Ходячие

Глава 1

«Геройствовать – глупо!» – твердила Ма, когда ещё коптила наше застиранное небо. Все мамы так говорят. Им ведь не хочется, чтобы вы свернули себе шею, пока лезете на крышу за выпавшим из гнезда птенчиком, или утонули, спасая какого-нибудь кретина, не умеющего плавать. Правда, мы с Пончо геройствовали иначе. Мы ловили Ходячих.

Поймать Ходячего не так-то просто: они быстрые, хоть и слепые, и водятся только ночью. Чаще всего мы ставим на них ловушки, но тогда довольствуемся мерзлыми трупиками, а у них уже не выведаешь, где остальные прячутся. Поэтому поймать живого Ходячего – вот настоящее геройство!

Я-то впервые Ходячего увидел поздно, мне уже лет шесть стукнуло. Пончо его привёл: тощего, лысого с пяток до макушки, всего в каких-то розоватых бороздах. В глазах ­– белизна, будто небо в них провалилось. Трясся, мычал. Пончо закрыл его в сарае и тихонько позвал посмотреть. Меня чуть не стошнило – такой противный был этот Ходячий. А вообще, чего я вру – ведь и вправду стошнило там же, за сараем. Но Пончо – молоток, никому меня не сдал. Вот что значит – старший брат!

От того Ходячего толку было мало: ни языка, ни зубов, так что мы его косточки быстро обсосали, из кожи сумку сшили – вот и вся польза. Но на то он и первый, чтобы закрасться в память и приходить потом в кошмарах. Уж я с тех пор сколько Ходячих перевидал, а все ещё помню того, от которого ноги в рвоте замочил. После мне попадались и волосатые, и зубастые, и жутко аппетитные, мясистые, с жирком. Но все в ловушках, а так чтобы самому, голыми руками сцапать – не свезло...

– Эй, Крепыш, – отвлёк меня Пончо. – Айда ловушки проверять?

Ловушки у нас простые, но хитрые. Банку в землю закапываем и тоненьким слоем присыпаем сверху, а внутри – клей и колышек на дне. Ходячий наступает, протыкает ножку колышком, а там уж клей его за пару часов в могилу сводит. Клей мы сами варим, Пончо рецепт придумал, голова. А вся хитрость в том, что в темноте Ходячим ловушки не различить. И уж поскольку они только ночью и выползают (днём мы их ни разу не видели), то непременно один да вляпается. Правда тут нюанс – если другая какая зверушка того же веса, ну там волк двуглавый или, бывает, лиса саблезубая по нашей ловушке пробегутся, то вся охота впустую. Из мутантов же только Ходячие съедобны.

Мы с Пончо обошли наш квадрат, проверяя ловушки. Молчали. Потом присели на капот какой-то развалюхи, увитой плющом, и переглянулись.

– Первый раз такое, – заметил я, видя, как Пончо злится. – Чтобы прям ни одного за неделю.

­– Умнеют, – заключил Пончо. – Ничего, мы тоже не из земли родились.

– Может, места неудачные? Давай подвинем шагов на двадцать...

– Нет, Крепыш. Думаю, они сюда больше не придут.

Я забеспокоился. Как это не придут? Всегда приходили и вдруг – не придут? Куда же им деваться?

– Я видел одного вчера днем, – признался Пончо. – И он меня, похоже, тоже, потому как припустил обратно, только я голову поднял. И все ловушки перепрыгнул. Все! Как зрячий, понимаешь? Нет, чует мое сердце, они больше не попадутся.

– Как – днем? – опешил я. – Они же днем ни-ни…

– То-то и оно, Крепыш. Видать, больше не боятся.

– И что нам делать? – я испуганно смотрел на него, надеясь, что он уже все придумал. Он ведь старший, а как Ма не стало, так и вовсе – единственный, кто обо мне заботится.

– Не знаю, – пожал Пончо плечами и глубоко задумался.

Я совсем сник. Если уж у Пончо нет идей, то нам точно крышка. Он у нас голова, а я – руки. А если голова не варит, то и рукам делать нечего.

Так ничего и не выдумав, мы поплелись обратно в Развалины по оплывшему в овраг асфальту. По правую руку стелилась выжженная земля, на которой с недавних пор начали появляться пучки лебеды. По дороге встретили трех соседских охломонов с отцом – дела у них вечно шли кувырком, с ловушками не клеилось, и поэтому Ма сердобольно делилась с ними подстреленными бакланами. Да, Ма была отпад, сбивала птиц без промаха. А мы с Пончо так и не научились, хоть и пытались.

