Груз вины

Глава 1

Шёл четвёртый год покаянного пути… Каждый день с конца той битвы бывший гранд-лейтенант Василий Буряков от зари до заката шёл вперёд – сквозь луга и чащи, по берегам рек и заросшим улицам древних, брошенных городов. За эти годы от него не осталось почти ничего – лишь безмолвная, неслышная тень, скользящая по забытым всеми ветрами дорогам и на закате появляющаяся в людских селениях, дабы попросить припасов и приют – с конца Старой Эпохи вновь возродился на Руси обычай привечать путников. Многого, конечно, не давали – кто ж поделится чем-то ценным с жалким нищим бродягой, однако на краюху хлеба, стакан молока, место на сеновале, иногда даже с тёплым пёсьим боком у головы, а поутру – ещё немного еды в дорогу он мог рассчитывать. И тогда, отвесив хозяевам поясной поклон, он вновь отправлялся в путь, даже не замечая, как облегчённо вздыхают ему вслед хозяева, отделавшиеся от этого жуткого скитальца. За годы пути голос его, прежде гремевший над полями сражений с татями с севера, превратился в сиплый шёпот, только и годный на то, чтобы вымаливать подаяния да бормотать сопровождающие его повсюду молитвы, могучее тело исхудало, превратившись в сухой костяк, обвитый жгутами напротив, окрепших под тяжким грузом мышц, а одежда превратилась в сплошную коллекцию сшитых вместе заплат всех оттенков чёрного и коричневого, под которой было уже почти не разглядеть первоначальной ткани.

Лишь покаянный груз оставался неизменным. Таков уж был обычай искупления тяжкого греха – все три года паломничества нести его за своей спиной, до тех пор, пока ноги не приведут кающегося странника к самому Гласу Небес, куда брат Василий недавно и начал путь. Он много таких паломников видел и до своего грехопадения, и после, в пути. Бывшие убийцы, предатели, воры, пьяницы, содомиты и богохульники влекли на спинах своих тяжёлые кресты из обитого железом дерева, а порой, когда грех был слишком велик – и чисто металлические, скованные из двух стальных брусьев, обтянутые цепями и перемотанные проволокой. Чем более тяжек грех, тем больше трудов следует принести для его искупления…

И грех Василия был очень тяжек. Поэтому грузом своим он избрал стальную трёхпудовую пушку – ту самую, выстрел которой, разорвавшийся не там из-за его, командира батареи, ошибки наградил его долей бродяги. Это орудие, к которому перекладиной креста был приварен обломанный ствол разбитой взрывом винтовки, сопровождало его повсюду. Оно нещадно колотило его по спине при каждом шаге, тянуло назад, его холодная сталь, укрытая тряпьём, служила изголовьем в ночёвке… Такое не было редкостью – некоторые паломники изобретали сами себе подчас ещё более странные конструкции – в ход шли винты ветряных турбин, обломки рельсов, корабельные детали, невесть откуда снятые деревянные, а то и каменные надгробия... Главное, чтоб общая картина была соблюдена – тяжеленная, похожая на крест громадина, которую надо было переть на себе всё трёхлетнее странствие по городам и весям земли русской.

И вот теперь это странствие подходило к концу. На фоне долгих лет паломничества трёхнедельный путь до места упокоения Гласа Небес казался лёгкой прогулкой, однако странник знал – лёгкости от него не дождёшься. Не может, просто, место, прибыв в которое любой может получить прощение свыше быть открытым для всех желающих. О нет, путь его лежал в самое сердце мира, могилу Старой Эпохи, которую не иначе как высшие силы и удерживали от того, чтобы рассыпаться в прах вместе с остальными её свидетельствами. Именно там, на покинутых всеми развалинах древнего града, имя которого ныне потеряно, сотни, тысячи, а с ними – десятки тысяч верующих двенадцать лет трудились, возводя величайший храм мира.

То было последнее Чудо Света, возведённое сразу после начала Больших Перемен, как вечный памятник ста семнадцати тысячам погибших в этом городе и двадцати девяти тысячам погибших в боях вокруг него солдат. Возведённое тогда, когда ещё работало оборудование, позволяющее переплавлять корпуса выгоревших боевых машин в чистый металл. Тогда, когда сам металл ещё не стал столь дефицитным, что караванщикам приходилось преодолевать путь длиною в недели, чтобы привезти его, а сталкерам – днями ходить по руинам, собирая всё, что можно очистить от толстого слоя ржавчины и переплавить. Города, как такового, толком и не было – более пяти веков назад, ещё во времена далёких предков Василия он был стёрт в ничто невероятной силы взрывом, и теперь превратился в огромную пасть, смотрящую в небо осколками зубов-руин. И хоть таких жутких мест, как слышал скиталец, по всему миру можно было найти десятки, здесь, в окрестностях Града Петрова, он такой был один. Не было во всех землях под властью Совета места большей скорби – потому и был величайший храм построен тут.

