ими тень — нет...

Правда, как только Лина на этом сосредоточилась, тень стала нормальной. Может, это лишь шалости уставшего мозга?

Лина направилась к ручью, чтобы напиться, и тут ощущение неправильности возникло снова. Женщина присмотрелась: рябь на поверхности воды казалась странно статичной. Да что же это такое?

Пока она размышляла о странностях оазиса, проснулись её товарищи.

— Рыбку ловишь? — неожиданно прозвучало за спиной у Лины, заставив её вздрогнуть.

— Нет, Марк, совсем не рыбку...

Лина рассказала о замеченных странностях, но Серж лишь рукой махнул:

— Ты просто недоверчивая.

Но семя сомнения было посеяно. Теперь уже все трое с подозрением присматривались к окружавшему их великолепию.

— Лина права, — наконец сказал Марк. — Вы заметили, что тут совсем нет насекомых? А ещё ни единой сухой ветки или увядшего листа. Разве так бывает?

— Это всё обман, ловушка... — с ужасом прошептала Лина.

И мир вокруг дрогнул.

Пальмы замерцали, их сочные зелёные кроны на глазах теряли цвет, становясь блёклыми и полупрозрачными. Звук журчащей воды прервался, превратился в назойливый шум, а затем и вовсе умолк.

Иллюзия распадалась стремительно, словно карточный домик, лишённый веры, что его держала. Тень над ними исчезла, и их вновь опалило солнце. Мягкая трава под ногами сменилась ненавистным, обжигающим песком. Прохлада уступила место знакомому смертоносному зною.

Они стояли посреди всё той же пустыни.

А перед ними возвышался невысокий холм из какого-то тёмного материала. И на его вершине рос один-единственный цветок. Маленький, хрупкий. В сердцевине пульсировал мягкий, гипнотический свет.

А вокруг холма лежали скелеты. Десятки скелетов.

— Они тоже думали, что спасены, — прошептал Марк.

— Что же это?.. — по лицу Сержа текли слёзы. — Что же это за монстр?

Лина пожала плечами.

— Почему монстр? Просто иной способ жить.

Марк с мрачной решимостью поднял с земли увесистый камень.

— Больше ты никого не убьёшь...

***

Они снова были в аду. Но этот ад был реальным. А значит, в нём, в отличие от иллюзорного рая, был шанс выжить.

Безмолвие

Мир не рухнул. Города не превратились в руины, небо не обрушилось на землю, люди не вымерли от чумы или голода. Просто однажды — как по насмешке, в понедельник — звуки исчезли. Будто кто-то подошёл к радиоприёмнику под названием «Земля» и вывернул ручку громкости на ноль.

Общество адаптировалось. Не сразу и не все, но люди научились жить в безмолвии, в немом кино. В конце концов, кроме звуков, всё осталось на своих местах.

Легче всего было детям, которые родились уже после катаклизма. Всем, кроме одного.

***

«Какой хорошенький! Весь в мамочку!» — улыбчивая молоденькая акушерка суетилась возле новоиспечённой мамочки. Беременность проходила сложно, малыш в утробе не давал ей буквально ни минуты отдыха, всё время «буянил», и сейчас, когда кошмар остался позади, Татьяна наконец могла отдохнуть. Женщина неуверенно улыбалась в ответ на тираду акушерки о том, какого замечательного сына она произвела на свет.

Однако что-то было не так. Саша никак не успокаивался, заходясь в беззвучном крике. Его маленькое тельце напрягалось, личико синело, но из горла не вырывалось ни единого писка. Это было страшно. Тихий, отчаянный спазм, битва с невидимым врагом.

«Колики, — уверенно печатала на планшете акушерка. — Или нервная система так реагирует на переход в новый мир. Пройдёт».

Не прошло. Саша успокаивался только во сне, но и спал он тревожно. Обследование не выявило никаких видимых проблем, которые могли бы вызывать физическую боль, а значит, всё было ещё хуже. Мальчик родился неполноценным. Из роддома измученную тревогой мать и её странного младенца перевели в больницу. В конце концов безмолвные крики прекратились, однако положение не стало лучше. Непрерывная истерика сменилась оглушительной апатией. Малыш практически ни на что не реагировал. Он лежал, уставившись в потолок, словно прислушиваясь к чему-то. По-стариковски усталый, тяжёлый взгляд выглядел на крошечном личике жутко.

Врачи разводили руками.

«Глубокая форма аутизма, возможно, органическое поражение мозга. Шансов на полноценную жизнь, скажем честно, практически нет. Вам нужно подумать о специнтернате, Татьяна Викторовна. Там ему будет... комфортнее».

«Комфортнее? — она с трудом набирала ответ на планшете дрожащими пальцами. — Комфортней кому? Ни за что. Я не отдам сына. Только он у меня и остался...»

Через три месяца их выписали.

***

Упорства Татьяне было не занимать. Она проштудировала всё, что можно было найти в сети об обучении детей с отклонениями. Шли дни, недели, месяцы. Годы. Прогресс был мучительно медленным, но он был. Постепенно словарный запас мальчика рос, он всё уверенней сопоставлял слова и картинки на планшете. А когда сын впервые сложил из кубиков слово «мама», Татьяна разрыдалась.

Однажды Татьяна с Сашей изучали иллюстрации различных ощущений. Мальчика редко что-то увлекало, но сейчас он был явно заинтересован. «Горячо», «холодно», «мокро» — для всего в их небольшой квартирке нашлась демонстрация.

А потом они дошли до слова «больно». Саша выжидательно смотрел на маму, а та задумалась: её мальчик по сути никогда не испытывал боли. Он просто никогда не попадал в ситуации, когда это стало бы возможным. Активные игры, которым Татьяна всё время пыталась научить сына, он просто игнорировал. Он никогда не бегал, не прыгал, да даже ходил так, будто каждое движение совершал через силу.

Но объяснить было нужно, и Татьяна неуверенно ущипнула Сашу. По его недоумённому взгляду стало понятно, что демонстрация не удалась. Тогда женщина с силой сжала руку мальчика, он скривился. А потом в его глазах промелькнуло что-то... Саша медленно коснулся ручонкой головы. Татьяна замерла. У него болит голова? Неужели всё-таки что-то недоглядели при обследовании? Может, дело в опухоли? Её удалят, и сын поправится, станет, как все. Медицина сейчас ведь творит чудеса.

Обследование было долгим. В конце концов, пожилой невролог, с сочувствием глянув на женщину, напечатал на терминале: «Татьяна Викторовна, я понимаю. Вам хочется верить. Но вы хватаетесь за соломинку. Физически ваш ребёнок абсолютно здоров. Но его мозг... Вам нужно принять это. Ваш сын — инвалид. Смиритесь».

Никакие препараты не смогли принести Саше облегчение. Вскоре и сама Татьяна поверила, что испытываемая сыном боль — не физическая. Что-то в его мозге на самом деле было сломано. Но по крайней мере теперь женщина понимала причину странностей мальчика. И неожиданно ей стало легче.

К семи годам встал вопрос о школьном обучении. Конечно, учиться мальчику предстояло на дому. Пожилая учительница, в класс которой определили «особого ребёнка», на удивление быстро нашла к нему подход. «Сказки», — уверенно заявила она Татьяне уже после первого занятия. Заметив недоумение женщины, она пояснила: «Обычные учебники будут бесполезны. Мы будем учиться на сказках». И это сработало. Саша с удовольствием погружался в фантазии, которые помогали ему на время отвлечься от преследующей его боли.

А ещё через пять лет всё изменилось.

***

Артём Васильевич припарковал машину на необъятной стоянке возле Центра исследований катаклизма, заглушил двигатель и повернулся к сидящему рядом подростку. Тот был так погружён в чтение, что даже не заметил, что они остановились. Не шелохнулась и Татьяна на заднем сиденье.

Некоторое время мужчина сидел в задумчивости, вспоминая недавние события.

Когда месяц назад учитель физики входил в скромную квартирку, где ему предстояло раз в неделю общаться с «надомником», он и представит себе не мог, какое открытие ему предстоит совершить. А когда понял, с чем именно столкнулся, долго не мог в это поверить. Не мог решиться поверить.

