И даже ангелы воюют

Глава 1

Два взора нареченных встретились вновь. Года пролетели, дни ушли прочь. Лишен молодости, лишен благословенья, прошлое человечество утратило свободу самоотреченья. Мечтал парень без руки о вечности золотой, но в пустоту смотря, натерпелся злобы несметной. Время гнало, как ветер, безжалостно плетя, заставляя мир терпеть кару заветную.

Творец глядел на него с вечной милостью. Такого благословенья искали все души. В его глазах застыл вечный свет и хвала. В мире, заполоненном грустью и злобой, только в его глазах блеск небесной славы.

Тяжелые месяцы, как те, что были давным-давно, исчезнут во тьме, пронесенные ветром. История жизни претерпит пораженья, победы. Пусть эти месяцы не войдут в историю вечную, но в сердца и души каждого зажгут свет.

«Ты продолжишь дело мое?» - спросил голос от рождённой звезды, и обвел все свои чудеса – картины живописными взглядами из холодной развалины тленной.

Парень взглянул неуверенно в ту же сторону. У десятка картин лежала судьба печальная. Кирпичная стена, голая и зловещая, около них, как забытая история, просыпалась скорбью мраморной.

Постоянные сотрясения и зловещие завывания, роковые голоса, творящие разрушения. Картины запыленные, словно письма потерянные, хранят в себе историю, многословные, верные.

Но в парне проснулась надежда и сила, он обвел своим взглядом картин благословенных портреты. Остановит он колебания у разрушенных стен. И картины воскреснут, окутанные светлыми рифмами молитвы.

«Да», - просто сказал он и взглянул на вновь Творца. Тот, с болезненными коленями, поднялся на оконную высоту. Разведя руки в стороны, улыбнулся последний раз, и решительным шагом улетел в пустоту.

Силуэт его моментально исчез в небытии, молчание стало единственным звуком оставшимся. Падая с пяти этажей, не было крика, тишиной принял он свою судьбу и жизнь распавшуюся. В небе звезды застыли мгновеньем, словно с Творцом попрощалось творение.

Принял решение, поднявшись на высоту света, теперь его существо окутано тайностью. Лишь в небесах скажут праведные слова, о недоступном мире, этом божественном пути, наполненном гадости.

Теперь парень остался в полной тишине, одинокий, но это для него обычное дело. Ему грустно лишь, что комната на высоте, и каждый раз подниматься ему потребуется на вершине.

Ведь теперь он стал ее хозяином, той комнатки, что принадлежала Творцу нежному. Стал он владыкой всего на своём этаже, где люди бывалые не оставили даже следа. С города пожарами сожженного, видно только отдаленное подобие. Из окна проема глядя, одиноко стоящего, город предстал в своей мрачной опустошенности пройденной.

Но он не опустится, парень решительный, вдали возносятся молитвы на манер хоров. Он провозгласит новую эпоху величия, когда вновь люди вернутся в свои дома, вернут себе родную кровь.

Теперь он один, но внутри возгорелась искра, любовью и надеждой наполнена его душа. Он мечтает о восстановлении города, о благоустройстве нового мира, где будет покой и свежесть владычества скорого.

Творец оставил все свои произведения немногие, на холстах, которые красились воплем плотним танцем. У мольберта, тяжелого, величественного и одинокого, осталось вдохновение, для одаренного человека. Тюбики, несущие красоту безгранично, хранятся они, словно тайны в покоях в шкафу и на полках. Из комнаты, где неявная дверь провозглашено отсутствует, получил он новую свободу и вызвал искусственное сиянье снова.

Теперь Художник он, воздвигая душевную своду, от величия Творца вдохновлен и возвышен. Художественным искусством он терпит и дышит. Художником от Творца, на благословение склоняется грудь. Так пусть его кисти воплотят множество снов, на холстах примирятся миры и пленятся цветы смогут мир оглянуть.

В тайнике лежали пелены, оборванный локоть требует жалости, чтоб брызги гноя, инфекции не смогли поразить беззащитность обрубка, по малости, плоть.

Художник утратил свою руку, но память на контакт не идёт. В мыслях, как сны, всплывают воспоминания, но на утро всё сразу пройдёт. Покажется, лучам отрубили его кисть грешно. Оружие небесных светил, пронзает воздух силой и яростью, но на нас все их устремления не заострены так небрежно. Они сражаются друг с другом, о нас забывая, словно ветер мимо нас проходя безмятежно.

Их военные ликбезы, священные спевы, возвышают агонию на небесах. Необычайно видеть это, как восседает слава, их клики беспечные, такие необыкновенные!..

С мгновенья смерти Творца не иссякло и полчаса, Художник взором к праху не притронулся даже. Однако на вдруг, издалека, мощный взрыв прогремел, как метеорит на пороге, внезапно он криком воспел.

Художник познает этот звук из священного множества, нет сравненья для него в пространстве и времени. Сначала крики и гром, словно взрыв прокатился неслыханным бременем. Виящие волны, тут-то по телу дрожат напряжённо в тот миг. А затем, если удастся, последний вой в мчании к последнему вздоху, как звук гигантского кита, брошенный в глубину океана, на дно суматохи.

Не успев забинтовать свою культю нормально, Художник затянул потуже бинт, чтоб та опять не кровоточила, и кинулся по лестнице разбитого подъезда вниз.

Перед домом упало нечто, умершее ещё в полёте. Все те немногие, кто делил с Художником покинутые настоящими хозяевами квартиры и коморки, собрались вокруг него, сверля голодными глазами, дыша от голода полными лёгкими.

В сияньи, ясном, как день, жаром летнего времени, златая чешуя блескает, весь мир разорвав своим тягостным временем. Десятка конечностей – могучей орды, и широка пасть, где нижний и верхний два зуба. Глаза, размером с мяч для детской игры, неподвижны, отражают эмоции души несбыточны глупо.

Золотая рыбка, размеров пол авто, с неба пала ничком, изведавши смерть-кошмар и ужас. Странна не чешуя - колоссальный призрак, с рта выгнутых рук, что простерлись на заряд. Никак это жерло сотрясаемых духов, амбициозный глоток, до кости витавший так прекрасно. Однако пал Ангел, отнят его путь к свету, холодным металлом земля огненная текла смело. Золотом распался, никогда не остынет, с утренних зорь потоком, вечным горячим, как на асфальте мелом.

«Как жаль, ещё один умерший ангел…», - Художник задохнулся. Сомрачившись, тогда к небу глаза поднес, понял, что жертвы запасу нету конца. Обитатели облаков разорвали мир вдребезги. Меж сломленных Ангелов началась вражда, орды свирепые устремляются на врага, разделяться им нечто ли или просто от неприязни – ректора. Земные жители ни при чем, они лишь наблюдатели снизу суда. Земля подвергается нечаянному грабежу, и все, что есть, постоянно попадает вниз к своему типажу.

«Делить, лишь делить, лишь так оставлять?» - возмущенно Старик вопросил, на боках руки смяв, густыми бровями глаза защищав от яркого солнца, бликом вспыхнувшего, когда все началось. «Да делить-то, делить-то, пора или ближе, но до мяса вы, глупцы, не доберетесь никак», - Художник сказал, хмуро хмыкнув, - «неприступна броня из небес, блестящая в славе своей, а плоть эта, людям бесполезная, поверь». «Хотим мы, желаем, неделю у нас во рту пусто! Лишь жуки да мыши и черви - вот все, что есть у нас. И от этого грустно!» - вдруг простонали дети вокруг, исхудалые и загорелые, голосами хором, мягко распевая, бессилие своё на свет призывая.

