Family Z

Z 300

Иногда я летал. Видел мир сверху. Оценивал обстановку.

Сейчас испытывал подобное чувство: стремительным ветром упал вниз, рвя сплошную пелену серого неба. Заскользил вдоль высокого забора из металлической сетки так быстро, что выцветшие надпись на больших табличках слились в сплошную линию. Замер на секунду возле большой дыры, с гордым названием «Прорыв». Невольный трепет заклекотал в душе от прикосновения к истории. Место считалось священным. Хотя ничего примечательного в нем не было: вытоптанная до окаменения почва, вбитая в землю табличка с таинственной надписью «ЛАГ», да куколка с оторванной головой, заботливо уложенная рядом.

Однако это был вход в дом. В родовое гнездо. В Родину. Теперь до кокона оставались считанные рывки ветра. Надо только скользнуть мимо разбитых домов вдоль улицы. Повернуть направо. Теперь опуститься ниже. Еще ниже. Нырнуть под ветки дерева к подвальному окну красного дома и вот! Ты дома! В огромном подвале со множеством выходов в разные стороны. В уютном тесно сплетенном коконе из когда-то человеческих тел.

— Хочу, как у людей. — Я пришёл в себя от влиятельного посвистывания и сильного тормошения. С трудом открыл глаза. Как же холодно — ещё спать и спать, пока не взойдёт солнце и ласковые лучи не отогреют конечности.

— Хочу, как у людей! — ещё раз просвистел знакомый голос. Да, о чем это? Сознание не хотело включаться, явсё еще находился в полете.

Замершее тело не хотело немедленно слушаться, поэтому замах вышел слабым. Да я и не преследовал цели попасть — это же себе дороже, так отпугнуть назойливую муху — отогнать от себя голос любимой Сони. Кажется, добился желаемого результата:

— Идиот, — раздраженный голос окончательно привёл в чувства. Я с большим скрипом потянулся, и с нежностью и обожанием посмотрел на Соню. Вот она стоит напротив меня, не спит, гневная, яростная, взбешенная и голодная. Красивая.

Я сразу все понял. И грустно протянул, вспоминая вкусное парное мясо человека:

— Негде взять. — Эти твари стали хитрее, вечно прятались неизвестно где, постоянно били из засад, иногда выкашивая передние ряды младших под ноль. Чрезвычайно редкая и опасная добыча, лучше бы Соня захотела крысу. Хрустящая, питательная –это отличный перекус между основными приемами пищи.

— Почему ты такой, тупой? — Любимая бесновалась, а я, признаться, поспал бы ещё пару часиков — до восхода солнца и тепла было ещё далеко.

— Я не тупой, — огрызнулся я не очень уверенно. — Я — быстрый! — И я не врал, так все считали. Кроме, конечно, Сони. Что вполне нормально, так как она единственная, неповторимая и особенная. Не как все, в общем.

С Соней почему-то никогда не получалось быть твердым, властным и сильным. Не знал почему. Словно крала у меня эти качества. Вытаскивала хребет. Попробуй без хребта подвигайся. Я сколько кого не просил, никто не мог. Потому что хребет — это основа основ. Без него быстро дохнешь. У меня был хребет! Может, даже два. Видела бы она меня в тёмном подвале! Как я скакал и прыгал по углам! Да ни одна крыса не могла от меня уйти. А как боялись меня лучшие друзья, когда я становился злым и опасным?

Я не смог скрыть самодовольную улыбку, вспоминая острые моменты дружбы, которая тут же разбилась под тяжелым взглядом подруги.

— Тупой! — обречённо просвистела Соня. — Я хочу, чтобы у нас было, как у людей, а не людей.

Я покивал головой, соглашаюсь, потом замер и спросил:

— А как у людей?

К нам уже прислушивались опасные соседи — стоявшие в коконе спящие легионеры. Они уже начинали беспокоиться, перетаптываться, готовые бежать и рвать. Хорошо, глаза не открыли, наверное, наивно думали, что грезится совместный длительный сон про парное человеческое мясо.

Вкусное. Сочное. Всегда мало. Всегда хочется ещё.

В животе требовательно заурчало: голоден, еда, где?!

— Где? — тут же всполошилось с десяток легионеров и закрутили шеями, принюхиваясь и прислушиваясь.

