И мы увидели солнце

Глава 1

Душный, густой воздух, она шла по нему, как по канату, одна среди сотни одинаковых и одиноких, укутанных в запах, фарфоровых кукол; она открыла глаза и посмотрела вниз, в узенькую щель, как в замочную скважину, и увидела его.

Люк, ржавые металлические прутья решётки. Упираясь спиной и ногами в сырую каменную кладку, он висел над мутной желтоватой от извести водой. Он не знал, сколько сможет так провисеть, но никогда не отказывал себе в испытаниях. Сбежать из родной темноты, чтоб хоть одним глазком глянуть на торжественную процессию. Сначала долго привыкать к яркому электрическому свету, щуриться, смахивать разъедающие слёзы, мотать головой, будто блохастый Каа, а потом увидеть.

Столбы неонового света, удерживающие на своих прозрачных плечах голубой синтетический экран-купол; он навсегда усвоил — неба нет. Небо — это то, что сотворили люди, а не бог. Именно их дети шествовали сейчас по отполированной до блеска поверхности моста. Изумрудная эмаль его жила и двигалась, как река.

Процессия девушек, закутанных в синий свет и белое молоко мягкого шёлка, из темноты подземелья напоминала брошенную по ветру узкую ленту, что терялась высоко в складках сияющего города.

Тишина, колокольчики и пряный, густой воздух, а девушки всё идут, шаг в шаг, как по канату, одинаковые и одинокие, укутанных в запах.

Новый мир держался на каждой из них, как миф на трёх китах, они — Арнии.

Будущие матери будущих матерей.

Мышцы ныли, боль маленькими черными муравьями пробегала под кожей. Он чувствовал укусы, но, не в силах оторвать взгляда от процессии, продолжал висеть. И вот потянулись провожающие — юнии, маленькие, с золотыми кудряшками, в белых длинных платьях, они шли медленно, с закрытыми глазами, мерно вдыхая и выдыхая. Он знал, они видят запах, так же твёрдо, как-то, что неба нет.

Это знал каждый в его мире.

И тут он увидел её, она чуть наклонила голову, на один удар сердца позже сделала шаг, и он понял — она видит его. Видит его запах. По телу прошла горячая волна паники, он дёрнулся и сорвался вниз, с гулким плеском ушёл под воду, вынырнул, люк всё так же ярко светился, но идущая процессия больше не отбрасывала тень.

Он сплюнул воду, рассмеялся своему страху, подплыл к бортику и вылез из воды.

Любопытная юна, посмевшая пренебречь правилами, никогда не осмелится никому рассказать о любопытном джагге.

На том и стоят их три кита.

Каждому своё.

Ему тьма, ей — свет.

Ему земля, ей — воздух.

Ему зрение, ей — обоняние.

Мы — муравьи — прокладываем тропы сквозь темноту подземного мира. И мы расскажем тебе эту историю. Слушай. Или смотри. Как умеешь.

Его зовут Сельджу, он — джагг, от рождения до смерти его путь — тьма, сквозь мрак искать воду, рыть всё новые и новые тоннели, дробя камень, уходя вглубь, и никогда не смотреть вверх. Не смотреть туда, где неба нет. Удивительно, что именно джагги, не покидающие темноты, наделены самым острым зрением из всех ныне живущих.

Сельджу молод, но удачлив, на его шее красуется ожерелье из тринадцати мелких, но острых зубов Матушки Варны. Пусть твоё воображение не рисует старую сморщенную старуху, бросающую зубы в пустой колодец с просьбой о лёгкой смерти, Матушка Варна — наш заклятый враг, муравьед. Каждый джагг почтёт за честь отметить свой год охотой на Варну и тем самым почтить наш муравьиный род. Мы — нить, отыскав которую, можно выйти из самого запутанного лабиринта тоннелей.

Сельджу удачлив, но любопытен, и хотя его грудь защищает чешуйчатые пластины пойманных им панголинов, внутри он уязвим.