Лучше голодом издохнуть, чем вкусить плоть, что небесами дана. Скот, живность, все уже померло. Даже птицы в небо не взлетают, свободы лишёны. И лишь на полках, в магазинах заброшенных, может что-то обрести удачливый рой. Или одиночная корова, не найденная, не была растерзана голодными людьми и звероядной равниной.

«Не всё уж так печально!» - Художник мечтал, - «война пройдет, страданья уйдут в туманы. Мы терпим, значит, не зря же страдаем. Все по воле Божьей, если он до сих пор рядом с нами. Солдаты в доспехах сверкающих, ясно, исключен Господь из их грозных рядов. От утра и до ночи, от света до темноты, на север за Фронтом иду я, на пути своем гордом мимо городов.»

К звезде горящей краем страстей тянется темная змея, лишь огненное пламя дарит ей жажду и влеченье. Она окутывает солнце светлое каждые часы десять, и вечернюю пору своим загадочным тайнам снова сияет. В этом мире нашем, где ночи охладевают души, воздух дрожит, сияя таинственным блеском затменья, на небе пламя разноцветное пляшет приведши, и холодная тьма наступает, окутывая злющие скитания.

Дневной зной спадает, время настало дышать полной грудью, не боясь ожога гортани. Художник движется устремленно, без страха, перед ним раскинулась дорога из целого мира праха! По дороге раскиданы ничейные машины, на них пыль клубится, струится, как страх. Художник мечтает дойти до сердца городка посреди цветущей равнины, докопаться до причины, что стало с ним так.

Не все, кто с небес свергнуты, грозных размеров, будто грузовики. Есть ангелы, что нам по размеру. Их телами земля страдает, стенает, от боли стонущая плачет и воет. Но есть и чудовищный груз, что районы под собой погребает.

И один он, глухой, покоится неподвижно, пронзен небоскребами, соприкоснувшись с рифлёным и раскалённым металлом. Он затерян в стекле, бетоне, и стонет в глубинах руин бывших домов. Пострадал, сокрылся под непроницаемой тенью. Двуглавая птица, её перья и крылья, похожи чешую того ангела, что недавно упал. Они блестят, сияют, когда светило в небе дышит мгновеньем. Их блестит красота, словно мысль в мечтах, когда ангелы над нами нежно бились на ножах.

Поговаривают, что эта птица ещё дышит. Дети из подвала под домом Художника шепчутся, будто видели, как одна из двух голов поднимается, но затем опять падает, лечится. Возможно, это сказки, возможно, нечто и хуже рассказов, что ночами по углам мечутся.

Битва на небе не утихает не на день, даже когда наступает мрак и холод. Они продолжают схватку, оружия звуки звенят, металл лязгает, жгучим пламенем вспыхивает, то в бубен стучит грозный молот. Художник вытащил из кармана фонарик, сходя с дороги, взгляд своей души озарил. «Может быть, меня заметят они с высоты?" - моргая, просьбы бесстрашно к ним насмерть просил.

Но воины на мелкую букашку не обращали свой взор. Их величие не позволяло спуститься. Мы малы, ничтожны в глазах их, да и каким может быть укор, они же ответственность несут на своих плечах высоких, не видят в упор!

Взирая, как из пепла прорастают стебли зеленые, Художник задумался, что страдает лишь человечество гнойное. Природа невозмутима и вечная, живет по-своему безмятежно. Там, где люди заботились о своих бесконечных проблемах суетно, скоротечно. Тревожные муравейники, что волнами пестрыми кипели тут когда-то, стали обителью древних лесов, прекрасных и зеленых навечно. Дороги зацветают цветами нежными, а в офисах приют нашли медведи из лесу. Природа взяла свое, вернула гармонию, царство свое укрепила и возродила опять также радостно.

Пожалуй, прогулок на сегодня хватит. Всё больнее мороз колит голую кожу и всё прозрачнее становится воздух, заползая под одёжу, а вместе с тем, света всё меньше и меньше, похоже.

Кажется, если б не сияющие доспехи тех, кто сверху, Земля и вовсе бы погасла, заледенев всего за сутки с успехом. Но скоро, через восемь часов, когда ожоги станут нетерпимыми, гремучий змей отпустит яркую звезду из мёртвой хватки незримой. Тогда расплавится весь иней, спадут узоры на стекле, а на коже выступит утренний пот вместо утренней росы милой.

В разрушенном пятиэтажном доме не горит ни одно из окон. Да и кому здесь нужен свет, если от него нет толку? В такой холод скорей желается заснуть под звуки боевых кличей, не попав под огонь. Эта битва потухнет ещё не скоро, а война и вовсе через лет так сорок, как кажется многим порой.

Дети голодные, мучимые жаждой, не нашли спасенья, мяса золотой рыбы им рукой не достать. На улицах нет их, они в тёмном подвале сокрыты, во тьме звуками своими горе извещать. Дрожат голоса несчастных, их ноты жалобные звучат. В подвале они одни, лишены детства любимого. Взрослым в этой тьме места нет, их жестоко туда запирать.

Первый этаж пуст и необитаем, от безопасности в нем избегают даром. Но на втором этаже радости пыл горит, здесь слышны женские смехи и мужские возгласы отражаются от мрамора. В комнате ближайшей к лестнице, огражденной, молодая пара, сжимающаяся от стужи и мороза. Они в объятиях на ночлег приют находят, они друг другу в день и в ночь наречены и вместе в сон уходят. Они самые добрые и светлые из людей, в этом округе - светочи надежды и мира безлунных лучей.

Глядели они на грех запретной огненной зари, глазами поплатились, ослепли от ее яркости. Те белые шарики, с кристаллами цветными, страшными впадинами, кровоточат глаза от страстей, словно поводыри. Они вечно останутся во мраке погружены, не узрят друг друга, неведомая им эта радость и стужа. Этот главный страх, гнетущий сердца груды, разлучением печальным грозит им навеки вечностью впереди сна непробудного.

А в остальном живут они приемлемо, как и все здесь. Спят на стареньких матрасах, укрываются картоном и затихают смелей, когда голые кирпичные стены дрожат под небесной бурей и шатаются под спинами каркасы. В общем, всё как у людей.

Третий этаж пуст. Это самое одинокое место в доме, а оттого самое шумное на свете. В темноте слышны шорохи, завывание ветра, пронизывающего одинокий дом на рассвете. И темнота сгущается, чем дальше отойдёшь от лестницы. Одним словом – одиночество, но в первозданном раритете.

На четвёртом этаже играют иные строфы, Художник замер, увидав в темноте фигуру новую. Пришедший жилец, редкость особая среди войны грохотов, Старик, тоскующий по земле, на балконе стоит неизменно, сторожит на небесах суматоху. Песчаными бурями разрушенный балкон содрогается под ним. Он вглядывается в небо, словно ищет прощенья. Среди сотен воинских ангелов, в поисках чьего-то незрим. Может быть, он тоже почитает ангельское величие пылко? В его глазах огонь страстного восхищенья светит, возможно, Художник нашел в нем себе верного товарища не по возрасту умом прыткого. Пойти к нему, узнать, что он в глубине души обретает, что видит в этом мире он, какие истины и тайны раскрываются там, наверху обитают.

«Сегодня ночь теплее, чем обычно», - похлопав деда по плечу, Художник поднял голову наверх и уставился на ангельскую бойню, - «выходит, не одинок я в разглядывании небесного чуда? Я знал, что найдутся люди, что не слепы, как остальные, будут. Найдутся те, что, как и я, в самом ужасном на первый взгляд событии, способны увидеть свет. Я рад наше встрече, Художником меня зовут. Вам должен быть знаком мой менталитет»

«Добро», - пожал старик худую руку, - «видно по вам, вы человек удачи, раз живы по сей день. С одной рукой, на самом фронте, в этом адовом шуме! Вы что, бежите за судьбой? Простите, с первого взгляда можно подумать, что дурак или безумец.»