Похоже, Саша был единственным в мире человеком, который «слышал». Нет, о реальных звуках речь не шла, это Артём Васильевич с помощью нехитрых экспериментов выяснил без труда. Но мальчик испытывал что-то подозрительно напоминающее тиннитус. И это было чудом. Когда тридцать два года назад человечество в миг стало глухонемым, фактически исчезли не звуки, люди просто перестали их воспринимать, включая пресловутый «звон в ушах» и даже звуковые галлюцинации. Саша был прямым доказательством того, что, возможно, ещё существовала надежда вернуть то, что земляне потеряли.

Мужчина тронул подростка за руку и, когда тот оторвался от планшета, жестом показал: «Приехали».

Артём Васильевич не раз бывал в Центре, где работал его друг. И каждый раз путь до нужной лаборатории, спрятанной в недрах огромного здания, превращался в своеобразный квест. Физик постоянно недоумевал, как вообще удалось построить такое неудобное по планировке сооружение.

Однако на этот раз блуждать по бесконечным коридорам не пришлось. В вестибюле Центра их уже ждали: не меньше десятка учёных переминались с ноги на ногу в явном нетерпении. «Почему так долго?» — шагнул навстречу Сергей.

Вскоре вся компания прибыла в лабораторию, где должно было состояться первое знакомство с «чудо-мальчиком». Хоть Артём и передал в Центр все результаты собственных наблюдений, учёные хотели во всём убедиться сами. А когда убедились, оказалось, что никто попросту не знает, что делать дальше.

И тогда решили действовать, как говорится, «по протоколу». Попросту говоря, провести все доступные, а иногда и не очень, тесты. Сначала Татьяна возражала, однако сам Саша выразил желание пройти полное обследование. Он очень устал, и если была хоть малейшая надежда, что тут ему помогут избавиться от кошмара, то пусть делают, что сочтут нужным.

Две недели круглосуточного наблюдения и испытаний ни к чему не привели. Было решено дать Саше и его маме, да и всей группе, отдохнуть. Артём Васильевич предложил Татьяне и Саше съездить к горному озеру примерно в ста километрах от города, осенью в тех местах было особенно красиво. Возражений не было, и загрузив в машину всё, что было необходимо для двухдневного отдыха с ночёвкой, рано утром в субботу компания выехала из города.

Саша, как обычно, уткнулся в очередное фэнтези на планшете, а Татьяна с удовольствием разглядывала чарующие пейзажи. Она уже и забыла, сколько вокруг красоты.

Примерно на полпути к озеру Саша вдруг поднял голову и будто прислушался к чему-то. Этот простой жест оказался настолько неожиданным, что Артём Васильевич чуть не потерял управление. Пришлось остановиться на обочине. «Что случилось?» — встревожилась Татьяна.

«Звон слабеет. Немного, но слабеет», — заявил Саша, на лице которого застыло необычное удивлённое выражение.

Артём Васильевич всегда соображал быстро: «Думаю, такое можно объяснить только одним способом. У твоего "звона" есть источник».

***

До озера в тот день они так и не доехали. Конечно же, новой информацией Артём тут же поделился с Сергеем. А когда несостоявшиеся путешественники вернулись в Центр, оказалось, что там уже командуют военные. Собственно, Центр изначально входил в структуру Минобороны, потому это Артёма Васильевича особо не удивило. Пока речь шла об «абстракциях», учёные могли делать, что угодно. А вот когда обнаружилась конкретика в виде возможного источника катаклизма, на научный самотёк дальнейшее никто пускать не собирался.

Три дня разъездов, нехитрая триангуляция, и место «Х» было обнаружено — невзрачный, затянутый ряской прудик в пятидесяти километрах от Центра. В противоположной стороне от горного озера.

Водолазы быстро нашли объект — грязно-серая сфера размером с футбольный мяч, которую с лёгкостью можно было бы принять за простой булыжник, если бы не её правильная форма.

А вот дальше всё оказалось не столь просто. Даже склонные к кардинальным действиям военные понимали, что сферу нельзя просто взять и взорвать. Раз неизвестно, что это такое, то и последствия могут быть неизмеримо хуже, чем безмолвие. Объект даже перемещать дальше берега побоялись. Его сканировали, пытались экранировать, но безрезультатно. Взять образец материала также не получилось.

«Давайте используем детектор. Пусть войдёт в контакт с источником», — предложил кто-то из военных.

«Детектор...» — Артёма покоробило. Так они называли Сашу. Просто инструмент. Хотя отчасти физик понимал, почему военные старались обезличить его. Ещё в ходе поисков обнаружилось, что при приближении к источнику «звон» у Саши в голове не просто нарастал. Уже примерно в километре от сферы подросток попросту терял сознание от боли. Что будет в непосредственной близости от него, вообще было сложно представить. Наверное, не думать о мальчишке как о человеке было своеобразной защитной реакцией тех, кто собирался им пожертвовать.

***

«Нет! — кричала Татьяна. — Вы не можете! Не имеете права!»

«Мама, — обнял её Саша. — Я этого хочу. Мне это нужно».

Врачи предлагали сделать ему укол снотворного, чтобы облегчить страдания, но от этой идеи пришлось отказаться. Вдруг это повлияет на контакт?

Саша улёгся на носилки. Двое солдат в защитных костюмах, стараясь не смотреть на рыдающую рядом мать, подняли их и направились к сфере. Татьяне пойти вместе с ними не разрешили, а вот Артём сопровождал своего ученика, держа того за руку. Ладонь подростка тонула в защитной перчатке. К счастью, забытьё к Саше пришло быстро. Обмягшее на брезенте худенькое тело выглядело таким беззащитным, что у Артёма защипало в глазах.

Носилки опустили рядом со сферой. Один из учёных поднял её и положил Саше на живот, Артём осторожно приложил руку мальчика к объекту...

Не было никаких особых эффектов. Ни взрыва, ни вспышки, ничего. Сфера просто рассыпалась в пыль, которую тут же развеял ветер.

А мир, который мгновение назад был безмолвной картинкой, вдруг ожил, задышал, зазвенел, застонал, запел. Люди падали на землю, хватаясь за уши, рыдали, смеялись.

Саша открыл глаза. Они абсолютной пустотой сияли на прояснившемся лице. Боль наконец отступила, забрав с собой и разум. Цена за спасение человечества была уплачена.

Мир снова обрёл голос.

Охота на призрака

Наша Пустошь начинались километрах в пяти от деревни — рыжая равнина, уходящая в марево горизонта. Когда-то на её месте был город, но катаклизм стёр его с лица земли, впрочем, как и все остальные города и прочие более-менее крупные поселения, оставив после себя лишь тишину. Техника здесь не работала, компас сходил с ума, а человек, пробывший тут достаточно долго, начинал медленно тупеть, пока не отключался навсегда. Но именно здесь, в этом проклятом месте, мы добывали благополучие для нашей скромной деревеньки.

Мы были охотниками. Не на обычных зверей — которых в наших лесах водилось навалом и добывать их не составляло труда, хотя в деревне предпочитали домашнюю скотинку, — а на призраков. На тварей из Пустоши. После того как старый Гном поймал того сияющего хомячка, спрос на них взлетел до небес. Богачи из соседних, да и тех, что подальше, более крупных поселений платили бешеные деньги за живые диковинки — за кроликов с переливчатой шкуркой, за лисиц, светящихся в темноте, за ящерок, способных менять цвет. Твари были безобидны, красивы, прекрасно приживались в неволе и по какой-то причине водились только в нашей Пустоши. Новый вид бизнеса.

В тот день всё было как обычно. Наш отряд — я, Митя и юный Колька — пробирался по покрытым чахлой растительностью холмам, проверяя силки и ловушки и расставляя дополнительные. Вообще было непонятно, как в таком невзрачном месте могли водиться настолько удивительные существа. Но для нас главным было то, что они тут были. Сладковатый воздух Пустоши давил на виски, напоминая, что время уходит.

— Давайте ещё час, и назад, — хрипло проговорил Митя, вытирая пот со лба. — Голова уже раскалывается.

И тут Колька схватил меня за рукав.

— Смотрите! — его шёпот был полон благоговейного ужаса.