— Идём! — требовательно просвистела Соня, видя беспокойство плотного кокона. Я согласно кивнул: конечно, идём, веди меня к парному мясу.

Привела меня к старому заброшенному каменному зданию. Здесь даже крыс не было — не успевали размножаться — младшие чистили под ноль, буквально вылизывая подвал и этаж от всего живого. Раздражению моему не было предела. Затрясся, то ли от судорожного приступа злобы, то ли от продолжительного холода. Хорошо бы от второго. Если злоба захлестнет, то это надолго, а потом два дня отходняка и спать в коконе неделю. Посмотрел в серое беспросветное бескрайнее небо и раздраженно засвистел, сгибаясь. Накрывало! Начинается. Соня благоразумно отошла на два шага назад и ткнула в заброшку с разбитыми цветными окнами, пальцем, говоря:

— Во-от!

Это прозвучало, как команда. Стартанул так, что в ушах засвистело, сразу набирая скорость. Говорил, что я быстрый? А под злостью меня вообще никто не остановит. Перемахнул через покосившийся забор и, влетая в открытый дверной проем — двери снесли, когда я еще по пляжу босиком ходил без определенной цели, краем глаза успел заметить, что по улице бегут, привлеченные свистом и шумом, два легионера из соседнего кокона. Они еще спали, но четко переставляли ногами, боясь не успеть поесть.

— Мясо. Моё! –прощёлкал предостерегающе им, сбивая сразу чужой темп и напор. Так-то лучше, неудачники.

В пыльном нежилом помещении хаос: разбитая мебель в щепы; посеревшие полотна ткани, обрывками струящиеся со стен; заброшенные гнезда птиц; старый помет крыс среди огрызков больших книжных листков. Я, на всякий случай оббежал помещение по кругу.

И так три раза.

Злость не проходила. Мяса — нет. Проклятье. Соня опять меня обманула! Остановился возле возвышения правильной прямоугольной формы. На поверхности смятая потускневшая золотая чаша, древняя фотография в черной раме, в гроздях пыли у подножья старые кости. Такие старые, что их даже младшие перестали грызть, а те грызут всё — это все знают, всегда голодные.

Легко запрыгнул на импровизированный стол и присел, готовый в любую секунду, прыгнуть вперед. В груди клокотало. Вспомнил про кость. Спустится погрызть? Голод не утолит — слабо поможет, а авторитет могу потерять навсегда. Может, здесь найду что-нибудь? Зашарил руками по столу. Смятая чаша, блеснув боком, упала в пыль, и просела в сером пуху, легко теряясь навсегда. Еды, конечно, не было. Наткнулся на старую фотографию. Едва поднял. Тяжелая рама. Строгий лик в желтом круге осуждающе косо смотрел на меня, как будто достоверно знал, что я хотел тайком погрызть кость! Еще бы Соня увидела — и можно было бы кокон менять. Бросил в пыль и фотографию. Она тоже медленно тонула в комьях радиоактивной пыли, но лик все также с укором продолжал смотреть на меня. Не меняя позы, оперся руками об поверхность и предостерегающе зашипел. Угрожал образу, а досталось двум легионерам. Они как раз в разбитом арочном проеме показались и затоптались нерешительно, боясь переступить порог. Но я — то видел, как они воловьими глазами сканировали нежилое помещение, выискивая нежную еду.

А увидели меня.

Я оскалился и громко рыкнул. Легионеры привычно оскалились в ответ, но видя мою уверенную характерную позу, чрезвычайно удобную позицию для атаки, так и не решились войти.

Не теряя достоинства, они медленно отошли. На пороге показалась Соня. Быстро оценив мой уровень злобы, она мило оскалила зубы и прошла вовнутрь помещения. Практически не останавливаясь, отыскала длинную тяжелую скамейку, перевернула и осторожно присела на краешек.

Скалясь, я продолжал смотреть на девушку. Неторопливо водя головой, реально оценивая каждое движение. Странно, но сейчас от Сони не исходила вербальная агрессия. Лучики душевного тепла так и струились из нее, готовые меня обхватить в кокон и восполнить недостаток тепла. А мне очень хотелось за что-нибудь зацепиться и наконец-то окончательно поставить жирную точку в амурных отношениях. Я затряс головой, сбивая дьявольское наваждение.

