Джерри в стране чудес
Глава 1
Чёрный человек (пролог)
Если прыгнуть в лужу, можно попасть на небо…
– Ага, рассказывай сказки!
– Можно! Только нужна большая лужа! И глубокая, вон, как эта!
– Нельзя! Мама ругаться будет!
– Плюшка, отстань!
В водной глади – плывут барашки-облака. И правда: как же близко. Можно рукой дотронуться!
Знатная попалась лужа. Метра два, не меньше! Девочка делает неуверенный шаг. И... проваливается по колено в воду!
– Ой!
Ворона хохочет:
– Ты чего? Так на небо не попасть. Вот так надо прыгать!
Летят брызги во все стороны. Ворона – мокрая с головы до ног.
– Я на небе была! Вот круто!
– И я хочу! – кричит Плюшка, – Но ведь нельзя…
А Девочка никак не может решиться. Ведь сегодня она надела новые сапожки. Красные, с цветочками. Не сапожки – загляденье.
– Эй, малышня! Что вы тут плещетесь как лягушки-крокозябры? Айда в прятки играть!
Это Том-Тимофей. Его все знают. Он совсем взрослый.
– Сам ты крокозябра! – злится Рыба.
– В прятки? А где? – спрашивают дети.
– В Поясе.
Плюшка сжимает кулачки. Ей не хочется идти в Пояс:
– А если папа узнает?
А в глазах друзей уже пляшут искры.
– Ураа! В прятки-на-выживание! В прятки-на-выживание! – скандируют все.
– А кто водящий?
– Рыбка! Пусть Рыба водит!
– Так нечестно! Она же Поясная!
Рыба ухмыляется:
– А вы прячьтесь лучше.
Том подбегает к Девочке и хватает за руку:
– Давай вместе прятаться!
Девочка краснеет:
– А можно?
– Конечно, дурочка! Дед Терентий ещё не поднимал мост. Успеем!
Девочке страшно прыгать через глубокую канаву. И в Поясе играть – тоже страшно. Но если Том рядом, то, пожалуй, ничего.
– Знаешь, я тут нашёл одно место… Увидишь – закачаешься! А ещё взял кое-что!
Мальчик вытаскивает из-под куртки здоровенный бинокль.
– Здорово…
– А то! Да не дрожи, ещё не стемнело. По сторонам не смотри только. А то, говорят, они тоже тогда будут на тебя смотреть...
Девочка обещает смотреть только на Тома.
Дети взбираются на холм. Продираются сквозь колючие кусты ягодки-отравки. И видят корт – заросший, заброшенный.
«СПА...ТАК – ЧЕМПИОН!!», – гласит потускневшая надпись на воротцах.
– А кто такой Спатак? – спрашивает Девочка.
– Наверно, он тут жил…
Девочка замирает. Слишком высокая трава. И густая...
– А тут никто не водится? Нет, я не боюсь! – тут же краснеет Девочка.
Том смеётся:
– Да никого тут нет! А, ладно… Я тебя понесу! Добежать-то нужно только до вон той штуки! – он указывает пальцем на покосившуюся баскетбольную стойку.
И понёс Девочку – легко, как пушинку.
– Глянь-ка, вся ржавая! Да ничего, крепко стоит! Полезли?
Девочка ставит ногу на перекладину. А Том уже высоко, машет ей рукой. Забрались на самый верх.
– Смотреть вот сюда надо. Колёсики крутишь – и увеличивается всё.
А поглядеть есть на что. Шутка ли – весь город, вся Ракушка как на ладони!
Чёрные тучи сгущаются над Ядром.
По улицам Пояса стелется зеленоватый туман.
Мимо булочной проходит одинокая Бешеная Корова. Заблудившихся Местных со Свальни выслеживает. Молодец!
В песчаном карьере резвятся Пучеглазы-хха. Пищат от удовольствия, зарываются с головой. Бабушка говорит, это к холоду.
– Ну как?
– Здорово! Я будто летаю!
– Это тебе не в лужу прыгать! Знаешь, я заката хочу дождаться! Красотища ведь!
– А домой как?
Вечером по Поясу гулять – не шутки.
Мальчик хмурится:
– Добежим как-нибудь. Да тут до моста пять шагов!
«Может, и правда, добежим?» – думает Девочка.
А пока – смотреть, смотреть! Крутит Девочка колёсики, вертит головой. И решается глянуть на улицу Двенадцати арок. Одним глазком.
Нехорошее это место. Тёмное. Даже для Пояса – нехорошее. Громады-дома с пустыми глазницами окон. Мостовые булыжные, раскуроченные. И высокие арки в своём мрачном великолепии. В жерлах их клубится сизый дым. А может, и ещё что-нибудь клубится. Или кто-нибудь.
Люди больше не живут на этой улице. Даже нормальные Местные не селятся.
Но если одним глазком…
И вдруг Девочка дёргается всем телом, как в нервном припадке. На лбу выступает холодный пот.
– Что с тобой?! Плохо, что ли?
Нет, ей не плохо. Просто она увидела Чёрного Человека.
«Нельзя смотреть, нельзя, нельзя…» – стучит в голове.
Неясный силуэт в тумане. Но всё же, можно разглядеть и чёрное лицо, и белые круги вместо глаз, и плащ-кожу, свисающий клочьями. Чёрный Человек идёт, нет, плывёт по улице Двенадцати арок.
Чёрный Человек – просто страшилка для малышей.
Нет, не страшилка, – говорила бабушка. Это очень опасное существо. Оно вышло из самого сердца города, из самых тёмных глубин Ядра.
«Если не будешь слушаться, тебя заберёт Чёрный-чёрный Человек» – говорят злые мамы.
Добрые мамы это слово и вслух не произносят. А то и накликать недолго.
Дети из соседних дворов частенько играли в Чёрного Человека. Водящий надевал шапку с прорезями для глаз и принимался ловить «нарушителей». И Девочка тоже играла. И Ворона, и все…
– Ну-ка, дай! – Том вырывает бинокль из онемевших пальцев Девочки.
Мальчик смотрит туда же, куда и Девочка.
«Не надо!» – хочет сказать она.
– Ты… видела? – шепчет Том, – Там такое… Это же…
Бинокль вываливается из его рук и падает в густую траву.
– Мне вдруг показалось… Что он посмотрел на меня. Что он нас заметил.