«Да как сказать… меня считают безумным за фатальный фанатизм и преданность нашим небесным братьям. Люди трусливы, им страшно за себя, это понять мы с вами можем. Но как можно думать только о своей шкуре, когда на небе такая красота?! Такая близкая и далёкая к нам рать!»

Старику не чужды эти слова, но и сказать, что близки, одно и то де, что соврать. Ещё не успев закончить свою мысль, Художник начал подозревать неладное в взгляде своего собеседника, начавшего что-то понимать.

«Очень жестоки наши небесные братья…» - вздохнул внезапно он, - «моя жена работала врачом. Даже сейчас бродили мы по миру и помогали всем, кто попадётся на пути. Но с неба начало сыпаться стекло, и она в это время была далеко от укрытия. Такое бывает, когда они друг на друге используют некоторое оружие своё …»

«Наши жизни ничего не стоят. Мы должны пережить это, но и переоценивать самих себя наивно. Посмотрите на нас и на них! Кто мы по сравнению с ними?!» - выпрямился пламенный Художник воскликнув.

«…Теперь она там, вместе с остальными», - вновь поднял влюблённый взгляд Старик, - «не могу найти её уже несколько ночей. Но она там. Я верю. Я надеюсь.»

Художник обомлел от наглости своего соседа, что даже не стал слушать его восхищённые возгласы, а прямо сравнил людей с Ангелами. Да что он себе позволяет, невежда?!

«Вы не найдёте её там, можете не рисковать своей жизнью», - сквозь зубы ответил Художник, - «и сами там не окажитесь никогда. Доброй ночи вам.» «И вам доброй ночи.»

На пятом этаже зубы стучат от мороза, пальцы руки теряют свою живость и вянут, как розы. Средь комнаты стоит пустая бочка железная. На дне бочки - пепел и сажа, но прямо сейчас воспылает жар, в стенах металлических, как голос с небес. Атмосферу наполняет теплота сладкая и серый дымчатый пар.

После себя Творец оставил множество картин. Не нужны они ни ему, ни людям. Мир прошлого - отдалённые грёзы, как отражения в зеркале простолюдин. Картины описывают жизнь давнюю, перед военной силой ангелов: жилые улицы, переполненные толпами, мерцающие города ночи, светом ослеплённые. В высоких дымящихся трубах, возносится смесь пепла и газа. Но сейчас в этом нет уже смысла. Может быть, и это удача. Пусть остается прошлое за нами, как тень чужого сна, оставленная позади.

Взяв одно из таких творений, Художник беспощадно выкинул его в разгорающееся пламя. Кажется, на белом холсте была изображена луна, которая больше не показывается на небе в своём голубом и милом сиянии.

Поднимающийся жар приятно обжигает пальцы руки и тонкие щёки. Хочется окунуть ладонь в горячие угли, пропитаться теплом до конца этой длинной ночи, посылающей сквозь окно свои хрустальные намёки.

Скоро придет новый день, когда змей болезненно сгинет на время, солнце спрячется от взоров, временно скрываясь в пустыню. Намекнет наступление этого времени громкий треск и волненье, когда адским пламенем озарится холодный рассвет, словно после затменья.

Земля под скорлупою треснет и потрескается, маленькие камни, взлетев, сотрясутся и разобьются мгновенно. Воздух погружен в оплавленное состояние, приливаясь внутрь горла, как раскаленный металл полным ходом священным.

И война продолжается, не смолкает она. Фронт остается неподвижным, в самом сердце сражения. Всё это происходит ради единственной никому неизвестной бессмысленной цели. Художник со своим мольбертом, красками и холстом бежит смело. Еще до того, как земля сгорит и раскалится, Художник выходит на поле с мольбертом, хочет описать все величие этого момента, запечатлеть кульминацию, заморозить ее во времени, на могильном холме умерший наций. Писать одной рукой не так легко, описывать то, что происходит прямо над головой, трудно, почти невозможно передать словами, страшные события в этом вечном бою, оставившим одного.

Золотые моря отражают все грёзы, звезды падают в руки, и пространство искривляется вспять. Эта война - величественное зрелище, самое прекрасное, что в жизни увидите, захотите во снах повторять, будите вспоминать, дополнять, отдалять, но никогда вы не сможете его смысл понять.

Солдаты, как снежинки, различны по своему виду, каждый уникален в своей борьбе и старании. Они вихрем атакуют друг друга, сливаясь в единое и разрываясь мгновенно в густом предсказании.

Пламя светит ярко, в бурю превращаясь, дождь кровавый омывает землю нещадно. Это война, где страсти и ярость пылают, но среди всего этого всегда причудливое милосердие бывает.

Невидимы стены разделяют их. Где правда? Где ложь? - не поймешь. Мясорубка неба грозит уничтожить себя, истязая в пыль и крася. Художник искусство знает наизусть, он видит битвы, что осеняют свет желтизной. Он точит кисть, раскрывая правду, ведь только он вдыхает каждый грех, каждый душевный гной. И в красках расписывает всё он, красивых священных незнающих, что происходит внизу. Иногда кажется, что небо позирует, -порою краски в грязь сливаются, словно узоры немых облаков подражающих.

Един благородный тот среди всех явлен, воитель вождеватель, во главе орды стоящий. Он превозносится светом, красотой ослепительной. Пленник вражий своими руками содрогнувший, парящий, смирив соперника в мгновенье, взывает красоте этой мнительной. Не испугаться смел он во главе армий несомненных. На север увлекая, единым глазом обозревая врагов отчаянных в отчаянье пленном.

Ангел полководец, великий и славный, свой народ в северные края ведущий явно, словно Моисей, что из Египта ведущий народ, в те волшебное дали, где моря обретут сладость вновь. Небеса его пламенем окружены были, огонь и молния были знаками в крылья, на колеснице, с огненными конями в толпе, он проникал сквозь тишину холодных просторов. Ангел полководец, ярость гнева тает во взгляда его глубине. С ним в тёмной ночи они одержат победу, верным странникам к ветру, как Моисей на пути, он ведет своих людей, созданных для наслаждения свободы, пока вперёд ведут золотые ручьи.

«Снизойдите, торжественно общайтесь со мною! Отдам всё я, чтоб с вами в созвучии быть!» - во всю мощь голос Художника пел, слёзы на луг роняя. Волосы от головы вырывая с корнями, иссушенный слезами, восторгом, страданием. «О вы, однозначно богаты прекрасными дарами, увядший тесно замкнутый павильон их никогда не поймет! Их глупцы прельстятся недолгими победами и дарами! Они умрут, душу повергая в пучины, но вас это ничуть не приблизит. О слышьте, спуститесь! Прошу вас, спуститесь! Невмочь мне без вас прожить ещё день!..»

Но они не слышат. Что Ангелам до одинокого Художника, пытающегося докричаться до них снизу? У них другие заботы, возможно, на кону вся судьба. Нет времени на внимание безумного дурочка.

Но пора назад. Вот-вот опять начнёт темнеть, летучий змей уже плывёт к светилу. С каждым разом он всё злее, не понимая, почему его душа сгорает насилу.

«Оставлю холст и краски тут, их всё равно никто не тронет», - решил Художник и, быстрым шагом побредя назад, увидел металлическую цепь с крюком на конце разогнутом, спустившуюся с небес без пощад. Она была столь гигантской, что не заметить её было просто глупо.