Она оптимистично смотрела на меня и мило улыбалась. Я вспомнил Сонин теплый бок, когда солнца не было, и мы близко стояли в коконе тесно прижавшись друг к другу, и безудержная злоба стала медленно выходить из меня.

Не знаю, как рыжая Соня поняла, что непосредственная опасность миновала, но с последней каплей яда, вытекавшей из меня, негромко засвистела, кажется, доставая дыханием ухо, хотя, и не поднималась со скамейки:

— Хочу, как у людей.

Z 301

Чудесный безоблачный день для золотой осени. Кислотного дождя, который день нет. Мягкое солнце достаточно греет, чтобы наслаждаться теплом, и сидеть в одной нательной рубахе на крыльце родного дома и с блаженной улыбкой наблюдать, как дочь активно играет с опавшей листвой под совершенно одиноким сандаловым деревом. Противного ветра практически нет. А если и есть, то жизненные порывы особо легкие и довольно нежные, и приносят с собой только вкрадчивые запахи безмятежной жизни и домашней кухни, где традиционно готовится горячий обед: стучат боевые ножи кухарок и остро пахнет свежей зеленью. Мирно. Я неопределённо долгую минуту вспоминал название зелени, которое так внезапно вылетело из головы, крутилось непонятное: тыква, чеснок, черника… Петрушка. Да. Вкусно пахло из кухни петрушкой. Как за последние бурные года значительно обострилось обаяние. Никогда бы не мог предположить, что уверенно начну различать запахи на значительных расстояниях, не видя ясно окружающие предметы.

Ярко-жёлтая опавшая листва довольно толстым сплошным ковром лежит под деревом, и её специально не убирают, так как такое пятно похоже на крошечный островок из прошлой беспечальной жизни, или из совершенно забытого обыкновенного сна, или вовсе, как солнечное цветовое пятно в преимущественно сером небе, которое радует глаза в ненастную неблагоприятную погоду.

На этой центральной площади современного поселка, как величественно неофициально называли все местные постоянные жители, на самом деле укрепленного небольшого хутора — сандаловое дерево тоже особенное. Единственное на посёлок из семнадцати практически нежилых и обветшалых домов. Только одно и не вырубили, официально оставив, как символ центра и постоянного места для сходок поселенцев. И жить у дерева престижно. Мой дом — укрепленный строительный вагончик с металлическим навесом, практически рядом. Так что я живу в центре. По нынешним временам, очень престижно и безопасно. Вагончик достался жене от первого мужа, сгинувшего в рейдах. Там необычайно красивая трагическая смерть была. Те, что выжили, неоднократно рассказывали: Митяй беспорядочно стрелял до последнего патрона, а потом махал мачете как заводной, да так и погряз в массовом завале зомби. Умер героем, спасая остальных. Первым был настоящим мужиком на вольном хуторе, удачливым рейдером.

Хочется глубоко верить, и я такой же. Ведь величественные женщины никогда не ошибаются в своем выборе, и точно достоверно знают, от кого рожать. У них на особенных настоящих мужиков чуйка.

Я не мог сдержать трепет гордости за себя и сладко потянулся, сидя на деревянном фундаменте родного дома. Под навесом хорошо. Уютно. Любил такие великолепные минуты редкого отдыха.

Никогда не думал, что райское блаженство и чувство безопасности, может возникнуть и при созерцании бесконечного железного забора.

Был он сравнительно высок, обтянут кольцами колючей проволоки и покрашен в два слоя серой краски. По оборонительному периметру, в каждом углу, смотровая сторожевая вышка. В гнезде дежурная смена с полевыми биноклями и калашматами. Сам там стоял, когда не был занят рейдом. Дежурства, никто не отменял.

Вокруг дерева бегает кругами малолетняя дочь — третий ребёнок небольшого поселения. Она озорно, радостно смеется и то и дело понукает лыжную палку, зажатую между ног. Игра захватывает ребёнка. И я невольно улыбаюсь, думая, что играет в индейцев, изображая довольно опытную наездницу и дикого ахалтекинского скакуна одновременно. Я, когда маленьким был, всегда в восставших индейцев обычно играл. Видно особые гены. Передалось по наследству. Теперь вот дочь высоко прыгает сереньким козликом, так же, как и я когда-то. Жизнь циклична. «Хорошо!» — думаю я и улыбаюсь своим непроизвольным воспоминаниям. Действительно, тогда было хорошо. Ностальгирую по спокойным и безмятежным давнишним временам.