Нельзя встречаться с ним. Нельзя его видеть. Иначе…
Иначе Чёрный Человек заберёт тебя с собой в Ядро. Это знают все, от мала до велика.
– Бежим отсюда! Скорее!!!
Да. Бежать…
Всё становится неважным. И те, кто водится в траве. И Пучеглазы-хха, прыгающие под ноги. И сапожок с левой ноги, улетевший в яму.
Они падают навзничь, падают лицом в грязь. Ползком перебираются через канаву. Они не перестают бежать, даже когда Пояс остаётся позади.
– Он нас не догонит!! Ни за что!
Чёрный человек нас не догонит...
***
БАМ-БАБАМ!! БАМ-Б-БАМ!!
Ещё три минуты. Ну пожалуйста!
«Засыпай, Джерри…» – поют зелёные дракончики на наволочке.
БААМ-БАБАМ!! БАМ!
Голодная Муха-бум-бум бьётся в стекло со всей дури.
Ещё бы! На подоконнике красуется соевая котлетка не самой первой свежести.
– На что позарилась-то? На тухлятину! – я осуждающе качаю головой.
Распахиваю форточку и бросаю котлету вниз.
– На, ешь!
Муха-бум-бум устремляется вслед. Гудит, как паровоз. У самой земли котлету подхватывает голубь-клювожор и глотает целиком.
– Не повезло тебе, красавица!
Настроение – ни к чёрту. Вот так, сразу с утра. А вам бы понравилось, если б в вашу комнату ломилась муха размером с котёнка?
Выхожу на балкон. А там – сюрприз. Фрыгурцы в деревянном ящике вымахали до невероятных размеров. Синенькие, с усиками. Ещё немного, и зашевелятся.
Понесу их Плюшкиной матери. Авось на банку соевой тушенки выменяю.
А воздух на улице – будто звенит. Эх, знатное нынче лето!.. Но, конечно, не такое, как опасное лето двадцатого года, когда лягушки-крокозябры забирались на балкон, а бабушкина курица-многоножка снесла сто шестьдесят яиц.
Ну и слава Богу.
– Мам! Я к Плюшке! Избавляться от этого безобразия.
Безобразия – полный рюкзак.
– Ну и лентяйка же ты! – мать качает головой. – Хоть бы раз фрыгурцовый суп сварганила, как все нормальные люди!
– Вот ещё!
– А котлета где?! Опять скормила её этим клятым мухам, да я тебя…
– Всё! Убегаю!
Спрыгиваю с балкона на подъёмник и начинаю крутить ручку. Мамка в гневе страшней, чем Бешенная Корова весной.
А вообще, мамку, я, конечно, люблю, и никому в обиду не дам.
– Дашка! Дядя Коля сегодня у Семёныча в шахматы играет! Пожрать им занеси что-нибудь!
Дядя Коля мужик хороший. Не такой, конечно, как папка, но все равно ничего.
Подъёмник скрипит. Не слишком-то удобное средство передвижения: вообще-то, папа сделал его для старой бабушки Агафьи. На лифте ездить стрёмно – говорят, в шахте завёлся Немышить. Двенадцать этажей пешком? Ну уж дудки!
Люлька застопорилась где-то между первым и вторым этажом. Хорошо, что кроссовки на ногах. Авось пятки не отобью.
На углу дома висит табличка: «Сов… улица». Точнее, висела. Нашёлся человек, который взял краску и подписал: «Совиная». А что? Совы – клёвые. Жаль, что вымерли.
С тех пор и зовут наш райончик Совушкой. Уже не Пояс, но ещё и не Перья. Местечко что надо! А в архитектурном плане – ничего особенного, натуральнейший спальник. Многоэтажки, дворики, спортплощадки. Даже каток есть.
Водопровод работает. Да и с электричеством неплохо, приезжие подсуетились.
Плюшка живёт в Перьях, почти у самой стены. Её папка когда-то работал с приезжими, вот и получил «блатной» домик.
И чего все так в Перья рвутся? Ну, от Ядра далеко, это да. Местных почти нет...
Скукота.
Пробегаю через Свальню. Ну, это место такое, куда люди выбрасывают всё ненужное. Место, скажем так, не самое приятное. Потому что пованивает. Если б не местные местные, разрослась бы помойка на всю Ракушку.
В кучах копошатся Мусора. Фыркают, рыщут, чего бы на обед сообразить. А рацион у них простой – всё, что потухлее. Бабушка говорила: кто попивает и бомжует, может Мусором стать. Правильно: если жить негде, надо идти к приезжим в жилищную контору.
В детстве пацаны, бывало, ловили Мусоров. На рыбью голову приманивали. Дурацкое занятие. Ну что такое Мусор? Комок липкого тряпья. Может покусать, но не сильно.
Между кучами ползают Шшляпники, подбирают то, что мусора не съели. Бабушка говорила: если бросить где-то старую шапку или берет, из него обязательно вырастет Шшляпник. Глупости, конечно. Шшляпники почкованием размножаются, как все нормальные местные.
Один из них, совсем жухлый, прямо не шапка, а кепка драная, подползает ко мне. И смотрит грустными глазами.
– Шшшшш… Ш-шш…
Шипит, жалостливо так. Ну как не дать такому фрыгурцовый лист?
Ам! – и нету. Зубы у Шшляпников что надо. И дерево, и мыло – всё перемелют.
За Свальней – речка Омутинка. На мостике притаился припозднившийся Ночной Ловелас. Сунулся было ко мне.
Не на ту напал, дорогой. Отскакивает к перилам. Ишь ты. Помнит мой тяжёлый рюкзак!
– Неплохо бы и домой. Утро на дворе. Кыш, кыш!
А если серьёзно – тварюга ещё та. Охотится на людей. Чаще – на женщин. Мужчинами тоже не брезгует, если те совсем пьяные.
Допустим, идёт через мост запоздавшая дамочка. А к ней подходит человек одинокий, в шляпе, да в курточке. Лица в темноте не разглядеть. Руки – как клешни. То есть натуральные клешни.
Незнакомец-то обходительный – берёт под ручку, подводит к перильцам. Мол, глядите, какая красота: луна, кувшинки, мухи-бум-бум романтично гудят. Ночной Ловелас, ясно дело, времени не теряет. К руке приклеивается так, что не отодрать. А в клешнях-то отрава! Незнакомец – прыг в реку. Вместе с дамочкой. А там, на глубине, спокойненько ужинает. И попадаются же такие дуры!