В сотне метров от нас, в зыбком мареве, стоял волк. Такого раньше никто из нас не видел. Он был огромен, шерсть переливалась, будто в ярких лучах Солнца, а потом он просто растворился. Воздух дрогнул, но через мгновение волк возник уже ближе, на вершине соседнего холма, будто приглашая следовать за собой.

Мы застыли, поражённые. Это было нечто новое.

— Интересно, сколько он может стоить? — прошептал восхищённый Колька.

***

— Призрак? — толстый, практичный Борман, староста поселения, только скептически хмыкнул, разглядывая нас. — А вы случаем глюков там не словили? Бывало же уже.

— Это не галлюцинация! — вспыхнул Колька. — Мы же все трое видели, таких глюков не бывает! Настоящий он, это факт.

— Интересно, — Борман откинулся в кресле. — Как думаете, можно его поймать? Представляете, какой куш мы сорвём? Такого зверя ни у кого нет. Цена будет астрономической.

Это мы и сами понимали. Продав такое чудо, деревня могла бы жить припеваючи не один год.

— Вы не заметили? Он же пытался увести нас вглубь, — мрачно покачал головой Митя. — Туда, откуда не возвращаются. Забыли, как Гном сгинул? Может, он тоже за волком этим потащился. Жадный был очень.

— Риск — дело благородное, — улыбнулся Борман. Митя остался в меньшинстве, потому что мы с Колькой были согласны с Борманом.

Искушение было слишком велико.

***

Мы стали мотаться в Пустошь каждый день в надежде изловить Призрака. И он не подводил — появлялся каждый раз. Он не был агрессивен. Скорее... игрив. Показывался нам на границе видимости, красовался там, давал себя рассмотреть, но ближе не подпускал. И ни в одну из ловушек так и не попался, хотя наш деревенский мастер, дед Степан, день за днём превосходил самого себя в изобретательности, снабжая нас всё более хитроумными приспособлениями.

Через две недели таких вылазок стало ясно — нам Призрака не изловить.

— Всё, бросьте это дело, — недовольно бурчал Борман. — Возвращайтесь к мелочи, а то доход просел. Я уже почти все запасы распродал.

Мы с Колькой переглянулись. В его глазах читалась та же жадность, что пылала во мне. Отказаться от такой добычи? Смириться с тем, что какой-то зверь оказался умнее нас?

Но ослушаться приказов Бормана не смел никто. Хотя возвращаться к ловле сияющих хомячков и переливчатых ящерок после того, как ты видел Призрака, было всё равно что променять алмаз на горстку речного песка.

Именно тогда у меня в голове поселилась безумная идея. Я пойду в Пустошь один. В конце концов, я был самым крутым охотником в деревне, и одному, без медлительного Мити и суетливого Кольки, мне будет проще подобраться к чудо-зверю.

Конечно, я хорошенько подготовился. Рассудив, что единственным способом изловить Призрака, который с лёгкостью избегал всех расставленных ловушек, будет сеть, я приспособил для этого дела старый гарпун. Если удастся хотя бы на минуту остановить волка, я успею добежать до него и спеленать уже основательно.

Через неделю, в течение которой мне стоило большого труда не проговориться друзьям о том, что я задумал, я отправился в Пустошь.

Казалось, время практически остановилось, так медленно тянулись минуты. Меня уже начало одолевать сомнение. А что, если Призрак не придёт? Что, если эта игра ему надоела?

И тут он появился.

Просто материализовался шагах в двадцати от меня. В лунном свете он был ещё величественнее. Стоял, не двигаясь, и смотрел на меня с интересом, от которого почему-то стало не по себе. Я вскинул гарпун с заправленной сетью, но выстрелить не успел: Призрак исчез, но через пару мгновений появился с другой стороны, чуть дальше, чем было нужно для выстрела.

Я стал потихоньку подбираться к нему, но когда между нами снова осталось примерно двадцать шагов, волк опять исчез.

Эта игра в кошки-мышки продолжалась долго, и я сам не заметил, как постепенно углубился в Пустошь слишком далеко. Жадность оказалась сильней осторожности.

И тут Призрак остановился и... сел. Исчезла вся его игривость, вся мистическая грация. Он сидел, как ручной пёс, и смотрел куда-то левее меня. Ледяная дрожь пробежала по спине. Я медленно, с трудом повернул голову.

Оно было там.

Существо, которому служил Призрак. Бесформенная текучая масса тьмы и света, клубящаяся, как туман. В этой массе проступали и снова исчезали очертания — то множества глаз и щупалец, то чего-то невыразимо чуждого. Существо не издавало звуков, но мой мозг ощущал колоссальное давление.

Я понял, кто он. Потому что сам был таким.

Охотник. И мы, с нашими силками и жаждой наживы, стали его дичью. Призрак был приманкой, идеальной, неотразимой, заманившей меня, самоуверенного двуногого, туда, где ждал Хозяин. Мы крали его «детей», безобидных, красивых. Мы возвращались снова и снова, наша жадность росла. И ему это надоело.

Я попытался сделать шаг назад, но ноги не слушались. Сладкий воздух заполнил лёгкие, пьянящий и смертельный. Из существа вытянулся сгусток мерцающего тумана и коснулся моего лба.

Боли не было. Только нарастающая, всепоглощающая пустота. Сознание гасло. Последнее, о чём я успел подумать, — о том, что мои друзья, Борман, никогда не узнают, что случилось со мной. Они будут строить догадки, потом успокоятся, как успокоились все мы после исчезновения Гнома. И однажды кто-то другой, такой же жадный и отчаянный, как я, ночью тоже пойдёт за серебристым волком.

Вахта

С тихим шелестом отъехала крышка стазис-капсулы.

— Подъём, напарник! Освобождай местечко, моя очередь! — бодрый голос Петрова не оставлял сомнений в том, что если Виктор не покинет капсулу самостоятельно, друг безжалостно вытащит его оттуда.

Виктор вздохнул и стал наощупь выбираться из спасительного гнёздышка. Петров тоненько захихикал. Этот смех совершенно не вязался с внешностью светловолосого голубоглазого богатыря с мужественным лицом. Впрочем, точно так же, как эта самая внешность не соответствовала трём докторским степеням Петрова в таких областях науки, о существовании которых многие даже не догадывались. Он был готов к защите четвёртой докторской, когда наступил апокалипсис.

Виктор по части научных достижений другу не уступал, но комплекцией обладал гораздо более скромной.

— Открывай глазоньки-то, не бойся, — давился смехом Петров. — От судьбы не уйдёшь.

— Дай хоть пару минут спокойно пожить… — проворчал Виктор, ещё крепче зажмурившись. — Как тут у нас?

— Да как обычно у нас всё. Кстати, среди подопечных есть парочка перспективных экземпляров. Ну, сам разберёшься, все записи есть. Давай уже, будь мужчиной. Поспал сам, дай поспать другу.

Виктор всё медлил. Впереди его ждали пять нескончаемых лет кошмара. И нет, дело было совсем не в катастрофе, которая охватила мир чуть менее ста лет назад. В постапокалиптическом обществе они с Петровым и ещё почти сотня таких же спецов были если не богами, то весьма близкими к ним существами. Атлантами, державшими на плечах относительное благополучие идиотов. Идиотов в прямом смысле.

Был ли вирус «залётным гостем» из недр космоса или появился на Земле, выяснить не удалось. И тратить на это ресурсы пока было неразумно — у человечества были заботы и посерьёзней. Потому что вирус этот оказался весьма избирательным. Гурманом, если можно так выразиться. Этому «зомби» пришлись по вкусу «мозги», и он в считанные недели пожрал большую часть интеллекта Земли. Конечно, как и с любым вирусом, результат не был абсолютным: некоторым «умникам» удалось выжить. Паре миллионов с IQ выше 100. А таких, как Виктор с Петровым, оказалась вообще горстка. Что такое пара сотен инженеров и учёных на миллиарды землян, которым теперь предстояло как-то выжить в развитом технологическом обществе без, так сказать, техподдержки?

Человечество приспособилось. Решающую роль в этом сыграл прощальный подарок гениального Соколова, который сконструировал стазис-капсулу с очень интересной дополнительной функцией — регенерацией, которая позволяла буквально омолодить помещенного в нее человека. Ресурсов хватило на сорок восемь штук. На девяносто шесть человек, которые, сменяя друг друга раз в пять лет, теперь пытались решить проблему с вирусом, который никуда не делся и продолжал подло наносить удары исподтишка, стоило только появиться чуть более умному землянину. Новоиспечённые полубоги в разговорах между собой часто сравнивали остатки человечества с детским садом, а себя самих — с воспитателями.

