Граница сна

Глава 1 Тот, кто проснулся в чужих снах.

Понедельник начался с того, с чего начинались все остальные дни. Будильник, этот маленький электронный тиран, завёл свою привычную утреннюю арию где-то в недрах смартфона, зарывшегося под подушку. Сквозь сон я слышал, как вибрирует корпус — мелкая противная дрожь, передающаяся через подушку прямо в черепную коробку, заставляя зубы слегка стучать друг о друга. Я слышал, как динамик надрывается, пытаясь пробиться сквозь толщу поролона и моего нежелания просыпаться. Мелодия была заливистой, бодрой и порядком надоевшей — я ненавидел её уже полгода, с тех пор как поставил в приступе дурацкого оптимизма. Не помогло. И всё это время я каждый день клялся себе поменять её на что-то более нейтральное, но вечером находились дела поважнее, а утром рука сама тянулась к кнопке «повторить».

Тело было ватным, голова тяжёлой, веки будто налились свинцом. Привычное состояние утренней разбитости, когда ещё не понимаешь, где ты и почему должен вставать.

В комнате пахло пылью — той самой старой, въевшейся в обои и мебель. Пахло засохшим чаем в кружке, которую я забыл помыть три дня назад, носками, брошенными под батарею, и ещё чем-то неуловимо общажным — смесью дешёвого стирального порошка и вечного запаха студенческой бедности.

Старые обои в мелкий цветочек местами отошли от стен и пузырились. На подоконнике стояла пустая банка из-под растворимого кофе, заваленная окурками.

За окном моросило. Не дождь даже, а какая-то подвешенная в воздухе водяная взвесь, серая и тягучая, как старый кисель. Казалось, что это не просто капли падают с неба, а сам город, уставший от бесконечного существования, никак не может толком проснуться. Капли стекали по стеклу, оставляя мутные дорожки, собирались в лужицы на подоконнике. Где-то вдалеке, сквозь пелену, слышался приглушённый гул трамвая, а водосточные трубы мерно роняли капли в лужи, создавая бесконечный монотонный ритм.

Я лежал на спине, уставившись в потолок. Взгляд упёрся в желтоватое уродливое пятно от прошлогоднего потопа — напоминание о том, как соседи сверху забыли закрыть кран. Вода пропитала побелку, и теперь это пятно имело причудливую форму, напоминающую карту незнакомого континента. В центре оно было тёмно-жёлтым, почти коричневым, а к краям светлело, переходя в бледно-бежевый. По краям пятна вились мелкие трещинки — паутинка, расходящаяся во все стороны.

Я сел на кровати. Пружины матраса жалобно скрипнули. Провёл рукой по небритой щетине. Подошёл к окну, раздвинул занавески. Посмотрел на улицу. Серое утро. Но в этой серости было что-то умиротворяющее — как в старом чёрно-белом кино, где каждый кадр дышит историей.

— Надо что-то менять, — сказал я вслух. Голос прозвучал сипло, незнакомо, будто принадлежал кому-то другому.

День прошёл своим чередом. Лекция по истории литературы — преподавательница, пожилая женщина с седыми волосами, собранными в пучок, в очках с толстыми линзами, увлечённо рассказывала о символизме в поэзии Блока. Её голос звучал ровно и размеренно, она водила указкой по доске, исписанной цитатами, а я сидел у окна и смотрел, как капли дождя ползут по стеклу. Где-то на третьей минуте я перестал слушать, уйдя в свои мысли, изредка механически записывая что-то в тетрадь, чтобы делать вид, что слушаю.

Потом столовая, разговоры с одногруппниками о предстоящей сессии, чей-то смех, жалобы на преподавателей. Обычный студенческий день, тягучий и однообразный.

Вечером, вернувшись в комнату, я лёг на кровать и закрыл глаза. За окном всё так же моросило, соседи сверху топали, где-то в коридоре играла музыка. Я улыбнулся этим привычным звукам — они убаюкивали, создавали ощущение дома, привычного мира. И провалился в сон.

— Ну, здравствуй.

Голос раздался откуда-то сверху — густой, глубокий, с лёгкой хрипотцой, как у старого винила. Я дёрнулся и понял, что сижу на жёстком деревянном стуле. Передо мной — массивный стол, накрытый зелёным сукном, местами вытертым до блеска. На столе — старомодная лампа с зелёным стеклянным абажуром, излучающая тёплый уютный свет, который ложился кругом, оставляя углы комнаты в полумраке. Рядом — стопка бумаги, исписанной каллиграфическим почерком, и чернильница с пером.

Комната оказалась огромной. Высоченные потолки, подпираемые массивными колоннами. Книжные шкафы до самого верха, битком набитые фолиантами в кожаных переплётах с золотым тиснением на корешках. Тусклый свет лился неизвестно откуда — будто сами стены светились слабым фосфоресцирующим светом. Пахло старыми книгами, воском и чем-то неуловимо электрическим, как после грозы.

А напротив, в массивном кресле с высокой резной спинкой, похожем на трон, сидел ОН.

Человек в чёрном плаще. Лицо скрывал глубокий капюшон, из которого наружу не пробивалось ни единой черты. Только тьма. Чёрная, густая, засасывающая.

Я попытался встать — и не смог. Тело будто приклеили к стулу.

— Не дёргайся, — ровно произнёс голос. — Времени мало. У тебя будет много вопросов, но ответы ты получишь только действиями. А пока — слушай и запоминай.

Щелчок пальцев — сухой, резкий, как выстрел.

Передо мной прямо в воздухе вспыхнуло окно. Голубоватое, полупрозрачное, светящееся, точь-в-точь интерфейс из компьютерной игры. По краям мелькали какие-то цифры, иконки, шкалы. А в центре пульсировала надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ИСПЫТУЕМЫЙ».

— Это твой инструмент, — пояснил Создатель. — Меню навыков и магазин. Всё честно: делаешь что-то полезное — получаешь очки опыта и выживания.

— Зачем? — выдавил я. — Что я должен делать? И почему я?

— Миссия, — коротко ответил Создатель.

— Какая? И не надо загадок! — рявкнул я. — Вы меня сюда затащили, дали какую-то дурацкую систему и говорите «миссия»! Хотите, чтобы я играл по вашим правилам? Так объясните правила!

Создатель молчал долго. А когда заговорил, голос его чуть дрогнул:

— Мир сломался, Даниил. Не этот мир, а всё мироздание. Трещина прошла через реальность, и теперь куски её перемешались. Кто-то должен собрать эту колоду заново. И пал выбор на тебя.

— Почему я? Я никто.

— Потому что ты чистый лист, — ответил Создатель. — У тебя нет груза прошлого, нет обязательств, нет привязанностей. Ты свободен. А свободный человек может сделать выбор, который недоступен другим. Ты сам сказал сегодня утром: «Надо что-то менять». Вот тебе шанс.

Он поднялся.

— Мир сломался, — сказал Создатель. — Иди. Почини. Или хотя бы попробуй. Это всё, что я могу тебе предложить.

Щелчок пальцев.

Пол ушёл из-под ног. Кресло исчезло, стол исчез, комната исчезла. Мир кувыркнулся, и я полетел вниз, в бесконечную чёрную пустоту.

Я упал лицом в асфальт. Буквально. Въехал носом в потрескавшееся покрытие, ободрал ладони в кровь, разбил губу. Во рту появился привкус железа. Пару секунд я просто лежал, пытаясь понять, жив ли я.

Потом до меня дошло: я дышу. Воздух — пыльный, с привкусом гари и чего-то сладковато-гнилостного — наполнял лёгкие, обжигал горло. Сердце колотилось где-то в горле, пульсировало в висках. Значит, жив.

Я перевернулся на спину и замер.

Небо. Оно было желтым. Не золотистым, не предзакатным, не солнечным — а именно жёлтым. Болезненным, гнойным, как старая гематома, которая никак не проходит. Сквозь эту муть не пробивалось ни лучика солнца, ни проблеска голубизны. Но вокруг было светло. Мёртвым, ровным, плоским светом. Светом без источника, без тепла, без жизни. Он не создавал теней — предметы теряли объём, становились силуэтами, картонными декорациями. От этого света хотелось спрятаться, но он проникал сквозь веки, высвечивая изнутри, не оставляя места темноте.

Я смотрел в это небо, и мне казалось, что оно давит. Физически давит на грудную клетку, на плечи, на череп. В нём было что-то древнее и равнодушное — оно смотрело на меня, на руины, на этот сломанный мир без интереса, без жалости, без надежды.

Я сел, с трудом оторвав взгляд от этого жёлтого бесконечного полотна.

Город. Руины. Когда-то здесь были обычные панельные многоэтажки — точь-в-точь как в моём спальном районе, с балконами и спутниковыми тарелками. Теперь от них остались только чёрные обугленные скелеты: проваленные крыши, сквозь которые видно то самое жёлтое небо, зияющие дыры окон, груды битого кирпича. Улица была завалена мусором: перевёрнутые машины, опрокинутые киоски, куски рекламных щитов.

Тишина стояла такая, что закладывало уши. Ни ветра, ни птиц, ни далёкого гула машин.

А потом где-то далеко грохнуло. Сначала одиночный выстрел — сухой и резкий. А следом очередь. Короткая перестрелка, и снова тишина — только жёлтое небо молча взирало сверху.

Я вжался в асфальт, замер. Сердце колотилось где-то в горле.

Осторожно поднявшись на ноги, я оглядел себя. Руки целы, только ладони содраны в кровь. Ноги двигаются, хотя колени дрожат.

Перед глазами всплыло голубоватое окно. Слева мигнула иконка: «Достижение разблокировано: Первый шаг. +10 очков».

— Отлично, — буркнул я в тишину. — Начинается квест «Нищеброд в аду».

Нужно было искать ответы. Я двинулся вдоль улицы, стараясь ступать бесшумно.

Минут через десять я наткнулся на магазин. Точнее, на то, что от него осталось: вывеска сгорела, витрина зияла дырой. Я перелез внутрь. Полки были пусты.

Я уже хотел выходить, когда взгляд зацепился за нижнюю полку. Там, в тени, что-то блеснуло. Три жестяные банки тушёнки. Старой, с выцветшими этикетками, но банки были целые.

Схватив одну, я нашёл на прилавке консервный нож, открыл банку и, не выдержав, прямо там, среди пыли и мусора, запустил туда пальцы и начал есть. Тушёнка оказалась холодной, жирной, но я давился, глотал почти не жуя. Лучшая еда в моей жизни.

— Торопишься, — раздалось от входа. — Поперхнёшься.

Я дёрнулся и резко обернулся.

На фоне желтого неба, которое просвечивало сквозь разбитую витрину, в проёме стоял человек. Худой, с длинным породистым носом и запавшими щеками, в грязном твидовом пиджаке. Очки с треснувшей линзой сидели криво. В руках он сжимал толстую книгу в кожаном переплёте.

— Кто ты? — выдохнул я.

— Виктор, — представился он. — Филолог. Был. Преподавал в университете историю литературы. А теперь... — Он обвёл рукой руины. — Теперь вот переквалифицировался в сталкера-книгочея.

Он присел на корточки рядом.

— Не угостишь? Я уже два дня ничего не ел.

Я протянул ему банку. Он достал из кармана ложку, аккуратно зачерпнул, прожевал, закрыв глаза.

— Ты давно здесь? — спросил я.

— Неделю. Или две. Жёлтое небо не меняется, понимаешь? Не светлеет, не темнеет. Просто висит, как больная печень.

— Что случилось?

Виктор посмотрел на меня с недоумением.

— Ты не помнишь? Первый день? Гул, потом вспышки, а потом небо стало желтеть. Прямо на глазах.

