Хороший вопрос, товарищ перевозчик!

Глава 1

Петухи орали так, будто наступил конец света. Снова. Семён медленно открыл глаза и уставился в дощатый потолок, по которому плясали пыльные солнечные лучи. Так же медленно его голова и тело приходили в себя.

Июль 1968 года.Где-то в Поволжье.Раннее утро.

Он лежал на скрипучей железной кровати, застеленной старым ватным одеялом. Подушка пахла сушёной полынью и чем-то неуловимо домашним — так пахли постели в деревне у бабушки, когда он ещё мальчишкой бегал босиком по росистой траве.

Рядом, на такой же кровати, свернувшись калачиком в обнимку с автоматом, дрых Лёха по прозвищу Шплинт — молодой высокий белобрысый паренёк с щелиной в зубах. Он казался тощим даже на фоне остальных. Даже на фоне скелета. Стрелок от бога. Когда постарается, способен выбить глаз у двух белок с одного выстрела.

У противоположной стены, на лавке, застеленной тулупом, спал Костик. Он же Глаз — серьёзный мужик лет тридцати, бывший заводской техник, умевший из куска рельсы, дырокола и зубочистки собрать пулемёт. Собирает и разбирает автомобиль с закрытыми глазами.

Братья-близнецы Толик и Боря устроились на печи — оттуда доносился сдвоенный храп, ровный, как работа двухтактного мотора.

Деревенские определили их на ночлег в пустующий дом у околицы — покосившийся, но крепкий, с уцелевшей печью и стёклами в окнах. Редкая удача.

После Катастрофы такие островки жизни остались чудом — где-то люди жались к чудом уцелевшим деревням, где-то к заводам, где-то к бандитским схронам. А здесь, в Поволжье, где сама земля ещё помнила Войну, люди держались особенно крепко.

Семён крякнул, сел, потянулся к кобуре — привычка, въевшаяся ещё с фронта. Ему опять снилась Война. Ноябрь сорок второго, холодная волжская вода, переправа под огнём и лицо комбата. Комбат орёт, Семён чувствует, как надрывается его глотка, но слов почему-то не слышно. В этих краях, сны о войне приходили к нему особенно часто.

Он растолкал свой дружный отряд. Позавтракали чем бог послал — кашей из деревенского проса, куском хлеба, кружкой горячего травяного отвара.

Во дворе их уже ждал дед Михей — сморщенный, как печёное яблоко, с длинной седой бородой и глазами хитрыми, как у цыгана. Рядом с ним лежала большая металлическая коробка.

— Принимай товар, служивый, — прошамкал дед. — Сказали: особо ценный. Веришь — даже не вскрывали. А любопытно же, шо там.

Ящик был аккуратный, серо-стальной, с какими-то заводскими клёпками.Как открывать — непонятно. Размером примерно с большую радиолу: сантиметров шестьдесят в длину, сорок в ширину, тридцать в высоту. Без подписей, без ведомственных штампов. Странно.

— А заказчик кто? — хмуро спросил Семён, принимая груз.

— Хороший вопрос, товарищ перевозчик! — пожал плечами Михей. — Не знаю я.Сказано передать кому надо. В город, в клуб. Там ждут. Оплатят щедро, обещали.

Семён слегка приподнял коробку. Тяжёлая, но не оружие — боеприпасы он бы носом учуял. Не продукты — не пахнет. Может, медикаменты? Или какая-нибудь довоенная документация? До Катастрофы многое пытались спасать — чертежи, патенты, бумаги наркоматов. Теперь всё это стоило бешеных денег.

— Ладно, — вздохнул он. — Крепим.

Втроём они уложили коробку в кузов ЗИЛа, прямо за кабиной — самое защищённое место. Семён сам нарезал старые автомобильные камеры, выложил дно и стенки, чтобы амортизировало. Сверху ящик притянули к кузову брезентовыми ремнями — ещё довоенными, крепкими, как характер фронтовика. Шплинт для верности примостил сверху пару мешков с песком — мол, от пуль лишняя защита и от тряски амортизация.

Машина у них была что надо — ЗИЛ-157, переделанный ещё в первые месяцы после Катастрофы на одном из уральских заводов, который ещё худо-бедно функционировал. Кабина усилена стальными листами, борта наращены, над кузовом — ручная турель с ДШК, который Глаз звал «Дусей». Впереди, на капоте, торчал спаренный курсовой пулемётик — маленький, но злой. По бокам висели самодельные дымовые гранаты из консервных банок. Сзади тащились два мотоцикла «Урал» с колясками, в каждой по пулемёту — это уже маневренная группа: братья-близнецы Толик и Боря. Те ещё сорвиголовы, но верные. Они в отряде недавно, но уже показали себя с лучшей стороны.