И ведь попадаются.
***
Каждый раз, когда смотрю на Стену – дух захватывает. Такая громадина! Сама высоченная, полированная. Наверху антенны торчат, и сетка цветная вверх тянется. Типа купола.
Стену ещё давным-давно вокруг нашего города выстроили. Если б не она, мы б все уже копыта откинули. Приезжим-то хорошо, они в масках ходят дыхательных (надевала как-то одну – гадость; лицо потеет и чешется жутко). А нам как? Там ведь, за Стеной, совсем нечем дышать.
У подножья гнездится резиденция приезжих, школы, больничка, комитет жилищный. Раз в две недели, по вторникам, через Западные Ворота протискивается кишка Железного поезда. Ракушечники встают в длинные очереди за пайком и жетонами. Приезжие всюду крутятся, беспокойные, как пучеглазы-хха.
Вот и домик Плюшкин. Красненький, чистенький.
Открывает Роза Михайловна. Такая же пухлая и круглая, как дочка.
– Ой, Дашечка! Фрыгурцы принесла? Жирненькие! А у меня вот никак не вырастут…
Ещё бы! Воздух-то в Перьях совсем другой.
Плюшка выскакивает из коридора и затаскивает меня к себе в комнату.
– Джерри, идём скорее, Анжелика Двенадцатая родила!
– Что, опять?!
Анжелика Двенадцатая – это морская свинка.
Заказывать на жетоны всякие глупости – в Ракушке дело обычное. Плюшка вот покупает исключительно зверьё.
– Я, это… – смущается, – На канареечку коплю.
– Да на что она тебе? Лучше попроси Рыбу, она тебе голубей-клювожориков наловит...
Плюшка надувается, как воздушный шарик:
– Не нужны мне твои клювожоры!!! Они только и делают, что жрут!
Это правда. Прикормила как-то одного, так он целую палку колбасы за один присест слопал.
***
Лежим на диване, семечки лузгаем. Лето на дворе, ах, какое лето!
– Слушай, – спрашиваю. – А ты б за Стену хотела уехать?
Плюшка пожимает плечами:
– А чего мне там делать? Там всё грязное, надо маску носить. И ещё, наверное, работать придётся…
Мамкина сестра, тётя Таня, однажды решилась. С мужем повздорила и сбежала. Посадили её на поезд, отвезли на фабрику. Там люди из разных городов трудились. Работа ответственная и сложная: запчасти для каких-то важных машин вытачивать. По восемь часов в день, без отдыха! А зарплата – всего два жетона. Надоело это тёте Тане, и вернулась она домой. Другое дело – у нас, в Ракушке полезным делом заниматься. Одежду шить, например, или пирожки печь. Делать, что нравится. И ещё премию выдадут!
Приезжие говорят: мы работаем бесплатно, за идею. Чтоб помочь городам, миру помочь. Я им даже завидую немного. Это ж надо такую силу воли иметь!
– Я, Джерри, лучше книжку почитаю, – подытоживает Плюшка.
Читать она любит. Особенно – о прошлом. Особенно – про любовь. Или про море...
А я не люблю. Чего душу бередить? Живы, здоровы – и слава Богу. Лучше фильм документальный посмотреть, про конец света или про годы после. О том, как Глобальная Утечка случилась. Вот где настоящий ужас.
Вдруг Плюшка выдаёт:
– А у папы сегодня гость! Ночью приехал. Заперлись в кабинете, балаболят о чём-то.
– А чего за гость-то?
– Ученый, кажется, – Плюшка переходит на шёпот, – Важный-преважный, из приезжих.
Тут Роза Михайловна и нагрянула:
– Растрепала ведь всё, честное слово!
– Мам, прости…
– Ладно, что с вами делать. Идём, папа зовёт, – знакомиться.
Плюшкин папа, тощенький, с залысинами, бегает кругами, суетится. Гость сидит в кресле, попивает чаёк. Невысокий, очёчки нацепил. На лбу – сеточка морщин. Но не сказать, чтоб совсем дряхлый. Моложе тридцатника, точно.
Отец Плюшки меня за ручку берёт, ласково так, и говорит:
– А это, собственно, Дашенька… Лучше и не сыскать! Поверьте на слово старому Борису Борисовичу!
Я подхожу к гостю и касаюсь его одежды:
– Вот это пиджак! Мягкий, как кожа Пучеглаза… Вы, наверное, и день и ночь трудились, чтоб такой получить?
Улыбается, снисходительно так:
– Да, я действительно много работаю. Порой, даже слишком много…
Приезжий разглядывает меня. И протягивает руку:
– Будем знакомы. Я – доктор Валентин. А ты ведь…
Голос у него мягкий, вкрадчивый.
– Зовите меня Джерри! Даша-каша… Не люблю!
– Джерри? Что ж, я не против.
Хмурюсь.
– Я знаю – вам от меня что-то надобно. Говорите прямо!
Борис Борисович с женушкой нервно озираются.
В общем, правду я быстро узнала:
– Показать Ракушку?! Наш город?
– Я просто хочу узнать это место получше, – объясняет гость. – Хочу рассказать о твоем городе другим.
Вот оно как. Цель-то, конечно, благородная...
– А что там рассказывать? – пожимаю плечами. – Город как город, такой же как, все.
– Это, разумеется, не научная экспедиция. Я в большей мере… писатель, чем ученый.
– Дашенька, но ты ведь знаешь все интересные места! – канючит Роза Михайловна. – Уж не бесплатно, мы насчет лишних жетонов подсуетимся…
Видно, приезжий-то сначала к Плюшкиным родичам с просьбой такой обратился. А они дальше Перьев носа не высовывают.
Валентин поправляет очёчки:
– Не знаю, удобно ли просить тебя об этом. Я думал, что ты несколько... эмм, старше.
– Уважаемый Валентин Иванович! – Роза Михайловна сотрясает воздух, – Но ведь в Ракушечке нашей есть места, куда ходить совсем не следует!
Гость улыбается, одними глазами:
– Не сомневаюсь. Но я хочу увидеть всё. Ради этого я проделал столь долгий путь. Мне хочется узнать настоящую Ракушку.
А я ухмыляюсь вовсю. Узнаете, не переживайте. Ещё как узнаете. Будет весело.