Я промолчал. Рассказывать про Создателя было рано.

— Много выживших?

— Встречал нескольких. Но они не приживались. Лучше держаться вместе. Ты как, не против компании?

— Не против. Меня звать Даниил.

Он доел, вытер ложку, поднялся, протянул руку:

— Пошли. У меня тут схрон есть.

Мы бродили по руинам несколько часов. Виктор рассказывал, постоянно оглядываясь.

— Еду надо искать в подвалах. Воду — в технических колодцах, но осторожно. Ночевать лучше в зданиях с толстыми стенами.

— Кто такие твари?

Он замялся, поправил очки.

— Видел мельком. Они похожи на людей, но двигаются дёргано, как марионетки. Издают скрежет. Если увидишь — беги.

Мы проходили мимо пятиэтажки, когда сверху посыпалась щебёнка. Мы замерли.

— Эй! — крикнул Виктор. — Кто там? Мы свои!

Над обломком балкона свесилась голова. Растрёпанные волосы, злой взгляд, шрам через бровь.

— А вы кто такие? — крикнула девушка хриплым голосом. — Отвечайте быстро!

Из-за пазухи она вытащила обрез ружья.

— Люди! Люди! — заорал я, выставив руки. — Студент я! Даня! А это Виктор, филолог!

Она исчезла, а через минуту выскочила из подъезда.

— Катерина, — бросила она, окинув нас взглядом. — Биолог была. Теперь полевой исследователь местной фауны. Есть будете?

Она скинула рюкзак, вытащила пачку галет и бутылку с водой.

— Убежище есть?

— Есть. Пошли.

Убежище оказалось в подвале. Катя разобрала завал, и мы протиснулись внутрь.

Она зажгла свечу. Свет выхватил небольшое помещение с низким потолком. Было сыро, но относительно сухо. В углу стояла канистра с водой, на полу лежали матрасы.

— Располагайтесь, — кивнула Катя. — Завтра на разведку. Я слышала стрельбу на востоке. Надо проверить.

Я сел к стене, прислонившись к бетону. Виктор устроился рядом.

— А ты веришь, что мы выберемся? — спросил он тихо.

Катя фыркнула.

— Выберемся? Дурак ты, Виктор. Мы не выберемся. Мы просто выживем. Или умрём. Третьего не дано.

Она отвернулась к стене и мгновенно заснула.

Я закрыл глаза. Мысли путались. Создатель, миссия, Виктор, Катя. И над всем этим — жёлтое небо. Оно давило даже здесь, в подвале.

Сознание дёрнулось. Поплыло, закружилось.

— Эй! — донёсся голос Кати. — Ты чего?!

Я уже не слышал.

Открыл глаза — и чуть не задохнулся.

Своя комната. Общага. Серое утро за окном. Будильник на телефоне показывал 7:43.

Я сел, хватая ртом воздух. Руки дрожали. Что это было? Сон? Но во рту до сих пор чувствовался привкус тушёнки. На ладони — свежая мозоль. От куртки пахло гарью и пылью.

Я вскочил, подбежал к окну. Выглянул на улицу. Серое небо. Обычное, родное, серое небо осеннего города. С низкими облаками, с моросью. Оно было живым. Оно дышало, менялось, двигалось. Не то что там.

Я подошёл к зеркалу. В отражении — обычное лицо. Но взгляд был другим. Более жёстким.

Бред.

Я умылся, оделся, пошёл на учёбу. День тянулся бесконечно. Я сидел и смотрел в одну точку. Перед глазами стояло жёлтое небо. Руины. Тишина. И это давящее чувство, будто надо мной снова навис этот жёлтый купол.

К вечеру это чувство стало невыносимым. Я забежал в общагу, рухнул на кровать и закрыл глаза.

— Я вернусь, — прошептал я в темноту. — Обязательно вернусь.

И провалился.

Глава 2 Второй шаг

Темнота снова поглотила всё, но на этот раз она была другой. Не пустотой, а киселём — густым, тягучим, сквозь который приходилось продираться, словно сквозь сон, никак не желавший становиться явью. Я плыл в этой темноте, раздвигая её руками, как воду в затопленном подвале, и с каждым движением чувствовал, как она становится плотнее, тяжелее, будто не хотела отпускать. Но я знал, что должен вернуться. Там остались люди, которым я нужен.

Сознание возвращалось урывками. Сначала — звук. Глухой, ритмичный стук, похожий на удары сердца великана. Я не мог понять, откуда он идёт — казалось, стучат сами стены, сам воздух, сама земля подо мной. Потом — запах. Пыли, старого дерева, сырости и чего-то металлического, холодного. И наконец — боль. Ноющая боль в затылке, будто по голове приложили чем-то тяжёлым и оставили лежать на холодном полу.

Я открыл глаза.

Вокруг был не подвал Кати. И не комната Создателя. И не моя общага.

Я лежал на холодном каменном полу, прижимаясь щекой к шершавой поверхности. Камень был серым, с вкраплениями слюды, которая слабо поблёскивала в тусклом свете. Холод проникал сквозь одежду, заставляя тело дрожать. Надо мной нависал высоченный сводчатый потолок, теряющийся в темноте — такие бывают только в старых соборах. Сквозь грязные, кое-где выбитые витражи пробивался жёлтый свет, падая на пол цветными болезненными пятнами. На витражах угадывались фигуры святых — но лики были разбиты, стёкла выпали, остались только свинцовые переплёты, и теперь святые казались безликими призраками.

Ряды деревянных скамей, часть из которых была перевернута или разломана в щепки, уходили вперёд, к алтарю, где вместо креста зияла пустота и груда обломков. На скамьях валялись тряпки, скомканные бумаги, пустые бутылки, консервные банки — кто-то здесь жил до нас.

Церковь. Или то, что от неё осталось.

Я сел, морщась от боли. Голова гудела, но череп был цел — я нащупал большую шишку, но крови не было. Ощупал себя: куртка на месте, револьвер за пазухой, лопатка за поясом, сухпай во внутреннем кармане — две банки тушёнки. Всё цело. Интерфейс всё ещё работал — голубоватое свечение в углу зрения, шкала здоровья, иконка достижений и мигающие цифры: 50 очков.

— Очухался? — раздалось откуда-то сбоку.

Я резко обернулся, хватаясь за револьвер.

Из-за груди обломков выбралась Катя. Выглядела она хуже, чем в прошлую нашу встречу. Бандана с черепами куда-то пропала, русые волосы растрепались и слиплись, на скуле красовался свежий синяк, глаз заплыл. Свой обрез она держала на изготовку, но ствол смотрел в пол, и я видел, что руки её дрожат от усталости.

— Катя! — выдохнул я. — Ты как? Где Виктор? Что случилось?

— А сам не помнишь? — Она присела на корточки напротив. — Ты вырубился. Опять. Прямо в подвале, как подкошенный. Мы с Виктором тебя тащили — сил нет. А тут эти...

— Кто?

— Твари, — сплюнула она. — Или мародёры. Мы отбивались, пока ты дрых. Виктор... — Она замолчала, отводя взгляд.

Холодок пробежал по спине.

— Что с Виктором?

— Жив твой филолог. Ранен только. В ногу. Пуля навылет. Я его за алтарь затащила, перевязала как смогла. Крови много потерял, но в сознании. Бредит немного, Достоевского цитирует.

Я вскочил, пошатнулся и, держась за стену, побрёл туда, куда показала Катя.

Виктор лежал на куске старой рясы, подстеленной на каменные плиты прямо у подножия алтаря. Очки его были аккуратно сложены рядом, лицо бледное, влажное от пота, губы бескровные. Правая нога была туго обмотана полосами ткани, пропитанной кровью. Рядом валялся его пиджак, свернутый в валик под головой.

— Даня, — слабо улыбнулся он, увидев меня. — Очнулся? А мы уж... гадали...

— Молчи, — сказал я, присаживаясь рядом. — Силы береги.

— Пустое, — он попытался отмахнуться, но рука упала бессильно. — Крови много вышло. Но жить буду, если заражения не будет. Катя сказала, рана чистая. Пуля прошла навылет.

— Пуля? — я обернулся к Кате.

— Из обреза, — кивнула она. — Трое их было. Шли за нами, наверное, от того магазина. Увидели, что мы тащим кого-то беспомощного, и решили поживиться. Ну, я их встретила. Двоих положила сразу. Третий успел выстрелить в Виктора, пока я перезаряжалась.

Она говорила об этом буднично, словно рассказывала, как ходила в магазин.

— Ты... убила их? — спросил я.

— А ты бы предпочёл, чтобы они убили нас? — огрызнулась она. — Кончай рефлексировать, студент. Здесь или ты, или тебя. Это не лекция по философии.

Я промолчал. Она была права. Но внутри всё равно колыхалось что-то липкое и мерзкое. Первая смерть, которую я видел так близко. Пусть чужая, пусть врагов, но всё равно — люди.

Интерфейс мигнул:

Внимание! Получено достижение: «Смерть вокруг». +50 очков выживания.

Новый навык доступен: «Хладнокровие» (стоимость: 100 очков).

Я мысленно выругался. Чёртова система даже здесь работала, превращая смерть в валюту. Но очки были нужны. Я посмотрел на Виктора, на его бледное лицо, на пропитанную кровью повязку, и понял, что без лекарств он не выживет.

— Катя, — позвал я. — Аптечка есть? С антибиотиками, с обезболивающим?

Она покачала головой.

— Всё, что было, на него и потратила. Бинты, йод, анальгин нашла в кармане. Но рана может загноиться. Без нормальных лекарств он...

Она не договорила.

Я закрыл глаза и открыл магазин. Пальцы мысленно листали виртуальные страницы. Еда, вода, оружие, патроны, инструменты... Медикаменты. Маленькая иконка с красным крестом.

Аптечка расширенная. Содержит: антибиотики (3 дн), обезболивающее (5 доз), антисептик, перевязочные материалы, стимулятор регенерации. Цена: 120 очков.

Сто двадцать. У меня было пятьдесят.

— Чёрт, — выдохнул я, сжимая кулаки.

— Что? — спросила Катя.

— Ничего. Думаю.

Виктор смотрел на меня спокойно, даже с каким-то любопытством. В его глазах не было страха.

— Не мучайся, Даня, — тихо сказал он. — Я прожил хорошую жизнь. Книжки читал, студентов учил. Если суждено умереть — значит, суждено.

— Заткнись, — отрезал я. — Ты не умрёшь. Понял? Я не для того сюда пришёл, чтобы вы здесь подыхали.

Я встал, чувствуя, как дрожат колени, и подошёл к Кате.

— Рассказывай. Всё, что знаешь об этом месте. Где можно найти лекарства? Аптеки, больницы — что угодно?

Катя пожала плечами, но в глазах её мелькнуло уважение.

— Больница была в паре кварталов отсюда. Районная. Но туда соваться — самоубийство. Там в первые дни лагерь разбили, потом стрельба была, потом... — Она запнулась. — Потом там что-то случилось. Крики такие были... нечеловеческие. Я оттуда ноги унесла.

— А кроме больницы?

— В аптеках всё давно разобрали. В жилых домах можно найти чью-нибудь домашнюю аптечку, у стариков особенно. Но это как иголку в стоге сена искать. Да ещё и по квартирам шастать опасно — твари в подъездах прячутся.

Я задумался. Интерфейс молчал, не предлагая подсказок. Всё приходилось решать самому.

— Хорошо, — сказал я. — Мы идём в больницу. Ты показываешь дорогу, я лезу внутрь. Вы с Виктором ждёте здесь.

— С ума сошёл? — Катя даже присвистнула. — Ты хоть стрелять умеешь? Патронов сколько? Шесть? А их там, может, десятки.