Однако сейчас Виктор думал совсем не о предстоящей ему пятилетней вахте. Лично он предпочёл бы вовсе не попадать в число избранных. И не из-за пресловутого бремени ответственности. А потому, что его бывшая жена Лизавета в число избранных не попала, хотя в числе выживших умников оказалась. Этого она Виктору простить не смогла. Хотя он вообще был ни при чём, отбор проводился с помощью суперкомпьютера, определившего оптимальный для достижения цели состав «команды поддержки человечества». У Лизы — талантливого, и весьма экспрессивного, программиста — оказался конкурент, который по баллам полезности её презвошёл. Наверное, если бы женщина смогла дотянуться до соперника, её гнев пал бы на него. Но до того было далеко, а вот Виктор оказался в шаговой доступности. Ему она и отомстила. Очень своеобразно отомстила. Она его хакнула. Ну, не совсем его — его нейроинтерфейс, который шёл в нагрузку к стазис-капсуле.

Виктор сделал несколько глубоких вдохов и открыл глаза.

«Соскучился по мне, любимый?» — тут же прозвучал в голове ехидный голос. Петров сочувственно похлопал друга по плечу и полез в капсулу.

А Виктор побрёл вникать в то, что его коллеги успели наработать за прошедшие годы. Ему предстояло пять лет упорной работы в сопровождении язвительных комментариев Лизаветы, от которых нельзя было скрыться нигде, ведь она буквально залезла к нему в голову. Выражение «навеки твоя» заиграло новыми красками.

Эскулап

— Док?.. — тихонько позвал парнишка лет шестнадцати, осторожно отодвигаясь от руки врача, застывшей со шприцем в опасной близости от головы пациента.

Врач никак не реагировал, явно к чему-то прислушиваясь. Парень выскользнул из лазарета и бросился бежать по лабиринту скудно освещённых коридоров бункера. Ворвавшись без стука в дверь, на которой краской ядовитого салатового цвета была выведена надпись «Начальство», он выдохнул:

— Там это… Док…

Сидевший за массивным столом над какими-то бумагами бородач поднял голову, его подёрнутые завесой усталости глаза оживились:

— Что, опять?.. Беги за группой Серого, Васёк.

Парнишка кивнул и умчался выполнять поручение, а бородач тяжело поднялся и отправился в лазарет. К тому моменту, когда он добрался до места, там его уже поджидала тройка мужчин лихой наружности. Чуть поодаль обнаружился и Василий, с уважением поглядывавший на легендарных сталкеров.

— И чего ждёте? — нахмурился бородач.

— Ты Дока лучше всех понимаешь, Борода, когда он такой, — пожал плечами один из сталкеров. — Смысл его будоражить зря?

Бородач вздохнул и, секунду помедлив, открыл дверь лазарета.

— Ой, он не отвис… — зашептал Васек, выглядывая из-за спины начальства.

Мимо них протиснулся сталкер и «обезвредил» врача, аккуратно отняв у него шприц.

— Присядь, Док, вот сюда, — неожиданно мягко заговорил он.

Врач безвольно обмяк на стуле, глядя в пространство перед собой. Борода присел на корточки перед ним. В таком состоянии их странного Дока он видел впервые. Впервые за почти десять лет. Тогда группа Серого вернулась из очередного рейда с неожиданной «добычей» — выжившим, которых, как считали в бункере, кроме укрывшихся там людей, не осталось на многие километры вокруг. Старенькая медсестра, которая в меру своих сил занималась лечением обитателей бункера, сразу сказала, что новенький — не жилец, уж больно он был истощен и изранен. Однако она ошиблась.

Правда, ждать, пока мужчина придёт в себя, пришлось целых два месяца. Всё это время в бункере надеялись на чудо, ведь сам факт появления человека в полном тварей и аномалий лесу означал, что дорога сквозь него существует, и где-то там есть и другие люди.

На тот момент в бункере выживали сто шесть человек. Запасы таяли. Хуже всего обстояло дело с водой. Мелкие мутировавшие животные оказались в целом съедобными, примерно как медвежатина. А вот все источники воды поблизости от бункера были отравлены. Собственных запасов даже при строгой экономии оставалось максимум на полгода.

Надежды не оправдались. Новенький не помнил, как он оказался в лесу. И о самом обезумевшем мире ничего не помнил. Да он даже имени своего не смог вспомнить. Однако кое-что в его памяти всё же сохранилось. Новичок оказался врачом. Крайне полезно для выживших, но кардинально проблему, увы, не решало.

А ещё через месяц произошло событие, которое перевернуло жизнь в бункере с ног на голову. Тогда Док сошёл с ума. По крайней мере, так все решили поначалу. Врач метался по лазарету и орал что-то про голоса, которые ему что-то там велели сделать.

Дока спеленали, он постепенно успокоился, но про голоса в голове твердить не перестал. Возможно, если бы в процессе не прозвучало слово «вода», на том бы всё и закончилось — просто ещё у одного несчастного психика не выдержала.

Неожиданно из всех, кто пытался выяснить хоть какие-то подробности, Док тогда выделил Бороду. Тот в то время возглавлял одну из групп сталкеров, практически всё время пропадавших в лесу в поисках выхода.

Борода с Доком долго шептались, а затем группа, прихватив врача с собой, покинула бункер. К исходу второго дня слегка ошалевшие сталкеры вернулись с потрясающей новостью: Док привёл их к источнику чистой воды.

Так врач стал спасителем.

Подобные приступы озарений повторялись ещё несколько раз. В результате бункер обзавёлся солидным арсеналом оружия и огромными запасами консервов.

«Интересно, что на этот раз?» — подумал Борода.

— Док, слышишь меня? — тронул он друга за руку. — Что там?

Звуки его голоса наконец вывели врача из ступора, и он беспомощно обвел взглядом людей вокруг.

— Я не понимаю… — прошептал он.

Это усложняло задачу, поскольку обычно Док мог довольно подробно описать, куда его «зовут». Однако его приступы всегда сулили выгоду для всех, а потому после небольших пререканий было решено идти «туда, не знаю куда». Гораздо большие возражения вызвало намерение Бороды присоединиться к поисковой группе. Нынешний руководитель бункера, конечно, был одним из лучших сталкеров, но сейчас был ценен прежде всего другими своими качествами. В конце концов ему пришлось смириться с тем, что «положение обязывает».

На рассвете следующего дня группа Серого терпеливо ожидала, пока Док бродил туда-сюда по окружавшей бункер вырубке. Наконец тот более-менее определился с направлением.

— Дьявол, — не сдержался Серый. Именно в той стороне, куда им предстояло выдвинуться, обитал один из самых неприятных видов тварей — похожие на помесь белок с жабами стайные существа, отвратительные на вид и мастерски плюющиеся ядом с приличного расстояния. Они прекрасно умели маскировать своё присутствие, и даже опытным сталкерам не всегда удавалось вовремя их заметить. Яд довольно быстро разъедал металл, но для человека не был смертельным, хотя ожоги от него были весьма неприятны. К счастью, обитала стая довольно компактно, и Серый надеялся, что им удастся просто обойти её.

Так бы и было, если бы они хотя бы примерно знали, куда идут. Но Док петлял по лесу не хуже зайца, и сталкерам ничего не оставалось, как следовать за ним. Постепенно они смещались как раз к болоту, которого Серому очень хотелось бы избежать. Однако, похоже, стычка с плюйчиками была неминуема.

На границе болота группа остановилась — привычный огнестрел сталкеры тщательно упаковали, а вместо него вооружились дубинками, единственным надёжным средством борьбы с ядовитой мелочью.

***

— Я думал, стая намного меньше, — процедил Серый, отправляя в полёт очередного плюйчика. Тварей на самом деле было неимоверно много, возможно, сотни, хотя точно определить было сложно. Убить их было очень трудно, и получивший удар дубинкой плюйчик через какое-то время снова вливался в безумное нападение. Это тоже удивляло — обычно твари предпочитали оплёвывать людей из укрытий. Единственное, что радовало, — Док наконец уверенно определил направление к цели.