Колонна тронулась. Впереди рычал ЗИЛ. Сзади пристроились мотоциклы, пыля по разбитому асфальту. Дорога вилась через бывшие колхозные поля, заросшие бурьяном, через сгоревшие хутора, через остовы комбайнов и полуторок, застывших на обочине навсегда. Где-то справа угадывалась широкая лента Волги — тускло блестела под июльским солнцем.

Семён крутил баранку, изредка поглядывая на горизонт. Дорога проходила тихо, расслабляюще. Лёха и Костя в кузове со скуки начали напевать "Эх, дороги...". Водитель старался не терять бдительности, но не удержался и погрузился в думы о своём.

После Катастрофы 1966 года всё полетело к чертям. Что случилось — никто толком не знал. Одни говорили про американские бомбы, другие — про неудачный научный эксперимент, третьи — про кару небесную. Небо тогда полыхнуло алым, земля вздрогнула, и в один миг большие города перестали существовать. Без радиации, без дымовых грибов — просто чудовищные разрушения.Как если бы сама реальность треснула. Людей полегло не меньше трёх четвертей. Связь с миром оборвалась — что там за границами СССР, не ведал никто. Были подозрения, что там всё было тоже самое. Иначе на советской земле объявились и француз, и американец, и англичаненин, и жаждущий мести немец.

Но советский человек на то и советский, чтобы выживать сообща. Общины, артели, бригады — кто как мог, так и держался. Оставшиеся в живых партийцы и комсомольцы, не щадя себя, пытались снова собрать Страну Советов из того, что осталось. Но, увы, они погрязли в собственных конфликтах и противоречиях. Так что объединения всех советских людей под одной властью в ближайшее время ждать не стоит.

Конечно, были и бандиты. Урки, головорезы и отморозки. И бандеровцы. Их, почему-то, не получается истребить до конца. Они обосновались в брошенных складах с оружием и начали промышлять грабежом и нападениями.

Бандиты первые придумали превращать автомобили в боевые машины с пулемётами. Перевозчикам нельзя было отставать. Они тоже переделали машины. Перевозили грузы и людей в колонне с не менее тремя единицами техники. Один автомобиль — самый вооруженный, самый защищённый, самый большой и вместительный. Другие — менее защищённые и вооруженные, но более маневренные.

Когда сталкиваются перевозчики и бандиты, разговор как правило короткий — пара очередей, металлолом и трупы.

"Эх, дороги..." в кузове допеты. Пришло время для "На поле танки грохотали".

Семён старался не обращать внимание. Он не любил военные песни. Не любил вспоминать о Войне, которая отняла у него всё.

Семён не любил думать о том, что происходит сейчас. После Катастрофы он потерял всё. Снова. Жизнь дважды сбила его с ног дважды. И до сих пор он не может восстановится.

Он постоянно чувствует себя слабаком. Ему кажется, что остальные гораздо лучше справляются с жизнью. Семён же предпочитает постоянно что-то делать. Или думать о чём-то, что не связано с текущим моментом.

Дружный отряд организовался как-то сам с собой. Выжить в одиночку в этом мире нереально. Но Семён был как будто бы сам по себе. Его и отряд связывали скорее деловые отношения.

Семён крутил баранку, перевозил грузы и пассажиров, организовывал отряд. Но всё время чувствовал, что он должен быть в другом месте и делать что-то другое.

До полудня было спокойно.

Потом проснулось чутьё Кости Глаза. Он посмотрел в перископ. А затем громко свистнул.

— Семён Глебыч! — крикнул Глаз — Справа, в лесополосе! Бандиты!Две тачки. Кажись, Победа и ГАЗ-51. Идут наперерез.

Семён вышел из полутранса и выругался сквозь зубы.

— Шплинт, готовь Дусю. Близнецы — рассредоточиться, не подставляться! — скомандовал он в микрофон на торпеде.

Лёха взял врагов на прицел.

Зил сильно прибавил в скорости и свернул на равнину. Поднялась дорожная пыль.

Близнецы на мотоциклах подотстали, чтобы напасть на бандитов сзади.

Бандиты приблизились и пошли в атаку.

Победа рванула вперёд.Из её люка высунулся мужик в сварочной маске, целясь из ручного пулемёта. ГАЗ начал приближаться к ЗИЛу с фланга.