— Учусь, — огрызнулся я. — Виктору нужны лекарства. Если мы ничего не сделаем, он умрёт. А если я пойду один — рискую только собой. Если пойдём вдвоём — рискуем всеми.

Катя смотрела на меня долго, изучая, оценивая. Потом неожиданно усмехнулась.

— А ты, студент, не так прост, как кажешься. Ладно. Больница вон там, за двумя кварталами. — Она махнула рукой в сторону выбитых врат. — Только смотри не нарывайся. Если там твари — уходи сразу. Если люди — тем более уходи. Лучше вернуться ни с чем, чем не вернуться вообще.

— Я понял.

— И вот ещё. — Она протянула мне свой нож — большой, охотничий, с наборной рукояткой. — Возьми. Пригодится. У меня «Разлучница» есть, а ты с одним револьвером — не боец.

— Спасибо, Катя.

— Иди уже, герой. — Она отвернулась. — И возвращайся. Мы подождём.

Я подошёл к Виктору, наклонился к нему.

— Я скоро. Держись.

— Постараюсь, — прошептал он. — Береги себя.

Я кивнул и пошёл к выходу.

Жёлтое небо встретило меня всё той же мёртвой тишиной. Я двинулся вперёд, стараясь ступать бесшумно. Два квартала в обычной жизни — пять минут ходьбы. Здесь, среди завалов и остовов машин, дорога заняла вечность. Каждый тёмный проём, каждый угол заставляли сердце замирать.

Наконец я вышел на широкую площадь. В её центре высилось мрачное здание из серого бетона с рядами тёмных окон. Над входом криво висела вывеска: «Городская больница №3». Одна буква отвалилась, и теперь читалось «Городская б льница».

Я замер на краю площади, вглядываясь. Никакого движения. Но тишина здесь была не мёртвой, а выжидающей. Напряжённой, как струна перед тем, как лопнуть.

И тут я увидел их.

Твари выползали из подвала больницы — медленно, неуклюже, будто их тела плохо слушались. Я насчитал пятерых.

Первый показался из провала подвального окна. Он лез, цепляясь скрюченными пальцами за край стены, и каждый его жест сопровождался сухим хрустом — будто ломались ветки, но это хрустели его суставы, выворачиваясь под неестественными углами. Локти сгибались в обратную сторону, колени выгибались дугой, позвоночник изгибался так, что человеческое тело на такое просто не способно. Когда он выбрался наружу и встал на четвереньки, я увидел его целиком.

Кожа была серой, землистого оттенка, как у трупа, пролежавшего в земле не одну неделю. Местами она лопнула, обнажая мышцы — неестественно красные, влажные, будто сырое мясо на прилавке. Из некоторых ран торчали осколки костей — белые, острые, словно кто-то специально их заточил. На спине, вдоль позвоночника, кожа слезла полностью, и я видел позвонки — каждый чётко, с рваными краями, будто их грызли.

Голова была повёрнута ко мне. Лицо — если это можно было назвать лицом — сохранило лишь отдалённое сходство с человеческим. Глаза затянула мутная белёсая пелена, сквозь которую не проглядывало ни зрачка, ни радужки. Казалось, кто-то залил глазницы густым молоком, оставив лишь намёк на то, что здесь когда-то был взгляд. Носа почти не осталось — две чёрные дыры, окружённые обвисшей, трухлявой плотью. Рот приоткрыт, губы синюшные, потрескавшиеся, местами отсутствуют совсем, обнажая дёсны и редкие жёлтые зубы, сточенные почти до корней.

Вторая тварь вылезла следом, за ней третья, четвёртая. Они двигались по-разному. Одна переставляла конечности вразнобой, будто левая половина тела жила своей жизнью, а правая — своей. Другая ползла на брюхе, волоча за собой ноги, которые, казалось, были переломаны во всех местах, но она не обращала на это внимания. Третья — самая высокая, почти два метра ростом — выпрямилась во весь рост, и я увидел, как неестественно выпирают её рёбра, как впалая грудная клетка, сквозь кожу которой можно было пересчитать каждую кость.

Они не издавали звуков, пока двигались, только хруст суставов да шарканье ступней по асфальту. Но когда одна из них — та, что ползла на брюхе — остановилась и повернула голову в мою сторону, из её горла вырвался звук. Не рык, не вой, не стон. Это было нечто среднее между скрежетом металла по стеклу и предсмертным хрипом умирающего животного. Звук был высоким, пронзительным, он резал слух и заставлял зубы ныть, а где-то в глубине черепа отзывался тупой болью.

Остальные твари замерли, прислушиваясь. Их головы медленно поворачивались, и я понял, что они не видят — глаза им больше не нужны. Они чуют. Слышат. Осязают воздух.

Одна из них — та, с вывернутыми локтями — подняла голову к небу и раздула ноздри, оставшиеся от носа. Из её горла вырвался долгий, тягучий вдох, похожий на свист ветра в пустой трубе. Она поворачивала голову из стороны в сторону, и каждый раз, когда её лицо оказывалось направленным на меня, я чувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

Я вжался в стену, затаил дыхание, стараясь даже не моргать. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно за километр. Пот катился по лицу, щипал глаза, но я не смел пошевелиться, чтобы вытереть его.

Тварь постояла, повертела головой, принюхиваясь. Её рот приоткрылся шире, и я увидел язык — чёрный, распухший, покрытый каким-то налётом. Она облизала им губы, и этот жест — такой почти человеческий, такой почти живой — оказался самым страшным из всего, что я видел. Потому что в нём было что-то осмысленное. Что-то, что напоминало: когда-то это был человек. Кто-то, у кого было имя, семья, воспоминания, мечты. А теперь — только пустая оболочка, движимая неизвестно чем.

Она издала ещё один звук — тихий, горловой, похожий на всхлип, и поползла дальше, скрываясь за углом больницы.

Я выдохнул. Воздух вырвался из лёгких со свистом, и мне пришлось зажать рот, чтобы не закашляться.

Остальные твари последовали за ней — одна за другой, растворяясь в жёлтом сумраке разрушенного города. Их движения были плавными и одновременно дёргаными, как в старом плёночном кино, где кадры иногда выпадают. Они исчезли за углом, и снова стало тихо. Но тишина теперь была другой. Она давила, наваливалась, наполненная невидимым присутствием.

Я стоял, прижавшись к холодной стене, и пытался унять дрожь. Руки тряслись, колени подгибались, в висках стучала кровь. Я видел их. Я чувствовал их запах — сладковатый, тошнотворный, трупный, который остался в ноздрях и не выветривался.

Как пробраться внутрь? Слева от больницы виднелась пристройка — видимо, хозяйственный корпус. Туда вёл отдельный вход, частично заваленный ящиками и мебелью. Если повезёт, через него можно попасть внутрь, минуя главное крыльцо, где сейчас рыскали твари.

Я двинулся в обход, стараясь держаться у стен. Ноги плохо слушались, каждое движение давалось с усилием. Я пробирался между грудами битого кирпича, перешагивал через ржавые бочки, огибал остовы машин. И всё время чувствовал их присутствие — там, за углом, они были. Ждали. Чуяли.

Дверь в пристройку была приоткрыта. Чёрный проём манил и пугал одновременно. Я достал револьвер, взвёл курок — щелчок показался оглушительным в мёртвой тишине — и шагнул внутрь.

В нос ударил запах. Знакомый теперь, въевшийся в память сладковатый трупный дух, смешанный с запахом лекарств, формалина и чего-то кислого, тошнотворного. Я зажал рот рукой, сдерживая рвотный позыв, и пошёл дальше, стараясь дышать через раз.

Коридор был узким, заваленным катаками, стойками для капельниц, сломанными креслами. Я пробирался между ними, стараясь ничего не задеть. Лестница обнаружилась в конце коридора. Я поднимался медленно, прижимаясь к стене, каждый раз замирая на поворотах. Второй этаж, третий.

На третьем я вышел в длинный больничный коридор. Палаты, двери, таблички на стенах. Часть дверей была открыта, из тёмных проёмов тянуло холодом и всё тем же запахом.

Я двинулся вдоль стен, заглядывая в каждую дверь. Табличка на одной из них гласила: «Ординаторская». Я толкнул дверь.

Внутри был разгром — перевёрнутые шкафы, рассыпанные бумаги, разбитый стол. Но на одной из полок, чудом уцелевшей, стояли коробки и упаковки. Я подошёл, схватил первую попавшуюся.

Антибиотики. Ампулы, упаковки, блистеры. Я запихнул их в карманы, в рюкзак, за пазуху — всё, что мог унести. Обезболивающее, бинты, вату, шприцы. Нашёл даже какой-то стимулятор, название которого не разобрал, но взял на всякий случай.

Я уже собирался уходить, когда услышал звук.

Снизу. Шаги. Тяжёлые, шаркающие, волочащиеся. Много шагов.

И вдобавок — тот самый звук. Скрежет, смешанный с хрипом. И другой, похожий на вой, только очень низкий, горловой, идущий будто из-под земли.

Они почуяли меня. Они поднимались.

Я выскочил в коридор и побежал к лестнице. Сзади уже слышался нарастающий гул — они двигались быстро, гораздо быстрее, чем я думал. Я сбежал вниз, перепрыгивая через ступеньки, хватаясь за перила, и на втором этаже, на лестничной площадке, столкнулся с одной из них лицом к лицу.

Она стояла в трёх метрах от меня, загородив проход. Та самая, высокая, почти два метра, с выпирающими рёбрами и впалой грудью. Вблизи она выглядела ещё страшнее. Сквозь тонкую, пергаментную кожу просвечивали вены — чёрные, разбухшие, похожие на трубочки, по которым течёт не кровь, а что-то другое, тёмное и густое. На шее зияла глубокая рана — кто-то или что-то перерезало ей горло, но она продолжала стоять, и из раны, при каждом движении, сочилась чёрная жижа, стекая на грудь и засыхая там коркой.

Её голова медленно повернулась в мою сторону. Пустые белёсые глаза уставились на меня — нет, сквозь меня. Ноздри раздулись, втягивая воздух. Рот приоткрылся, и оттуда вывалился распухший чёрный язык. Из горла вырвался звук — не тот пронзительный скрежет, который я слышал раньше, а низкое, вибрирующее урчание, от которого завибрировали стёкла в разбитых рамах.

А потом она бросилась на меня.

Движение было стремительным и одновременно неестественным — она не бежала, а скорее падала вперёд, перебирая длинными руками, как паук. Локти выворачивались, колени подгибались, но скорость была нечеловеческой.

Я выстрелил. Пуля вошла ей в плечо, разорвав серую кожу. Чёрная жижа брызнула в стороны. Тварь дёрнулась, но не остановилась. Я выстрелил второй раз — в грудь. Она пошатнулась, но продолжала двигаться, волоча за собой ногу, которая теперь болталась на какой-то жиле.

Третий выстрел — в голову. Пуля вошла в висок, и череп раскололся, как переспелый орех. Из дыры брызнула не кровь, а густая чёрная масса с осколками костей. Тварь рухнула, дёрнулась несколько раз, скребя руками по бетонным ступеням, и замерла.

Но её урчание уже подхватили другие. Они ломились снизу, их вой заполнил лестничную клетку, отражаясь от стен, многократно усиливаясь.

Я рванул к выходу. Споткнулся о тело поверженной твари, едва не упал, выскочил на первый этаж и побежал через пристройку, сметая с пути каталки и стойки. За спиной слышался топот — они были совсем близко.

Вот дверь. Я вылетел наружу, споткнувшись о порог, и побежал через площадь, не разбирая дороги, петляя между развалинами. Сердце колотилось, лёгкие горели, но я бежал, не оборачиваясь.