Девочка видит, что я за ней наблюдаю, радостно улыбается, и заламывая коленки, целенаправленно изменяет траекторию бега и теперь несётся ко мне.

На крыльцо выходит безропотная жена. Высокая, худая, необычайно красивая. По её без эмоциональному, довольно холодному лицу сложно догадаться, что у нее на душе и апатичном уме. Но я шестым чувством знаю: там умиротворение и бесстрастное спокойствие, ведь за мной она как за каменной стеной. Смотрит поверх головы. Даже не на дерево, на наблюдательные вышки, реально оценивая сложившуюся ситуацию на улице. Кутаясь в непропорционально большой зелёный свитер крупной вязки, женщина постепенно поднимает широкий воротник до ушей, и протягивая мне алюминиевую кружку с дымящимся отваром, всё так же, несмотря на меня, говорит:

— Завтра в рейд. — Она не спрашивает, она уточняет и явно напоминает, одновременно, проверяя, не забыл ли я. Но разве такое забудешь? Усиленно готовились три ближайшие дни. Миха дополнительно боевых патронов наделал с крупной дробью и пулями. Вован из-под грузовой машины не вылезает — чинит починенное, проверяет, сто раз перепроверенное. Я ловлю ее бездонный взгляд. Безрезультатно пытаюсь. А она все также не смотрит на меня, старательно намеренно избегая.

— Да. Все по плану. — Я сдаюсь. Ну, чего я, как маленький? Поцелуйчики, обнимашки, влюбленные бархатные взгляды — все это феодальные пережитки прошлого, никому не нужные. Детские забавы! Надо быть максимально строже. Взрослее, так она мне обычно говорит. Не расслабляться. Ну, не время сейчас для всего этого. Я же должен интуитивно понимать?

Я понимаю. И буквально. И интуитивно.

Жена, не глядя на меня, кивает. Блёклый взгляд её устремлён на совершенно одинокое дерево и ребёнка, несущегося к нам.

— Слушай, — говорит она, постепенно отмирая, — про порошок не забыл?

— Конечно. Он же в списке. — Я недоуменно скидываю жёсткую бровь. Что за проверка? Нашла время к чему придраться? Еще международного скандала на ровном месте не хватало. Жена на меня не смотрит. На всякий случай проверяю в памяти зазубренный список. Под номером двадцать восемь числится стиральный порошок.

— Слушай, — тянет она с какой-то подозрительной наивною интонацией и неожиданно резко выдает. — Привези мне капсульный порошок.

Я замираю, не зная, что адекватно ответить. Перед взором проносится непонятные события, состоящий в основном из абсолютно бесконечных знаков вопросов: где взять, а если не найду, а если возьму, но не тот, почему именно капсульный, рассыпной порошок же лучше, а если не будет. Останавливаюсь на последнем:

— А если не будет?

Жена тяжело вздыхает, и, наконец, совершенно безнадёжным взглядом смотрит на меня. И я вдруг буквально понимаю: в глазах её больше нет бесконечной любви, безграничной благодарности, глубокого восхищения. Одно призрение. Я, что? В них давно умер, как абсолютно безнадёжный, отсталый, ничем не примечательный тип и никчёмный муж? Не может быть! Но я же не такой! Она же лично выбрала меня из стольких возможных претендентов! Даже из соседнего хутора несемейные люди специально приезжали! А она легко выбрала меня! И благополучно родила! Вон какая классная, жизнерадостная дочка — окружающий мир рушится, а она, как ни в чем не бывало в индейцев играет.

— Это же Пятёрочка, — говорит жена, и прекрасный голос её проседает на полтона и быстро начинает дрожать от бессильного гнева. Давно я такой агрессии не видел. Недоуменно смотрю на жену. С чего завелась? Из-за порошка?! Нашла причину! — Не будь идиотом: в ней все есть!