В Развалинах коптили костерки, змеился в небо черный дым, по наваленным неряшливыми кучами покрышкам, как голуби, расселись другие наши соседи, те, кто уже обошел свои квадраты. Мы с Пончо, завистливо поглядывая на чужие котелки с похлебкой, остановились у своего шалаша.

– Что, тоже пусто? – поинтересовался проходивший мимо сосед. – Да, скверно, скверно. И холодрыга прет. Зато птиц больше стало, заметили?

А что нам птицы? Все равно в них не попадаем, сколько ни целились. Пончо потыкал в наш костерок палкой, насадил на нее выпотрошенную крысу и поставил на «рогатки» жариться. Сыт не будешь, но и не помрешь. А там глядишь и попадется кто-нибудь…

Что-то булькнуло. Пончо, сидевший на башенке из трех покрышек, низко наклонив голову, вдруг содрогнулся и выплеснул изо рта желто-бурую слизь. Я аж подскочил.

– Пончо! Что с тобой? Ты заболел?

Он утерся ладонью и замотал головой.

– Все нормально, Крепыш.

– Нет, не нормально! – воскликнул я, немея от страха. – Ты заболел! Это из-за того оленя, я же говорил – он только с виду нормальный, а на вкус, как мутант!

– Я полежу, – не слушая меня, пробормотал Пончо. – А ты крысу дожарь и поешь, понял?

И он уполз в шалаш, задернув за собой брезент.

Я не мог сидеть: вскочил и давай круги возле костерка наворачивать. Уж скелетик на палке весь почернел, а я все ходил. Пончо заболел! Ему нужно отдыхать и хорошо питаться, так всегда Ма говорила. А как он будет хорошо питаться, если у нас из всех запасов один баклан и тот в земле полежал? Нет, нужно поймать Ходячего. Как угодно, но поймать!

Я обошел шалаш и откинул крышку ящика, в котором Пончо хранил всякие детали для новых ловушек. Там, задвинутый к стене, маячил лук Ма – тугая ветка, перетянутая струной. Здесь же аккуратным пучком лежали десять стрел. Я ухватил и то, и другое. Была не была, посижу в засаде, если увижу Ходячего, натяну тетиву. Авось повезет.

Смеркалось быстро: я только до квадрата дошел, а мир уже выцвел, контуры его поплыли и приходилось в оба глядеть, чтобы не рухнуть в какой-нибудь разлом посреди дороги. Покосившиеся столбы кланялись мне, далеко впереди маячила паутина телебашни. По пути я все думал о том, что со мной станется без Пончо. Я тут иллюзий не питаю, хана мне. Пончо – он во всем хорош, он наш шалаш построил, он клей варит, он Ходячих умеет разделывать. Он так много знает, что у меня бы черепушка давно лопнула!

Когда уходила Ма, я, конечно, плакал. Она нас любила, но у нее кости сгнили, и все это знали. Пончо меня утешал, обещал заботиться. А уж если Пончо пообещал, тут его ничем не проймешь, слово для него важней всего на свете. Вот бы заставить его пообещать, чтобы он никогда не умирал! Я его знаю, если согласится ­– из принципа меня переживет, а что еще надо?

С такими невеселыми мыслями добрел я до нашего квадрата и сел в засаде, за опрокинутым на бок прицепом. С него сыпалась ржавчина, на ветру поскрипывало колесо, и в целом торчать тут было не очень-то приятно. Я бы и не торчал, если бы не Пончо. Он обещал заботиться обо мне. А о нем самом позаботиться, кроме меня, некому.

Я просидел за прицепом часов, наверное, пять – ноги затекли, спина разнылась. И тут почудилось движение, ну точно, Ходячий. Сперва крался, головой вертел, принюхивался. Потом осмелел, выпрямился и зашагал прямо ко мне. Я решил поближе его подпустить, а он до середины квадрата дошел и присел, что-то в земле ковыряя. Уж не наши ли с Пончо ловушки? Я осторожно высунулся из-за прицепа. Ходячий не вздрогнул, увлеченно прикапывая лебеду.

Перед тем как спустить тетиву, я мысленно обратился к Ма, мол, помоги мне не промазать, помоги спасти Пончо. Уж не знаю, услышала она меня или нет, но только стрела моя вонзилась в Ходячего и уложила на спину, аж ноги замолотили по земле. Я от восторга подскочил и запрыгал на месте – получилось! Получилось! Мой первый Ходячий, да к тому же еще живой! Эх, видел бы Пончо, но я все ему расскажу. Вот он ошалеет…

И тут Ходячий подскочил и кинулся наутек.