В церковь я влетел, рухнул на холодный каменный пол и долго лежал, хватая ртом воздух. Руки тряслись крупной дрожью, револьвер выпал из ослабевших пальцев.

— Даня! — Катя подбежала ко мне. — Ты цел?

Я кивнул, не в силах говорить, и полез за пазуху. Антибиотики, ампулы, бинты, шприцы — всё было на месте, только немного помялось.

— Лекарства, — выдохнул я. — Ему... Виктору...

Катя смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты достал? Как?

— Потом, — отмахнулся я. — Сделай ему укол. Быстрее.

Она кивнула, схватила ампулы и побежала к Виктору.

А я откинулся на холодный камень и закрыл глаза. Перед глазами всё ещё стояли эти пустые глаза, эти вывернутые руки, этот вой, чёрная жижа, сочащаяся из раны, череп, раскалывающийся от пули. Запах — сладковатый, трупный — въелся в ноздри, в одежду, в кожу. Я чувствовал его даже здесь, в церкви, даже сквозь запах пыли и старых книг.

Интерфейс мигнул:

Внимание! Получено достижение: «Спасатель». +100 очков выживания.

Новый навык доступен: «Медик» (стоимость: 150 очков).

Я усмехнулся. Сто очков. Хватило бы на аптечку, если бы я её купил. Но я и сам справился.

— Система, — прошептал я, глядя в потолок. — Ты мне больше не нужна. Я сам.

Интерфейс мигнул в ответ, но ничего не сказал.

Я открыл глаза и посмотрел на Виктора. Катя уже сделала ему укол и перевязывала рану свежими бинтами. Лицо его чуть порозовело, дыхание стало ровнее.

— Жить будет, — сказала Катя, оборачиваясь. — Ты, студент, молодец. Я, признаться, не верила, что вернёшься.

— Я и сам не верил, — честно ответил я.

Она хмыкнула и вдруг улыбнулась. Впервые за всё время, что я её знал.

— Ладно, герой, отдыхай. Я покараулю. А завтра пойдём дальше.

Я кивнул и закрыл глаза. Мысли путались, усталость брала своё. Но внутри, под слоем страха, боли и усталости, теплилось что-то новое. Я могу. Могу бороться, могу защищать, могу спасать. Могу не сдаваться, даже когда страшно.

Сознание уплывало, но на этот раз я не падал в пропасть. Я просто засыпал — уставший, вымотанный, разбитый, но живой.

— Неплохо, — раздался знакомый голос где-то на грани сна. — Очень неплохо для первого раза.

Я попытался открыть глаза, но тело не слушалось.

— Ты начинаешь понимать, — продолжал Создатель. — Миссия — это не приказ. Это выбор. Каждый день. Каждый шаг.

— Отстань, — пробормотал я сквозь сон. — Дай поспать.

Тишина. А потом — тихий, едва слышный смех.

— Хорошо. Спи, герой. Скоро увидимся.

И сознание провалилось в спасительную темноту.

Глава 3 Правильное направление

Я очнулся от тишины.

Не от звука — от его отсутствия. В церкви было настолько тихо, что я слышал, как ворочается где-то за алтарём Виктор, как дышит Катя, привалившись к стене у входа, как где-то далеко, в глубине разрушенного здания, мерно капает вода. Кап. Кап. Кап. Даже собственное сердце, кажется, билось слишком громко, отдаваясь в ушах глухими ударами.

Я сел, растирая затекшую шею. Сколько проспал — непонятно. Время здесь по-прежнему не чувствовалось, жёлтое небо за витражами не менялось, не темнело, не светлело. Но тело подсказывало: много. Часов пять-шесть, не меньше.

Катя спала. Впервые я видел её спящей по-настоящему — и во сне она казалась моложе, лет семнадцати, без своей вечной настороженности и злости, без этого волчьего прищура. Лицо разгладилось, морщинки у глаз исчезли, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, глубокое. «Разлучница» — её обрез — лежала рядом, под правой рукой. Даже во сне она не выпускала оружие, пальцы так и сжимали приклад.

Я подошёл к Виктору. Он не спал — лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, на сводчатый каменный потолок, теряющийся в темноте. Повязка на ноге была свежей, чистой — Катя перевязала, пока я спал. Рядом валялись пустые ампулы из-под антибиотиков.

— Как ты? — спросил я шёпотом, чтобы не разбудить Катю.

— Жив, — ответил он так же тихо. Голос его был слабым, но уже не таким бредовым, как несколько часов назад. — Спасибо тебе. Катя рассказала, что ты сделал. Один в больницу пошёл. Рисковал собой ради меня. — Он покачал головой. — Зачем?

— А что мне надо было, дать тебе умереть?

— Люди умирают, Даня. Это нормально. В этом мире — особенно.

— Ненормально, — отрезал я. — Мы вместе. Значит, должны держаться друг за друга. Иначе зачем всё это?

Виктор посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты не такой, каким кажешься, — сказал он наконец. — В тебе есть стержень. Ты сам пока о нём не знаешь, но он есть.

Я хотел ответить, но вдруг почувствовал знакомое головокружение. Слабость накатила снова — липкая, выкручивающая сознание наизнанку.

— Даня? — голос Виктора донёсся будто издалека. — Даня, что с тобой?

А потом — темнота. Чёрная, густая, без единого проблеска, без звуков, без запахов, без ощущений. Только падение в бесконечность.

— Даниил! Даниил, твою мать, вставай, на пары опоздаешь!

Я подскочил на кровати так, что чуть не свалился на пол. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, в голове гудело.

Надо мной стоял Женя, мой сосед по общаге. Лохматый, в трусах и растянутой майке, с зубной щёткой в руке, из которой капала белая пена.

— Ты чего орёшь? — спросил я сипло.

— Я ору? — Женя выпучил глаза. — Это ты орёшь! Сидел, глаза открыл и как заорёшь! Я уж думал, тебя там режут.

Я моргнул. Посмотрел на свои руки — чистые, без мозолей, без ссадин. Комната. Общага. Жёлтые обои в цветочек, пузырящиеся в углах. Стол, заваленный конспектами и учебниками. Серая муть за окном — обычное питерское утро, дождь моросит, небо низкое, тяжёлое.

— Приснилось, — выдохнул я. — Да. Приснилось.

— Ну и ладно, — Женя зевнул и поплёлся в коридор. — Давай вставай, через час пара.

Я сел на кровати, обхватив голову руками. Весь тот ад — жёлтое небо, Катя, Виктор, твари, больница — просто затяжной кошмар? Я встал, умылся ледяной водой. Посмотрел в мутное зеркало. Обычное лицо, помятое, с кругами под глазами. Но взгляд был другим. Более жёстким.

День пошёл своим чередом.

Лекция по философии. Преподаватель — сухой старичок в очках с толстыми линзами, в мятом пиджаке — бубнил про экзистенциализм, про то, что человек сам выбирает свой путь, что свобода — это бремя. Я слушал вполуха, записывал что-то в тетрадь, но мысли были там.

После пар я зашёл в столовую. Взял макароны по-флотски, компот. Сел у окна. Макароны были пресные, сосиска резиновая. В том мире такая еда показалась бы деликатесом.

Я доедал, когда заметил старушку.

Она стояла у раздачи, растерянно оглядываясь. В руках — поднос с тарелкой супа и стаканом чая. Свободных мест почти не было. Студенты сидели, уткнувшись в телефоны, и никто не обращал внимания на эту маленькую, сгорбленную женщину.

Я вдруг вскочил, сам не понимая зачем. Подошёл к ней.

— Садитесь, — сказал я, забирая у неё поднос. — Вон там, у окна, я сейчас освобожу.

— Ой, спасибо, сынок, — растерялась она. — А ты как же?

— Я уже доел, — соврал я.

Я усадил старушку. Она смотрела на меня благодарно, улыбалась беззубым ртом.

— Хороший ты парень, — сказала она. — Не то что нынешняя молодёжь.

— Да ничего, — отмахнулся я.

— Не мелочь, — покачала она головой. И вдруг посмотрела на меня как-то странно — внимательно, цепко, будто видела насквозь. — Ты идёшь в правильном направлении. Помни про цели и миссию. Не всё сразу, но у тебя получится.

Меня будто током ударило. Сердце пропустило удар, по спине пробежал холодок.

— Что? — выдохнул я. — Что вы сказали?

Но старушка уже отвернулась к своей тарелке. На меня она больше не смотрела.

— Постойте, — я наклонился к ней. — Откуда вы знаете?

Она подняла голову, и глаза её были просто глазами старого, уставшего человека. Ничего особенного.

— Что знаю, сынок? — спросила она с недоумением. — Ты о чём?

— Вы сказали... про направление, про миссию...

— Сказала? — Она наморщила лоб. — Не помню. Наверное, обозналась. Ты иди, иди, не мешай есть.

Я отшатнулся. Посмотрел на неё ещё раз — обычная бабушка. Но слова её всё ещё звучали в голове.

Я вышел из столовой на ватных ногах, присел на скамейку в коридоре. Мимо сновали студенты, кто-то смеялся, кто-то ругался в телефон. Обычная жизнь.

А в голове крутилось: «Ты идёшь в правильном направлении».

И вдруг меня осенило.

Тот мир — не сон. И моё пребывание там — не случайность. И слова старушки — не совпадение. Всё это связано.

Я закрыл глаза и представил их. Катю с её «Разлучницей». Виктора, интеллигента с вечной книгой в руках. Церковь, где они остались, пока я тут, в безопасности, ем макароны и хожу на пары.

А они там. Ждут. Надеются, что я вернусь.

Я просидел на скамейке до вечера. Пропустил две пары. Просто сидел и смотрел в одну точку.

К вечеру я кое-как доплёлся до общаги. Женя уже был дома, играл в стрелялку.

— Ты где шлялся? — спросил он, не отрываясь от монитора.

— Забей, — бросил я, проходя в комнату и падая на кровать.

Я сел и уставился в стену. Мысли продолжали крутиться по кругу.

Всё это время я думал, что моя задача — помогать тем, в том мире. Но если подумать... тот мир — это отражение. Испытание. Я помогаю им — но на самом деле помогаю себе. Учусь быть сильным, решительным, ответственным. А здесь, в этом мире, я применяю эти уроки. Помог старушке. Заметил, что стал иначе смотреть на людей.

Тот мир меня меняет.

Я встал, взял полотенце и пошёл в душ. Горячая вода обожгла кожу, смывая остатки дневной усталости. Я стоял под струями, закрыв глаза, и просто дышал.

Что бы это ни было — сон, игра, испытание, — я в этом участвую. И выхода нет. Только вперёд.

Выключив воду, я вытерся и рухнул на кровать.

— Спокойной ночи, — бросил я Жене.

— Ага, давай, — ответил он, не оборачиваясь.

Я закрыл глаза и провалился в сон почти мгновенно.

— Ну здравствуй, — раздался знакомый голос.

Я открыл глаза.

Церковь. Каменный пол под спиной. Сводчатые потолки, теряющиеся в темноте. Витражи с жёлтым светом.

Я вернулся.

Я сел и огляделся. Катя спала там же, где и оставил её — у входа, привалившись к стене. Виктор лежал за алтарём, дышал ровно.

Интерфейс мигнул перед глазами:

Внимание! Получено достижение: «Связь между мирами». +125 очков выживания.

Я уставился на цифры. Сто двадцать пять очков. За что? За то, что услышал слова старушки? За то, что понял что-то важное?

— Ты чего бормочешь? — сонный голос Кати вывел меня из ступора.

Я обернулся. Она тёрла глаза кулаками. Бандана куда-то делась, волосы растрепались, но взгляд был уже цепким.