Каждый раз он пробирается кротовой норой в самое сердце нашего Дома, без страха ложится на гладкий, помнящий предков камень и ждёт…

Юный джагг помнил, что всегда искал, но никогда не помнил, что именно. Снова и снова возвращался он в холодный тупик, ложился и смотрел вверх, в узкую темноту неровного тоннеля, в конце которого для него горел свет. Он лежал и грезил, а мы — рыжие муравьи — тем временем покрывали его тело.

Кожу жгло, но джагг терпел, ему нужен был наш запах.

Он терпел боль и считал звёзды, которых никогда не видел, обнимал солнце, чувствовал его жар в себе, он хотел верить, что оно есть.

Но в тот день всё изменилось.

Согревшись, джагг отряхнулся, размял мышцы и ловко полез вверх, цепляясь за щели в каменной кладке. Совсем скоро лицо его обожгло холодным воздухом, это был знак, юный джагг остановился, вытянул руку и нащупал рёбра решётки, подтянулся, перенёс вес и замер. Теперь он видел в прорези тускло освещённый полукруглый зал, откуда-то Сельджу знал, что он называется библиотекой. Ровные ряды высоких шкафов гладкими пластиковыми позвонками упирались в потолок, он видел светящиеся корешки и изумрудную вязь букв.

Внизу, словно муравьи, цепочками перемещались юнии, кто-то сидел, опустив голову над сияющей поверхностью стола. Изумрудная вязь висела в воздухе, невесомая и хрупкая паутина. Юнии читали, трогая буквы руками, трогая руками воздух. Здесь не было ни одного миллиметра шершавой, настоящей, остро пахнущей бумаги, которой пользовались когда-то люди. Всё в этом зале имело природу воздуха, иллюзии, информация в единицах и нулях. Сельджу помнил, что так было не всегда. Он не мог, но помнил и запах бумаги, и краски, что чернила были и синие, и чёрные, и зелёные, и красные, и что они оставляли кляксы и умение писать по бумаге — искусство.

Джагг висел долго. Свет погас, последние посетители покинули зал, но изумрудная вязь на корешках продолжала рассеивать мрак. Когда дверь с щелчком закрылась и воцарилась тишина, Сельджу выждал пару ударов сердца и, держась лишь одной рукой, второй стал вынимать решётку. Он делал это уже не в первый раз, и теперь получалось быстро и тихо. Повесив решётку на крюк, он свесился в пустоту и стал спускаться в завораживающий его, чужой мир.

Он всегда делал одно и тоже, он бережно проводил рукой по гладкому зеркальному боку стола, садился, откидывался на спинку стула, которая в момент обтекала его со всех сторон, как вода, а потом медленно набирал слова на светящейся перед ним панели. Текст вспыхивал перед ним, буквы и символы перемигивались и подпирали друг друга. Сельджу улыбался, наклонялся вперёд, будто желая понюхать, но воздух и свет ничем не пахли. Слегка постукивало где-то на самой грани слышимости, где-то там, за стенами из этих букв, спал Город.

Потом он долго читал, пока красная сетка не пеленала зрачок, и он не начинал судорожно моргать и тереть глаза. Это значило, что пора уходить.

Но на этот раз всё вышло иначе.

Сельджу поднялся, экран потух, кресло распалось, превратившись в чёрный квадрат на полу. Библиотека вокруг дышала тишиной, но тут темнота вдруг отозвалась эхом шагов.

К своему удивлению, Сельджу не кинулся бежать, наоборот, он замер, только мышцы под кожей напряглись и проступили узором.

— Я тебя искала, — сказала она так, словно в его присутствии здесь не было ничего необычного, и продолжила: — Мне не стоит включать свет, могу я подойти ближе? Ты не пахнешь.

— Ты меня видишь?

— Я тебя чувствую. Ты тёплый.

Он шагнул к ней, сердце грело сильнее, чем обычно, и падало глубже вниз, предчувствуя леденеющие пятки. Он поравнялся с юнией, посмотрел сверху вниз на поднятое к нему лицо, заглянул в глаза. То была густая голубая краска с вкраплениями тёмно-синего, и она в мгновение затопила всё вокруг вместе с его головой.