Лук я бросил сразу: на бегу мне от него толку, как от сырого полена в костре, только мешает. Прыти моему Ходячему было не занимать: он мчался напрямик, затем вильнул, обходя соседний квадрат, а куда – я понятия не имел. Но не упускать же добычу! И вроде ножки у него слабенькие, коротенькие, а как ловко он с ними справлялся. В общем, мы уж к городу почти подобрались, когда я его все-таки достал.

Под моим весом он повалился на живот и завыл от того, что стрела у него в плече хрустнула. Эх, жаль, сломалась, пригодилась бы. Хоть наконечник заберу, Ма ведь его сама сплавила. Я дернул обломок, а Ходячий так заверещал, что я чуть не оглох. Зато стрела вышла, правда за нее клочок кожи зацепился, ну да не беда, отмоем. Осталось Ходячего связать, вот только веревки я не приготовил, балда.

– Вставай! – я тряхнул его за плечи и поднял на хилые ножки.

Он все мычал, хлюпал и вертикально не держался. Ух, как хотелось его пришить там же, на месте, но тут два соображения всплыли: во-первых, может, он чего полезного расскажет, а во-вторых – надо же Пончо его продемонстрировать. Никто ведь не поверит, что я – сам!

Ходячий начал заваливаться на землю, шлепнулся затылком в серую пыль. Я к нему присмотрелся: надо же какой симпатичный! Гладенький такой, губастый, по голой руке вьется черный узор. Жирка, правда, маловато, но на похлебку хватит, а для Пончо – это сейчас самое главное.

Ходячий вздрогнул, открыл глаза и что-то вынул из-под своих тряпок на животе.

Громыхнуло. Меня толкнуло назад, в груди защипало. Я взглянул вниз – матушка! На моем панцире, замечательном черном панцире, появилась ямка, а в ней что-то серебрилось. Я ковырнул «что-то» когтем: кусочек металла, падая, исчез в темноте. Это что за ерунда?

– Ты чего? – так изумился я, что и не подумал, разбирает ли Ходячий, что я ему говорю. – Ты это зачем?

– Дьявол! – выругался Ходячий и снова застонал. – Вот же глупость. Надо так умудриться…

– Ты мне панцирь испортил! – возмутился я. – Его никто испортить не мог, а ты что сделал?

– Патрон на тебя, скотину, извел, – Ходячий взглянул мне в глаза, и я окончательно запутался.

Он видел. Он не был слеп, как другие, и в расплывчатом свечении луны рассматривал меня так же внимательно, как я его. Он понимал мою речь. И он меня совсем не боялся.

– Что уставился, дитя радиации? – выплюнул Ходячий мне в лицо, зажимая плечо свободной ладонью, из-под которой густо текла чернота. – Впервые что ли человека видишь?

­– Ты – Ходячий, – зачем-то сообщил я растерянно. ­– Я – человек.

– Смешно, – он хмыкнул. – Значит, так вам родители говорят? Что вы – люди?

Я замерз и хотел уйти. Я хотел к Пончо. Пончо все смог бы объяснить. А Ходячего нужно стукнуть хорошенько и донести до Развалин. Он же мутант, от мутанта хорошего не жди, так Ма говорила.

– Я тебя сейчас вырублю, – предупредил я, потому что еще Ма говорила, что нужно быть вежливым, даже если с тобой грубо обходятся.

– Зачем? – поинтересовался Ходячий. – Я и так от тебя не сбегу и не прикончу. Ты вон какой… прочный.

– Это только панцирь, – признался я. – И черепушка. Я как-то с водонапорной башни хряпнулся, а хоть бы хны. Ма говорила, это у меня от отца.

– Это у вас всех от ядерного взрыва, – скучающим тоном поправил меня Ходячий и вдруг смягчился: – Как зовут тебя?

– Крепыш.

– Это что, имя?

– А чем не имя? – обиделся я. – Вот у тебя какое?

– Макс.

– Это что, имя? ­– передразнил я его, и он неожиданно слабо улыбнулся.

– Ладно, будем знакомы, Крепыш.

Тут я совсем растерялся. Ма говорила, что те, кого мы по имени зовем, нам не враги. Выходит, Ходячий мне теперь не враг? А если он мне не враг, то как же я его убью? А если не убью, то что же Пончо будет есть?