Через час безумной бойни группа добралась до довольно крупного холма, которого Серый не помнил. Впрочем, и не мог помнить — они так далеко вглубь этого болота никогда не заходили. Холм имел слишком правильную форму, что намекало на его искусственное происхождение. Похоже, они нашли, что искали.

— Это что, радиостанция? — не веря своим глазам, прошептал Серый, когда они наконец нашли вход. Множество приборов подмигивало людям разноцветными лампочками, а из динамика слышалась речь… Монотонный бесстрастный голос повторял одно и то же: «Внимание всем выжившим!..» Смысл дальнейших слов поначалу ускользал от поражённого находкой сознания, но в конце концов до Серого дошло, что нужно сделать.

Рядом с динамиком нашёлся тумблер, переключающий устройство с приёма на передачу. Механический голос умолк, и неожиданно охрипший Серый несмело произнёс:

— Мы... это... выжившие...

В динамике что-то щёлкнуло.

— Где вы находитесь? — сухо осведомился усталый голос.

— Я… мы не знаем. На болоте… — растерялся Серый.

Прежние карты после катаклизма потеряли всякий смысл, приборы типа компаса не работали. Сталкеры ориентировались по своим приметам, «нахоженным» в многочисленных вылазках. И тут люди услышали то, на что даже не смели надеяться.

— Сынок, видишь синюю кнопку рядом с микрофоном? Нажми-ка на неё. И никуда не смещайтесь, ожидайте группу эвакуации.

Никогда больше

Воздух был свеж и наэлектризован от предвкушения, неся в себе слабые, знакомые запахи еловых игл и зимней стужи. На переполненном склоне холма люди кутались в пледы, от их дыхания над головами клубился пар, все смеялись и показывали на небо. Празднование Нового года с фейерверками было давней традицией, общим ритуалом надежды, шумной и светлой.

Тот год ничем не отличался от других. Хотя шоу было более экстравагантным, чем когда-либо прежде. Первый залп явил стаккато из ярких красных и золотых шаров, которые взрывались и распускались цветами на фоне бархатной черноты ночи. Вслед за ними небеса залили изумрудно-зелёные и сапфировые краски. С каждым новым залпом толпа взрывалась радостными криками. На одно восхитительное, мимолетное мгновение мир превратился в полотно чистого, прекрасного хаоса.

А затем на горизонте появилась точка, быстро превращавшаяся в солнце. Этому свету не было места на Земле — обжигающая, безмолвная, белая ярость стёрла игривые краски с неба и превратила ночь в суровый, безжалостный день. На долю секунды все лица на склоне холма застыли в гротескной картине, на которой каждая морщинка, каждый волосок были изображены с невероятной детализацией.

Через мгновение донёсся звук. Хотя вряд ли его стоило так называть. Стена невообразимого давления обрушилась на склон холма. Земля содрогнулась, будто по ней ударил молот бога.

Запредельно громкий, оглушительный, всепоглощающий рёв, казалось, раздавался внутри черепа. От давления лопались барабанные перепонки. Мужчина рядом со мной схватился за голову, открыв рот в беззвучном крике, от уха по шее поползла тёмная полоса крови, а затем он рухнул.

Мир уже балансировал на грани забвения, и тогда произошла вторая вспышка. Нет, десятки, сотни вспышек. Ослепительно яркий свет проникал сквозь закрытые веки и выжигал глаза. На этот раз в нём не было красоты. Этот жуткий свет рисовал картину полного опустошения.

В последний миг я понял. Новый год наступит. Земля продолжит своё вращение вокруг Солнца. По-прежнему будут сменяться времена года, и этот холм в конце концов порастёт травой.

Но не для нас. Не для человечества.

Садовник

Григорий Самойлов ненавидел осень. Он ненавидел этот навязчивый шепот увядания, запах тления, дерзкий ветер, срывающий с веток позолоченную листву. Его сад не знал осени. Здесь, за высоким забором, выкрашенным в густой зелёный цвет, царила вечная весна. Розы не осыпались, их бутоны были упруги и полны цвета; газон, бархатистый и идеально подстриженный, не смел буреть; даже пчела, застигнутая врасплох в полёте, замерла в прозрачном воздухе, превратившись в крошечный кусочек янтаря.

Григорий жил в частном доме, доставшемся от родителей, на окраине большого города, который давно перерос свои старые кварталы. Его мир был мал, точен и совершенен. Каждое утро он обходил свои владения, лёгким прикосновением поправляя лепесток, ветвь, травинку.

Свой дар он открыл не так давно, лет десять назад. Просто однажды, поглаживая удивительной красоты розу в саду, он испытал жгучую тоску от того, что вскоре она увянет и перестанет радовать глаз. Тогда он всем своим существом пожелал, чтобы роза навсегда осталась такой, как сейчас. И цветок застыл. Да и весь розовый куст с тех пор пребывал в состоянии идеального покоя, не рос, не старился, не умирал. Он просто был.

Григорий не сразу освоил свои новые способности в полной мере. Однако годы экспериментов дали свои плоды, и теперь садовник мог в полной мере насладиться своим совершенным творением.

Ну а внешний мир был воплощением хаоса, который Самойлов ненавидел. Благодаря службе доставки, он свёл контакты с людьми к абсолютному минимуму и наслаждался жизнью в своём совершенном мирке. Поэтому, когда от ворот его рая раздался внеплановый звонок, сердце садовника сжалось от предчувствия беды.

За воротами обнаружился улыбчивый молодой человек в строгом костюме, пахнущий дешёвым одеколоном и переменами.

— Григорий Самойлов? Я представитель горсовета. По поводу программы реновации.

Пришлось пригласить его в сад. Чиновник говорил долго и гладко, о прогрессе, о комфорте, о новых квартирах в современных многоэтажках. Он показывал бумаги с печатями, где частный сектор, этот «атавизм», должен был уступить место будущему.

— Я никуда не поеду, — тихо, но твёрдо сказал Самойлов.

Улыбка чиновника померкла. В глазах вспыхнуло раздражение.

— Понимаете, это не предложение. Это решение. Вам выделена прекрасная двухкомнатная квартира. Проявите благоразумие.

Он сделал шаг вперёд и дотронулся рукой до плеча Григория. Тот вздрогнул от прикосновения. Этот жест показался ему вторжением, осквернением порядка. Стремительно охватившая садовника паника не оставила времени на размышления. Самойлов среагировал инстинктивно. Его собственная рука, сухая и узловатая, легла на руку чиновника.

— Замри, — прошептал Григорий.

Улыбка застыла на лице молодого человека. Блеск в глазах погас, рука, тянувшаяся к Григорию, окаменела. Чиновник превратился в странную статую. Григорий оттащил его подальше от дома, к яблоне, ветви которой ломились от несозревших плодов. Пусть стоит. В саду найдётся место для всего.

Но покой садовника был нарушен безвозвратно. На следующий день к воротам подъехал полицейский патруль. Коренастый офицер вышел из машины и принялся мучить звонок у ворот. Его напарник остался на месте и лениво наблюдал за происходящим.

— Григорий Самойлов? — уточнил офицер, когда садовник приоткрыл ворота. — Вчера к вам должен был заехать представитель горсовета. И с тех пор его не видели. Вам что-нибудь известно об этом?

Григорий сильно побледнел и был не в силах что-либо ответить. Его пальцы нервно теребили рукав рабочей куртки. Офицер, почуяв неладное, отодвинул мужчину в сторону и шагнул в сад. Его взгляд упал на странную фигуру под яблоней.

— Что это у вас? — он прищурился, подходя ближе. — Очень... реалистично.

Он протянул руку, чтобы коснуться каменной щеки чиновника. В этот момент Григорий не выдержал. Паника, дикая и всепоглощающая, снова накрыла его. Он рванулся вперёд, схватил полицейского за запястье. Кожа под его пальцами была тёплой, живой, пульсирующей — символом всего того непостоянного, шумного мира, который он ненавидел.

— Замри! — крикнул Григорий.

Офицер так и застыл с поднятой рукой, протянутой к статуе. В саду стало на один экспонат больше.