Сельджу зажмурился.

Нет, нет, нет, одёрнул себя джагг, нельзя смотреть, а то чего доброго поверишь, что небо есть, но он-то знает, знает, неба нет!

Он снова открыл глаза и попятился.

Юния — маленькая, гибкая веточка в белом воздушном снегу.

Откуда он помнит про снег?

Её макушка могла бы подпирать его подбородок…

Он сделал ещё шаг назад. Он вспомнил снег, ему стало холодно, он представил, как ложится в белое-белое, как колючие снежинки тают на коже и стекают каплями по плечам, по спине, животу… Он стал медленнее дышать.

— Я тебя не вижу. Ты ещё здесь?

Сельджу молчал.

— Поговори со мной, — попросила юния. Намотала на руку подол платья и, скрестив ноги, уселась на пол. — Днём слишком светло, ни в одном углу не найдёшь даже тени, все запахи знакомы, но ночами я выхожу в Город, мне нельзя, но я иду, в тишине и темноте есть то, чего я боюсь и мне нравится. Совсем ненадолго, но мне кажется, что мир новый, что ты ничего не знаешь, а значит, можешь открыть. То, что не знаешь, всегда важнее того, что знаешь. Оно может тебя изменить.

— То, что знаешь, уже твоё, что твоё, то надёжно, — ответил джагг.

— А что у тебя есть? У меня вот есть моя тайна и твоя тайна теперь. Я знаю о тебе, и значит, ты у меня есть. Ты знаешь обо мне, и я у тебя есть. Ты сейчас уйдёшь, но останешься, и я у тебя останусь.

— Ты странная.

— Джагг не знает, какие нестранные, ему не с кем сравнить. Признайся, джагг, ты просто не можешь подобрать ко мне слово.

— Джаггу надо уйти сейчас.

— Я знаю. Можешь взять меня с собой?

— Нет.

— Можешь, просто думай обо мне.

Юния встала, поправила платье и, не дожидаясь ответа, тихо пошла к двери.

Как только дверь закрылась, Сельджу рванул к стене, в два рывка добрался до своей темноты и лишь когда окунулся в неё, словно в воду, поверил, что жив. Повесил обратно решётку, спустился вниз, коснулся черно-бурой, местами серо-илистой земли и почувствовал себя в безопасности.

Темнота — она его, она в нём, он в ней, они одно целое. Это надёжно. Проползая через нору, чувствуя камни, обдирая кожу, он обещал себе, что больше сюда не вернётся. Никогда.

Нельзя нарушать равновесие. Верх и низ, они связаны, но не соприкасаются, так надо.

Возвращаясь к себе, он плутал тоннелями, шёл, шёл, тянул время. Его там всё равно никто не ждёт. Он ещё не понял, но она уже была с ним, он забрал её с собой. Он нёс этот голос в себе, как воду, и боялся расплескать.

«…просто думай обо мне…»

Так он ходил с ней неделю, потом вторую. Она говорила в нём, она спрашивала, и иногда он отвечал. Вгрызаясь стальным зубом в камень, выгребая тонны земли, стоя по пояс в ледяной воде или лёжа перед костром в душных объятиях одеяла, он рассказывал ей, как его мир велик, даже когда он мал. Что зимой, когда вбитые в потолок металлические опоры раскаляются как угли и светят как звёзды, он, глядя на них, вспоминает изумрудную вязь, пишет на земле слова, которые помнит, и тут же стирает, чтоб никто не видел, но во рту остаётся их вкус. Вкус каждого слова неповторим.

Иногда его накрывает горячка, от жары внутри он лезет на стены, не помогают ни выпущенная на волю кровь, ни яд Каа, ни белые соляные ванны, тогда он уходит от всех, не прощаясь, уходит и ищет муравейник. Ложится и закрывает глаза. И солнце, что прожигало ему вены, распадается в груди на слова, он говорит, говорит и говорит, пока внутренний шум не покидает его, тогда он лежит в тишине, и ему кажется, что он видит дым.