Цепь покачнулась, ветром взмахнув, золотая рыба, под ней лежа, большая и сильная, стремясь в небо, словно перед судом присягнув. Художника вознесешь ли ты ввысь вместе с телом?

Но кто же владеет этой цепи? В облаках скрыт ее иной конец. Художник взглянул на мрачный крюк, боли в душе чувствуя, как морщинку, как безумное бесхозное стадо овец. Горячая металлическая петля, недосягаемая для смертных рук. Художник давил кулак, от боли завыв, как глупец.

Крюк охватил одну из рыбьих лап, от земли она взметнулась в небеса, Художнику с ней не суждено взлететь. Но рыбья туша, не дошла до вершин, полетела назад, отцепившись. А цепь продолжала свой путь вверх, крюк растворился в облачном пелене, от смертных глаз скрывшись. Кто-то пытается тела все забрать, но не всегда удаётся ему.

Рыба небесная громко разрознилась. Первый глаз из осколков выпал и упал, прямо под ноги Художника смирного. Он поймал его и вгляделся в хрустальный зрачок, что был такой чистоты, словно отраженье сотни зеркал.

О, светящаяся хрустальная глазница, самопознание в одном взгляде открылось, Художник видел себя с её ракурса, затем в удивленье скривился. Всевидящий глаз нужен тем, кто слепы, никогда не видевшие друг друга доселе. Глаз ускользал от руки, несговорчив и ловкий, но Художник, решительный, поднялся наверх к невидящей паре милой. Дыша глубоко, готовя себя к разговору, он протянул им глазницу, не спуская с них глаз.

«Не подойди, будем друг друга хранить!» - гремел парень напротив, услышав его, не позволяя Художнику и шагу ступить.

«Спасение я принес — из небес дар. За ваше благо пал Ангел, изъята часть прекрасного мной, лишь возьмите её себе вы на хран." Художник, с волшебным глазом в руке, вставал на месте своём. «Как презренно нарушили они святое право наше, какой грех или гнев их на нашу землю привлёк? Отнять родов знак их, старше и младше. Хочешь дар нам дарить, от вопроса не отходи! Уйди прочь! От тебя нам совсем иного не надо!» - лежа на полу, корчилась девушка, спутавшись в своих волосах, воя тоном разбитым. "Уйди прочь! От тебя нам совсем иного не надо!" - повторил слепой юноша, хлопая битой.

Но вдруг земля содрогнулась, на пол упали все трое. Художник повалился с глазницей, к девице покатился вдруг артефакт. Она ладонью коснулась его, и тот стих в ожиданье, словно плита, поражённая темницей.

«Что это есть?» – воскликнула дама, подняв оба века, выраженьем своим удивления полны её очи. «Где мы находимся? Мечта сбылась, я вижу явно! До этого думала, что мы лишь осязаньем до конца жизни обходимся».

Твердо в руках держа рыбье святое око, стояла в манере грации высокой, нежно вертясь с небольшой скоростью ловкой.

«Подай и мне его!» – внезапно пожелал молодой мужчина, позабыв о Художнике, который немного отдалился, наблюдая за двоими, чудом пораженный так сильно.

Не знал он, что судьба приготовит двоим, и не был уверен, что выстоят влюбленные вместе, но его интерес затемнял все страхи, он был слишком мним.

Юная пара осознала наконец, схватились за рыбий орган всеми руками и стали обозревать друг друга обстоятельно. Теперь это сущность и поддержка, никогда не расторгнутая они с этим дарованием, им обязательным.

«Теперь мы узнали и тебя. Милый незнакомец, спасибо тебе, вернул ты нам то, что махнули мы легкомысленно», – посмеялась девица. «Но не подпускай ангелов, друг мой, слишком они грозны, плюют на нас с вершины небес», – предупредил хмуро парень. «Я с ними на ты, лучше знаю, чем вы. Если желали бы они, всех бы сожгли на пепелище Земли. Но живыми мы остаёмся до этого мига. Живыми благодаря дарам им, размышляйте об этом, старательно разглядывая друг друга наивно».

Пришла пора возвращаться домой, пока не стало холодно, но Художник, любопытством объят, неустанно стремится взглянуть на небеса, голубое полотно.

Там, на четвертом этаже, Старик сидит, смотрит в бездну ночей. На лице его печаль, он понял горечь того, что нет на небесах жены ни чей. Или, может быть, волнение его от необычного зрелища в высоченной дали? Что-то произошло наверху, что мало кто мог предвидеть мог в свой печальный час. И это привлекло Художника, он толкнул Старика в плечо снова, и вгляделся в его морщинами покрытое лицо, с такой серьезностью, словно хотел загадки разрешить сейчас.

"Приутихли... Уже не так шумно у них", - сказал Старик, почесывая свой лысый затылок, - "может, перемирие, или кто-то важный, может быть, помер-таки? Видели ли вы что-то странное сегодня в небесах, таращась на ангелов драгоценных своих?"

"Позвольте, я смотрю туда целый день, и вчера, и уже месяцы прошли! Но там всегда всё необычно, с восходом солнца, новые пейзажи и новые герои я вижу своими глазами моими..." - Художник задумался, вспоминая дивные явления сегодняшнего дня, - "Да, цепи! Они свисали с облаков, цеплялись за тех, кто во снах утратились! Воинов, кто с небес упал, хотели они поднять, дорогие сердцу и ушедшие с высот".

"Значит, близок конец войне, скоро мир придет?", - внезапно прорычал Старик, в надежде, сжимая кулак, своё обручальное кольцо.

"Как вы наивны", - усмехнулся Художник с ноткой иронии, - "но удачи вам желаю, если всё, что вы сказали, есть дейстительность. Пока прощаюсь я с вами, возможно, еще когда-то увидимся, простак".

Старик кивнул и проникновенно пожал руку Художнику, небесным ангелам поклонился, словно фанат, желая счастья и успехов ему. И разошлись они, каждый своим путем. Художник отправился вверх, а Старик остался, отсчитывая время своих дней.

Наставшее время пламя разжигать костёр. Перед глазами очередная творческая затея покойного Творца. Картина, на которой изображён огнегривый кот, автор любил когда-то их всем сердцем своим. «Кошки, сказано, способны легко спуститься на землю! Их невозможно застать врасплохою среди грёз и мира!» - восхищался он давным-давно, но, переступивши в окно, конечною не сошел на землю. Видно, котом он не был, это всем видно, столь же ясно, что его путь не по земле лежит.

Но в пекло ринется и данное шедевральное творение, ведь ночи становятся все холоднее, а ценителей картин с каждой минутой меньше…

На пробужденье нового утра, события повторяются снова. Художник обвязал бинтами остатки руки, сокрушенно осознавая, что запасы медленно иссякают, и скоро придёт время покинуть свой уютный дом желанию покоя вопреки.

В углах дома всё обнимает тишина. Старик внезапно исчез, возможно отправился он на поиски своей жены. Даже на втором этаже сегодня тише, чем обычно. Не желая встречи со своими двумя соседями, Художник лишь заметил, что, проходя мимо их двери, краем уха слышал звуки слёз, как бесценные камни, как пищащие голодные черви, вылезшие из-под земли.

Мольберт и краски – всё на своих местах. Только небо насколько отличается, словно кровавой большой лужей за ночь став. Вчерашний вид сменился новым, иной, словно оказалось под влиянием краски багровой. Но нет в этом ничего смертельного, гораздо хуже то, что всё, как замечал Старик вчера, окружающее затихает в самом деле.