Я не поддаюсь на очередную провокацию, внимательно смотрю на жену. Колючая, в этом чрезвычайно длинном зелёном свитере ниже колен — она совершенно чужая. Когда стала такой окончательно? Вздыхаю: не знаю. И главное, все бабы вокруг, как бабы. Взять ту же Машку, живёт на хуторе одна третий год, всегда приветливая, всегда улыбается, подмигивает и плечи мне разминает, стоит только одним временно остаться. Лицо круглое, как луна, бескорыстною заботой светится. Миха неоднократно говорит, что Вован к простушке захаживает, но у Вована жена и они счастливы. А я, ни к кому не хожу, и на меня сейчас косо смотрят, как на последнего придурка. Ну, чем ей порошок простой не устраивает? Где я найду в капсулах? Да и что с ними стало за время? Капсулы, что? Вечные?!

Разряжает сложившуюся обстановку дочь, она подскакивает, лихо осаждает незримого племенного жеребца, встающего на дыбы — ей смешно удаётся закинуть коленки, и мы сквозь слезы обиды улыбаемся, глядя на забавную картину.

— Хороший конёк, — говорю я. Дочь отрицательно машет головой, шмыгает носом:

— Это не конек! Это зомбик!

Мы перестаём улыбаться. Жена тревожится ещё больше, бледнеет, и сжимает воротник свитера на горле плотнее, желая согреться. Ничего у не получается — дрожит. Я тоже невольно вздрагиваю, по загривку пробегает неприятный холодок. Давно про зомбиков ничего не слышно. Но формально считается, что их основное скопление у каменной церкви, где, когда-то было массовое убежище людей — лагерь для беженцев, что ли, охраняемый тройным периметром военных. Не уберегли. Теперь и не с кого спросить — говорят, никто не выжил. Туда сейчас никто и не суются, потому что не уйти целым и невредимым. А еще сказки довольно разные ходят. Будто мутировали зомбики, поумнели и стали опаснее. Проверять — особого желания нет. Умные зомби! Да от одной мысли нехорошо! Хорошо, что до поселения нашего далеко. Жить относительно безопасно. Если желательно соблюдать негласные правила и неявно нарушать естественных границ. А вот до «Пятерочки» от церкви близко, два часа хода. Но мы же тихо? В первый раз, что ли? Наберём продовольственных припасов по списку, оперативно найду капсульный порошок и сразу домой.

— Про чиколатку не забыл? — максимально строгим голосом напоминает дочь. Я машу головой. Номер сорок три, как можно забыть? Говорю:

— Про чиколатку не забыл. — Почему они так нравятся детям. Да эти кирпичики хоть в крутом кипятке отмачивай, все равно, потом только железные гвозди заколачивай.

— С жареными орехами! — Дочь хмурит белесые брови. — А то, как в прошлый раз.

В прошлый раз мы еле ноги не унесли. Схватил что под руку попалось, когда отстреливался. Хорошо, хоть что — то привёз. Киваю головой, и чтобы замять серьёзный промах, предлагаю:

— Может, ещё, что привезти?

Дочка оживляется. Она ещё продолжает хмуриться, но гладкое лицо её готово лопнуть от ангельской улыбки:

— Да! — кричит она радостно. — Да, папочка. Привези мне зомбика!

— Зомбика? — не решительно переспрашиваю я, на миг, чётко представляя, как привезенный безжалостный жестокий убийца носится по хутору, истребляя все живое на своём пути.

— Да! — радостно и звонко кричит дочь.

Жена зябко кутается в свитере.

Z 302

— Так и сказала? — отрывисто свистит Искра и возбужденно притоптывает жилистою ногой, готовый бежать. Куда бежать? Куда??? Угомонись. Я передергиваю атлетическими плечами. Немного энергичнее, чем обычно — прибежали же. Стоим вокруг пустой бочки, постоянно тянем к ней руки. Зябко. Крепко спать хочется — сил нет. Благодатного огня тоже все нет. Скоро обязательно появится. Сегодня точно нам несказанно повезет. Кстати, это Искра заново изобрел багровый огонь. Правда, один раз. Второй раз и последующие у него не получилось. Но мы не отчаивались: получилось один раз, обязательно получится и в другой. Надо только поймать долгожданный момент.

Сегодня мы как раз ждали огня. И активно обсуждали заодно головокружительные новости кокона.