На третью неделю он не выдержал и вернулся в библиотеку. Он долго смотрел, как мельтешат внизу белые тени, становясь одним целым с окружающим их ярким белым светом, он ждал и дождался темноты. Он не мог объяснить, зачем снова ищет её голос, когда тот всё время звучит внутри.

Он спустился, прошёл туда-сюда, потрогал край стола, но не стал садиться, не открыл ни одного текста, не прочитал ни слова, он ждал её, хотя она не должна была прийти. Не может же она приходить каждый день и ждать его. В этом не было смысла.

Зачем-то он вспомнил цвет — синий и голубой, обвёл пальцами овал лица, прорисовал на нём каждую чёрточку и понял, что придумал её, на самом деле её не было.

Сон? Воспоминание?

Открылась дверь.

Шаги звучали явственно и близко.

Он не испугался.

— Я ждала тебя.

— Как ты определяешь время? — спросил Сельджу. — Оно тоже как запах?

— Очень похоже, — она улыбнулась. — Я снова не вижу тебя. Зачем тогда ты вернулся?

— Я мало говорил. Мне хочется оставить тебе побольше себя, — ответил Сельджу, коснулся чёрного квадрата, засветилась спинка стула. — Садись. Я расскажу тебе.

Юния проигнорировала стул, забралась с ногами на стол, вокруг засуетились буквы, между ними выросла стена текста, Сельджу сел и откинулся на спинку.

— Я знаю, что раньше мир был другим, чёрное и белое не было разделено, ты и я могли бы сидеть где-нибудь, слушать дождь и говорить. Я слышу дождь иногда, но потом всегда приходит солнце. Только неба нет, никогда нет. Небо уничтожили люди, они рассеяли его цвет, заменили стеклом, пустым и холодным, стекло не плачет… Ты видишь сны?

— Нет, — юния уронила златокудрую голову на ладони, и её глаза стали почти прозрачны, а ему казалось, что они впитали в себя изумрудный цвет букв, и что они зелёные. — Мне мешают запахи, они всегда говорят, когда реально, а когда нет. Во сне не бывает запаха. Всё, что не существует, не пахнет. Расскажи мне, что ты видишь?

— Я не вижу, я знаю. Бумага, она белая, гладкая, как твоя кожа, — он медленно протянул руку и коснулся её, — и такая же тёплая.

Наклонился вперёд. Близко-близко.

— Она пахнет… пахнет срубленным деревом. Мокрой листвой. Листва зелёная, осенью жёлтая, рыжая, красная. Прелая, сырая. Иногда смолой, вязкой и липкой, смола прячет внутри время. Бумага тоже прячет время, она сжимает и разжимает его, от звука до смысла. Все слова, которые я знаю, ничего не значат ни для кого, кроме меня. Они мои…

Её ладонь была холодная, его горячая.

— Ты пахнешь.

Он отдёрнул руку и резко встал. Она спрыгнула со стола.

— Меня зовут КРО2-0-14. А теперь беги, — голос её стал шершавым, он касался его, под кожей начался дождь. Небо хлынуло на него из синих глаз. Дверь распахнулась, впуская грозу, он слышал гром.

— БЕГИ!

Сельджу уже мчался к стене, свет вспыхнул болезненно, как удар, он зажмурился, но тело всё вспомнило, он успел. Не заботясь о решётке, об опорах, джагг просто кинулся вниз, падение было недолгим, он ударился о землю, чувствуя шум винта за спиной. По-звериному, на четвереньках, зацепив муравейник, но всё же врезался в нору, вгрызся плечами, прополз, вырвался и бросился бежать, кидаясь из стороны в сторону, меняя направления, путая следы. Так он не бегал даже от крыс. Задыхаясь, не чувствуя земли, он не заботился о том, где он, как никогда желая заблудиться и никогда не выйти из этой спасительной, бесконечной темноты.