– Только ваш пиджак красивый я заберу. Замётано?
***
На следующий день доктор уже с утреца под балконами тёрся. Мамка с дядей Колей знакомится с важным гостем не пошли: застеснялись. Только наказали быть повежливее, но, таки, стрясти с него побольше жетонов.
Рисую на асфальте круг.
– Вот тут, в центре – Ядро. Вокруг него – Пояс. А мы сейчас – вот здесь, в Совушке, – тычу пальцем для наглядности.
Он строчит что-то себе в блокнотик. Важничает.
– Джерри, а почему – Ракушка?
Да кто его знает? Может, потому, что ближе к Ядру улицы закручиваются как по спирали? Я видела много ракушек в музее древностей у Стены. Симпатичные.
– Ракушка – это прикольно.
– Не спорю.
– А почему у вас на лбу морщины? Вы же не пожилой вроде?
– Ну, как тебе сказать…
– Девушка бросила, да?
Закашлялся. Значит, в точку попала.
Если уж начинать экскурсию, то с самых достопримечательных примечательностей. А если по-русски – раз, и головою в таз. Поэтому идём смотреть Морду, на подземную автостоянку.
– Всё огорожено… И колючая проволока, зачем? – удивляется Валентин.
– Это чтоб всякие дураки к Морде на ужин не попали.
Достаю сушеную рыбину и кидаю за забор:
– А-уу! Мордатая!
Ноль внимания, фунт презрения. Оправдываюсь:
– Не вылазит что-то. Дрыхнет, наверное, там, под землёй. В логове своём.
– А какая она – Морда? – интересуется доктор-писатель. Держит карандашик наготове.
– Какая? Круглая! И больша-ая! Вот с этот гараж размером. Рычит и катится. И всё жрёт, что по пути попадается.
– Что?! Такой монстр? Здесь, так далеко от Ядра?!
Валентин малость в шоке.
Я вздыхаю:
– Хотели мы нужных парней с Пояса позвать и вывести тварюгу. Да только хавает она Мусоров в основном. Они к ней сами ползут, и никакие заборы им не помеха.
Я касаюсь рукой ворот:
– Такие ей сломать – раз плюнуть... Хорошо, что она из привязочных. Ну, территориальница… Дальше, чем на двадцать метров от автостоянки – ни-ни.
Экскурсоводствую дальше:
– Говорят, раньше здесь две Морды жили. Однажды случилась такая история. Молодёжь из Перьев тут гуляла. День Основания Стены праздновали. Один пацан решил перед девчонкой своей хвост распустить. Вот, возьму, через забор перелезу, Морде кукиш покажу. Друзья кричат: слабо! А он взял и перелез. А Морда – тут как тут. Затаилась, видимо. Ну и скушала парня. Пять метров не добежал! А девчонка его на следующий день пришла, да и подбросила Морде обед с бух-грибами. Зверюга их проглотила и взорвалась.
Валентин стоит зелёный, как ёлочка.
– Вы чего, поверили что ли? Да если каждой сказке верить, так поседеешь раньше времени! Скорей всего, одна Морда другую с голодухи сожрала. Вот и вся романтика.
Эх, доктор! Все вы смелые – от стены в двух шагах.
Выдавливает улыбочку:
– Это было ужасно… Ужасно увлекательно.
Под землёй что-то утробно заворчало, заухало.
***
Улица Совиная – длинная-длинная. Есть на что посмотреть.
– А правда, что раньше, во время до, все люди работали, и учились лет по десять?
– Правда.
– Ужас!
Он прищуривается:
– А ты бы хотела учиться?
– Да я выучилась уже – все четыре класса без троек закончила! Папка, конечно, хотел, чтоб я у приезжих ещё поучилась… Ну, а потом он ушёл, и как-то не до того стало.
– Твои родители… разошлись? – спрашивает доктор с каким-то особенным пониманием.
– Да нет, – качаю головой. – Тут другое…
Зараза! Как же тут объяснишь?
– Он не от мамы ушёл, он просто…
Неохота как-то сейчас всё это обсуждать.
На перекрёстке торчит светофор. Совсем ржавый, древний. Понятно дело – сейчас на машинах никто не ездит. Потому что бензин закончился. Вообще везде закончился. А у светофора, на асфальте – тряпочка лежит. Белая такая, в разводах.
– Ой, доктор! Принесите мне её сюда скорее! Мне очень нужно!
Смотрю на него умоляюще.
– Это же просто кусок ткани…
– Пожалуйста!
– Ладно, я сейчас.
Я в предвкушении.
Валентин идёт, наклоняется, берёт тряпочку в руки… А тряпочка – прыг на него. И давай пеленать, как жрецы фараона древнеегипетского.
– Джерри!!! Господи… Оно меня задушит! На помощь!!
А я – давай хохотать.
– Почему… Почему ты смеёшься! Кто-нибудь! Спасите!
Освободился, в конце концов. Взъерошенный, как воробьишка. Очки в сторону улетели.
Меня от смеха пополам согнуло:
– Вы… Чего? Ой, не могу… Это же… Это же БСП! Б-С-П!!
– БСП? Б-бессоюзное пред-дложение?
– Сами вы бессоюзное предложение! Это Бедная Старая Простыня!
– Немедленно прекрати хохотать! Я взрослый человек, ты должна… Должна была предупредить хотя бы!
– Да вы напугали бедняжку! Посмотрите-ка!
Простыня съёжилась, задрожала и юркнула в ближайший подвал.
– Меня ещё в пять лет в простыню кинули. Она безобидная совсем! Насекомых ловит, да мышек маленьких. Ей даже котёнка не удержать! А вот с Бедным Старым Одеялом я бы не хотела встретиться. Ну, они у нас и не водятся.
Валентин пытается спасти остатки достоинства:
– Наверное, я был просто не готов к столь тёплому знакомству.
– Зато у вас теперь впечатлений куча! Напишите этот, как его… Бест… Бестсоллер!
***
До вечера проболтались на Свальне: всё-то доктору было интересно; и мусоров погоняли, и разворошили гнездо пучеглазов-хха, где все дружно почковались.
Ну, гоняла-то, в основном, я, а доктор убегал и грозно палкой размахивал.
На обратном пути пришлось в речку залезть, отмываться. Уставший Валентин на песочек сразу плюхнулся, как мешок с мукой. Добегался!