— Ничего, — ответил я. — Приснилось кое-что.

— Приснилось? — она усмехнулась. — Тут многие спят и видят кошмары. Только просыпаются — а они наяву.

Я кивнул, поднимаясь. Подошёл к Виктору. Тот уже не спал — сидел, опершись спиной о стену, и пытался сгибать раненую ногу.

— Как она? — спросил я.

— Лучше, — ответил он. — Твои лекарства творят чудеса. Катя говорит, через пару дней смогу ходить.

— Через пару дней мы здесь не просидим, — вмешалась Катя, подходя к нам. — Это место засвечено. Твари знают, что мы здесь. Надо уходить.

— Куда? — спросил я.

— Я вчера на разведку сходила, — ответила она. — За церковью начинается лес. Небольшой, но густой. Там можно спрятаться и ручей протекает. Вода нормальная.

— В лес? — переспросил Виктор с сомнением.

— А где сейчас безопасно? — огрызнулась Катя. — В городе? Здесь, где каждая стена может рухнуть? Пошли, говорю.

Я переглянулся с Виктором. Тот пожал плечами.

— Пошли, — кивнул я. — Виктор, идти сможешь?

— Постараюсь, — ответил он, медленно вставая, опираясь на самодельный костыль из арматуры.

— Я помогу, — сказал я, подставляя плечо.

Катя подхватила свой рюкзак, «Разлучницу», проверила затвор.

— За мной. Не отставать.

Мы вышли из церкви.

Жёлтое небо встретило нас привычной мутью. За церковью начинался пустырь — поросший бурой, пожухлой травой, усеянный битым кирпичом и ржавыми банками. Метров через триста начинался лес.

Лес оказался не таким, как я ожидал. Деревья здесь не росли — они стояли мёртвыми. Чёрные, обугленные стволы, голые скрюченные ветки, никакой листвы. Кора облупилась, местами покрыта странным белым налётом. Земля под ногами была мягкой, пружинистой от старой листвы, которая не гнила, а просто лежала слоями, как войлок.

— Жуть, — пробормотал Виктор, оглядываясь.

— Зато тихо, — ответила Катя. Она шла впереди, то и дело останавливаясь и прислушиваясь.

Метров через пятьсот Катя остановилась у небольшой поляны, окружённой густым кустарником. С одной стороны журчал ручей — узкий, но быстрый, с чистой водой.

— Здесь, — объявила она. — Нормальное место. Разбиваем лагерь.

— Лагерь? — переспросил я.

— Надо отдохнуть пару дней. Виктору ногу лечить, нам — силы копить.

Я огляделся. Место и правда казалось безопасным. Густой кустарник создавал естественную стену. Ручей давал воду. Земля мягкая.

Мы принялись за работу. Я ломал лапник с мёртвых деревьев — ветки с хрустом отламывались, осыпая меня трухой. Катя копала яму для костра, потом набрала воды в помятый котелок. Виктор сидел на пеньке и указывал, какие ветки лучше ломать.

Через час всё было готово. Катя развела костёр в яме, обложенной камнями, поставила кипятиться воду.

— Будет чай, — объявила она. — Из трав. И консервы откроем.

— Пир, — усмехнулся Виктор, вытягивая раненую ногу.

— Это не пир, это выживание, — поправила Катя. — Но отмечать надо.

Я сел рядом с ними, глядя на огонь. Пламя танцевало, выкидывая искры, пахло дымом и хвоей.

Мы пили травяной чай, жевали галеты с тушёнкой, молчали.

Ночью я проснулся от того, что Катя трясла меня за плечо.

— Вставай, студент. Твоя смена.

Я сел, растирая лицо. Костёр почти погас, только угли тлели. Виктор спал, свернувшись калачиком.

— Сколько времени? — спросил я шёпотом.

— А я знаю? — фыркнула Катя, зевая. — Часа три прошло. Всё тихо. Теперь ты.

Она улеглась на лапник и мгновенно отключилась.

Я сидел у костра, подбрасывая сухие ветки в тлеющие угли. Тишина стояла звенящая. Я думал о том, что будет дальше. Интерфейс висел в углу зрения, подмигивая иконкой «125 очков».

— Потом, — прошептал я, закрывая меню. — Всё потом.

Утро наступило незаметно. Жёлтое небо просто стало чуть ярче.

Катя проснулась первой, подбросила веток в костёр.

— Буди филолога, — бросила она. — Надо идти.

— Куда?

— Дальше. В лес. Тут нельзя долго сидеть на одном месте.

Мы потушили костёр, собрали вещи и двинулись.

Лес становился всё гуще, мёртвые деревья — всё выше. Света здесь было меньше, жёлтое небо едва пробивалось сквозь чёрные кроны. Тишина стояла мёртвая.

Мы шли несколько часов. Катя вела, ориентируясь по каким-то только ей понятным приметам.

Лес постепенно редел, и мы вышли к широкому полю, поросшему бурой, мёртвой травой в человеческий рост. За полем виднелись строения — деревня или посёлок. Несколько домов, церковь с обвалившимся куполом, почерневшие сараи.

— Туда, — сказала Катя. — Там можно найти еду, убежище.

— И тварей, — добавил я.

— И тварей, — согласилась она.

Мы пошли через поле. Трава шелестела, задевала лица, руки. Я держал револьвер наготове, Катя — обрез.

Посреди поля мы наткнулись на странное место.

Круг вытоптанной земли, метров десять в диаметре. В центре — большой валун, покрытый странными символами. Руны, знаки, рисунки, смысла которых я не понимал. Вокруг валуна — кости. Много костей. Звериные черепа, рёбра, позвонки — и человеческие. Черепа, сложенные в странном порядке.

— Что это? — прошептал Виктор, бледнея.

— Жертвенник, — ответила Катя, вглядываясь. — Кто-то здесь приносит жертвы. Не твари. Люди.

— Люди? — переспросил я.

— Может, секта. Может, выжившие, которые свихнулись.

Мы обошли жертвенник стороной, стараясь не наступать на кости.

Деревня приближалась. Дома стояли мёртвые, с выбитыми окнами, сорванными дверями. Никаких признаков жизни. Только ветер гулял по пустым улицам.

— Осторожно, — предупредила Катя. — Держитесь ближе.

Мы двинулись по главной улице. Я заглядывал в окна — везде было пусто и темно. В одном из домов, на полу, я увидел скелет с проломленным черепом. В другом — перевёрнутую мебель, следы борьбы, пятна крови на стенах.

— Сюда, — позвала Катя. Она стояла у дверей церкви — небольшой, деревянной, с облупившейся краской, с покосившимся крестом.

Мы вошли внутрь.

В церкви пахло ладаном, сыростью, плесенью и ещё чем-то живым. В углу, на скамье, сидел человек.

Старик. Древний, с длинной седой бородой, в рваной рясе, подпоясанной верёвкой. Он сидел неподвижно, как статуя, глядя перед собой пустыми, выцветшими глазами.

— Здравствуйте, — осторожно сказал Виктор.

Старик медленно повернул голову. Глаза его были мутными, бельма затянули зрачки, но он смотрел прямо на нас.

— Люди, — прошелестел он. Голос был тихим, как шорох листвы. — Настоящие люди. Давно не видел.

— Вы здесь один? — спросила Катя, не опуская обрез.

— Один, — ответил старик. — Все умерли. Или ушли. Я остался. Молюсь.

— Кому? — спросил я.

Старик посмотрел на меня, и в его мутных глазах мелькнуло что-то осмысленное.

— Богу, — ответил он. — Тому, кто создал этот мир. И тому, кто его сломал. — Он помолчал. — Вы идёте к центру?

— К центру? — переспросила Катя, насторожившись.

— Там, где всё началось, — ответил старик. — В эпицентр. Где трещина. Где можно всё исправить. Или всё сломать окончательно.

Мы переглянулись.

— Вы знаете, где это? — спросил я.

Старик медленно поднял дрожащую руку и указал куда-то вдаль, за деревню, за поле, туда, где на горизонте клубились странные тёмные тучи.

— Там, — сказал он. — Идите туда. Там ответы. Там ваша миссия.

Миссия. Это слово эхом отозвалось в голове.

— Откуда вы знаете про миссию? — спросил я, подходя ближе.

Старик улыбнулся беззубым ртом, и улыбка эта была жуткой.

— Я ждал вас. Всех, кто идёт к центру. Вы не первые и не последние.

— Кто ещё шёл? — спросила Катя.

— Разные, — ответил старик. — Сильные, слабые, умные, глупые. Некоторые дошли. Большинство — нет. — Он посмотрел на Виктора, на его замотанную ногу. — Раненый. Трудно будет.

— Мы справимся, — сказал я.

— Справитесь, — кивнул старик. — Или умрёте. Третьего не дано.

Он замолчал и закрыл глаза, будто заснул.

Мы стояли и смотрели на него.

— Что будем делать? — спросил Виктор шёпотом.

Я посмотрел на Катю. Она пожала плечами, но в глазах её горел огонь решимости.

— Я иду, — сказал я. — Мне нужно узнать. Понять.

— И я, — кивнула Катя. — Не бросать же вас.

— И я, — улыбнулся Виктор. — Без меня вы пропадёте. Кто вам будет читать лекции о Достоевском?

Я улыбнулся в ответ.

— Тогда идём.

Глава 4 Выбор

Мы вышли из церкви, и жёлтое небо встретило нас всё той же мёртвой, равнодушной пустотой. Старик остался сидеть внутри, неподвижный, как каменное изваяние, провожая нас пустыми глазами, в которых, казалось, отражалась вся боль этого мира. Я обернулся на пороге, бросил последний взгляд на его сгорбленную фигуру в полумраке, на длинные скрюченные пальцы, сжимающие ветхую рясу, и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Кто он был? Пророк? Сумасшедший? Или просто ещё один выживший, слишком долго пробывший в этом аду?

— Не оглядывайся, — сказала Катя, заметив мой взгляд. — Такие места тянут назад. Смотри только вперёд.

Она шла впереди, уверенно перешагивая через груды мусора и битого кирпича, огибая ржавые остовы машин, которыми была завалена деревенская улица. Её обрез был наготове — ствол смотрел в землю, но пальцы лежали на спусковом крючке. Каждые несколько секунд она поворачивала голову, сканируя пространство цепким взглядом.

Виктор плёлся сзади, опираясь на самодельный костыль из арматуры и на моё плечо. Я чувствовал, как дрожит его рука, как он переносит вес на здоровую ногу. Пот градом катился по его лицу, но он не жаловался, только стискивал зубы, когда нога попадала на неровность.

Деревня встретила нас мёртвой тишиной — ни собак, ни кошек, ни птиц. Только ветер гулял по пустым домам, завывая в разбитых окнах, да где-то хлопала незакрытая дверь, создавая монотонный ритм: тук-тук-тук.

Дома здесь были старые, деревянные, почерневшие от времени. Некоторые сгнили и покосились, готовые рухнуть. Другие уцелели, но выглядели не лучше — выбитые стёкла, сорванные ставни, провалившиеся крыши. На некоторых заборах ещё висело бельё — высохшее, выцветшее, превратившееся в лохмотья, трепыхающиеся на ветру. В палисадниках росли засохшие кусты, давно превратившиеся в бурые скелеты.

Мы прошли через всю деревню, не встретив ни души. Ни живых, ни мёртвых. Только пустота, только тишина, только жёлтое небо над головой.

За деревней начиналось поле, но не такое, как раньше. Трава здесь была пепельно-серого цвета, будто выгоревшая дотла. Она стелилась низко, почти по земле, и под ногами хрустела, как сухая солома, рассыпаясь в пыль. А вдали, на горизонте, я увидел то, от чего сердце пропустило удар.