***Время для Каро сжималось и разжималось, ночами она усиленно вспоминала запах бумаги, и так для неё прошёл год, и вот, в ночь накануне Посвящения, она увидела сон, свой первый и последний…

Белый и шершавый лист горел, сначала потемнели края, он съёжился, полыхнуло оранжево-синим, и белый цвет навсегда превратился в чёрный…

Утром, одеваясь, она уже не думала, как это будет, она знала.

Сегодня ей идти, одной из встать рядом с теми, кто для неё никто, но должны быть всем. Она встанет звеном в цепи, явить себя перед Королевой. Уже не юнией, а Арнией. Снова ступать след вслед, ощущая запах как воду, погружаться, но теперь она уже не вернётся, её койку и её номер займет другая. Ей предстоит измениться. Это страшно, но совсем чуть-чуть, ведь с ней был его голос. Она носила его с собой в тайне от всех и улыбалась ему, когда неоновый свет вдруг делался совершенно непереносимым, а когда она не могла вспомнить голос, то оставался запах, вслед за которым приходили слова. И слова эти неожиданно меняли цвет. Зелёный, жёлтый, красный…

Вот бы увидеть, хотя бы разок…

Так она думала, поднимаясь всё выше и выше, к ненастоящей синеве, туда, где её не ждал он. Только этим она спасалась, чувствуя запах страха; боялись все. Свет вокруг не пах ничем, те, кто их окружали, были ничто и никто, но они заставили их раздеться, скользкие взгляды мутных, бесполых, нескладных Стражей блуждали по белым стройным телам, проникали в каждый нерв, обнажали бегущие под кожей страхи, и некуда было спрятаться. Когда тяжёлые, широкие двери Королевского дворца почти бесшумно закрылись за ними, Каро впервые поняла, что всех в её мире окружает тьма, и потому так ярок был свет по ту сторону, чтобы оказавшись по эту, любой становился бы слеп и беспомощен.

***Решётка люка резала пальцы, спина и ноги потеряли чувствительность, но Сельджу провисел над водой почти всю ночь, и когда силы оставили его, он без сил рухнул вниз, больно ударившись о мутную поверхность, наглотался воды, но выплыл. Всё, что не могло случиться, случается навсегда.

Он проводил Королевскую процессию, а вместе с ней и её голос, и голос ушёл. Весь год он слышал его, он просыпался и засыпал с ним, но пришло время, когда надо прощаться. Он поклялся себе, что проводит её и забудет, вернётся в свою темноту один. Мутная вода неторопливо текла мимо, чей-то там наверху неловкий фонарь отбрасывал свет, жужжали неоновые стрекозы, улавливающие движение, мерно стучали Королевские часы. Он помнил огромные стеклянные кубы и песок, что перетекал из одного в другой. Песок, много песка, и если закрыть глаза и, например, вспомнить пустыню, то он умрёт от жажды, а мимо так и будет спокойно течь вода.

***Лицо не имело черт и деталей, старик превратился в голос, он бубнил, подливал себе чай, подбрасывал в огонь головешки, те разбегались искрами, тени бросались на стены, из стен торчали ржавые прутья лестниц, за спиной старика росли колокола ниш, в которых начинались вертикальные тоннели, очень старые, гладкие изнутри. У себя за спиной Сельджу чувствовал шум, там начиналось Большое поселение, там не останавливались охотники, там нежили уже отыскавшие своё, ветхие джагги, там стояли колодцы, и из земли росли рукотворные кирпичные стены и крыши, там жгли огонь в каменной печи, и время имело цвет пепла.

На шее старика висела нитка, на нитке шестьдесят маленьких и острых зуба Матушки Варны.

В этом году старик добыл себе последний.

Сельджу встал.

— Пора.

— Да. Солнце садится.

Старик никогда не видел солнца, но, как и Сельджу, верил, что оно есть.

Они спускались вниз молча, лестница была каменная, и ступени чуть сыпались, камень был странный, то есть его не с чем было сравнить, и Сельджу вдруг наклонился, поднял осколок и положил в карман.

Внешне молодой и старый джагг почти не отличались, темные, худые, но крепкие, только Сельджу был чуть пружинистей в походке и чуть быстрее в реакции, он ещё не ослеп кожей и верил ей.