– А где остальные? – спросил я, размышляя. – Твои друзья?

– Там же, где и твои – в надежном месте.

Выходит, он знает, где мы живем! Вот дела! Мы-то думали, они дальше квадратов не заходят, тем более ночью, тем более слепые. Но этому Ходячему все про нас известно. Нужно его прихлопнуть, чтобы не разболтал. Вот только что делать, если он уже разболтал?

– Мне придется тебя убить, – признался я, поскольку не знал, что еще ему сказать. – Мой брат заболел и ему нужно много спать и хорошо питаться.

– Не очень-то ты смышленый, Крепыш, – заметил Макс.

– Да, – признал я. – У нас Пончо – голова, а я – руки.

– Если твоему брату нужна еда, я дам тебе ее столько, что хватит вам обоим. Если он заболел, дам и лекарства.

Я заколебался. Затылок мой медленно захлестывали холодные волны. Кто он такой? Ясное дело, мутант. А почему зовет себя человеком? Ведь Ма с детства говорила: мы – люди, а Ходячие – мутанты. Когда произошел большой взрыв, мы выжили, а они изменились, ослепли, попрятались по норкам.

– Ты – человек? – спросил я недоверчиво, но кажется, застал Ходячего врасплох.

– Да, – кивнул он.

– А я тогда кто?

– И ты – человек. То есть был им когда-то. Если хочешь, я расскажу. Только помоги мне добраться до дома, тут совсем близко, под телебашней, видишь?

Я снова осмотрел его. Он весь скукожился, дышал мелко, по чуть-чуть. Видно было, что ему больно. У меня сердце заныло – ну как я его убью? Нет, надо его к Пончо привести, и пусть они поговорят. Им виднее, у них котелки варят.

– Пойдем со мной, – решил я. – Расскажешь все Пончо, он умный. Если ты живым полезнее, мы тебя убивать не станем.

Макс взглянул на меня обреченно. Вновь запустил руку под тряпье.

Громыхнуло. Макс дернулся, опрокинулся навзничь. Из отверстия в его груди выливалась чернота. Он больше не смотрел на меня, он смотрел в черный небесный саван.

А я погрустнел. Ну вот, теперь Пончо не поверит, что я поймал живого Ходячего. Но зато за обед может быть и поблагодарит.

Закинув еще мягкое тело на плечо, я побрел обратно к Развалинам.

***

Пончо взглянул на меня слезящимися мутными глазами.

– Что с ним случилось? – спросил он хрипло, оглядывая развороченную грудь Макса.

– Я не знаю, – пробормотал я. – Мы говорили, а потом он сделал бум и вот. А сперва он и со мной такой бум проделал. Видишь?

Я показал ему вмятину на панцире. Пончо задумчиво почесал в затылке.

– И о чем это вы говорили?

– Он сказал, что он – человек. А мы – нет.

– Лихо. – Пончо даже ожил, что меня обрадовало. – А что еще?

– Что из-за большого взрыва мы стали такими.

– Какими – такими?

– Ну, такими. Как сейчас.

– То есть, сильными, здоровыми, умными?

Я не знал, что ответить. Мне хотелось, чтобы Пончо просто сказал, что Ходячий наврал. Но Пончо не говорил. Он как будто не отрицал того, что мы ­­– не люди. И нисколько этого не смущался.

– У них нет панцирей, – заметил я, надеясь как-то подтолкнуть его к нужному руслу. ­– Они слабые.

– И мы едим их, – подтвердил Пончо. ­– Мы здесь сила, Крепыш. А значит, мы – люди. А они – гребанные мутанты.

Он страшно разозлился. Я даже не понял, когда это произошло. Он только что смотрел на меня почти признательно, я ведь принес ему пищу! Но теперь глаза его вращались в орбитах, а рот кривился на бок. Он стал жутко страшным, мой Пончо. И я почувствовал, что вот-вот снова сблюю, как тогда, с первым Ходячим.

– Что еще он сказал? – потребовал продолжения Пончо.

– Что у них есть еда. И лекарства! Может быть, ты поговоришь с ними?

Пончо неожиданно встал (не очень-то твердо он держался на ногах), подошел ко мне и похлопал по плечу. Мне сразу захотелось плакать: так по-дружески он это сделал. А после и вовсе – обнял меня, крепко-крепко, и я почувствовал, какой у него жар.