Небо там было другим.

Не жёлтым, а чёрным. Чёрным, как смоль, как уголь, как самая глубокая ночь. И в этой черноте пульсировало что-то багровое, похожее на огромную рану, на трещину в самой реальности. Оно пульсировало в ритме сердца — медленно, тяжело, угрожающе. Оттуда тянуло холодом и страхом, таким сильным, что, казалось, сам воздух дрожал.

— Это там, — прошептал Виктор, вглядываясь в горизонт. — Центр. То, о чём говорил старик.

— Красиво, — неожиданно сказала Катя. — По-своему, конечно. Как картина. Апокалиптическая.

— Нам туда? — спросил я.

— А куда ещё? — пожала плечами она. — Не назад же.

И мы пошли.

Поле оказалось обманчиво большим. Мы шли час, два, три, а горизонт всё не приближался. Чёрное небо, казалось, отодвигалось, дразнило нас, не желало пускать ближе. Ноги гудели, Виктор совсем выбился из сил, но упрямо шёл, сжав зубы. Катя шагала впереди, не сбавляя темпа.

Пейзаж вокруг постепенно менялся. Трава исчезла совсем, уступив место голой, выжженной земле, покрытой глубокими трещинами, как старая кожа. Из земли торчали странные образования — то ли окаменевшие деревья, то ли кристаллы, чёрные, блестящие, с острыми гранями. Они росли группами, создавая причудливые композиции, похожие на мёртвые сады.

Воздух становился тяжелее. Каждый вдох давался с усилием, лёгкие жгло, будто я дышал химией. В висках стучало, перед глазами мелькали чёрные точки.

— Остановимся, — скомандовала Катя, видя, что Виктор вот-вот упадёт. — Передохнём.

Мы присели на один из чёрных обломков. Камень был холодным, несмотря на то, что вокруг было тепло. Холод проникал сквозь одежду, пробирал до костей.

— Что это за место? — спросил я, оглядываясь.

— Эпицентр, — ответила Катя, достав фляжку и сделав глоток, потом протянула её Виктору. — Здесь всё иначе. Другие законы. Воздух, земля, камни — всё другое.

— Другие законы? — переспросил Виктор, припадая к фляжке. — Что это значит?

— Не знаю точно. Но чувствую. Здесь можно умереть просто оттого, что ты здесь.

Я посмотрел на небо. Чёрная пустота с багровыми прожилками пульсировала, как живое существо. Казалось, она дышит. Медленно, тяжело, ритмично.

— Мы близко, — сказал я. — Ещё немного.

Виктор кивнул, вытер пот со лба и снова опёрся на костыль.

Мы двинулись дальше.

Чем ближе мы подходили к центру, тем сильнее менялось всё вокруг. Земля пошла волнами, будто её вспахали гигантским плугом. Из трещин сочился странный свет — багровый, пульсирующий, жидкий, как расплавленный металл. Из земли торчали обломки зданий — куски стен с обоями, куски крыш, смятые машины, но всё было искажённым, деформированным, будто кто-то сжал реальность в кулак, а потом отпустил, и она не смогла принять прежнюю форму.

— Смотрите, — сказал Виктор, указывая рукой.

Мы увидели тело.

Человек лежал ничком, раскинув руки в стороны. Одежда на нём была странная — лохмотья с металлическими вставками, с ремнями, с какими-то приспособлениями. Катя осторожно подошла, перевернула тело носком ботинка.

Лицо было человеческим, но искажённым, перекошенным в гримасе ужаса. Глаза открыты, смотрят в никуда. Изо рта текла тёмная, почти чёрная жидкость, застывшая коркой. Кожа серая, с синюшным отливом.

— Недавно умер, — сказала Катя, присаживаясь на корточки. — Несколько часов. Ещё тёплый.

— От чего? — спросил я.

— Не знаю. Может, сердце не выдержало. Может, что-то другое. Посмотри на его лицо — он видел что-то такое, от чего сошёл с ума.

Она обыскала тело. В карманах нашлись странные предметы — приборы, похожие на часы, с множеством циферблатов; металлические пластины с выгравированными символами; фляжка с водой, почти пустая; и оружие — короткий меч из необычного металла, лёгкого, но прочного, с лезвием, которое светилось в багровом свете.

— Кто он? — спросил Виктор.

— Не знаю. Но он явно не из нашего мира. Посмотри на одежду, на оружие. Старик говорил, что мы не первые, кто идёт к центру. Может, он один из них.

Я посмотрел на тело. Кто он был? Откуда пришёл? Что искал здесь?

— Пошли, — сказала Катя, забирая меч и фляжку. — Ему уже не поможешь.

Мы оставили тело позади и пошли дальше.

Земля становилась всё более странной. Теперь она дыбилась, вздымалась причудливыми формами, создавая лабиринты из камня и спекшейся породы. Мы шли по узким проходам, протискивались в щели, перелезали через преграды, и каждый шаг отдавался эхом, многократно усиленным.

— Здесь можно заблудиться, — сказал Виктор, оглядываясь. — Если потеряем друг друга — не найдём.

— Надо держаться вместе, — ответила Катя. — Дышите в спину друг другу.

Я сжал револьвер. Патронов оставалось мало.

Вдруг Катя остановилась и подняла руку, сжатую в кулак.

— Тихо.

Мы замерли. Сначала ничего, только стук собственного сердца. Потом — шаги. Много шагов. Тяжёлых, шаркающих, волочащихся. Они приближались, эхом отражаясь от каменных стен, усиливаясь, множась.

— Твари, — прошептала Катя. — Много. Идут сюда со всех сторон.

— Куда бежать? — спросил я, оглядываясь в панике.

— Никуда. Они везде. Будем драться.

Она взвела курок обреза. Я достал револьвер, проверил барабан. Шесть патронов. Виктор сжал костыль, превратив его в оружие, и встал спиной к нам.

Шаги приближались. Из-за поворота, из-за каменных глыб, из всех щелей выползали твари. Их было много. Десятки. Они ползли, шли, перебирались через камни.

Я рассмотрел их вблизи. Кожа была серой, землистого оттенка, местами лопнувшей, обнажающей мышцы — неестественно красные, влажные, будто сырое мясо. Из некоторых ран торчали осколки костей — белые, острые, словно их специально заточили. Глаза затянула мутная белёсая пелена, сквозь которую не проглядывало ни зрачка. Рты приоткрыты, губы синюшные, потрескавшиеся, местами отсутствуют совсем, обнажая дёсны и редкие жёлтые зубы. Из горла каждой твари вырывался тот самый звук — не то вой, не то скрежет, смешанный с хрипом.

— Стреляйте только в голову, — сказала Катя, целясь. — Экономьте патроны.

Первая тварь бросилась, издавая пронзительный вой. Катя выстрелила. Грохот разорвал тишину, многократным эхом отразился от камней. Тварь упала, дёрнулась и замерла. Чёрная густая жидкость потекла из пробитой головы, смешиваясь с пылью.

Но на её место бросились другие, переступая через тело. Я выстрелил — пуля вошла в висок ближайшей твари. Она рухнула. Ещё выстрел. Ещё. Патроны таяли. Я стрелял почти не целясь, в самую гущу, в белёсые глаза, в открытые рты.

Твари лезли со всех сторон. Одна из них, та, что ползла на брюхе, двигалась быстрее остальных. Её локти выворачивались в обратную сторону, колени подгибались под неестественным углом, но скорость была нечеловеческой. Она вцепилась в ногу Виктору, тот закричал. Я выстрелил — пуля вошла ей в затылок, чёрная жижа брызнула в стороны, тварь обмякла, но когти остались в ноге Виктора, и он с трудом вырвался.

Катя работала обрезом как пулемётом, стреляла, перезаряжалась с невероятной скоростью, стреляла снова. Но твари всё лезли. Их становилось больше. Они выползали из-за каждого камня, из каждой трещины, из темноты.

Одна из тварей — высокая, почти два метра, с выпирающими рёбрами — бросилась на Катю. Я выстрелил в неё, пуля вошла в плечо, разорвав серую кожу. Тварь дёрнулась, но не остановилась. Второй выстрел — в грудь. Она пошатнулась, но продолжала двигаться, волоча за собой ногу, болтающуюся на жиле. Третий выстрел — в голову. Череп раскололся, как переспелый орех, тварь рухнула.

— Надо уходить! — крикнул я, перекрывая вой. — Здесь не прорвёмся!

— Куда?! — крикнула Катя в ответ.

— В центр! Твари боятся туда идти!

Мы побежали, пробиваясь сквозь толпу, стреляя, отбиваясь. Катя была впереди, расчищая путь обрезом, стреляя почти в упор. Я прикрывал Виктора, который еле плёлся, но не сдавался, цеплялся за жизнь из последних сил. Его штанина промокла от крови — когти твари глубоко распороли голень поверх старой раны.

Мы вырвались из окружения и побежали по лабиринту, петляя между каменными глыбами, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа. Твари гнались за нами, их вой заполнял всё пространство, давил на уши.

Вдруг лабиринт кончился. Мы выбежали на открытое пространство.

И замерли.

Перед нами была трещина.

Огромная, бесконечная, уходящая вдаль, насколько хватало глаз. Она разрывала землю, разрывала небо, разрывала саму реальность. Из неё лился свет — багровый, пульсирующий, живой. Вокруг трещины земля была искажена до неузнаваемости — куски реальности плавали в воздухе, не подчиняясь гравитации. Обломки зданий, куски дорог, деревья с корнями, торчащими вверх, машины, смятые в комки, — всё это медленно вращалось, как в гигантской центрифуге.

Твари остановились на границе. Они не решались идти дальше. Стояли и выли, скалились, перебирали когтями, но не переступали невидимую черту. Их белёсые глаза были устремлены на нас, но они не двигались.

— Они боятся, — сказала Катя, тяжело дыша. — Или не могут.

— Что нам делать? — спросил я.

— Идти, — ответила она. — Мы пришли за ответами.

И она шагнула вперёд.

Я посмотрел на Виктора. Лицо его было бледным, штанина пропиталась кровью, но он кивнул и шагнул за ней, хромая, но не останавливаясь.

Я сделал глубокий вдох и последовал за ними.

Как только я переступил невидимую границу, мир изменился. Звуки исчезли. Запахи исчезли. Остался только свет и ощущение падения. Мы шли, но, казалось, падали в бесконечность. Мы стояли, но, казалось, летели.

Вокруг нас плавали обломки реальности. Кусок школьного класса — парты, доска, карта мира. Кусок больничной палаты — койка, капельница, тумбочка. Кусок улицы — фонарный столб, скамейка, урна. Кусок церкви — алтарь, иконы, паникадило. Всё это медленно вращалось, проплывало мимо, исчезало в багровом свете.

— Где мы? — спросил Виктор, и голос его прозвучал глухо, издалека.

— Внутри, — ответила Катя. — Внутри трещины.

Мы шли вперёд, и чем дальше, тем сильнее менялось всё вокруг. Свет становился ярче, пульсация — быстрее. Я чувствовал, как внутри меня что-то меняется. Какая-то дрожь, какой-то отклик, будто само моё существо резонировало с этим местом.

Вдруг впереди, прямо в воздухе, прямо в свете, я увидел ЕГО.

Создатель.

Человек в чёрном плаще из кабинета с книгами. Он висел в воздухе, раскинув руки, распятый на невидимом кресте, и от него исходили волны света — багрового, золотого, чёрного. Лица по-прежнему не было видно — только тьма под капюшоном.

— Ты пришёл, — сказал он. Голос звучал отовсюду, из самого света, из самой пустоты. — Я знал, что ты придёшь.