Нашли столб, колодец, табличку, мел. Правила не позволяли молодому джаггу идти дальше.

Старик снял нитку с шеи, долго смотрел, перебирал, потом без сожаления бросил в колодец.

Взял табличку, написал число, надел на шею, повернулся и сказал:

— Ты мне никто и я тебе никто.

— Ты мне никто и я тебе никто, — эхом отозвался Сельджу.

Старик поклонился и ушёл, не оглядываясь.

И вот теперь у костра остался сидеть только его голос.

***

Джагг проснулся от холода. Спустя несколько ударов сердца он услышал тревожный вибрирующий звук гонга — крысы! Вскочил, взгляд заметался в поисках щитка, найдя его, он подбежал и дёрнул металлическую крышку, выжал до предела рычаг и уже собирался подпрыгнуть, чтобы уцепиться за вбитые в потолок скобы, это был шанс спастись, маленький, но шанс, когда хлынет вода, но ничего не произошло. Старые шлюзы молчали. Где-то уровнем выше шумели винты, перегоняя воздух. Воды не было.

Сельджу выровнял удары сердца. Вжался спиной в сухую стенку тоннеля, пытаясь всем позвоночником врасти в неживое, стать его частью, представить себя камнем необработанным, с острыми краями, стать чернее пепла. Он — темнота, темнота — это он, они одно целое.

Крыс не пришлось долго ждать. Серой массой, валом, кубарем, растекаясь, волной они затопили тоннель с нестерпимым для уха визгом. Джагг сцепил зубы, маленькие свёрлышки вонзились в череп, маленькие лапки царапали кожу, грудная клетка окаменела — он холодный и неживой, он не дышит и не чувствует, его здесь нет.

Когда он смог отвалиться от стены и упасть ничком на землю, то её твёрдость показалась ему мягче шкуры Матушки Варны, боль мяла его и кусала, расширялась и сжималась, воздух сопротивлялся, не желая проникать внутрь, в рабство рёбер, перетянутых тугой верёвкой.

И следа не осталось от его стоянки, угли превратились в чёрную перемолотую сажу, одеяло в лоскуты, во что бы то ни стало ему надо было встать и идти, где прошла одна волна, там может случиться и вторая.

Сельджу поднялся, сделал шаг и только тогда увидел, на переломе двух тоннелей стояла фигура, и, судя по яркому оранжевому свету, прожигающему чёрное с капюшоном одеяние, и длинной рогатине, перед джаггом стоял фаар. Он знал, что надо бояться, но сил уже не осталось, и Сельджу миролюбиво коснулся лба внешней стороной правой ладони, а внутренней левой — груди и приветственно поклонился.

Он видел фаара лишь однажды, в одном из поселений, куда тот пришёл умирать, он скинул свои чёрные тряпки, опустился на колени и превратился в живой оранжевый муравейник огня, чёрная кожа его потрескалась, на землю стекали янтарные капли и тут же с шипением гасли. Спустя четыре часа он остался лишь грудой горящих углей, которые тут же растащили. Говорят, они горят вечно, никто не знает, как это — вечно, но тело фаара, превратившись в уголь, сохраняет в своём сердце огонь, и стоит только чиркнуть о камень… И это всё, что джагги знают о фаарах.

Они приходят из ниоткуда и уходят в никуда.

— Не бойся!

Голос напоминал потрескивание костра, Сельджу видел, как от длинной, неестественно вытянутой фигуры отскакивают искры.

— Крысы. Они могут вернуться.

Джагг не знал, бояться ли фаары крыс и осмелятся ли крысы подойти к фаару, но счёл правильным предупредить.

— Я искала тебя, — капюшон упал назад, открывая лицо, на него смотрели алые зрачки из белого ободка; ни ресниц, ни бровей, ни волос, чёрные губы, дышащая жаром кожа с паутинками оранжевых вен.

Фаар заговорил, обращаясь к его памяти.

