Хозяин автозаправки

Глава 1

В прошлый четверг на севере вспыхнуло. Горело пару дней. Ярко горело, и днём и ночью, освещая песчаные барханы на многие километры. Следом в ту сторону прошёл военный караван — десятка два людей, гружённая под завязку техника. Уси всех подробностей не видел, издалека наблюдал: к его невезению поднялась буря, полностью перекрывая обзор. Обратно никто не вернулся.

Уси жил на заправочной станции, погребённой под слоем песка по самую крышу. Куда глаза доставали, простиралась песчаная пустота. На юге раньше стоял город. Уси видел, как бывший мегаполис похоронил себя под собственным весом, оставив кратер — гробницу древнего железобетонного бога. Теперь боязно туда ходить. Раньше — бегал, как ночь наступала: ищейкой шнырял по пустым улицам, домам, магазинам, воды найдёт, консерву завалявшуюся. Много за ходку приносил. Но после появления гнезда песчаников бросил гиблое дело, и не зря. Теперь города нет...

Уси лежал на крыше, укрытый тряпичным навесом. Со стороны и сам походил на гору ветоши: тело в обмотках, лицо закрыто, на глазах — затемнённые очки. Смотрел в прицел болтовки, кроме бесконечного знойного песчаного ландшафта ничего не видел. Воздух дрожал, перетекал — густой, тягучий — рябил, размывая очертания редких построек и высохших кустарников. В отдалении из-под корней пня вылезла мелкая тварь. Сурок? Медоед? Может, смесь других, отдалённо похожих животных. Не имело значения.

Эту самопальную винтовку, собранную из металлолома на коленке, выменял у одного старика за полтора литра бензина. Конструкция донельзя простая: длинная труба, пистолетная рукоять, спуск и сам механизм досылания. Уси вложил патрон и закрыл затвор с негромким щелчком. Подождал, пока грызун-переросток перестанет крутить головой. Медленно потянул за спуск. Эхо хлопка унеслось за барханы. Зверёк дёрнулся и забился в предсмертной агонии.

Уси отложил оружие и привстал. Еще несколько минут крутил головой. Звук здесь разносится далеко, порой привлекая незваных гостей. Было чисто.

Спустился через люк внутрь заправочной станции, переоборудованной под убежище. Стеллажи превратились в полки под разную мелочь, за стойкой с кассовым аппаратом лежал грязный, почерневший от времени матрас. В другом углу была кухня: стол, рядом с печуркой, на которой он готовил. Труба уходила под крышу, подоткнутая тряпками. Уси старался готовить исключительно потемну, когда дым не так заметен. С солнечной стороны здание закрывал толстый слой песка, а ночью температура опускалась до десяти-пятнадцати градусов, заправочная станция успевала остывать, впрочем, это не спасало от жары.

Взял со стола небольшой нож с обмотанной изолентой рукоятью и изношенным от сотен заточек лезвием. Приоткрыл дверь, ведущую под ржавую кровлю, укрывающую ветхие бензоколонки.

Уси хищником, пробирался к добыче, утопая в горячем песке, не переставая вертеть головой и вдыхать горячий воздух сухими бойницами ноздрей. Обжигающие песчинки просачивались в ботинки, точно сварочные опалины, резкие порывы сухого ветра обдавали огнём всё тело. Палящее солнце стояло в зените, разогревая этот мир на медленном огне.

Под песню идти было легче. Он запел сиплым, едва слышным голосом, приоткрывая пересохшие, растрескавшиеся, словно щербатый асфальт, губы:

— И раз, и два — и мы пройдём сквозь бурю, сквозь песок. Мы — дети солнца, дети пустынь. Даже ад нам покажется раем. И всё нипочём нам, людям забытого края, где горнило солнца и зыбучий песок сменили моря и леса, прохладу прежнего мира…

Уси замер над тушкой. Жёлтая бесконечность окрасилась тёмно‑багряным, и этот цвет неторопливо впитывался в песок, постепенно бледнея.

— М‑да… А что ты, брат, такой хилый?

Он поднял зверя за задние лапы, взвешивая. Разочарование насчёт тушки, будто бы сидевшей на диете, было явно наигранным. Уси радовался: сегодня он будет есть мясо. Сегодня он будет есть.

По возвращении не спеша разделал зверя и закинул в печку дров. Благо в округе их было в достатке — в паре километров к востоку стоял лес. Каждому бы увидеть это зрелище… Квадратные километры сухих, лысых десятиметровых свай.