— Что это? — спросил я. — Что происходит?

— Это центр, Даниил. Точка, где сломалась реальность. И точка, где её можно починить.

— Как? — выдохнул я. — Как я могу это сделать?

— Ты должен выбрать.

Свет вокруг нас закружился, создавая огромную воронку, засасывающую обломки реальности. В ней я увидел образы. Два образа. Две реальности.

Первый — наш мир. Общага, Женя за компьютером, мама, звонящая по воскресеньям, серая морось за окном, лекции по философии. Мир, где всё безопасно. Где можно жить. Где можно забыть.

Второй — этот мир. Жёлтое небо. Руины. Катя с обрезом. Виктор с книгами. Твари, вой, кровь. Лес, поле, деревня. Мир, где каждый день — борьба.

— Выбирай, — сказал Создатель. — Ты можешь вернуться домой. Навсегда. Забыть всё, что здесь было, как страшный сон. Или остаться здесь и помочь починить реальность.

— Но я не знаю как! — закричал я. — Я ничего не знаю!

— Знаешь. Ты всегда знал. Просто боялся признаться. Боялся сделать выбор.

Я посмотрел на Катю. Она стояла рядом, сжимая обрез, готовая к бою. Глаза её горели решимостью.

На Виктора — он опирался на костыль, но глаза его тоже горели, и в них была вера.

— Что выберешь, студент? — спросила Катя.

Я закрыл глаза.

Передо мной стояли образы. Мама. Женя. Общага. И Катя. Виктор. Тот мир.

Я вспомнил всё. Как Виктор учил меня выживать, рассказывая о Достоевском. Как Катя прикрывала мне спину. Как мы дрались с тварями, как я доставал лекарства, как шли через лес, как нашли старика.

Я открыл глаза.

— Я остаюсь, — сказал я.

Свет вокруг нас вспыхнул с невероятной силой, ослепил, пронзил насквозь. А потом погас.

Мы стояли на краю трещины. Твари исчезли. Багровый свет погас. Небо стало... нормальным. Синим. С солнцем.

— Что случилось? — спросил Виктор.

— Выбор сделан, — ответил голос Создателя, теперь тихий, издалека. — Ты выбрал правильно.

И всё исчезло.

Глава 5 Молчание Создателя

Я очнулся в своей кровати. В общежитии. Серая муть за окном, запах пыли и засохшего чая, будильник, который, как ни странно, не звонил — на часах было 9:14, а значит, я проспал первую пару, а может, и вторую. Женя, судя по всему, уже ушёл — его кровать была пуста, покрывало накинуто кое-как, на подушке остался след от головы.

Я лежал и смотрел в потолок. Всё то же пятно — желтоватое, причудливое, знакомое до каждой трещинки. Всё то же одеяло с катышками. Всё тот же мир. Но в голове было пусто. Не та пустота, которая бывает после долгого сна, когда не помнишь, что снилось, а какая-то звенящая, настороженная пустота. Как будто что-то должно было быть, но исчезло.

Выбор.

Это слово всплыло из ниоткуда, ударило по вискам. Я закрыл глаза, пытаясь за что-то зацепиться, вспомнить. Что-то важное. Что-то, что я решил. Что-то, что стоило всего.

— Я остаюсь, — прошептал я одними губами, сам не понимая, зачем говорю это.

Слова повисли в воздухе, не найдя отклика. Ни жёлтого неба, ни руин, ни Кати с её обрезом, ни Виктора с его книгами. Только общага, серое утро и я, лежащий на кровати с закрытыми глазами.

Я сел, обхватив голову руками. Мысли путались, налезали друг на друга. Какой выбор? Что я выбрал? И для чего? Если я всё равно здесь, в своей комнате, в своей скучной, серой жизни — какой смысл был в том выборе? Зачем он вообще нужен, если никаких последствий?

Или последствия есть, просто я их не вижу?

Я огляделся. Всё на своих местах: стол, заваленный конспектами, ноутбук на подоконнике, кружка с засохшим чаем. Ничего не изменилось. Или изменилось всё, но я не знаю, как это измерить.

Надо было вставать. Я скинул одеяло, натянул джинсы, свитер, сунул ноги в кеды. Умылся ледяной водой, посмотрел в зеркало. Всё то же лицо, те же круги под глазами, та же щетина. Но что-то было не так. Что-то в глазах. Взгляд стал другим — я уже замечал это раньше. Более взрослым. Более тяжёлым. Будто я нёс что-то невидимое на плечах, и это что-то с каждым днём становилось всё тяжелее.

Я взял рюкзак, сунул туда тетради и вышел в коридор.

Общага жила своей привычной жизнью. Где-то на кухне гремели кастрюлями, из чьей-то комнаты доносилась музыка — «Кино», кажется, или «Алиса», не разобрать. Пахло жареным луком и дешёвым кофе. Я спустился на первый этаж, кивнул вахтёрше — тёте Зине, которая что-то вязала за стойкой, — и вышел на улицу.

Свежий воздух ударил в лицо. Серое, тяжёлое небо нависало над крышами, моросил мелкий дождь. Я шёл по тротуару, обходя лужи, и думал о том, куда мне вообще нужно. Пары? Сегодня же вроде суббота. Или нет? Я остановился, пытаясь вспомнить, какой сегодня день. С последних пор на меня навалилось столько всего, что я потерял счет времени. Дни сливались в сплошную серую ленту: лекции, общага, сон, лекции, общага, сон. Я забылся настолько, что даже не помнил, когда был последний выходной.

Но если сегодня суббота, то пар нет. А я уже почти дошёл до универа.

Я свернул к главному входу, поднялся по ступенькам. Охранник — дядька лет пятидесяти, с вечно сонным лицом и газетой в руках — поднял на меня глаза.

— Ты чего, студент? — спросил он, откладывая газету. — Суббота же. Нет никого.

— А... — я замялся, чувствуя себя дураком. — Забыл.

— Забыл он, — охранник усмехнулся, качая головой. — Иди, иди, отдыхай. В понедельник приходи, тогда и позанимаешься. Рвение, конечно, похвальное, но не в субботу же.

Я кивнул и развернулся. Рвение. Если бы он знал, какое у меня рвение.

Я вышел на улицу и побрёл обратно. Идти в пустую комнату не хотелось — Женя, скорее всего, где-то шатается или играет в свои стрелялки, а я останусь один с этими мыслями, которые всё никак не хотели укладываться в стройную картину.

Я решил зайти в магазин. Небольшой продуктовый на углу, где всегда толкаются студенты и местные бабушки. Взял с полки бутылку воды и какой-то сладкий батончик — не то чтобы хотелось есть, но надо было чем-то занять руки. Расплатился, сунул покупки в рюкзак и вышел.

Всё шло своим чередом. Обычный день в обычном городе. Люди спешили по своим делам, машины шуршали шинами по мокрому асфальту, дождь моросил всё так же мелко и нудно. Я шёл, не глядя по сторонам, и мысли постепенно успокаивались. Всё нормально. Всё как всегда.

Но стоило мне свернуть в сквер, как они вернулись.

Выбор. Слишком остро был поставлен вопрос. Слишком тяжело он мне давался. Я помнил это чувство — когда стоишь на краю, когда от тебя зависит что-то огромное, когда каждое слово, каждое движение может всё изменить. Я помнил этот момент — там, в багровом свете, перед трещиной в реальности. Я помнил, как смотрел на Катю и Виктора. Как чувствовал, что если скажу «нет», они исчезнут. Навсегда.

И я сказал «да». Я остался.

И что? Я здесь. В сквере. Под серым небом. Один.

Неужели выбор ничего не значил? Неужели всё это было просто сном, игрой воображения, бредом переутомлённого мозга? Тогда зачем он был нужен? Зачем Создатель — если он вообще существовал — затащил меня в тот мир, дал интерфейс, бросил в руины, заставил спасать людей, сражаться с тварями, рисковать жизнью? Чтобы потом просто вернуть обратно, как ни в чём не бывало?

Я сел на мокрую скамейку, не замечая холода. Сквер был пуст — в такую погоду здесь никто не гуляет. Старые липы тянули к небу голые ветки, мокрые и чёрные. Дорожки покрылись слоем пожухлых листьев, прилипших к асфальту от дождя. Пахло сыростью, прелью и чем-то ещё — то ли увяданием, то ли приближением зимы. Серый, мрачный, тоскливый сквер. Место, где обычно никто не задерживается дольше, чем нужно, чтобы сократить путь. Но я сидел и смотрел на голые ветки, на серое небо, на лужи, в которых отражалось всё то же серое небо.

Я достал из рюкзака бутылку воды, открутил крышку, сделал глоток. Вода была прохладной, чистой, но не принесла того облегчения, которого я ждал. Не утолила жажды. Не наполнила. Как и всё в последнее время — еда, сон, разговоры. Всё стало каким-то плоским, ненастоящим, будто я смотрел на мир через мутное стекло.

— Что это было? — спросил я вслух. Голос прозвучал глухо, потерянно. — Зачем я это видел? И если это был сон, почему он не проходит? Почему я всё помню?

Вопросы повисли в воздухе, растворились в серой мгле. Ответа не было. Не могло быть. Я сидел на скамейке, сжимая в руке бесполезную бутылку, и чувствовал, как внутри нарастает глухое раздражение. На себя. На этот мир. На Создателя, который, возможно, просто издевается надо мной.

— Ты сделал выбор, — сказал я, передразнивая чей-то голос — может, Создателя, может, свой собственный. — И что теперь? Я здесь. А где они? Где Катя? Где Виктор? Я выбрал их, а они... исчезли? Или их никогда не было?

Ветер качнул мокрые ветки, с них сорвались тяжёлые капли и упали на асфальт. Кап. Кап. Кап. Как тогда, в церкви. Как в больнице. Как в том мире, где время измерялось не часами, а ударами сердца.

— Может, выбор был не в том, чтобы остаться с ними, — сказал я тихо, — а в том, чтобы стать тем, кто может за них выбрать. Тем, кто не боится.

Я усмехнулся. Звук получился горьким, чужим.

— И какой в этом смысл, если я здесь один?

Ответа не было. И не могло быть.

Я сидел ещё минут десять, глядя на серое небо, на мокрые ветки, на редких прохожих, которые спешили по своим делам, не замечая меня. Потом встал, отряхнул мокрые штаны, сунул бутылку в рюкзак и пошёл обратно.

Настроение было паршивое. Мысли не шли, только крутились по кругу, как пластинка с заевшей иглой. Выбор. Сон. Реальность. Смысл. Бессмыслица. Я пытался отвлечься, смотрел по сторонам, считал лужи, читал вывески, но ничего не помогало. Всё казалось ненастоящим. Декорации. Бутафория.

Я уже подходил к общаге, когда увидел Женю. Он выходил из дверей, в накинутой на плечи куртке, в тапках на босу ногу, с растрёпанными волосами и вечно сонным лицом. В руке он сжимал смятую купюру.

— Даня! — окликнул он, заметив меня. — Ты где шлялся? Я тебя ищу.

— Гулял, — ответил я. — А ты куда?

— За чипсами, — Женя зевнул и потянулся. — Там такая рубка идёт, а жрать охота. Команда, дебилы, конечно, но я их тащу, а они... — Он махнул рукой, выражая всё своё отношение к команде. — Пойдём со мной? А то одному скучно.

— Пойдём, — кивнул я.

Мы пошли в сторону магазина. Женя болтал без умолку — о своей игре, о том, какой у него новый персонаж, о том, что он уже почти прошёл сложный уровень, о том, что команда у него, конечно, идиоты, но он их всех вытащит. Я слушал вполуха, иногда кивал, иногда вставлял короткие фразы, чтобы он не заподозрил, что я думаю о чём-то своём.