– Знаете, вы мне брата Рыбки напоминаете. Ему восемнадцать стукнуло, а ходит, как дед: хмурый, и трясётся от каждого шороха. Жаль парня, помотала его жизнь...
– Рыбки?..
– Это подружка моя, с Пояса.
Он кивнул. Наслышан, поди, о Поясе. Да только что толку? Думает, что знает, как там?.. Нет уж, там пожить надо.
– Послушай, Джерри… О чём ты мечтаешь?
Серьёзно так смотрит.
– Мечтаю? Ну, накопить штук двадцать жетонов, и…
– Я не об этом.
– А о чём? О глобальном? Ну, не знаю…
Красиво здесь, по вечерам-то. На воде пленка золотистая появляется, вроде фольги. И разноцветные лягушки-крокозябры по ней – прыг-прыг... На другом берегу детишки плещутся, а с ними взрослые ребята с Пояса. Поди, Ночного Ловеласа вылавливать собрались. Ну-ну, удачи!
– Да вроде всё и так ровно. Разве что…
Я замолкаю на миг. Нет, всё-таки скажу.
– Наверное, я хотела бы встретить Соломенного Пса.
Доктор хочет узнать больше.
– Это просто легенда. История о большой пушистой собаке. Шерсть её – золотистая, как солома. А глаза – круглые и добрые. Человек, увидевший Соломенного пса, изменится навсегда. Он станет самым счастливым в мире, потому что будет видеть вокруг только хорошее. Это же здорово, правда? Я б хотела так.
Валентин молчит.
– Смотрите! Смотрите, клин! Рыбы улетают!
Я подскакиваю, как ужаленная и тычу пальцем вверх. Летучие рыбы расправляют плавники, набирая высоту. Они сбрасывают чешую, и она падает вниз, словно серебряный дождь.
***
Говорю, как на духу:
– Я, конечно, извиняюсь, но может вам и не стоит туда ходить?
Туда. В Пояс.
– Я должен. Я обещал себе.
Стоит прямой, как струна. Оделся уже посерьёзней, в куртку нормальную.
– Ну ладушки. Только, если чего случится, я ни за что не отвечаю. Одна вас не поведу, я ж с ума не сошла. Пойдём к подруге моей, она там всё знает.
Погода какая-то нехорошая: зной такой, что не вдохнуть, ни выдохнуть. Комарьё не жужжит; даже крикливые голуби-клювожоры помалкивают. Попрятались.
Дед Терентий читает газетку в своей будочке:
– Дашка? Надолго к нам? А это кто с тобой, что за франт?
– А это человек приезжий, важный.
Старик удивлённо поцокал языком:
– Давненько к нам ваша братия не заглядывала! Помню, лет двадцать назад, пришли тут товарищи в полном, так сказать, обмундировании; так потом мы с мужиками их же и вытаскивали. Вот только половина там уже…
Кашлянула. Если не остановить поток красноречия Терентия, он до самого утра будет вспоминать Годы Освоения Пояса и Опасные Лета пятого и десятого года…
– Ладно, ребятки, буду мост держать до самой репицы. Только на Керамическую не суйтесь, там с утра кричит что-то...
Валентин скептически оглядел хлипкий мостик над глубокой канавой.
– И все это действительно может… от кого-то защитить?..
– А шут его знает, – вздыхаю я. – Рыбка говорит, там что-то посыпано, на дне канавы-то. Вроде как вы же, приезжие, нам когда-то эту канаву рыть и помогали.
А впрочем, какая разница-то? Все местные Пояса – привязочные.
Все, кроме одного. Одного единственного…
***
Воздух здесь – вязкий, тяжёлый.
– Головой не вертите, по сторонам не смотрите, ничего не трогайте!
Напутствую. А жизнь – кипит. Не так, как в сонных Перьях.
Стайка детишек дразнит Алёнушку, засевшую в песочнице. Набрали полные карманы железных гаек и пуляют в «красавицу». Алёнушки – те ещё хитрюги. Выглядят как девчонки маленькие, в платочке. Копошатся в песке, куличики строят. Лица сухонькие, как печёное яблочко. А зубки острее некуда.
Не играйте, дети с Алёнушкой-песчанкой!.. Мигом в песок утащит. И останутся от вас рожки да ножки.
Да только ребятня здешняя – не из таких. Бегаю вокруг, смеются. Весело им. Алёнушка уж и зубами скрежещет, а не достать хулиганов. Привязочная она.
– Тащите кошку дохлую! И спички! Накормим Алёнушку! – кричат.
Ой, накормят!..
Валентин спрашивает, не требуется ли детям помощь.
– Этим-то? Да вы поглядите на них! Кого хочешь в гроб загонят.
На лавочках бабульки-лоточницы расположились, разложили уже товар. Не особенно довольные, плюются, бурчат.
– Тут они оружием приторговывают, – объясняю доктору. – Та, что слева, в беретке, это Баба Люба, у неё ножи всякие. А у подружки её – огнестрелы.
Я-то знаю, – в основном, неликвид, мелкокалиберный. Серьезного «поясного» местного не завалишь. Покупают люди из Совушки, в основном. Для самоуспокоения. Ходят потом крутые, как варёные яйца. А у жителей Пояса свои каналы и с приезжими-железнодорожниками свои дела. Ничего: так можно. Поясным много чего можно.
– Это вообще законно? – удивляется доктор.
– Тут у нас свой закон…
***
Дом Рыбы – приземистый, крепко сбитый. Вокруг забор с частоколом. А у меня ключики имеются. Заходим во двор. И бежит нам навстречу… Бешеная Корова. Мчится, как ветер.
– Зоська, свои! – кричит Рыба из окна.
Я обнимаю бурёнку за шею.
– М-муу! Ррр!
Узнала, хорошая моя!
– Красавица! – чешу её за ушком. – И не надо на дядю-доктора скалиться.
В поясе без коровы – никуда. Молочко даёт парное, да ещё и охранница, конечно.
Объясняю ошалевшему докторишке:
– Вы не думайте, у неё ого-го зубищи! Попробуй кто чужой залезь, да ещё если местный…
– Плотоядное парнокопытное? – доктор пытается говорить деловитым тоном.
– Да она добрая! Хотите погладить?
Валентин не захотел.