Ангелы укреплены в своих облачных окопах, обе стороны молчат, не огрызаются друг на друга. Но только одна из них приносит жизнь другой. Там что-то происходит, всё бурлит и не унимается тревога. Такими темпами фронт не продвинется на север, или может даже вовсе развернется назад, как было прежде.

Что произошло - никто не знал, зачем нападающие замерли и стали молчать? Умер лишь лидер небесной армии, или же нашлось перемирие? Ответ скоро придёт к нам на землю, пока на ней реквием зазвучал необычный и до мурашек по шее длинный.

Всё так тревожно, что кисть трясётся в руке, казалось, что сейчас произойдёт важное дело. И это случилось, как никогда прежде ослепляя Художника, в небе вспыхнула вспышка не вдалеке. Что-то большое упало на землю, раздав громкий удар, нападающих ошеломивший одинокую птицу на ветке. Недалеко от луга упало оно, что даже был слышен хруст позвоночника крепкого.

Художник отбросил всё, кинулся к телу, чтобы посмотреть, кто лежит. Это небесный полководец, о ком он писал. Он тот, кто бился до последнего вздоха. Большое тело гуманоида упало на камни, но дышал он ещё, ибо стонал от боли. Золото текло по грудной клетке к ногам Художника, тот был рад, что видит ангела так близко, ведь тот ещё жив, хоть и прощается с кровью. Его единственное око уставлено на небо, ведать, не ожидал он, что может быть так повержен.

Увидев маленькую фигуру однорукого человека рядом, Ангел испугался, но сделать ничего не смог. Не одна из четырёх ладоней не смогла подняться вверх, но мускулы сжимались, он всё ещё был могуч и свиреп. Такое дивное создание не выглядело устрашающе сильным, но всё равно оставалось величественным и красивым.

«Тебе не враг я!» - кричал Художник с любовью и удивленьем, падший безнадежно искал в его взгляде спасенье. Художник, смиренно, вложил свою руку, в надежде растопить звериную муку. Скулит и хрипит, испуганный зверь, он, покалеченный, жизни затейницы. Нет рта, нет носа, лишь пульсирующая плоть, жабры, похожие, на рыбьи, под рёбрами.

Разбинтовал свой обрубок руки, Художник, грязный и смелый в своих делах, бережно прижимает, останавливает золото жизни простой, чтобы не утечь ей и не напиталась земля крови святой.

Ангел стонет, недоверие в его глазу, сомнением. «Твоя жизнь спасена!» говорит Художник, изможденный, взгляд устремлён. Но сердце упавшего пораженно недоверием.

Но ответ был неслышен, слова теряют смысл, звуки ангелов понять не дано простым смертным. Только стоны и крики, лишенные разума, падший оставлен наедине со своей темнотой, пораженьем.

Сияет небесный нож в руках его, оружие, что было знакомо Художнику. Острее слов и прочнее стали, небесный нож для людей поопасней земного меча. Легок и мал сей божественный клинок, Художнику пришла мысль при виде его.

«Сколь нужно тебе пищи», - говорит он в трик, - "чтоб возвратиться в небо, снова быть личностью блаженной?"

Божественный нож даром даёт обойтись, Художник решает достать редкую пищу. С рыбы золотой, масштабов малого кита, он с пни режет, он в мясо остриём въедается. Полководец, побеждённый однажды, подобным мясом сможет насытить печень свою и поправиться.

В коморке Творца пылился казан на полке, он старый, поражённый годами. Но Художник готовит, он вознесён сгоряча небесным дарам, с водами чистыми веками.

И не знал Художник о пригодности своей, его блюда из златой рыбы и воды прежней были просты, незамысловаты. Словно кокетка, воздух душит от запахов пахучих, но не идеальны ангелы, такие же как прочие, их запах при объятии огня сравним с запахом горящей сладкой ваты. Художник знает, горчат они смехом бесстыжим, их вкус не тот, что жаждал бы простой человек. Ангелы - не совершенство, хоть с высоты блюдят, Художник знает, в земном мясе их грехи незатейливы.

В них есть что-то необычное, оригинальная краса, из любой руины, как из чудесного зала, пред глазами выстроится картина, которую успевай запечатлеть, увидеть сполна.

Бульон готов, а Художник из последних сил терпел его ужасный запах. Словно пресная и недоваренная рыбья похлёбка, но свет исходил от нее, как от яркой звезды, как кажется. Художник черпак окунул, подул несколько раз, сдувая пар, и вылил получившееся спасительное месиво прямо на грудь упавшего, дабы жабры впитали жар. Тот захрипел и начал задыхаться, но всё прошло, вздохнули оба с облегченьем. Художник повторил кормёжку ещё раз, а затем уселся рядом, держа на груди обрубок левого предплечья.

«Прости, ведь я даже не знаю твоего имени! Но верю, что всё, что делаю, не зря. Я видел тебя в бою лишь раз, и, святые ангелы, как же ты был прекрасен на поле брани, как звезда на небесах, в каких же муках твои соперники сгинули! Я постарался сохранить этот момент на холсте, но мои картины не могут сравниться с тобой. Ты единственный, кто сможет закончить человеческую боль и прекратить ангельские войны, которые сеют разрушения, гноясь в земной чистите. Кто же, если не ты, смог бы это сделать? Я видел многих, но ты - прекраснейший среди всех, кого я мог видеть! Я видал, как спускается к вершинам гор заоблачный полип! Я видел, как падает на нас ковыль и жалит морозная крапива, изумрудный козёл на ветер четырьмя голосами трубит! Я дважды видел, как раскололась родная всем нам голубая луна, её забрали двое близнецов, не поделив между собою сполна. О Боги, вы и правда есть, но не такие, как мы вас наивно представляли! Вы что-то дальнее, потустороннее для нас, и этим вы чудесны! Я жизнь готов был бы отдать за вас, но я всего лишь грязная песчинка под вашими ногтями, металлическая спираль в ваших животах и чреслах, лишь только боль и неудобства создаю за раз. Однако, даже если иссякнут мои силы, я постараюсь вытащить тебя поближе к свету. Согрею ночью и не позволю сгореть на солнце днём. В этом моя жизнь на сегодня, и мы остались тут вдвоём…»

Когда послышалась за спиною тишина, Художник понял: довольно мечтаний на сегодня. Хватит с уставшего война воодушевлённых речей безумца. Пусть отдыхает, насыщает свои кости силой. А сам Художник… что-ж, его дорога известна и проста. До самого утра ему не место вне развалин дома грустного. А как опять настанет день, настанет и новая возможность показать святому полководцу, что следует им защищать людей.

Подумать только, дети всё же добрались до тела золотой рыбы, вскрытого ангельским ножом, оставленного без присмотра. Дети вкусили её меся, обезумев от голода. Никто за ними не присматривал, никто не остерегал. Увидев это, Художник в гневе побежал в подвал.

«Что вы наделали?! Кто вы такие, чтобы есть упавшего на нас?! Я говорил – это опасно! И где-же все вы?! Выйдите на свет прямо сейчас!»

В подвале гробовая тишина, жизнь ускользнула сквозь незапертую дверь. Залазившая под ногти темнота и сумрак, смешивающий тени немо твердили: уж поздно распинаться, словно зверь. Нет никого здесь больше, и не будет! Все вынесли из этого урок, запомнили беду те, кто не умер. Художник вышел прочь, вдохнув вдохнувший пыли воздух. Но выбитые окна покрываются узорами мороза, зубы во рту трещат и ноют, надо немедленно убираться на свой этаж, в свои голые кирпичные покровы.