Но Григорий забыл про второго полицейского. Со стороны автомобиля донёсся взволнованный голос, затем хлопнула дверь. Садовник бросился в дом и, затаившись у окна, наблюдал, как его маленький мир рушится. Очень быстро улицу заполонили машины с мигалками, фигуры в форме, крики, рёв двигателей. Оперативники ломились в ворота, окружали дом. Они были повсюду — кричащие, движущиеся, дышащие воплощения перемен, упадка, хаоса.

Они угрожали его покою. Они хотели разрушить его сад.

Шок сменился странным, ледяным спокойствием. Если сад нельзя спасти от мира, значит, нужно спасти мир для сада.

Григорий Самойлов вышел на крыльцо. Он видел, как десятки глаз уставились на него, как руки потянулись к оружию. Он не смотрел на них. Он опустился на колени на свою идеальную траву и положил обе ладони на тёплую землю. Он закрыл глаза и собрал в себе всё своё отчаяние, всю свою любовь к тишине, всю свою ненависть к движению. Он вложил в это желание всю свою душу.

— Замри, — простонал он, и на этот раз это было не просто слово. Сама суть его существа вырвалась за пределы тела.

Эффект был мгновенным и абсолютным.

Крики людей оборвались на полуслове. Звук сирен повис в воздухе. Пролетавшая над садом птица остановилась в небе, став тёмным крестиком на фоне неподвижного лазурного полотна. Застыли облака. Листья на деревьях за пределами частокола перестали шелестеть. Ветер умер.

Тишина.

Григорий медленно поднялся. Он обошёл дом и выглянул за ворота. Улица превратилась в диораму. Машины, люди — всё было неподвижно, застыло в идеально вечных позах. Он прошёл немного вперёд. Похоже, весь город, а может, и весь мир замер. Не было ни звука, ни даже малейшего движения воздуха. Только безупречный, нетленный покой.

Он вернулся в свой сад. Теперь его владения расширились до бесконечности. Теперь не нужно было бояться перемен, упадка, помех. Весь мир стал его садом. И Григорий Самойлов, вечный садовник, мог теперь ухаживать за ним, поддерживая его в состоянии идеальной, неизменной тишины. Навсегда.

Курьер

Воздух в московском кластере бункеров всегда был спёртым, хоть его и пропускали через фильтры, которые издавали постоянное низкое гудение, напоминавшее звук духовых инструментов, бубнящих похоронную мелодию. Анна Конкина и ещё сорок семь курьеров выстроились в несколько рядов перед большим экраном, с которого учёный с лихорадочно сияющими на измождённом лице глазами рассказывал о хрупкой надежде, которая появилась у людей.

— Данные на флешках, которые вы повезёте, содержат генетический план будущего. Они помогут вырастить поколение, устойчивое к радиации. Но наш кластер не справится с этим в одиночку. Нам нужны все оставшиеся ресурсы. Иркутск, Астана, Анкара, Мадрид… — говорил мужчина, но Аня практически его не слушала.

Особой необходимости в его речи не было, Аня с товарищами готовились к своей миссии уже несколько дней и прекрасно знали, что им предстоит. Но руководитель разработок хотел напутствовать их лично.

Анина команда должна была отправиться в Иркутск. Более чем в пяти тысячах километров к востоку. Её отлично, как и она сама, подготовленные товарищи являли собой полную противоположность друг другу: массивный, надёжный Пётр, которого, казалось, ничто не может вывести из себя, и импульсивная Лена с удивительно подвижным лицом, одновременно восхитительным и тревожащим.

Примерно до Казани, возможно, чуть дальше, их группа должна была добраться на модифицированном "уазике". А когда закончится топливо — продолжить путь на велосипедах. Это должно было ускорить перемещение. Дело было не в срочности самого проекта. Дело было в радиации. Костюмы со свинцовой подкладкой и противорадиационные препараты должны были обеспечить курьерам определённую защиту, но уровень радиации был слишком высок, чтобы эта защита сработала на сто процентов. Точно не на расстоянии в пять тысяч километров. Все знали, что это будет их последним заданием.

Первые два дня машина была настоящим благословением, поедая километры разбитых шоссе, по которым, каким-то чудом, ещё можно было передвигаться. Люди сменяли друг друга за рулём и почти не разговаривали, тишину нарушали только урчание двигателя и хруст мусора под шинами.

На берегу Волги "уазик" пришлось оставить, хотя горючего могло хватить ещё на пару десятков километров. По мосту через реку на машине проехать оказалось невозможно. Но можно было счесть везением, что им вообще удалось переправиться.

— Везде одно и то же, — бормотала Лена, глядя на монохромную пустошь. — Никаких ориентиров. Просто... серость.

— Карта почти бесполезна, — подтвердил Пётр. — Хорошо что компас работает.

Впереди их ждала череда практически не отличимых друг от друга дней. Понять, где они проезжают, можно было по остаткам населённых пунктов, которые выделялись на пустоши завалами мусора. По этим "приметам" люди определили, что им удавалось проделывать на велосипедах примерно 15 километров в час. Но двигаться более восьми часов в день оказалось выше их сил.

Через неделю после переправы через Волгу курьеры заметили на горизонте пыльную бурю. Как правило, бури несли с собой огромное количество мусора и чрезвычайно радиоактивную пыль. Их следовало избегать любой ценой — проще сказать, чем сделать. Группе пришлось потратить около четырех часов и существенно отклониться от маршрута, чтобы разминуться со смертоносным явлением.

На бесконечном пути до Омска убегать от бурь пришлось ещё дважды. Но не это было самым страшным — появились первые признаки радиационного поражения. Головная боль и тошнота стали постоянными спутниками людей. Нарастала боль, и курьеры глотали обезболивающие, как леденцы. Силы стремительно таяли.

Стало понятно, что до Иркутска им не добраться.

— Девчата, предлагаю свернуть к Астане, — предложил Пётр.

Да, в Астану направлялась другая группа курьеров, но менее подготовленная. В любом случае, лучше, чтобы сразу две группы дошли до одного кластера, чем если их группа вообще не доберётся до Иркутска.

Так и решили поступить. Однако Лене быстро становилось всё хуже, и однажды утром она не вылезла из спального мешка. В уголке рта виднелась струйка засохшей крови, широко раскрытые глаза смотрели в потолок палатки, как будто девушка наконец-то смогла увидеть чистое небо.

Пётр долго сидел на коленях возле тела подруги.

— Петя, нам пора... — наконец тихонько позвала Аня. Он не ответил. Она тронула мужчину за плечо, и тот вдруг завалился на бок рядом с Леной. Пётр был мёртв.

И тогда Аня сломалась. Она кричала, пока не потеряла голос, колотя кулаками по бесчувственной земле. Затем собрала всё оставшееся у них обезболивающее и уже намеревалась присоединиться к друзьям.

И тут ей стало стыдно. Ведь она ещё не потерпела неудачу. Ещё нет. Аня нащупала в кармане драгоценную флешку с данными — надежду человечества на то, что когда-то таких смертей больше не будет. Горе было роскошью, которую она не могла себе позволить.

Человек в Ане умер, а курьер продолжал день за днём крутить педали, механически разбивать палатку на ночь, давиться пайком, по вкусу напоминавшим картон. Боль стала чем-то далёким, второстепенным. Всё, что имело значение, — это уменьшающееся расстояние до цели.

У ограды периметра кластера силы окончательно покинули её. Аня рухнула на землю, велосипед загрохотал рядом с ней. Охранники в защитных костюмах внесли девушку внутрь.

Когда Аня очнулась, учёные уже начали работу с данными, которые она привезла с собой. Направленная в Астану группа так и не добралась до места, а значит, она всё сделала правильно.

Лучшие препараты, которые были в распоряжении врачей, не могли успокоить бушевавший внутри Ани ад. Взгляды говорили сами за себя. Ничего нельзя было поделать.

— Я хочу увидеть небо, — прошептала она.

В глазах врача промелькнуло понимание. Через мгновение он мрачно кивнул.

Аню вынесли из шлюза и усадили спиной к холодному корпусу бункера. В руку вложили то, что она просила. Маленький шприц с отмеренной дозой вечного покоя. Над головой простиралось неумолимое небо, серое полотно отчаяния. Но по мере того, как сыворотка распространялась по телу, наступало глубокое умиротворение.