Тут выбегает Рыба. В сарафане до полу, коса через плечо перекинута. Глазищи синие, как море. Учёный человек, разумеется, пялится на неё во все глаза. Что ни говори, люди Пояса – особые люди. Девушки замуж выходят рано, рожают много детей. Мужчины не пьют почти никогда. Всем особый паёк положен, добротный.
Ведь из Пояса не уехать. Разве что кто из Совушки или Перьев на обмен согласится...
Да и жалко многим нажитое бросать. Земля здесь хорошая, плодородная. Яблони до ноября плодоносят, вкуснятина. А картошка какая! Можно в сыром виде есть, на вкус будто пожаренная уже.
Узнала Рыба о натуралисте новоявленном, удивилась:
– Вы это что, серьёзно? Ну, даёте!..
Оглядывает его с голову до ног, в глазах искорки пляшут.
Хорошо Рыбе: она уже взрослая, в прошлом месяце шестнадцать стукнуло. Может жить одна, делать, что хочется. Может, и я через два года от мамки съеду и буду в Поясе на местных охотиться. Всё лучше, чем в потолок плевать, как Плюшка.
– Рыбка, будешь нашим проводником?
– А что с вами делать, – усмехается. – Только с тебя причитается, ну, сама знаешь…
А мне что – мне не жалко, ни жетонов, ни тушенки: таких друзей, как Рыбка, ещё поискать.
Подхожу к Рыбе и смотрю прямо в глаза:
– Сведи нас в Сердце.
Она хмурится:
– Вечер не за горами. Если б раньше пришли…
– Ну пожалуйста!
Посмотрела на нас так серьёзно, так по-поясовски, что стало мне неуютно.
– Будете делать, что я говорю.
Сменила сарафан на штаны да куртку. Косу за ворот спрятала. Не узнать нашу Рыбу. Двустволку повесила на плечо.
Валентин от оружия отказался. Дурак, что с него взять.
***
Идём на проспект Лени. Лени?.. И не удивляйтесь. Вот, на старой вывеске накарябано: «Лени... проспект». Когда-то местные пацаны побаловались, закрасили две последние буквы чем-то белым. Тогда ещё здесь была жизнь. Были, конечно, и местные, но ведь не так же…
Домищи вокруг – громадные, с тяжелыми крышами, балкончиками-нишами. Напирают со всех сторон, словно каменные драконы. Эти дома умирают. Но умирают медленно, с достоинством, как все великаны. Неужели они помнят… Помнят время до?
Лень – старый город; живут здесь разве что самые отчаянные, да старики, которым нечего терять.
На всех окнах – по нескольку решёток. Во дворах буйствуют колючие кусты ягодки-отравки.
— Рыбка, а помнишь, как мы тут в детстве бегали, ловили ёлочку-неновогодницу? Твой дед с целой стаей коров нас искал! — хихикаю. А у самой зубы-то постукивают немножко.
— Помню, — кивает Рыба без улыбки. — Повезло нам тогда: уж очень сильный был мороз...
— Местные, они холод-то не очень, — объясняю Валентину.
Откуда-то слева слышится чей-то истошный вопль.
– Что это? – встрепенулся доктор, – Зовут на помощь!
Я только машу рукой:
– Не обращайте внимания. Это замануха на дурака. Через две минуты оно снова заорет, только бабским голосом. А еще через две – тоненьким, как девчонка.
Ага, точняк! Можно часы сверять! Поди, сидит какой-то хитрый местный в подъезде и вопит с голодухи.
– Вы не дёргайтесь, господин доктор. Тут такие сюрпризы встречаются, что мало не покажется, – предупреждает Рыба.
Первый сюрприз нас поджидает у развалин старого театра. На земле сидит патлатый мальчик, уронив голову на руки. Плечи его дрожат от рыданий.
Кинулся к нам навстречу, вытянув вперед руки. Резвый, что уж говорить. Да только мы резвее!
Сколько раз видела, как подруга моя с местными расправляется, а всё никак наглядеться не могу. Ни одного лишнего движения!
Мальчик тряхнул волосами и перескочил через развалины. И дыра в груди ему нипочём.
– Таких не убьёшь с одного выстрела, – шепчет Рыба.
Валентин молча смотрит ему вслед. Я думаю – скажет сейчас какую-нибудь глупость. Нет, молчит просто. И Рыба молчит.
– Потеряшка?
– Он самый, – кивает она мне.
У Потеряшек нет лиц. Они их потеряли. Поэтому они забирают лица у других. И глаза, и уши, и зубы – всё забирают.
***
Старый Вокзал близко. Мы пробегаем через Парк, попутно отбиваясь от нахальной стайки Блуждающих Почек. Отсюда уже видна Крепость.
Высокое сооружение из багрового кирпича. Оно окольцовывает Ядро так же, как Стена окольцовывает Ракушку. Стена внутри Стены. Но Крепость строили не приезжие. А кто – неведомо. Может, она сама по себе возникла? На Крепость больно долго смотреть – глаза начинают слезиться. Ведь за ней – Оно. Ядро… Над ним клубятся чёрные облака. Где-то там, в глубине, бушует буря, Вечная Гроза.
Что такое – Ядро? Кто бы знал… Никто и никогда не был – там. Никто из людей. Сильные местные, вроде Бесхозяйной Головы или Шкафа-Откуда-Не-Возвращаются, преодолевают преграду без труда. Преодолевают каменную стену без окон и дверей.
«Их зовёт Ядро, – рассказывала бабушка, – Они должны бывать там время от времени. Они не могут уходить далеко, иначе умрут».
В вечной тьме, в безумных глубинах, пребывают такие существа, которым никогда не покинуть Ядро. Если падут стены Крепости, они вырвутся на свободу и наступит конец мира.
«Но ведь конец света уже был?» – спросила я тогда.
«Это был не конец, это просто был шлепок, подзатыльник миру и всем людям», – усмехнулась бабушка.
***
На перроне – пусто, грязно. Над головой кружат Газетчики, машут крыльями, похожими на бумажные страницы. Привокзальная площадь поросла травой – синеватой, обманчиво-шелковой.
Мутное местечко. Вроде бы спокойно, даже дрема какая-то накатывает. Вот только спать тут нельзя. Не проснешься.
Наверное, мой папка здесь был. Может, лег куда-нибудь в уголочек, да задремал. Шут его знает. В день, когда папка ушел, его последний раз только в Лени видели. Шел куда-то с унылой рожей, без оружия, без шмотья нормального.