В мире безмолвных стонов боли, с утра пара влюбленных была подозрительно уныло и скверно. Но что им еще нужно, когда вчера был виден шанс священный? Но в доме пары больше нет. Под пледом укрывшись одна, в углу дрожит девушка, с рыбьим глазом, прижатый к груди. Кровавые слезы текут по щекам, парня рядом с ней нет их любви вопреки.

«Он ушел, оставил меня, когда увидел мою внешность», - сквозь слезы говорит она – «мы были неразлучны, пока не получили этот дар. Мы не видели друг друга, считали это горем, мечтали изменить. А это было счастьем. Какой-же сильный был этот судьбы удар…»

«Вам ангелы подарили возможность вернуть потерянные чувства! Как мог он уйти от такого? Но скоро этого глупца дождется кара, он не сможет убежать от себя. Неужто он готов пойти на встречу смерти, чтобы больше не видеть тебя?» - удивлялся Художник, смотря на лицо собеседницы грустное.

Ответ ясен, слова не нужны, девушка лишь молчит, прижимая свое все видящее око к груди. Дом стал пустыней, каждый день уходят из него люди. Кто-то стремится к небу, думая, что ему там суждено оказаться. Кто-то глупо пихает в горло яд, добровольно не в силах отказаться. Кто-то уходит, не в силах больше оставаться в пятиэтажном доме, сочтенном годами. Им можно пожелать только удачи, хотя, наверное, она им не поможет.

Осталось мало картин, сотворенных рукой Творца. Сегодня рыцарь на коне, символ прошлого, запечатленный на бумаге сполна. Чистота и гордость его били в глаза, он отправляется в пламя под звуки органа, что пронизывают тело до самых костей. Небеса скучают без четверорукого полководца, не могут они представить, каково ему на твёрдой земле. Смотреть на горечь с низов, безмолвно, без возможности даже завыть! Солнце погасло снова. Его дни сочтены. Но пока голые плечи дрожат, пока кожа трескается, оно должно хоть немного светить.

Новый день настал очень быстро, и холод уж нестерпимый заменил собой жар. В жестяной бочке догорела последняя картина Творца. Прошла ночь, бурей повлекла к себе внимание она, была она особо лютой. Художник побежал к упавшему, внимания на такое не обратив. Художник сразу кинулся к нему, он даже не заметил, как тихо стало в доме пятиэтажном. Ангел лежал неподвижно, запеклась золотая кровь на коже его. Глаз его покрыл слой льда, и вдруг он так протаял вновь. Полководец еще жив, трещит грудная клетка от вздохов живых. Устал глаз его смотреть на калеку без рук, о чем мысль-раздумье живых?

«Пришла пора работать», - поклонился Художник смиренный – «ответить ты не можешь, я знаю, но слушай, я изложу мысли свои, пока буду смешивать оттенки, столько впечатлений во мне незабываемых! Они давно потерялись, сон безвозвратно ушел. Но не обо мне расскажет моя речь на сегодня. Ты, наверно, никогда не видел, как происходит ваша битва, если смотреть ее с людских наших низов? Я был бы счастлив, чтобы полюбоваться этим с вершин! Но это лишь мечта моя, путь этих фантазий для меня недостижим.»

Художник оживил себя светлыми мыслями, стал рядом с падшим воином и вздохнул. Почти каждую минуту показывал ему свое незавершенное произведение, вглядываясь в глазной хрусталь разноцветный, внимание свое уделяя ему. Ангел сегодня тих, больше не веет от него скорой смертью. Он грустит, целует взглядом небеса, нечто страдание окутывает душу, ведь это больно даже видеть!

«Многие мне говорят, что все это напрасно. Что не увидим мы конца, что, как и вы, сами собой же… вы мы обречены. Я видел, как в вас страны запускали ракеты, я думал, это вам вред. Но вы их даже не заметили, верно? После пламя на небосводе сияло на сорок дней. Всего лишь самими себя погубили мы. Может быть, если б мы не вмешивались в вашу битву, на выжженной земле не росли отдаленные побеги конопли. Не высыхали корни, не превращались в пыль здания. Оглянись вокруг! Это не ваша вина! Мы все сами виноваты мы, забив в свой гроб последний гвоздь в последний деревянный сук. А все говорят: "Ангелы повергли нас, под их тенями мы пропали". Это только оправдание для трусов. Когда вернешься ты наверх, не думай о нас, людях, мы все переживем, живущие скоты. Нам счастье, что мы не одни, есть создания над нами сильнее. Вам открыто, что ядерные ракеты пролетают незамеченными перед вами. И землетрясения большие, они вас лишь трогают легкими колебаниями. Ваша реакция – лишь мутная вода, волнующаяся в стакане кругами. А вот трупы и оружие ваше, они падают на нас как опасный дождь мраморный. Это всё вы должны спрятать от нас. Луна разбитая, солнце погасшее, а вам все это неудачно придаётся коже. Но все это не имеет значения, истина следующая – жаль только, что с таким взглядом я – один насторожен.»

И внезапно кости затрещали в груди, кожа потянулась, сдираясь и натягиваясь до упора. Фаленный Ангел хотел поднять свою шеи, чтобы увидеть, как выглядит все вокруг под их мором. Может быть, все так плохо действительно. Из-за них люди сошли с ума, создав себе беду? Или, может, везде, куда глянешь, взглядом упадешь в объект, упавшего товарища повстречаешь?

Но боль оказалась сильнее, агония заставила Художника скрыться подальше. Он закрыл глаза и уши, сгорбился и стиснул зубы. Ангел лишь протянул палец один, указывая на панель покосившегося дома.

«О, этот?.. Там я просто временно живу. Там остались только я и заплаканная дама, иначе ничего больше нету.» - Художник отвлекся от разговора и спокойно смотрел в сторону пятиэтажного дома, - "скоро мне придется уйти, уже чую, что-то должно произойти скоро. Война закончится вот-вот, это моя душа и видит. Виден конец ее своими глазами, взглянув наверх. На небесах все меньше и меньше вас осталось. Скоро звёзды будут совсем одни. Два месяца назад было трудно разглядеть хоть что-то, столько же, сколько пчел на реке и на поле средь утренней зари. Теперь их нету, и вас осталось меньше сотни. Я не критикую, просто спрашиваю. Не стоило ли это одной утраты, из-за чего мы потеряли прекрасную расу свободную?"

Падший задумался на мгновение, его взгляд сосредоточился на дымящихся руинах города. Он определенно сожалел о разрушениях, которые они принесли с собой своей войной ангелы гордые.

Художник продолжал писать картину, он должен закончить в срок, прежде чем отправиться в места дальние, в другой уголок, где тихо и спокойно или жара невыносимая, он надеется насладиться природой безмятежною и милою.

Сегодня змей не спешит хватать светило своим бездонным горлом и глазами игривыми. Его подхватывает ветром, он плывет по небу с копьём во лбу спокойно и телом стрелами пробитым. Война коснулась и его, она касается здесь всех, неважно, на небесах ты или нет.

«Кажется, доколе мы не увидим ночи больше, друг? Не чувствовать тепла и мороза будет нашей возможностью? И поэтому, домой я больше не спешу возвращаться. Останусь с тобою, так будет лучше обоим. Ведь там мне уже ничто не дорого и не нужно отныне. Творец...Творец был для меня человеком не последним. Когда-то он был для меня столь чудесным явленьем, сколь чудесной может быть падающая с неба полынь. Не рано он оставил этот мир, чтобы описывать картины на том свете. Но теперь их нет, они ушли вместе с ним, оставив за собою множество воспоминаний, чтобы всплывать лишь в моём очередном куплете.»