– Ты молодец, что принес его сюда, – похвалил Пончо. – Теперь я точно поправлюсь. Только благодаря тебе, Крепыш. Ты – самый лучший брат, какой может быть.

Я захлюпал носом, а Пончо отправился разделывать Ходячего. Макса.

Я вышел наружу – занимался тусклый рассвет и быстро теплело. До телебашни ходом часа два. Почему эта мысль засела у меня в голове? Пончо – голова, он все знает, он заботится обо мне. Но что-то не переставая свербело у меня в груди, там, где на панцире вмятина.

Когда обед был готов и Пончо аппетитно причмокивал, орудуя ложкой, я сидел неподвижно. Аромат мясного бульона плыл над Развалинами, и многие косились на нас с высоты своих покрышечных башен. А меня мутило. Я смотрел на пузыри жира, плавающие по поверхности, и вспоминал глаза – живые, любопытные.

– Он ведь пытался убить тебя, – заметив мою озадаченность, напомнил Пончо. – Не знал, что ты – Крепыш.

Я кивнул, но к супу не притронулся. Я твердил себе: это Ходячий, Ходячий! Но что-то в моем мозгу твердило в ответ: Макс, его звали Макс!

– Можно я схожу к воде? – спросил я Пончо после того, как мы закончили с обедом, а я так и не поел.

Пончо разлегся на старой циновке, из которой во все стороны торчали нитки. Кажется, ему полегчало. А мне вот нет. Я сам не понимал, почему, но оставаться рядом с Пончо мне совсем расхотелось.

– Сходи, – разрешил он. – Только долго не сиди.

У воды и впрямь лучше не задерживаться – потом кровью харкаешь и спать трудно, мерещится всякое, жуткое. Только я к воде и не собирался.

До телебашни я добрался за полдень. Она стояла, как ватой покрытая черной пылью, будто нарисованная на небе карандашом и небрежно растушеванная. А вокруг раскинулся город, серый и неподвижный, похожий на брошенный пчелиный улей. Мы уж давно сюда не совались: все, что можно, до нас выгребли, а шарахаться среди треснутых стен – опасно. Ма рассказывала, что на ее глазах троих наших засыпало, не раскопаешь. Пончо меня в город вовсе не пускал, да я и не рвался. А теперь выходит обманул его. И зачем?

Я послонялся вокруг телебашни, но никакого прохода не нашел. Значит, обманул меня Макс. Ну да с него станется, после того-то как он убить меня хотел. Нет, прав Пончо. Нюня я, расклеился на ровном месте.

– Где Макс? – вдруг донесся до меня низкий хрипящий голос.

Я аж подпрыгнул от неожиданности. Из-за пыльной опоры ко мне выдвинулся Ходячий, только я таких раньше не видел. У этого тоже был панцирь, но совсем не похожий на мой, такой блестящий и аккуратненький, чешуйка к чешуйке. Мой-то давно от времени поцарапался, заусенцы отошли тут и там, скребли по ночам о циновку, когда ворочался.

– Убился, – честно ответил я Ходячему.

У этого взгляд был другой: пронзительный, ледяной. Макс на меня злился, а этот… Я ему не нравился. Нет, не так – он брезговал. Такими глазам Пончо смотрел на испортивших ловушки мутантов, с досадой и ревностью.

– Ты его убил? – уточнил Ходячий.

– Нет, он сам, – возразил я. – Сделал бум. И мне тоже.

Я показал ему вмятину на своем панцире. Ходячий усмехнулся.

– Почему ты пришел сюда? – спросил он.

– Макс сказал, что здесь вход в вашу нору.

Ходячий поднял брови. Симпатичный. Прежде Ходячие, которые попадались в наши ловушки, были страсть какие некрасивые, безволосые, бугристые, перекошенные. А эти двое – тот, что стоял передо мной и Макс – совсем другие. Мне приятно было на них смотреть.

– Так все же почему ты пришел? – повторил вопрос Ходячий. – Если Макс пытался тебя убить.

­– Понять хотел, – признался я.

– Что понять?

– Кто вы такие?

Ходячий задумался, разглядывая меня. Затем достал из-за пояса какой-то черный коробок с гибким блестящим прутиком, повертел в руке и поднес к губам:

– Порядок. Не агрессивен.

Я так понял, что это он про меня. Ну и пусть. Мне не жалко.