Дурак, дебил, идиот. Тьфу, даже вспоминать не хочу!..
Обходим громаду поезда, наполовину вросшего в землю.
– Это Зелёный Змей, – рассказывает Рыба. – Если положить на бок руку, можно почувствовать его дыхание. Пока он спит, но придёт время и откроются глаза его…
И ведь не знаешь, шутит она или нет. Такая уж она, наша Рыба.
Проходим ещё шагов двадцать и видим: дыра в земле.
– Обвалилось тут всё лет десять назад. Я на Вокзале бывала частенько, вот и наткнулась на это… место, – рассказывает Рыба.
– Что за место?
– Увидите, господин доктор.
Лезем в провал. Внизу, в дыре вагоны раскуроченные, железяки всякие. Земля мягкая, рыхлая. Вот ноги упираются во что-то твёрдое. Лестница. Быстро же её землёй заносит...
Рыба приподнимает металлическую пластину, скрывающую вход. Вход в Сердце. Длинный, широкий коридор. Округлый свод над головой. Ступеньки ветвятся и убегают за поворот.
Светло. Будто стены светятся. Или то, что на них.
Линии. Золотые, синие, алые… Они скользят по потолку, сплетаются в узоры, зигзаги, круги.
Башни. Барашки волн. Облака. Цветы.
Нет… Это просто клубок линий.
Глаза – тысячи глаз. Линии играют, как живые. А может, и впрямь.
– Что вы видите? – спрашивает Рыба.
Сотни образов проскакивают перед глазами: я не могу поймать их.
Большая, толстая птица. Заполняет собой весь свод. У неё только один глаз. И слишком короткие, маленькие крылья.
И снова всё смешалось.
– Кажется… Нет, я не уверен. Это огонь? Языки пламени. Всё как будто горит. Город в огне!!
Рыба улыбается краем губ:
– Так я и знала. Каждый видит что-то своё…
– Это оптическая иллюзия? Удивительная точность… Кто же создал всё это? – Валентин качает головой.
Меня раздирает почти нестерпимое желание сбежать. И одновременно – пьянящее удовольствие пребывания.
Коридор сужается, скручивается, как морская раковина. Краски на стенах – всё ярче. Словно линии – это тугие сосуды. По ним струится кровь – с бешеной, невообразимой скоростью.
Нет. Это просто линии.
– Не дышите полной грудью – может закружиться голова.
– Почему? – удивляется доктор. – Краска ядовита?
– Нет, – Рыба пожимает плечами, – тут безопасно. Местные сюда носа не суют. Просто воздух… немного иной. Нужно привыкнуть.
Валентин дотрагивается до стены ладонью:
– Она… тёплая?
– Эй! Да у вас нос красный, как морковка! Может, пойдём отсюда?
– Нет! Я должен… Посмотреть всё.
Ну ладушки. Только в обморок не хлопнитесь.
Мы идём – в молчании. Каждый – опутан своими мыслями. Каждый – опутан своими линиями.
Тупик. Ступеньки обрываются. Перед нами – дверь, нарисованная оранжевой краской.
– Кто всё это нарисовал? Тебе известно? – спрашивает меня приезжий.
Голос его дрожит слегка.
– Пусть лучше Рыбка расскажет. Только она любит всё приукрашивать.
Она всегда хотела знать – кто? И потратила на это пять лет. Опрашивала старожилов, читала книги, собирала легенды…
Жил-был город… Самый обычный, один из сотен других.
Жил-был художник. В меру талантливый, но робкий и невезучий.
Люди смеялись над ним:
– Лучше бы дороги строил!
– Здоровый детина, а калякает бездарные картинки.
Однажды он встретил девушку и влюбился. Она сказала: хочешь быть со мной – стань гением. Напиши то, что изменит мир.
И художник решил, что будет стараться. Он заработал деньги и славу. Но девушка сказала – это не то. Художник сходил с ума от бессилия. Как-то вечером он упал в яму. И нашёл пещеру под землёй. Стены её были тёплыми.
«Да, – подумал он. – Я смогу стать гением. Я отщипну кусочек от своего тела и превращу его в краски».
Здесь, в пещере, эта мысль не показалась ему такой уж безумной. И он начал рисовать на стенах и потолке. Он стал чувствовать радость творения, создавая всё новые и новые картины. И однажды понял, что не может остановиться. От тела его почти ничего не осталось.
«Да, – подумал он. – Я хочу писать ещё. Я отщипну кусочек от своей души и превращу его в краски».
Душа кончилась быстро. И остались только любовь, память и безумие.
«Да, – подумал он, – я должен закончить работу. Я отщипну кусочек от своего безумия и превращу его в краски»
Неведомые чудеса рождались от рук его. И не кончалась краска, и была она многогранна, многоцветна и безмерна, как само безумие.
Девушка, которую он любил, нашла пещеру и спустилась вниз. Она пришла сказать: хватит. Но, лишь взглянув на стены, упала замертво. Человеческий глаз не смог вынести картин, нарисованных безумием.
То, что осталось от художника, пришло в ужас от горя. Любовь стала болью, а боль убила память. И осталось лишь одно Безумие, и вырвалось Оно наружу, сквозь землю и камень, и стало Оно менять мир, и наполнять всё Собой.
Прошло через воздух – и стал он другой.
Прошло через вещи – и стали они другими.
Прошло через животных – и стали они другими.
Прошло через людей – и остались они прежними, и сказали: не пустим тебя дальше.
Но безумие лишь посмеялось над ними.
***
Валентина согнуло пополам.
– Что такое? Плохо?!
– Нет, я в порядке… Просто дыхание перехватило.
Он выглядит… Нет, не напуганным. Раздавленным. Жалким, как Бедная Старая Простыня.
– Может, этот коридор ведёт под Ядро?
Рыба касается нарисованной двери:
– Как-то раз я была тут, поздно вечером. И мне показалось, что дверь начала открываться вовнутрь. Стыдно признаться, но я струсила. Убежала.
– Получается, что эти рисунки… линии… нарисованы душой и телом? Тогда где то, что было написано безумием? За нарисованной дверью?
Мы не знали ответа. Ведь это только легенда. Глупая сказка.
***
Сидим на мосту. Я и Валентин. Слушаем вечерний хор лягушек-крокозябр. Знатно вопят.