Ангел слушал проблемы, слова разные, горько оплаканные. Да и в самом деле, возможно, ему было все это интересное, ведь короткие дни человеческой жизни, кажется, незначительны, неизвестны. Ведь что важное может произойти, что там может быть у них? Мы так ничтожны, малы мы в сравнении с божественными созданиями, дёргающими за ними сих. С ними, с ангелами, которые бесконечными сущностями стали за миг.

Жара нестерпимая прерывает работу Художника безжалостно, или это всего лишь больная голова от сухости истощенная слегла? Но даже если ночи больше нет, все равно наступает время отдохнуть, почувствовав покой, оборвать бьющий по глазам и векам дневной свет. Картина почти закончена, завтрашний день этому доказательством станет. И падший ангел снова оживет, его заживление идет семимильными шагами. Может быть, ограничено двумя днями или может быть пятью, но точно не позднее февраля.

"Я лягу рядом с тобой, на мягкий матрас в тени заброшенного дома", - с одной рукой таща мольберт, Художник решает о ночлеге после долгого дня... - "если через семь часов дом обрушится, и заберет нас двоих, мне это уже совсем не страшно, ведь рядом со мной будешь ты ".

Ангел не протестует, ему безразлична кончина под камнями руин человеческих, также, как безразлично ему и даже то, что сейчас он живет в этих грозных временах без человеческих. Глаза его полны отчаяния, душу его съедают зубы сомнений и бед. Кто знает, что же творится в душе небесных соседей? Может, жалеет, что был из тех, кто развязал всё это? Может, жалеет, что по его вине всё небо стало буро красным, и сотни трупов братьев гниют и преют на земле, полной трагедий?

В песочно-жаркой сухости дня, в одиночестве мигающего строя, пыльный ветер своим горячим дыханьем словно засыпает все в мире песком беспокойным. Сияющая ночь, светла и ярка, шумнее самых громких улиц всех стран. Она озаряет и просвещает даже с закрытыми глазами, и мыслей мощными текут она течет вдоль, лишь здесь и сейчас, пока мир окончательно не пал.

День распахнул глаза, Художник им не поверил, удивление растеряло его в мире непонятных картин. Слушателя, знаемого его, раненого четверорукого друга, топит зной на камнях, берет дыхание у пламени жабрами и жаром светила.

Но стрижи с неба тёмные спускаются, тысячи цепей с крюками, их родное пространство, их сила и их связь, они кружат вокруг безжизненной птицы, подонком поднять, ввысь вдали ее увезти пытаются.

Так, восторгом, клевретен украшен, страх и ужас охватывают всё вокруг, везде видны гигантские тени, холстом и маслом безумной кисти покрытые навсегда без украшен. Цепи с крюками, растапливающими землю, камни и дома грызут своей жестокой плотью, рычаги цепей, хозяева эти загадочные, сверкающих перья цепляя и плоть поднимая, труп падшей надежды на вершину поднимая с ненавистью и любовью.

И там, на просторах, там, глубоко в стороне, ангельские лица в тумане прячутся и кружатся дымно. Цель их одна, очистить все от мертвых собратьев, царство проклятых земель, нечистоты унести за собою невинно.

"Ты видишь их? Слышишь ли слова их молитв? Это твой шанс вернуться наверх в бурю битв! Держись своего шанса, наконец-то взыщут, пригласят к ним, поднять тебя наверх! Я их попрошу, побегу прямо к ним и сейчас-же! Ты только дождись моего возвращенья с подмогой, пока не утихнет ненастье".

И Художник кричит и машет рукою своей, стараясь быть замеченным грязными силами тьмы-чистоты. Он спотыкается и падает, снова поднимается, борется и сопротивляется летающим машинам, отброшенным силой туманной красы.

Чистильщик склонился к нему, и холодные мурашки вдоль позвоночника побежали к шее наверх. Кровь в венах застыла и засохло во рту. Дыханье обернувшегося ангела чёрного тяжелее, чем горы, пахнущее серой и пылью, красные глаза смотрели прямо в душу простую, пока цепи дрожали в такт общему хору.

«Чего ты хочешь, бедный смертный? Зачем ты чистку прерываешь?», - прохрипел голос ужасный, как кашель грязного ангела грязного.

«Ты говоришь?! Я знал, я верил! Послушай, я тебе объясню! Я хочу расспросить, дай мне минуту! Я знаю, где ваш вождь, я покажу!», - поклялся Художник, вытирая испарину со лба.

Чистильщик замолчал, внимательно слушая. Он сгибался поближе, загораживая цепями солнечный свет.

«Так значит, война и вправду кончена? Ради чего вы сражались? Для чего была спущена эта адская гончая?», - светился Художник от любопытства и радости ловчей.

«Ты знаешь, ради чего ваши империи воевали друг с другом?» - ответил вопросом вдруг ангел, - «ты знаешь, что пройденные войны означают, набивают земли недугом? Вам, простолюдинам, неизвестно это, ибо правда вас рассердит. Мы - простолюдины. Мы убираем последствия войн, назначение и смысл которых нам неизвестны самим. Я такой же простой, как и ты, маленькая пустышка. Я искал только любимую, мне больше ничего не надо было всю жизнь. Продолжай свои расспросы, бедняга, все равно ничего я не знаю. Одну вещь точно поведаю- война переживет людей, вы так ничтожны, что мне вас даже жаль.»

«Но как?! И все же я был прав... мы не пройдем ваше испытание тяжёлое. Но я уверен, кто-то из людей пройдет, я знаю, что не все погибнут! И те из вас, кто завершит эту войну, дадут выжившим второй священный шанс квёлый! И возродится человечество, свободное от грехов и полипов. И вы станете покровителями для наших выживших потомков любимых!»

«Да что за глупость!?» - прорычал Чистильщик, на фанатика сердитого глядя - «разве оберегали вы, людишки, муравьёв под вашими ступнями?! Разве вы думали о каждом стебле, каждой травинке и песчинке под ногтями?! Глупый невежда, что от тебя мне ждать? Ума и чести, что за бред? Отвратительны вы все, никто желанья моего не поймет. Срам и позор, такими для нас вы, безнравственные братья. Порок и грех общаться мне с тобой, хочу только, чтоб никто не заметил, ибо за это перестают в наших кругах уважать. Вы – мусор, не стою я с тобой в одном ряду. Слишком был я щедрым или глупым, что с тобой до сих пор говорю!»

Чистильщик замахнулся на Художника рукою когтистой, наглого муравья задушить хотел нечистого, агрессией своей разгоряченной, душистой. Но Художник в страхе не задрожал, откровение на голову с небес упало, язык заплетается, в сердце охлаждение холодом пронзающим, пока кровь лилась в мозг не спеша.

«Знаю я, где ваш вожак!» – гордо воскликнул он, рукою прикрываясь, - «убивать меня вы не решитесь! Проклятые вы звери, спасителя воеводы своего не тронете больше! Вон, видишь, на камнях лежит он, ранен еще, но жив, по моему хотенью, благодаря моей голове взъерошенной!»

«Ты говоришь про того сумасшедшего? Как смешно, глупее ты самого себя и крысы невежественней! Это Фу-Далу, когда-то воином могучим и свирепым он был. С грустью смотрю на то, кем стал за эти дни. Иронично, слишком иронично!»

«К чему клонишь, падальщик, к чему ты задвигаешься!? Ты что-то знаешь. Говори! Только так я прекращу своё позорное существование рядом с тобою, так гадко насмехающимся!» – С гневом размахивал рукой Художник, взглядом жгучим тело тёмного ангела пронзая пророческое.