Близнецы приблизились к ГАЗу сзади. Но внезапно открылся кузов. Два бандита начали расстреливать мотоциклистов. Толик взял вправо. Он сумел уйти от автоматной очереди. Глупо их подловили, но нужно как-то выкручиваться. Он решил дать газу и атаковать кабину справа.

Борю похоже задело. Он увёл мотоцикл влево и скрылся за броней ЗИЛа.

Загрохотало. Пули зацокали по броне ЗИЛа, оставляя вмятины.

— Твою Люсю! — громко выругался Семён, почувствовав боль машины, как свою.

Шплинт дал ответную очередь. Длинную, громкую и злую. Лобовое стекло Победы пошло трещинами.

— И на что они надеятся? Глупцы! — негромко сказал Глаз. Грохот боя не позволил никому услышать его слова.

Водитель бандитской тачки вильнул, но удержал руль.

— Шплинт, займись Газом! — крикнул Семён. — С этим я разберусь!

Шплинт повернул пулемёт и переключился на другую машину. Семён зажал кнопку рядом с рулём — курсовые пулемёты залаяли, выбивая искры из капота «Победы». Та задымилась и резко сбросила скорость.

Семён, как смог, обогнул Победу, чтоб не врезаться и не перевернуться. Душа чуть не ушла в пятки. В той машине никто не мог выжить.

— Молодцы! — заорал Глаз, но тут же схватился за автомат.

ГАЗ прижался к ЗИЛу максимально плотно. Три бандита в кожаных куртках начали вылезать из кузова, пытаясь перебраться на ЗИЛ. Пулемёт Шплинта никак не мог их достать.

Первый бандит зацепился за дверь кузова ЗИЛа. Он, как смог, открыл её и тут же бросил дымовую гранату, которая была у него на поясе.

Глаз закрыл нос и рот руковом. И открыл огонь по дверь. Он не был уверен, что попал.

Тем временем Толик продолжал атаковать кабину. Наконец удалось пробить броню и мотор загорелся.

ГАЗ резко развернуло. Шплинт дал очередь по двум бандитам, сумевших удержаться на кузове вражеской машине.

Из-за дыма Глаз уже ничего не видел. Но смог услышать, что в его сторону ползёт бандит.

Враг выстрелил. Костя успел увернуться. Но плечо задело рикошетом. Стараясь не обращать внимание на боль и нехватку воздуха из-за дыма, Глаз выстрелил на звук. Услышав вопль понял, что попал.

Костя дополз до тела и столкнул его из кузова. Как смог, широко раскрыл дверь и вдохнул свежего воздуха.

Бой был окончен.

— Все целы? — спросил Семён через микрофон.

Все ответили через свои микрофоны.

— Порядок! — сказал Лёха.

— Царапина! — сказал Костя

— Всё хорошо! — сказал Толя.

— Задело руку! — сказал Боря. — Заживёт!

Они решили продолжить движение. Останавливаться для перевязки и для пополнения запасов из машин бандитов не безопастно. Где-то рядом должна находиться их база, а значит могут напасть другие. Лучше убежать как можно дальше.

К вечеру добрались до условленного места — возвышенность, где когда-то был пионерлагерь. Они были уже далеко от поля битвы с бандитами. Местность хорошо просматривалась. А значит, шансы нового нападения минимальны.

Развели костёр. Шплинт готовил еду. Толик оказывал помощь Боре и Глазу. Семён копался в машине.

Через полчаса еда была готова. Все уселись вокруг костра на ящиках и стали с большим энтузиазмом поглощать пищу. Все, кроме, Семёна. Он ел медленно, задумчиво, и как будто, неохотно.

— Дядь Семён, — внезапно обратился Толик к старшему. — А как думаешь... что это было? Ну, Катастрофа? Мы ж так и не знаем.

Семён пожал плечами.

— А бес его знает. Я на фронте всякого навидался, но чтоб целые города в щебёнку без единого взрыва... — Он попытался отправить в рот кусочек. — Батя мой, помню, рассказывал, как в Гражданскую тоже всё рушилось, только тогда люди меж собой воевали. А тут... может, и правда наука какая шальная. А может, бог на нас осерчал за что. Мне иногда кажется, что он требует от нас слишком многого.

— Коммунист, а про бога говоришь, — усмехнулся Глаз. Он уже успел поесть, скрутить самокрутку и теперь уже вовсю пускал дым.

— Да как тут не поверить, — ответил Семён. — Раз происходит столько всякого, что не способны объяснить ни Маркс, ни Партия. Идея ненастолько важна. Можно делать мерзкие вещи прекрываясь Богом, Партией, да всем, чем удобно. А нам сейчас вот что надо: просто жить и помнить, что человек человеку — не волк, а брат. Просто строить мир, где хорошему человеку будет хорошо жить. Поэтому мы победили беляков. Поэтому мы победили фашистов. Потому что за добро были, а не за людские пороки.