Я всхрапнул, гневно сжимая кулаки. Затряс в кислом воздухе. Безуспешно попытался завыть, протянул только придыхательное глухое: «Ыыыыыы». Верные друзья, на всякий случай попятились, готовые спешно бежать, ловя каждый мой характерный следующий беспокойный жест. Вспышка быстро проходила. Чего непонятного?! Коротко рассказал, как было. Снова бесконечно повторять?

— Негде взять, негде взять, — удрученно просвистел Вторая попытка. Агатовые глаза он стыдливо тупил и всячески наглядно показывал свою не агрессивность. Если Искру прозвали так из-за выдающегося изобретения беспощадного огня, Второй попыткой беззаветный друг стал из-за того, что с первого раза у него ничего не получалось. Совсем ничего. Как не старался.

А он всегда старался!

Никто не хотел близко дружить со Второй попыткой, кроме нас. И если Искре было все равно с кем дружить — главное — дружить, то я горячо любил Вторую попытку поколачивать.

Вот и сейчас, верный друг, остро чувствуя, что взбучку невозможно избежать, засвистел еще тише, примиряюще и характерно быстрее.

— Мясо человека сладкое, сладкое. Вкусное, вкусное. Но негде взять! Не злись, Быстрый. — Вторая попытка задумался и добавил опасливо. — И не дерись.

— Быстрый быстр на кровавую расправу. Очень быстр! — поддакнул Искра. — Человека — нет. Кошек и то нет! Голодно. Холодно. Когда праздник к нам придет? — Изобретатель огня вновь усердно притопнул и вытянул руки к металлической бочке, надеясь вызвать огонь.

Ничего не получилось. Усердные притопывания по земле существенно не помогли. Я начинал терять интерес к действиям товарища. Разочарованию не было границ. Кажется, и сегодня нам может не повезти. Как же не хочется мерзнуть в этот стылый день! Конечности уже деревенеют.

— Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит, о-па, — затянул Вторая попытка, вспоминая мягкое, теплое мясо человека. Вздохнул печально. Всем одновременно стало грустно. Нет никакого праздника! Выдумки это! Закончился.

Решил все исправить, взволновать друзей, а то, так и спячку замертво упадут:

— Быстрее меня никого нет! Я самый быстрый! — высвистел я, гневно потряхивая сжатыми кулаками, вспоминая, как Соня-засоня, смело назвала меня тупым. Несправедливо! И очень обидно, между прочим. Сейчас греется в коконе, спит, посапывая, а я тут, не пойми где, у ржавой бочки, решаю задачу из задач.

— Самый быстрый! — торопливо согласились со мной верные друзья. — Очень быстрый! — Вот как надо — взбодрились сразу, а я, признаться, начал легко успокаиваться. Пробубнил только:

— Диких кошек не хочу. Мясо чрезвычайно жесткое. — И все. Успокоился окончательно. И почти примиряюще просвистел. — Пацаны. Вы — тупые. Какое мясо? Она хочет, как у людей.

— Глаза, что ли? — осторожно предположил Вторая попытка, надеясь угадать в этот раз. Не угадал. Не получилось у него ничего. Не удивительно. Время не лечит. Не исправляет. Ты навсегда прежний. Особенный. С даром. Посмотрел на него мрачно.

— Нет. Она хочет со мной, как у людей.

Искра заметно оживился. Заволновался. Затанцевал и замер настороженно нюхая влажный воздух. Я тоже понюхал. В двух кварталах от нас кралась совершенно одинокая чёрная крыса. Потом можно будет сбегать поохотиться. Чёрная крыса — это хорошо. Это хороший знак к успеху в делах и сравнительно лёгкий перекус.

— Ты знаешь, как? — спросил Искра, выпадая из мышечного оцепенения.

— Нет!

Мы посмотрели на Вторую попытку. Тот увлеченно ковырял край ржавой бочки. Расшатывал. Хотел оторвать кусочек. Унести с собой и в тайном месте развести пламя. Украсть у нас огонь! Да, как такое в голову могло прийти?! Остро почувствовал наши бешеные взгляды, осторожно поднял голову, просвистел:

— Что?

— Ничего, — теперь уже хором ответили мы. Я не удержался и скривился. Какой нерадостный довольно холодный день. Не хватало еще беспросветного дождя. Такого мелкого и совершенно противного, на три дня. И как потом быстро бегать? Выносливые ноги легко скользят в жидкой грязи. Колени подгибаются. Головокружительной скорости и ловкости — нет. Мерзость. Не люблю, когда небыстро.