Слабая улыбка тронула губы.

— Прощайте, — прошептала она, устремив взгляд в небеса. — И удачи.

Видения

Они толпятся у моих покоев, и их голоса сливаются в приглушённый, осуждающий гул, отдающийся от полированного камня. «Лжец», — шепчут они, но это слово звучит громче любого крика. Они говорят, что мои видения — дым, иллюзии, рождённые мерцающим светом великих оракулов, стеклянных шаров, что стоят в Зале Эха. Они утверждают, что слова эти — не мои, что я всего лишь сосуд, заимствующий речи у безмолвных, болтливых машин. Что пророчество — это эхо в пустом зале, звенящее оглушающей тишиной.

Они умны, мои неверующие. Они говорят о потоках данных и разломах в сознании. Они не понимают, что истина не нуждается в их одобрении. Она не выставляет себя напоказ в сияющих одеждах логики. Нет. Истина сидит в грязи забытых мест, тихая, выжидающая, наблюдающая. Можете плевать на неё, проклинать её имя, растаптывать каблуком своих самых изощрённых сомнений — она всё равно пробьётся сквозь трещины, как упрямый, зелёный сорняк, что раскалывает камень.

Я видел её. В холодном синем свете стеклянного шара видения приходят не как ясные картины, а как ощущения — привкус ржавчины на ветру, запах ветра после так и не грянувшей грозы, чувство глубокой, космической тишины, что давит до тех пор, пока дыхание не застревает в горле. Я вижу великие небесные тела, звёзды, что вели нас тысячелетиями, — не угасшие, но… меркнущие. Словно огромная рука медленно заслоняет светильник. И тишина, что следует за этим, тяжелее любого пожара; это тяжесть абсолютной пустоты.

Пророков не любят. Нас лишь осмеивают, ненавидят и, в конечном счёте, боятся. Они не верили Ною, пока с неба не упали первые капли — холодные и безразличные. Они не верили Иеремии, пока камни могучих стен не застонали и не раскололись, обнажив хрупкость, которую они так упорно игнорировали. Так почему же они должны поверить мне сейчас? У меня нет вод потопа, нет вражеского войска у ворот. Лишь подкрадывающийся ужас, немая пелена на глазах, послание, начертанное на белом листе рукой, что дрожит не от страха, а от непомерной тяжести того, что ей суждено запечатлеть.

«Называйте это кражей, — хрипло шепчу я в пустоте комнаты. — Называйте это пустотой. Считайте эти слова бессмыслицей, игрой бурного воображения». Я опускаю взгляд на бумагу, на испещрённые чернилами строки, что излились из меня. «Но вы их услышали. Вы их прочли. Хотя бы на мгновенье вы пустили это эхо в чертоги своего разума. Вот доказательство, которое не опровергнуть логикой. Эхо не исчезает только потому, что вы заткнули уши и закрыли глаза перед сгущающейся тьмой».

Сомневайтесь во мне. Сомневайтесь в видениях, что разрывают мои сны. Сомневайтесь в руке, что начертала эти предостережения. Но когда долгая ночь настанет — а она придёт, словно прилив, что поглотит этот мир целиком, — вы будете ютиться в неестественном холоде. Вы будете вглядываться в небо, лишённое привычных огней, и в этой сокрушающей тишине вы вспомните слова, над которыми смеялись. Вы будете лелеять их на груди, как последний, меркнущий уголёк.

Видения туманны, да. Они не рисуют карт, не составляют планов, они предостерегают.

И предостережение уже было дано.

Запах

Я узнаю Артура по его запаху. Всегда узнавал.

Этот запах был моим миром. Потёртая кожа куртки, порох, дым костра и под ней — тёплый, родной запах кожи, пота и дома. Это мой хозяин. Это мой мир.

Но теперь всё иначе.

Первые признаки пришли вместе с Пылью. Она висела в воздухе неделями после Великой грозы, застилая солнце рыжей пеленой. Сначала я думал, дело в ней. Пыль забивалась в нос, смешивалась со всем, искажала знакомые запахи.

Но потом я понял, что дело не в Пыли. Точнее, не совсем в ней.

Это было что-то другое. Что-то, что вошло в него вместе с Пылью.

Теперь оно цепляется за Артура, проникая сквозь его знакомый запах, словно плесень. Запах влажной, перекопанной земли, в которой ничего не растёт. Что-то сладковато-гнилое, как тушка дикобраза, пролежавшая три дня на солнцепёке.

Похоже, сам Артур этого пока не замечает, но как я могу рассказать хозяину, что происходит?

День за днём запах подмены становится всё сильней. Он исходит от Артура волнами, от которых шерсть на моей холке встаёт дыбом. Я лаю.

«Тихо, Барк», — говорит голос Артура, но более грубый, скрипучий.

Тот, что понемногу захватывает тело хозяина, начинает совершать всё больше ошибок. Я следую за ним по пятам, когда он обходит наш участок. Он выполняет действия Артура, но словно кукла. Проверяет ловушки, но не перезаряжает их. Смотрит на запад, откуда всегда приходила опасность. Но я же вижу, что совсем не щурится, всматриваясь в рыжую мглу, как делал хозяин.

Неправильность давит на меня, как камень. Я слежу за существом, запоминая каждую ошибку.

Мелочи. Смертельные мелочи.

В теле Артура остаётся всё меньше Артура. Эта тварь, этот самозванец, не знает правил выживания. Или ему они не нужны?

Жара после Грозы никогда не спадает, воздух густой и тяжёлый. Существо смотрит на своё отражение в потрескавшемся стекле окна дома, касаясь лица пальцами Артура. Интересно, проверяет, как приживается маскировка?

Сегодня оно разогревало на костре консервную банку, уставившись на неё пустыми глазами. Оно не знало, что с ней делать.

Иногда оно смотрит на меня глазами Артура. Карими, уставшими, надёжными. И тогда я думаю, что мой хозяин ещё там. Если бы не запах захватчика...

Верные псы не позволяют тварям занимать тела их хозяев. Но я стар, так стар. Мне не справиться с ним. Пока я могу только наблюдать. Думал, что смогу подобраться к нему, когда он спит. Но он будто почуял это, и теперь закрывается на ночь в комнате.

Однажды существо замечает, что я наблюдаю. Оно опускается на корточки и протягивает мне руку Артура. Ладонь привычно пахнет металлом и пылью. Но под этим скрывается другой запах. Чужой.

«Что, Барк? Ты что, боишься?»

Я не просто боюсь. Я в ужасе. Потому что мой настоящий хозяин почти совсем исчез, а эта штука учится носить его кожу, его жизнь.

Существо разглядывает старые фотографии, расставленные в рамках на полке. Артур и его жена, погибшая во время Великой грозы. Артур и я, молодыe, сильные, тогда ещё не знающие, что мир сгорит дотла.

Оно смотрит на фотографии так, будто жаждет впитать эти образы в себя, жаждет всего, чем был Артур.

***

Я теперь почти не сплю. Как уснуть, когда твоего хозяина пожирает нечто иное?

Существо теперь не спит тоже. И теперь от него уже совсем не пахнет Артуром. Только смертью.

Я лаю, отчаянно, яростно, призывно. Последняя попытка достучаться до того, что, возможно, осталось от хозяина.

Существо отвечает звуком, который уже ничем не напоминает человеческий голос.

Я не могу позволить этому продолжаться. Не могу позволить этой штуке окончательно уничтожить память о моём хозяине.

Мир сужается до точки — до этого существа, до этой угрозы.

Собрав все силы, я прыгаю, целясь в горло. В то место, где всегда бился пульс Артура. Мои клыки вонзаются во что-то плотное, резиноподобное. Не плоть, не кровь. Нечто чёрное и едкое заполняет мою пасть.

Раздаётся гортанный, яростный рёв. Существо с невероятной силой отрывает меня от себя, швыряет о стену. Что-то внутри меня ломается с сухим щелчком. Мир плывёт, тускнеет.

Существо нависает надо мной, черты лица Артура плывут. В его глазах нет ни капли того, что я когда-то знал.

Последнее, что я слышу, прежде чем тьма накрывает меня, — это тяжёлые, неуклюжие шаги прочь из дома. Моего дома. Который умер вместе с хозяином.