– Мы те, кто скрылся от взрыва, – ответил Ходячий. – Те, кто были к нему готовы. Мы выжили в подземных бункерах и переждали первые годы, пока уровень радиации не снизился. А потом, когда наши датчики показали, что стало возможным подняться на поверхность, мы поднялись. И обнаружили вас – тех, кто оказался поблизости от взрыва, но не сгинул в огненном смерче.

Я моргал и больше ничего не мог. Над нами с криком пролетела чайка ­– белая, чистенькая, совсем не такая, каких мы привыкли находить в земле. На вкус они были хуже мутантов и жутко воняли.

– То, как вы… приспособились, – продолжил Ходячий, – поражает. Наши ученые хотели бы осмотреть вас, исследовать, если кто-то согласится.

– Выходит… – в голове у меня скрежетало. – Выходит, мы такие же мутанты, как те, что попадаются в ловушки?

– Мы не считаем вас мутантами, – возразил Ходячий. – Все это время мы хотели установить с вами контакт, а вы смотрели на нас лишь как на пищу. Но поверхность Земли постепенно остывает, мы уже можем находиться здесь днем, как видишь. И растения, они тоже возвращаются. Птицы мигрируют. Наша планета оживает.

Так вот, почему они сидели в норках! Им было слишком жарко снаружи. Да, с их-то тонюсенькой кожицей это неудивительно.

­– Мы вернемся, – заверил меня Ходячий. – И выстроим мир заново. Мир, в которым найдется место для всех, понимаешь?

– И для нас? – уточнил я.

– Разумеется. Поэтому я поднялся на поверхность и говорю с тобой. Нам нужно наладить контакт. У нас есть пища для вас, есть лекарства. Больше никаких войн! Только союзничество.

«Самодовольный черт», – вот, что сказала бы Ма, поговори она с этим Ходячим. Только Ма и говорить бы не стала, огрела бы палкой по затылку и всего делов. И Пончо бы не стал, затянул бы бечёвку на шее, чтобы быстро и без крови, и конец. Один я у них никчемный.

Ходячий даже пискнуть не успел, когда я свернул ему шею, забрал его странный коробок и потащил новый обед Пончо.

***

Пончо моей добыче не обрадовался.

– К воде, значит, ходил? – разозлился он.

Вид у него был уже пристойный. Так мясо Ходячих на нас действует – купирует яды мутантов. Проверенное средство, жаль недешевое. А если этот, который теперь – новый обед, правду сказал, то нам скоро совсем их не раздобыть будет. Все-таки и я бываю головой, когда очень надо. Теперь у нас запасов впрок.

– Он мне все-все рассказал, – признался я Пончо. – И про взрыв, и про то, что Земля остывает…

Пончо слушал меня внимательно. Он вообще впервые меня так слушал, будто я что-то важное говорил. Обычно же как: покивает да по плечу похлопает, мол, что с тебя взять, Крепыш. А теперь я в его глазах вроде как авторитета набрался. Я теперь не только руки, потому что аж двух Ходячих поймал в одиночку!

– Слушай, Пончо, – предложил я, пока он срезал с Ходячего его панцирь. – А может нам и впрямь с ними договориться? Ведь если они нас кормить будут, нам и стараться не надо? Может, у них лучше, чем у нас тут все получится?

Пончо смерил меня пристальным взглядом.

­– Ты кому веришь, Крепыш, им или родному брату?

Меня прямо до печенок пробрало от его вопроса.

– Конечно, тебе!

– Так вот я говорю: мы здесь сила. А они как прятались в норках своих, пусть так и прячутся, если не хотят, чтобы мы их сожрали. Пусть только попробуют к нам сунуться. Нет, братец, это наша земля, мы ее хозяева.

– Ты прав, Пончо! – согласился я, хотя что-то противно скреблось у меня за сердцем.

Мы легли на циновки и уставились в брезентовый потолок. Где-то далеко визгливо кричали птицы, а от земли шел дурманящий холод, от которого хотелось спать. Я весь забрался в панцирь, только голова торчала наружу, но все равно мерз.

– Они ничего про нас не знают, – ответил моим мыслям Пончо. – А мы про них теперь знаем все.

Из темноты потолка на меня таращился Макс. Он что-то беззвучно шептал, но я не мог разобрать. Пончо прав, Пончо всегда был прав. Я ему верю. Потому что если перестать верить Пончо, то можно сразу помирать. Он ведь – голова, а куда человеку без головы?

Я целиком спрятался в панцирь и задремал. Послышался тихий треск. Больше не пойду к телебашне.

…Забытый в панцире Ходячего коробок с гибким прутиком пискнул и затих.