Через полтора часа отбой. Ночь прошла спокойно.

Наутро двинулись дальше. К обеду прибыли в город. Бывший райцентр, теперь — островок цивилизации. Улицы расчищены, дома подлатаны.Они нашли клуб. Здесь работал только один клуб.

У входа уже ждал заказчик — Игорь Кузьмич, пожилой лысоватый мужчина в старом, но чистом костюме и с галстуком-бабочкой. Очки в роговой оправе, бородка клинышком. Глаза горели фанатичным огнём.

— Вы приехали вовремя! — воскликнул он, едва не бросаясь к ЗИЛу. — Я ожидал вашу группу именно сейчас.Дайте, дайте сюда, поскорее!

Ящик выгрузили в фойе клуба. Козьмич достал из кормана маленький ключик. Нашёл на ящике два малозаметных отверстия, просунул в каждое по очереди ключ и повернул.

Ящик открылся.

Внутри оказались бобины, уложенные в индивидуальные войлочные гнёзда — каждая в своём кармане, чтобы не тёрлись друг о друга. Сами бобины дополнительно обмотали промасленной бумагой от влаги. На каждой — бирка с надписью "Бриллиантовая рука. Реж. Гайдай. 1968".

Семён присвистнул.

— Это что ж, кино?

— Кино! — засмеялся заказчик. — Самое настоящее! Вы не представляете, что вы привезли! Это единственная копия, чудом сохранившаяся! Сегодня вечером будет особый показ для особых зрителей! Прошу вас, оставайтесь! Вы мои гости!

Отказываться никто не стал. Тем более что за доставку отсыпали столько патронов и консервов что поездка окупилась с лихвой. Даже если учитывать повреждения техники и ранения.

Вечером в зале кроме отважного отряда и Кузьмича было ещё человек пять. Какой-то очень важный человек и очень серьёзная охрана. Семён даже предположить не мог, кто это.

Застрекотал проектор, и на белом полотне экрана возникла знакомая заставка "Мосфильма", напоминавшая о старых добрых временах.

Фильм начался. Яркое, цветное, искрящееся юмором кино про незадачливого контрабандиста, про "чёрт побери", про "не виноватая я, он сам пришёл". Никулин, Миронов, Попанов, Мордюкова.Всё было таким... живым. Будто и не было никакой Катастрофы. Будто все они были ещё живы.

Костя тихо подпевал: "А нам всё равно, а нам всё равно!" У Шплинта текли слёзы — то ли от смеха, то ли ещё от чего. Глаз улыбался своей скупой улыбкой, а близнецы просто смеялись, иногда очень громко.

Когда пошли титры. Включили свет. Грёзы опять сменились реальностью.

Но Семёна терзали смутные сомнения. Что-то здесь не складывалось.

Он подошёл к Кузьмичу.

— Слушай, а можно вопрос? — спросил он тихо.

— Конечно, дорогой товарищ!

— Ты сказал — фильм довоенный. Но там, на бобинах, написано: 1968 год. А Катастрофа в шестьдесят шестом случилась. Ни студий, ни режиссёров не осталось. И видно, что снято не в шестьдесят шестом году, а позже.Как же так? Кто и когда снял это кино?

Кузьмич широко улыбнулся.

— Хороший вопрос, товарищ перевозчик! — зашептал он. — Очень хороший вопрос! И возможно, правильный! Но я Вам, товарищ Семён, на него не отвечу. Хоть бей, хоть пытай, не отвечу! Некоторые вещи просто не нужно знать. Ещё раз спасибо за услугу. Помогли, так помогли!

Семён посмотрел у Кузьмича. Что-то заставило бывшего фронтовика понять, что ответов на свои вопросы он не получит.

— Ладно! — смирился он. — Пусть будет так!

Команда направилась в сторону гостиницы. Кузьмич просто исчез без следа.

Семён подошёл к своему ЗИЛу. Он до сих пор стоял возле кинотеатра.

Открыл двери кузова. Сел на днище.

Вытащил из кармана папироску. Закурил и задумался, глядя на руины вдалеке.

У него было чувство, что он не принадлежит этому миру. Чувство, что он должен находится в другом месте.

Может быть есть какой-то другой мир. Лучший мир.

Может быть эта таинственная плёнка оттуда.

Может быть он когда-нибудь об этом узнать.

А пока остаётся лишь жить и работать.