— Слова пахнут мокрой листвой; листва зелёная, осенью жёлтая, рыжая, красная… Теперь я могу видеть их цвет, вот посмотри, мои руки, они как осенние листья…

Сельджу покачнулся. Подумал было броситься бежать, но понял, что некуда, и подошёл близко-близко, чтобы чувствовать кожей жар её дыхания.

— Так не может быть.

— КРО2-0-14 оказалась не пригодна, чтобы стать матерью будущих матерей, и её разжаловали в природное ископаемое, в уголь, из земли вышли, в землю же и уйдём. Мне недолго осталось, я хотела услышать твой голос…

И тут утробно завыли трубы. На них шла вода.

— Бежим! — крикнул джагг, и они кинулись в правый тоннель, в колокол ниши. — Надо лезть наверх!

— Брось меня!

— Молчи!

Сельджу изогнулся, пролез в тоннель, упёрся ногами в одну стенку, плечами в другую, как мог высоко, крепко схватив её за искрящиеся осенние ладошки, обжигаясь, втащил на себя, будто на полку. Там, под ними, с диким рёвом уже неслась вода. Если он упадёт, они погибнут. Она жгла ему живот, плечи, ноги, он считал звёзды, которых никогда не видел, и обнимал солнце, в которое хотел верить.

— Тебе больно, — шептала Каро.

— Зато я вижу солнце, — отвечал джагг.

По лицу Сельджу бежали капли пота и с шипением испарялись, он видел пульсирующие алые зрачки её глаз, ему на грудь падали горячие капли смолы. Она плакала.

Темнота забрала его раньше, чем он понял, что падает. Каро зажмурилась, но не закричала.

Всё, что не могло случиться, случается навсегда.

…боли не было, но было очень холодно. Джагг не мог понять, жив он или умер, он открыл глаза, мы были с ним, мы были везде, укутав его тело в живой, дышащий кокон.

— Прости меня… Я должна была, должна была… Страшно переставать быть, и мне не хотелось остаться одной.

Каро сидела, поджав под себя ноги, ни единого лоскута чёрной ткани не прикрывало её тело, оранжевые капли, как муравьи, на потрескавшейся слоистой саже, он долго не мог отвести взгляд, потом, нарушив безмолвие боли, сел, но мы и тогда не оставили его.

— Где мы? — он огляделся, зрение впервые подводило его. Он не мог найти стен, он не чувствовал себя в безопасности, что-то странное клубилось и бросало потоки воздуха ему в лицо.

— Там, где можно просто сидеть и слушать дождь… Но у тебя есть время, ты успеешь. Солнце взойдёт через полсотни ударов сердца.

Сельджу вскочил, время ускорило бег.

Под ним камень, в шаге — пустота, а вокруг острая, серая мгла разверзлась, упирающаяся в клубящуюся вату и пыль, но в этой пыли ширился яркий, пульсирующий зрачок, и капала слеза из него, вытягиваясь в алую нитку.

— Там горизонт. Линия между небом и землёй.

Ветер срывал с Каро искры, джаггу на миг показалось, что летят осенние листья, а вокруг парк, и день шумит, и дождь вот-вот обрушится своим весом и погасит осень, как костёр.

— Тебе пора уходить. Там люк, он закрывается изнутри, пожалуйста, заложи тоннель камнями, не стоит никому больше находить его.

— Меня зовут Сельджу! — сказал джагг и опустился перед ней на колени.

Да, не стоило так пристально смотреть, когда пристально смотришь кому-то в глаза, можно увидеть Небо, а ведь он знает…

Небо над ним посветлело, на горизонте задрожали алые пятна, как осенние листья, они шелестели и вертелись волчком от порывов ветра.

— Беги, беги же! Тебе нельзя видеть солнце, ты ослепнешь!

Ветер был неутомим, забирая у него Каро, она истончалась и таяла.

Сельджу рывком прижал её к себе и не закричал.

Мгновение рухнуло на них, тяжёлое-тяжёлое, синее-синее;

Небо взошло над ними.

И мы увидели солнце

12.10.13