— Ты какой-то задумчивый, — заметил Женя, когда мы вышли из магазина. Он уже успел открыть пачку чипсов и теперь хрустел ими на ходу, запихивая в рот горстями. — Опять не выспался? Или сон какой приснился?

— Да нет, — сказал я. — Просто задумался.

— О чём?

— Да так. О всяком.

Женя не стал допытываться. Он был хорошим соседом в этом смысле — не лез в душу, не задавал лишних вопросов. С ним было легко: можно молчать, можно говорить, можно сидеть у него за спиной и смотреть, как он рубится в свои игры, и не нужно ничего объяснять.

— А ты сегодня что делаешь? — спросил он, дожёвывая чипсы и вытирая руки о джинсы. — Может, присоединишься? У меня там запасная клава есть.

— Давай, — сказал я, хотя играть совсем не хотелось. Но делать что-то было лучше, чем сидеть одному в комнате и думать.

— Отлично! — Женя аж подпрыгнул. — Я тебя научу, там всё просто. Главное — вовремя стрелять и не подставляться. А то у нас один в команде вечно лезет на рожон, я ему сто раз говорил...

Он продолжал болтать, а я шёл рядом и слушал. Обычный голос, обычные слова, обычная жизнь. Ни тварей, ни жёлтого неба, ни выбора, от которого зависит всё. Просто субботний день, чипсы и разговоры о компьютерной игре.

Мы вернулись в общагу. Я взглянул на часы, висящие в коридоре — 17:37. Уже вечер. День пролетел незаметно, но я чувствовал себя так, будто прошла неделя. Плечи тянуло, голова гудела, глаза слипались. Усталость навалилась внезапно, тяжёлая, липкая, как мокрое одеяло.

— Я, наверное, прилягу, — сказал я Жене, когда мы вошли в комнату. — Что-то устал.

— Давай, — кивнул он, уже садясь за компьютер и запуская игру. — А я пока позалипаю. Как выспишься — присоединяйся.

Я скинул куртку, стянул кеды и рухнул на кровать. Пружины матраса скрипнули, привычно и уютно. За окном моросило, где-то в коридоре играла музыка, Женя рядом что-то бормотал в наушники. Всё как всегда. Всё как должно быть.

Я закрыл глаза и провалился в темноту.

Проснулся я от того, что в ушах всё ещё стоял звон — тот самый, высокий, пронзительный, как от долгого нахождения рядом с работающим электроинструментом. Я лежал, не открывая глаз, и ждал. Ждал, что сейчас начнётся. Жёлтое небо. Руины. Катя. Виктор. Или кабинет Создателя. Или хотя бы что-то. Что угодно.

Ничего.

Тишина. Темнота за закрытыми веками. Только стук собственного сердца.

Я открыл глаза.

Потолок. Пятно. Всё то же пятно. Женя за компьютером, экран светится, слышатся приглушённые выстрелы и чужая, агрессивная музыка. Всё как всегда.

Я сел, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Где сны? Где тот мир? Где жёлтое небо, от которого не спрятаться? Где трещина в реальности, где я сделал тот самый выбор?

Куда всё подевалось?

Я сидел на кровати, сжимая руками одеяло, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Не от холода — от пустоты. Тот мир исчез. Исчез так же внезапно, как и появился. И теперь я здесь, в своей комнате, с пятном на потолке и Женей за компьютером, и никто, кроме меня, даже не знает, что тот мир вообще существовал. А может, и не существовал. Может, всё это время я просто сходил с ума.

Я взглянул на часы — 8:35. Утро. Воскресенье, судя по всему. Я проспал больше двенадцати часов.

Проснулся я не по своей воле. Женя, который должен был тихо играть, вдруг громко выругался, ударил кулаком по столу и заорал:

— Да что ж ты за дебил, а?! Я тебя прикрываю, а ты... — Дальше шла отборная матерщина, перемешанная с английскими словами.

Я вздохнул. Ну, винить его я не собирался. Проигрывать он не любил, особенно когда, по его словам, его команда «вела себя как стадо баранов».

— Жень, — позвал я. — Тише.

— А? — он обернулся, в наушниках всё ещё что-то орало. — О, проснулся! Извини, разбудил. Эти козлы...

— Ладно, — я потянулся, хрустнув шеей. — Всё нормально.

Я решил, что надо проветрить голову. Накинул куртку, сунул в рюкзак пару конспектов — для вида, чтобы была причина выйти, — и вышел из комнаты.

На улице было свежо. Дождь кончился, но небо всё ещё было серым, тяжёлым, низким. Я обошёл общагу, нашёл скамейку под старым клёном, отряхнул её и сел. Достал конспекты, открыл наугад.

Психология. Лекция по психологии. Я сам не помнил, когда сунул эти листы в рюкзак. Наверное, в тот день, когда... когда? Я не помнил. Дни слились в сплошную серую ленту.

Я начал листать, не читая, просто чтобы занять руки. Глаза скользили по строчкам, но мысли были далеко. Там, где жёлтое небо. Там, где Катя стреляла из обреза. Там, где Виктор цитировал Достоевского. Там, где я сделал выбор.

Взгляд упал на абзац, обведённый ручкой. Мой почерк, но я не помнил, когда это писал.

«С научной точки зрения, роль «создателя» во снах можно охарактеризовать как активного или пассивного модератора виртуальной симуляции реальности, генерируемой мозгом. Сновидения представляют собой сложный процесс обработки информации, в ходе которого мозг структурирует полученные за день данные, формируя из них связные (или не очень) нарративы. «Создатель» сна — это не внешняя сила, а сам сновидящий, его подсознание, которое выступает в роли архитектора, сценариста и зрителя одновременно. При этом ощущение присутствия внешнего «модератора» возникает из-за диссоциации между различными отделами мозга, отвечающими за критическое мышление и формирование образов...»

Я уставился в конспект, чувствуя, как внутри всё замирает. «Создатель» — не внешняя сила. Сам сновидящий. Архитектор. Сценарист. Моё подсознание.

Я отложил конспект и посмотрел на серое небо. Всё это время я думал, что Создатель — кто-то другой. Кто-то, кто смотрит на меня из пустоты под капюшоном. Кто-то, кто даёт задания, бросает вызовы, проверяет.

А если это был я сам?

Если весь тот мир — руины, твари, Катя, Виктор, больница, лес, центр — всё это создал я? Мой мозг? Моё подсознание?

Но зачем?

Чтобы заставить меня сделать выбор. Чтобы я понял что-то. Чтобы я изменился.

Я вспомнил слова старушки в столовой: «Ты идёшь в правильном направлении». Она была не случайностью. Она была частью... чего? Того мира? Или этого?

Я сжал конспект в руках, чувствуя, как бумага мнётся под пальцами.

— Когда же я или всё пойму, или забуду, — сказал я тихо.

Понять я не мог. Забыть — тоже.

Я просидел на скамейке ещё минут двадцать, перечитывая тот самый абзац, потом ещё раз, потом ещё. Смысл не менялся. Создатель — это я сам.

Но легче от этого не становилось. Наоборот — стало ещё тяжелее. Потому что если Создатель — это я, то что это значит про тот мир? Про Катю и Виктора? Про то, что я сделал? Про выбор, который я сделал? Они были настоящими? Или только плодом моего воображения?

Я убрал конспект в рюкзак и пошёл обратно.

Вернувшись в комнату, я застал Женю за тем же занятием — компьютер, наушники, стрелялки. Он даже не обернулся, только кивнул в знак того, что заметил моё присутствие.

— Ну что, присоединишься? — спросил он, не отрываясь от монитора. — У меня там запасная клава есть, мыша тоже.

— Давай, — сказал я. Играть не хотелось, но сидеть одному с мыслями было хуже.

Я сел за свой стол, включил ноутбук. Женя кинул мне ссылку на сервер, объяснил, куда нажимать, какие кнопки за что отвечают. Я слушал вполуха, кивал, запоминал.

— Главное — не высовывайся, — наставлял он. — Сначала привыкни, посмотри, как другие играют. А там уже сам поймёшь.

Мы начали играть. Женя увлечённо командовал, иногда ругался, иногда хвалил. Я нажимал на кнопки, стрелял куда-то, умирал, возрождался, стрелял снова. Мне было всё равно. Но это помогало — мысли уходили на второй план, оставалась только механика: прицелиться, нажать, укрыться, перезарядиться. Просто. Понятно. Без вопросов.

Мы играли несколько часов. Потом Женя сказал, что устал, и выключил компьютер. Я последовал его примеру.

— Нормально для первого раза, — похвалил он, зевая. — Ещё пару дней потренируешься — и будешь как я.

— Ага, — сказал я.

Мы разошлись по кроватям. Женя уснул почти сразу — я слышал его ровное, глубокое дыхание. А я лежал и смотрел в потолок. На пятно. На трещинки вокруг. На жёлтый цвет, который в темноте казался почти чёрным.

Тот мир не возвращался. Жёлтое небо, руины, Катя, Виктор — всё это ушло. Может, навсегда.

Я закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Дни зациклились. Понедельник сменился вторником, вторник — средой, среда — четвергом. Лекции, столовая, общага, сон. Лекции, столовая, общага, сон. Женя играл в свои игры, я листал конспекты, которые не хотелось читать. Иногда я выходил на улицу, садился на ту же скамейку под клёном и смотрел на серое небо. Иногда я брал конспект по психологии и перечитывал тот самый абзац про «создателя», но смысл уже не цеплял, слова стали привычными, почти пустыми.

Прошла неделя. Потом вторая. Я перестал ждать. Перестал вслушиваться в темноту перед сном, перестал вглядываться в сны, перестал ловить себя на мысли, что где-то там, за гранью реальности, остались люди, которые мне нужны. Или не люди. Или не реальность.

Виктор говорил: «В тебе есть стержень». Катя говорила: «Ты не так прост, студент». Создатель говорил: «Ты выбрал правильно».

А я сидел на лекциях, записывал что-то в тетрадь, иногда отвечал на вопросы преподавателей, иногда ходил в столовую, иногда перекидывался парой слов с одногруппниками. Всё как обычно. Всё как у всех.

Я даже почти не вспоминал. Тот мир стал стираться из памяти, как старая фотография, которую оставили на солнце. Сначала исчезли мелкие детали — форма облаков, количество ступенек в больнице, запах в церкви. Потом стали тускнеть лица — я всё ещё помнил Катин волчий взгляд и Викторову интеллигентную улыбку, но черты расплывались, будто я смотрел на них через мутное стекло. Потом начали исчезать целые куски — я уже не мог вспомнить, как мы шли через лес, какие деревья там росли, сколько раз мы останавливались. Остались только ощущения: холодный камень под спиной, тяжесть револьвера в руке, запах пороха и страха. Но даже они становились всё слабее, как боль от старой раны, которая затянулась и больше не болит.

Я уже начинал думать, что это был просто сон. Самый обычный, хотя и очень реалистичный сон. Кошмар, который приснился от переутомления. Мозг просто решил поиграть со мной — подкинул интерфейс, создал мир, населил его людьми, заставил сделать выбор. А потом успокоился. И всё прошло.

Иногда я ловил себя на том, что смотрю на небо — жёлтого нет, только серое, привычно. Иногда я просыпался ночью и прислушивался — нет воя тварей, только храп Жени и тиканье часов в коридоре. Иногда я брал в руки что-нибудь тяжёлое и взвешивал — нет, это не револьвер, это просто учебник или кружка.

Дни тянулись. Серые, однообразные, безопасные. И я почти убедил себя, что ничего не было.

Почти.