Ему не раз приходилось болтать с караванщиками, проходившими неподалёку. Некоторые рассказывали, что стоял тут раньше лес без конца и края — зелёный, с реками и озёрами. Сейчас нынешним детям расскажи, что в далёкие времена вода была повсюду и даже падала с неба, — у виска покрутят. А расскажи про зиму с её жгучими морозами и метрами выпавшего снега, — закидают камнями.

День тянулся за днем, неделя за неделей. Уси продолжал гонку с озлобленной на весь мир старухой-судьбой. Изредка выбирался на охоту, но большую часть его рациона составляли жуки и тараканы, не вымершие даже под знойным пеклом. Всё им нипочем, тараканам этим: холод, жара, ядерный рентген — всё переживут... Чего нельзя было сказать о человеке.

Человек почти сразу сдался. Остался только Уси да группки злых, невоспитанных бродяг, готовых задушить и без того едва сохранившийся род человеческий. Это из года в год не менялось, наоборот, усугублялось. Мало тварей, жрущих всё, что подвернется под пасть! Нет, человек опаснее любой твари.

Уси лежал на крыше, мечтательно осматривая округу в поисках добычи. Песчаника бы сейчас упитанного, да разделать на сочные стейки, запечь на жиру — такого на пару недель хватит. Большого, метра четыре в длину и под сто килограммов весом. Панцирь твердый, а под ним — розовое мясо, ничем не уступающее куриному. А зубы у него острые, пластины крепкие — можно после с караванщиками в бартер сыграть. Но мечтам воплотиться было не суждено: эти опасные, вечно голодные твари сами целиком проглотят и не подавятся.

За пару часов, с перерывами, естественно, Уси видел только уставших, грязных людей, бредущих на север. Один, второй, третий... Что им там, медом намазано, что ли? Гейзер с ледяной водой из-под земли бьет? Прутся и прутся, мельтеша перед прицельной сеткой. Один такой проходил близко, метрах в десяти. Тогда Уси не выдержал, закричал:

— Вы чего туда все прётесь? Что у вас там на севере? Места какие интересные, без песка и обжигающего солнца?!

Бродяга, не сбавляя шага, крикнул в ответ:

— Спасение там! Спасение! Не веришь — сам сходи проверь! Все ушли, никто не вернулся, там все остались! Один ты на крыше со своей винтовкой день за днем лежишь, как умалишенный!

Долго Уси ворчал вслед уходящему мужику, чья спина размывалась в мареве зноя:

— Спасение... Спасение, ну как же! Нет в этом мире спасения, проклят он на сотни лет вперед, как прокляты и мы! Род наш безнадежный, допустивший такое. Вон, в Ханстве за лесом старику глотку перерезали за канистрочку воды. Вдуматься только: канистрочка, три литра — не больше, теплой, подтухшей воды. Спасение в сердце должно быть, чтобы не допускать подобных вещей ни для себя, ни для других. А те, кто измеряет человеческую жизнь литрами влаги, прутся на север в поисках спасения. Вдуматься только!..

Уси бы точно сплюнул с крыши, но слюны не было — рот пересох. Нельзя в таком климате разговаривать, нельзя. Уси знал это, но всё равно ворчал.

— А я вот пойду! Пойду сам проверю, что там, на севере том, и вернусь, чтобы людям рассказать, чтобы всё выложить перед ними и доказать: нет там спасения. Нет!

Уси резко поднялся, едва не выронив из сухих пальцев болтовку. Раскаленный ствол обжег ладонь. Злость вместе с голодным урчанием хлынула наружу, выгоняя ставшую частью Уси апатию.

Он заставит их разуть глаза. Он дойдет до севера, чего бы ему это ни стоило, заглянет вглубь их «спасения» и вернется обратно. Притащит оттуда пригоршню жгучего песка, чтобы швырнуть в лицо каждому.

Спускаясь по ржавой лестнице, Уси пересчитывал патроны и прикидывал, сколько съестного осталось в заначке. Тщательно, размеренно собрал скарб. Напоследок окинул заправку, подарившую ему убежище на долгие годы. В косых лучах солнца кружилась серая пыль, точно мириады звезд на ночном небе, а раскуроченный холодильник посмотрел на мужчину его же мутным отражением. Уси — «сумасшедший с автозаправки», как называли его в спину местные, — отправился в путь, поправив на плече неудобные лямки рюкзака.