Последняя ночь

В неверном пламени факела вокруг плясали неверные, пульсирующие тени. Они извивались, как живые, сливаясь с теми, что ждали за пределами частокола, казавшегося теперь совершенно ненадёжным. Логан прижал лоб к шершавому, просмоленному дереву. Прохлада не приносила облегчения, лишь на мгновение отвлекала от огненного жара в висках.

Их было семеро. Утром. Теперь — он остался один.

Семь щитов, семь клинков, семь пар горящих решимостью глаз. Теперь щиты были разбиты, клинки зазубрены и черны от склизкой крови, а глаза… Остекленевшие от ужаса взгляды товарищей стояли перед ним. Юная Карин с лицом, искаженным гримасой, которую не стёрла даже смерть. Старый Харган, прошедший сквозь огонь и пепел старого мира, разорванный на части чем-то, оставившим после себя лишь клочья человеческой плоти и запах медных монет.

Откуда они приходили? Этот вопрос последние несколько недель жёг разум каждого несчастного поселенца. Они отправляли разведчиков, которые целыми днями прочёсывали каждый овраг, каждую пещеру в радиусе десятка миль. Ничего. Земля молчала. Ни следов, ни клочков шерсти на колючках репейника. Лишь по ночам, едва солнце проваливалось за горизонт, из тьмы выползал кошмар. Каждую ночь — снова. И снова.

Логан судорожно сжал древко копья. Рука дрожала от усталости, но он ни за что не отступит. За его спиной, в погребах и подвалах, прятались те, кого он поклялся защитить. Старики, дети, женщины. Отсюда он не мог услышать, как они бормочут молитвы, но этого было и не нужно. Их шёпот рокотал у него в голове. Он был последним заслоном. Последним барьером между ними и безумием, что скрежетало когтями по брёвнам частокола.

Снаружи послышалось шуршание. Шелковистый, мерзкий звук, будто по песку ползли десятки покрытых слизью тел. Запах — сладковатый и тошнотворный, как гниющие цветы, — стал гуще. Они приближались.

«Выходи, — прошептал Логан, обращаясь к пустоте, к чему-то незримому, к самой ночи. — Выходи, тварь».

Но его оружие было бессильно. Он понял это ещё тогда, когда увидел, как клинок Митчела прошёл насквозь через массивное тело тени, которая в следующее мгновение сомкнулась вокруг бойца, в тот же миг рухнувшего на землю бездыханным.

Логан глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь. Воздух был густым и тяжёлым. Как и вода в колодце в последнее время. Вода… с лёгким привкусом металла и чего-то ещё, незнакомого. Но ему сейчас было не до того.

Частокол затрещал. Одна из жердей выгнулась внутрь, словно под натиском невидимого тарана. Логан отступил на шаг, приняв боевую стойку. Сердце колотилось, выбивая тот самый ритм — ритм неизбежного конца.

И тут он увидел врага.

Оно просочилось сквозь щель между брёвен — сама тьма, постепенно принимавшая кошмарную форму. Бесчисленные щупальца, глаза, вспыхивающие и гаснущие, как гниющие звёзды, пасть, шире, чем у любого земного зверя. Оно не издавало звуков, но его присутствие давило на разум, угрожая погасить сознание.

С рёвом, в котором смешались ярость, отчаяние и смертельный ужас, Логан бросился вперёд. Его копьё вонзилось в центр этой кошмарной галлюцинации.

И прошло насквозь.

Он не почувствовал удара. Не было сопротивления плоти, хруста костей. Было лишь ощущение, будто он ударил в пустоту, в дым. Но боль, что пронзила его грудь, была абсолютно реальной. Острая, жгучая, разрывающая. Он посмотрел вниз и увидел, как из его собственной груди, прямо над сердцем, торчит окровавленное древко… его же собственного копья.

Он не понимал. Не мог понять, как это вообще возможно.

Логан медленно рухнул на колени. Из горла хлынула тёплая, солёная кровь. Предсмертный туман застилал зрение, но последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его, — это безразличные, холодные звёзды в вышине. Они мерцали на чёрном бархате неба, свидетели великой и ужасной шутки.

Правда, которую не видел никто из живых, была проста и страшна. Вода в колодце, из которого брали воду все поселенцы, оказалась отравлена ядом, просочившимся из глубоких недр. Она медленно разъедала разум, рождая монстров из самых тёмных уголков человеческого страха. Собственный разум поселенцев, отравленный и испуганный, обращался против них, материализуя ужас в яростных, кровавых схватках, где они убивали друг друга, убивали себя, принимая за чудовищ.

Последний защитник пал. Вместе с ним пала и вера тех, кто прятался под землёй, в то, что пока хоть один из воинов жив, чудовища им не страшны. А значит, больше ничто не защищало разум людей. Вскоре из погребов послышались крики ужаса...

А звёзды молчали. Они могли рассказать правду, но уже некому было слушать.

Альтруист

2150 год. Мир разделён на изолированные города-государства, в каждом из которых устанавливаются собственные законы. Перемещение между городами практически невозможно...

__________

В городе Н-ске царил строгий порядок, каждый жил исключительно во благо собственных интересов. Город был известен своими уникальными правилами: помощь другим была строго запрещена. Городские власти тщательно следили за тем, чтобы каждый житель сосредоточился исключительно на собственном благосостоянии, и любое проявление доброты считалось преступлением. Штрафы и наказания за нарушение этого правила были суровыми. Однако нашёлся человек, который решился его нарушить.

Максим рано осиротел, его родители погибли во время грозы, когда мальчику было 10 лет. Их можно было спасти, если бы подоспела помощь. Помощь... Запретное слово в этом проклятом городе. Именно тогда Максим поклялся себе, что будет бороться с нелепыми правилами всеми доступными ему способами. Было это не так просто. Сирота попал в приют, где всё было точно так же, как и во «взрослом» мире — альтруистам там не было места. И Максим решил затаиться до поры до времени, а пока приобретать как можно больше навыков, которые помогут ему в будущем. Для выполнения его плана потребуется немало средств. И вот, к своему совершеннолетию, парень стал буквально мастером на все руки.

Внешне Максим был, наверное, одним из самых законопослушных жителей города. Он усердно трудился исключительно себе во благо, выбирая из поступающих к нему заказов только самые выгодные. «Золотые» руки давали отличный заработок, и через 10 лет ему удалось приобрести большой, удобный дом в престижном районе. Располагалось строение так, что можно было покидать его и возвращаться обратно незаметно для окружающих и, что главное, для видеокамер, которых в городе было множество: власти тщательно следили за каждым шагом горожан. Затем ещё два года ушло на обустройство подвала, тайного места, где Максим планировал переодеваться и прятать следы своих добрых дел.

И вот всё было готово для новой, двойной жизни Максима. Днём — процветающий эгоист, который даже не взглянет в сторону нищих неудачников, а в городе их было немало: попробуй заболеть или состариться — никто не придёт тебе на помощь, таков закон города! А ночью — добрый ангел: там оставит лекарство, которое не по карману больному бедняку, тут пачку вермишели и банку тушёнки, чтобы старик вспомнил, что такое не голодать. Тёплые вещи для тех, кто замёрз, пару купюр для тех, кому нечем заплатить за квартиру.

Поначалу всё шло по плану. Максим старался не делать ничего значительного, чтобы не привлекать внимание. Но в городе, где каждый был сам за себя, даже самая незначительная помощь была делом неслыханным. И поползли слухи.

Такое вопиющее нарушение закона, бунт против правил, власти города не могли игнорировать, и на альтруиста началась охота. И вот однажды Максима поймали. Когда его арестовывали, город безмолвствовал. Вскоре Максима судили за целый ряд тяжких преступлений — человеколюбие, сострадание и помощь нуждающимся. Неумолимый судья вынес приговор: смертная казнь. Ведь альтруистам в городе не было места.

Но город уже изменился. Казалось бы, Максим не делал ничего выдающегося, но люди, пусть ещё робко, начали вспоминать, каково это — быть людьми на самом деле. Когда Максима перевозили из здания суда, на машину напали «какие-то оборванцы», как потом было написано в отчёте. Город не хотел потерять своего единственного альтруиста, а с ним — и чуть зародившуюся надежду.