«Как я и говорил, жесток он был. Не только к врагам своим, но и к людишкам невинным. Всего не расскажу, хоть и знаю немного. Но для своего удовольствия… Над вами смеялся, из вашей кожи извлекая грязные хрупкие тела, на цепях оставлял висеть, пил вашу кровь, словно вина. Он любил на вас осуществлять свое жестокое насмешливое искусство. И иронично, что вы его спасли от гнилой судьбы гнусной!»

«Это неправда… Нет, он не такой!» – крикнул и упал на колени Художник, не веря словам чистильщика, затаившихся в его душе.

«Он был настолько скверен и ужасен, что заслужил в спину кинжал, да так и был на землю сброшен. Теперь иди, букашка, ты мне наскучил и слишком многое тебе я рассказал, больно ты в своих сужденьях ненадёжен.»

«Да, я уйду. Но знай, он больше не такой! Не забирай его, тебе же будет лучше. Когда восстанет он, когда распустит крылья… вы все падёте на колени, я вам клянусь, я его не брошу!»

Художник шел прочь, бугорки обнимая, не смотря на сомнение, злобу и страх в груди своей. А душа его разорвана на части, разрывается внутри, гневом и сомнением трясется без конца, ничего не понимая.

Преданный своими Фу-Далу лежал на камнях, ему это стало обычным, как сон на гранях. Он смотрел в небеса, зияющие алым, как будто на что-то злостные, чужие, корявые.

«Странно,» - сказал подошедший Художник, внезапно явившись обратно, - «кровь же у вас золотая! И почему же небо не блестит желтизной? Чья это кровь? Кто пролил ее, скажи, почему?»

Из кармана бинты Художник достал, пострадавший лежал, в мыслях уйдя далеко в небеса.

«У тени в цепях я смог разузнать, тебя они не возьмут, не стоит печалить», - он лечил Фу-Далу, бинтами покрывая раны, мысли изливал про себя, глубоко одурманен, - «Ты преданный был, ударили тебя без предупреждения! Они говорят, ты дрался, как чудовище, свирепей голодного зверья. Твоя ярость их напугала, вот почему нож в спине оказался. Но было еще кое-что, что теперь стало и мне известно.»

Художник замолчал, сомнением заглушен, горло сжимал раскалённый ком, не давая слово сказать незаслуженно. Имя Фу-Далу, завывая, про боли рассказал, бинты сжал он кулаками, в боли истерзанный кровью.

«Ты не сможешь ответить, и не нужно мне этого. Я вижу все в твоих глазах, взгляде твоем чистом. Смотри на меня, смотри и покажи свою правду, только тебе я предан!», - их взгляды встретились, Ангел уже хотел подняться, но не мог, - «ты был настолько жесток, что людей избивал, убивал? Ты их резал, в небесах души карал? От того небо всё стало алым, кровавым? И от твоих кошмаров крики по ночам всем слышны? Нет, я не верю, но на меня посмотри, покажи мне всю правду, Фу-Далу!»

Фу-Далу, слезы льют как реки молотом сильным, на Художника гнев проливает жидкий огонь. Он кулак поднял, алчной яростью обжигаемый, благоговейный трон мог бы стать его огненной наградой.

Но Художник, оглушенный, увернулся умело, оскорблённым взглядом, полным неделимой печали от посмотрел на покосившееся четверорукое тело.

«О неверный всё же был здесь я, а не другие. Я совершил ошибки и заблуждения. Гнилой мусорщик имел право на свои суждения!»

Живот острыми рёбрами был ранен, кровь гуще гущи, Фу-Далу за смерть Художника так дорого бы платил, если был бы отпущен. Кричал он, крик рвал воздух и раздражал позвонки, затем он ослаб, кровавыми реками заливая бинты и платки.

Художник упал, на коленях рыдая негромким голосом, рукою прятал своё израненное лицо.

«Я был наивным, думал, что все вокруг глупцы и невежды. А вы оказались простыми тиранами, на нас поплевать вы хотели потешно!»

Он поднял тяжелый камень, пальцы почерневшие в него вонзил, над собою высоко поднял, бездушным взглядом прощался ледяным. И с размаху ударил Фу-Далу в кривое лицо, бил до крови, весь измазавшись, раненный ангел отстоять не мог своего.

Тело обмякло, череп разбился, Художник без сознания упал рядом с ним, затворив оба века и в сознании своём растворился.

Открывая глаза – ветер ласкает лицо, кирпич трещит под ногами. Он совсем в другом месте, он вовсе не там, не внизу, далеко. Он стоит на окне, уставив свой взгляд в горизонт, и понимает, что внизу целых пять этажей полёта свободного и тёплого, как свежее молоко. Стремится взгляд к далеким краям, осознает он свою высоту огромную, явную. Пять этажей внизу, вольного покоя полета, ничто уже не держит его, надежды на счастливый исход упущен, конец коротких дней отсчёту.

Этот дом в пустоте брошен, бездушный, глухой. Даже девушка на втором этаже замолкла, одинокой осталась, слепой и немой. Расправляются крылья, душа внезапно освобождается. Это первый и последний полет, мгновение, что птицей словно кто-то к лицу руками тянется.

Лишь мальчик стоит, умнее остальных, небеса из Хроноса греха не позанял. К Художнику он с вопросом смотрит, руками закрыл лицо свое бедное. Тот повернулся, добрым взглядом улыбнулся и замер. С голосом нежным сказал: «Не продолжай моё дело, оборви этот круг. Не подбирай моё тело, на небесах оно окажется вдруг.»

Мальчик кивнул, слезу устремил, в уголке он скрылся, затих. Художник полной грудью вдохнул, последнюю кислоту воздуха ощутил каждым лёгким. Бесстрашно шагнул, глаза закрыв, пятого этажа тело исчезло в полёте. Радость паденья эта, осознание, что всё было зря. О, как высок и далек пятый этаж. О, сколь далек, о Боже, сколь мучит! Когда же встретит любимая земля тело, упавшее с туч?

Я вижу в кружеве чёрных ветвей Ангелы кружат, чёрт бы их побрал. И с каждым днём всё отчётливей я слышу, как они над нами угорают.

Я весь в отца. Не могу я больше с глазами закрытыми, слишком страшно лететь в темноте позабытой! Где-же мой дом? Куда я попал? Нет земли под ногами уже целую вечность!

Родная земля. Горячие камни. Они встретились с моею спиной, с моим характером беспечным. Словно молния, в позвоночник ударив, вышибла душу вместе со мной.

Открываю глаза. Наконец-то полёту конец. Как высоко небеса, как-же тихо там. Не могу даже крикнуть, словно в рот набили свинец. Оттуда меня сбросил какой-то подлец.

Мои руки… мои чёртовы руки болят, в них не осталось не сломанной кости. Мои рёбра вогнулись внутрь меня, на лице моём столько крови и грусти…

Как больно… больно-то как! Я никогда не ощущал такой боли!..

Я слышу шаги, ко мне неизвестный бежал. Я видел его, он показался из вечернего солнечного блика на каплях росы, к моему телу спеша. Однорукая тень, уронив свою кисть, размотала бинты на обрубке левого предплечья своём.

Какая ошибка. Не подходи ко мне, слышишь?! Почему я не могу говорить?! Нет, глупец, какая наивность! Не повторяй же ошибку мою! Я знаю, чем кончится эта людская милость…

Моя картина… незавершённая… стоит на лугу. Она не дождётся Творца своего.

Так вот она, правда? Какая ирония! Я всё-таки стал равен… небесному… существу…