Километр за километром, день за днем. На пределе сил человек двигался сквозь песчаные дюны, останавливался передохнуть в ветхих постройках. Сколько раньше было этажей в этом состоящем из стекла и бетона здании — страшно подумать, а кто обитал на первых уровнях, там, под тоннами песка, — и подавно. Ночью он изнемогал от холода, днем — от палящего солнца. Он шёл по некогда обжитым городам, шёл по безлюдным пустыням, встречая на пути лишь обугленные тела не нашедших спасения бедолаг да остовы сгнивших машин. Прятался от бандитов, зарывшись в песок, отбивался от пустынных собак, а отбившись — пировал. Плотная ткань прилипала от пота, по черным, слипшимся в колтуны волосам стекали капли. Щетина нещадно чесалась, рюкзак неприятно болтался на плечах тяжелым грузом, тянувшим обратно, домой.

Человек шел и пел, вдобавок ему хотелось смеяться, когда на горизонте показались бесконечные колонны брошенной техники; он понимал, что наконец-то пришел, и от этого осознания внутри всё переворачивалось, перекручивалось, клокотало, хотелось кричать, но вместо крика он хрипло запел, обращаясь к небу:

— Пам, пам, пам, па-пам... Мой путь непрост, оттого и чудесен, посмотрите, люди, мне всё по плечу! Песок мне не страшен, пока в груди не затухла свеча! Я буду гореть, чтобы жилось вам легче, но не позволю миру сгореть, и пусть надо мной солнце беспечное, выплюну пепел в лицо бесконечности.

Техника застыла невпопад, никому не нужная. Даже не забрали поклажу, сгрудившуюся на крышах и багажниках, а некоторые машины уже засыпало по самые капоты. Повсюду был разбросан мусор, чернели пепелища от костров, сирели купола палаток — безлюдно, тихо, одиноко.

Человек больше не пел. Он шаркал на подворачивающихся ногах сквозь палаточный городок. Ботинок на нем не было — лишь перевязь из пропитанной кровью тряпицы. Ступни, изуродованные многодневным путешествием, кровоточили и нещадно болели. Он подошел к одной из машин и открыл пассажирскую дверь, улыбнулся, его пересохшие губы от этого движения лопнули алыми паутинками. Мужчина сглотнул. На сиденье, прогретого до промышленной печи автомобиля, лежала пятилитровая канистра. Уси огляделся, боясь прикоснуться к добыче, но вокруг никого. Он шустро схватился за баклажку, откручивая крышку. Ожидал увидеть всё что угодно: бензин, мочу, но никак не воду. Чистую воду! Он закинул тяжелую бутыль кверху, жадно напиваясь не стесняясь расплескивать дефицитную влагу на сухую землю. Глотал горячую воду до тех пор, пока в глазах не начало темнеть, а следом опрокинул остатки прямо на голову.

Он пошел дальше, с любопытством оглядывая округу. У одной из палаток еще подымливал костерок: на двух рогатинах, на металлическом пруте, висела упитанная ящерица. Обмотав руку лежавшей неподалеку ветошью, Уси схватил прут и со звериным аппетитом накинулся на мясо. Жуя он брел дальше, продолжая вертеть головой, словно ребенок, забытый в парке развлечений после закрытия. Наконец вышел из лагеря, откинул прутик в сторону, вытер губы рукавом.

И застыл.

Перед ним простирался исполинский, идеально круглый кратер, на дне которого застыл оплавленный и остекленевший песок. Посреди этой стеклянной воронки, прямо в центре, высился огромный сталактит, застывший каплями некогда раскаленной магмы. Военный караван не сгинул — два десятка тяжелых машин выстроились на самом краю обрыва. Их двери были распахнуты настежь.

Тысячи людей — бродяги, караванщики, женщины, и те самые солдаты — стояли на коленях прямо на раскаленном стекле; многие из них уже лежали навзничь. Губы оставшихся в живых едва шевелились. Их пустые, выжженные глазницы были неотрывно устремлены на оплавленный камень. Они нашли свое спасение. Окончательное, вечное спасение от жажды, голода, зноя и самих себя, обратившись в грязные живые статуи, замершие в едином порыве молитвы новому, безжалостному богу.

Уси медленно опустил взгляд. У его окровавленных ног лежал чистый, запекшийся кусок стекла. Но не он привлек внимание, а щелканье — разъяренное, яростное, бешеное щелканье. Уси нагнулся, перевернул стекляшку и стряхнул налипший песок с наполовину зарытой белесой коробочки, отчетливо чувствуя сквозь першение в горле сладковатый привкус меди. Дозиметр. Зашкаливал. Спасение… Он ведь обещал вернуться и бросить им в лица пригоршню этого жгучего песка. Вот только возвращаться было больше некому.