— А тебе очень нужна Соня? — осторожно спросил Вторая попытка, горячо желая подсказать, как правильно успешно поступить в возникшей чрезвычайно сложной жизненной ситуации. Ведь, если нет Сони, значит, нет и неразрешенного абсурдного вопроса. Нет Сони — нет актуальной проблемы.

— Нужна! Очень нужна! — сразу закипятился я. Очередной обман, конечно. Так, сразу и правильно не ответишь для чего. Просто открыл глаза, а она со мной рядом шагает по дикому берегу бирюзового моря. За руку крепко держит. Хорошо. Избыточное тепло на душе. Вспомнил, как чайку ели — одну на двоих. Радостно смеялись тогда от счастья. Невероятно трудные времена были, впрочем, как и сейчас, но абсолютно счастливые. И беспрерывных дождей было преимущественно меньше.

— Понимаю, — вздохнул Вторая попытка.

— А кто знает? — не сдавался Искра, вскинулся, мотнул гривой шикарных волос — такие ничем не расчесать, как не старайся. Вторая попытка завистливо икнул. Погладил свой лысый череп и опасливо посмотрел на меня. У меня ни волос, ни кожа на голове не было. Так, один сплошной старый шрам. Рубец.

Я передернулся. Если бы я достоверно знал ответ. Вот у них решил спросить. Думал, что-то путное подскажут. Бесценные друзья все-таки. Соня в них никогда не верила: только на крыс и умеют охотиться. Неперспективные! Тянут меня на дно. А у меня других не было. И крысы, между прочим, тоже еда!

— Человек? — предположил Вторая попытка. Мы внимательно посмотрели на друга. Потом я закачал головой бормоча:

— Негде взять. Негде взять.

— Сладкое мясо, — опечалился и Вторая попытка. — Бегает плохо — боль наносит издалека.

Искра глухо застонал, зашевелился, желая наглядно показать нам старые крестообразные шрамы, полученные от людей. Тогда друг наш в другом коконе был. А потом люди засаду устроили, и больно били издалека. Только Искра и частично уцелел. Уже грустным к нам пришел. Потрёпанным. Я примиряюще щелкнул крупными зубами у самого уха друга: ничего, жестоко отомстим за твой кокон и за твои шрамы, неизбежно придет время.

А он буквально все положительно воспринял. И посмотрел на меня с особой надеждой.

— Нет, — я отрицательно затряс головой. — Нет! Ты неправильно меня понял! Они больно бьют издалека! Загадочные люди хитрые — вечно прячутся, как крысы и не подпускают к себе. Сильно бьют и кокона снова нет! Страшно!

— Да! — с внутренним жаром начал Искра, настаивая на своем. — Да! Надо жестоко отомстить! Я знаю, где люди! Мы всем отомстим, а одного временно оставим в живых. Ты же хочешь узнать, как у людей? Соня будет рада!

— Сладкое мясо! Поедим! — заскулил в унисон Вторая попытка.

— Соня будет рада? — нахмурился я, легко поймав нужную отдельную фразу. Верный друг называется — бьет по -больному.

— Очень! — Искра быстро закивал. — Очень рада.

— Но как? — огрызнулся я заводясь. Вторая попытка присел, прячась за бочку.

— Устроим сами засаду! Хитроумная ловушка захлопнется. Люди станут мясом.

— Да нет! — я поморщился. Друг не понимал совершенно очевидного. А меня уже сильно беспокоила мысль. — Как мы потом, спросим у человека, как у людей? Как он нам подробно, детально расскажет, если он свистеть не умеет?

— Научим? — неуверенно предположил Искра. Я вздрогнул и посмотрел на него с надеждой. А ведь точно… Как мне самому такое в голову не могло прийти.

— Сразу съедим и ничего спрашивать не станем? — предположил Вторая попытка. — Мясо сладкое, вкусное, нежное.

— Нет! — Я досадливо покосился на него. Прячется за бочкой, словно я перепрыгнуть через нее не могу и не отвесить ему пинка увесистого. Наивный. Я же быстрый и ловкий. Об этом все в коконе знают. — Научим свистеть.