Едва слышно ступая сапогами по чем-то напоминающей стекло почерневшей земле, бродяга спускается на полверсты вниз, к самому центру чудовищного зева, туда, где в обрамлении скал возвышается Глас Небес. Издали он казался огромной, впившейся в небеса колонной из тёмного металла, покрытой отлитыми в нём жуткими свидетельствами конца Старой Эпохи. Ходили легенды, будто бы металлом для него стали остатки множества русских, американских, финских и германских танков, в те времена навеки замерших на поле последней великой битвы человечества. Вот только сейчас, глядя на открывшееся ему восхитительное и вместе с тем жуткое зрелище, брат Василий был готов не поверить тем легендам – танки и сейчас можно было встретить в городской армии, вот только сколько же их, таких вот, могло понадобиться, чтобы построить из них громадину, венчающий которую купол сейчас лишь едва-едва виден на недостижимой высоте – столь глубоко ушёл он в облака? Десятки? Сотни? И если это было так – то сколь ужасна была та битва?.. Лишь небеса могли дать ответ…

Он идёт мимо бесчисленных крестов, сваленных здесь – их оставляли те, кто долгие века приходил сюда молиться о прощении. Торчащие из земли, лежащие на ней, почти в ней скрывшиеся, когда совсем новые, а когда рассыпающиеся в гнилую щепу и ржавую труху – они были повсюду. Местами среди этих груд можно было найти и хлипкие хижины, построенные из обломков древних домов и, местами, этих же крестов – они предназначались для того, чтобы там жили те, кому Глас Небес не ответил в ожидании, когда древний механизм вновь приведут в рабочее состояние. И, хоть таких и было очень мало, но некоторые всё-таки не дожидались ответа – на некоторых крестах странник видит таблички с именами тех, кто принёс сюда собственное надгробие. Такие, впрочем, заслужили прощения больше любых других – ибо мученическая смерть ныне, как встарь, считается наидостойнейшей. Кроме паломников здесь можно было встретить лишь монахов, несущих свою службу – вот и сейчас они, в основном – седобородые старцы в чёрных одеяниях, ходили вокруг, занимаясь своими делами. Лишь один из них, мимо которого прошёл странник, коротко поклонился ему.

-Храм готов принять твоё покаяние, грешник. – едва слышно сказал он.

Механизм этот, созданный тогда же, когда и Глас Небес, представлял собой вырубленные в скалах вокруг колокола террасы, пустоты в которых заполнялись десятками, если не сотнями колоколов всех видов и размеров - от небольших, всего-то с кулак, до многотонных, подвешенных на цепях вокруг Гласа Небес гигантов, на каждый из которых, вот уж точно, мог бы пойти целый танковый корпус. При этом, что удивительно, вся эта сложнейшая система была выстроена столь искусно, что ни один колокол не был привязан к другому – лишь их звон, кольцом окружая Глас Небес, передавался от сонма малых ко многим большим, от них – к немногим титаническим, а от них – к самому Гласу Небес. Его путь покаяния был завершён. Брат Василий опустил свой крест на землю и приклонил колени у цепи, приводящей систему в действие. Тридцать и три раза повторил он заученную на зубок молитву, прежде чем ухватиться за позеленевшее медное кольцо цепи… И ничего не произошло. Трель мелких колокольчиков унеслась куда-то вверх и растворилась в тишине, но не ответили им ни большие колокола, ни главный…

Как же так? Неужели что-то опять случилось в механизме? И что теперь – селиться в каменном гробу, кормиться подачками от монахов и неделями ждать, пока найдут они тот из колоколов, что звон от прочих принял, да не передал? А ведь если нужна тому замена – пока во Град Петров посланцев отправят, пока тамошние мастера новый отольют, пока назад его отвезут да на место поставят… Что же ему теперь – до зимы отпущения ждать?!! Вскочил брат Василий на ноги. Ярость обуяла ему. В гневе ругался он самым грязным матом, как никогда доселе не крыл, размахивал кулаками, грозил ими серому, безразличному небу… И, наконец, не сдержался – размахнулся и с такой силой пнул лежащий подле него груз, что пальцы заныли – отбил.

И вот тут пушка ожила. Сам не знал он – как получилось, что все эти годы оставался внутри неё снаряд, как пинок привёл в действие ударный механизм – но не иначе как кто-то из ангелов решил, что достоин брат Василий того, чтобы немедля получить прощение. Пушка гулко ударила, отдача бросила её назад, прямиком в ближайшую груду крестов, а три с лишним года дремавший снаряд свистнул между скал и золотой пылающей звёздочкой ушёл куда-то далеко-далеко, чтобы обрести покой в окружающих воронку-пасть руинах. И этот выстрел, первый выстрел, прозвучавший близ этого храма за века, пробудил всю систему Гласа Небес. Вновь началась звонкая, весёлая трель мелких колоколов, но теперь её подхватили и большие, бившие мощно и величественно, за ними один за другим ударили монотонным гулом висящие на цепях стальные гиганты, и, наконец, этот гул заставил содрогнуться могучий язык огромной стальной колонны.

Паломник рухнул на колени, зажав уши – рёв Гласа Небес был, по его суждению, громче единого залпа всех могучих восьмидюймовок, охранявших стены Града. От самой земли и до неба поднялся он, заставив облака вокруг пролиться дождём на землю, и разнёсся на многие километры вокруг – даже в самом Граде Петровом было, наверное, слышно его могучий зов. И зов этот, подобный гласу ангела, и дождь, пролившийся на плечи брата Василия, возвестили ему – «Встань же, и иди! Путь сей долгий стал для тебя наказанием и уроком, теперь же – живи достойно, и примет тебя крылатая стража у врат Светлой Обители!». И, когда этот гром затих, брат Василий вновь поднялся на ноги – теперь уже без злобы, а преисполненный спокойствия. Хотел он положить пушку поудобнее в груду других оставленных грузов, да поглядел он – так лежала верная «сорок пятая», будто бы сама себе это место выбрала. Погладил он её рукой напоследок, да отправился восвояси. Лишь остановился у того самого монаха, что приветствовал его недавно.

-Видел я, как Господь показал тебе свою благую волю. – улыбнулся он – Иди же с миром, брат-паломник. У тебя впереди ещё много путей.

-И один из них вновь приведёт меня сюда. – ответил бродяга – Охота вновь побывать здесь, но уже без груза вины за спиной.