Доктор зачерпнул пригоршню воды.
– Она же чистая, правда?
– Пить можно, не бойтесь.
– Но почему? Ведь тут водится столько всего… всех.
Пожимаю плечами.
– Этот мир... Мир Ракушки. Он враждебен людям. Всё здесь существует для того, чтобы убивать. Уничтожать. Пожирать. Человеку здесь места нет. Тогда как? Как?!
Ударяет по земле кулаком.
«Их можно приручить – если понять», – говорила Рыба.
– Яблочко хотите? – протягиваю ему кусок. – Из Рыбкиного сада. Сладкое!
Он будто и не слышит меня.
– Я уезжаю завтра. Не думаю, что когда-нибудь хватит сил сюда вернуться.
– Ну, до свиданьица.
Мне-то что за дело? Мне всё равно. Абсолютно всё равно.
– Когда ты задремала, Татьяна… Рыба, она рассказала мне о том, как люди иногда сами… Как они уходят.
«Нем как рыба», говорите? Ага, ага…
– Это нормально, – говорю. – Да нет тут никакой тайны. И трагедии никакой нет.
Когда бабушка-то померла, папку как подменили. То метался, как ненормальный, то смотрел в одну точку. С мамкой поцапался, на меня наорал. А потом ушел. Нет, не «к кому-то», не в другую семью, не на фабрику к приезжим. Просто – ушел, как иногда уходят. Когда устали, очень сильно устали.
Ушел в Пояс.
Так бывает. Это – нормально.
Валентин медленно кивает. Он словно съедает, проглатывает целиком мою тайну, которая, вообще-то, и тайной-то не была. И мне становится вроде бы и легче: странно.
– Прежде чем уехать, я бы хотел… – казалось, с трудом подбирает слова. – Рассказать тебе кое-что. Не уверен, что ты поймёшь. Я даже не знаю, сможешь ли ты жить после этого…
Зеваю. Мол, давайте, удивите-ка меня.
– Этот оазис удивителен. Многогранен, – шепчет учёный-писатель.
– О-а-зис?
– Да. Мы называем такие города оазисами.
А что, симпатично. Оазис Ракушка… Чего только приезжие не придумают…
– Какие – такие? Разве не все они одинаковые?
– Нет. Не все. Есть и другие города. Нормальные. И очень много. Мы построили стену, чтобы защитить себя от вас.
Выдавливаю улыбку:
– Но мы ж не страшные совсем...
Нет, тогда я ещё не поняла.
Валентин поправляет очки. Ему всё равно. Он говорит не со мной, – со своими призраками. С теми, кто вырезал на лбу морщины.
– Всё началось… Нет, не здесь. В маленьком военном городке в Сибири. Мы экспериментировали с новыми видами оружия, да и другие страны в то время тоже… Впрочем, неважно. Эксперимент вызвал землетрясение. В земле образовалась трещина. На том месте образовалось некое… пространство. Монстры, местные, – они появились позже. Когда люди попытались уничтожить это пространство… Ядро, да. Техника приходила в негодность: выходили из строя компьютеры. Самолёты, пролетающие над Ядром, теряли управление. Изучить?
Он хмыкнул.
– Да, все хотели изучить это. Лучшие умы. И все они облажались! Пространство оказалось непознаваемым. Оно оказалось нам не по зубам. В конце концов, было принято решение о ликвидации. Были убиты тысячи местных – но Ядро рождало десятки тысяч. Даже ядерную бомбу сбросили. И что? Она упала туда – и не взорвалась. А Ядро стало расти. Увеличиваться в размерах. Казалось, это конец всему. И тогда кому-то пришла в голову безумная мысль – оставить Его в покое. И Ядро остановилось. Это была победа. Вот только... Бразилия, Япония, Америка… В городах начали образовываться Ядра. Гибли люди. Бесконечная война с местными – оружием, подручными средствами… Надо было что-то делать. И мы сделали. Мы огородили города стенами, расставили кордоны. Надеялись, что монстры быстро перебьют жителей и успокоятся. Так и случилось. Но не везде. Всё решили оставить как есть. И потихоньку менять мировоззрение этих людей. Постепенно приучать их… вас к мысли, что мир за Стеной – ужасен.
– А мир… Разве мир… Есть? Тот, который, в книжках? И он не ужасен? И там, за стеной, вовсе не пустыня?!
Я не узнаю своего голоса.
– Последние годы новые оазисы больше не появлялись. Мы можем вздохнуть спокойно.
– Мы? Кто – мы? Приезжие? А как же катастрофа? Глобальная утечка?
– Не было никакой утечки. Это часть программы, придуманной для вас.
– Что за бред ты несёшь?!
Я назвала его – ты?
– Ах, неужели ты думаешь, что никто ничего не знает? – качает головой доктор, – Часть жителей вашего города посвящена в тайну. Но они будут молчать – из-за страха. Из-за привилегий, которые мы предлагаем. У них просто нет выхода. Весь мир против вас, Джерри!
Бабушка Агафья. Она была очень, очень старой. Она умерла, когда мне было семь. Когда мы с отцом сидели у её кровати, бабушка говорила – всё время одно и то же:
«Они украли море. Украли его у нас! Бедные мои детки, вам никогда не увидеть моря. Они заперли нас здесь».
Они нас заперли.
Кого ты обманываешь, Джерри?
Злобный внутренний голос. Ты ведь догадывалась, правда? Поэтому никогда не любила читать книги о времени до.
– Пойми, даже просто приехать сюда, как сделал я, можно лишь имея связи и средства… Здесь нельзя ничего менять, и вывести вас тоже – нельзя! Стена это лишь первая граница. Фабрики тоже входят в оазис. Есть еще и вторая стена, и… Пока оазис стабилен, мы должны…
Запнулся.
– Вы плохой! Вы злой!! Гадкий учёный-писатель!
– Прости, Джерри. Но я должен был…
– Джерри? Вы знаете, почему я Джерри? Мы были друзьями – я и мой Том. Как в мультике со старого проигрывателя! И Тома забрал Чёрный Человек! Из-за меня! И если вы ещё будете болтать глупости, я вас… Я вас скормлю бешеной корове, слышите!
– Я пришёл сюда из любопытства. Наверно, не стоило… Не стоило поступать так с тобой, Джерри. Прости меня.
Нет. Я не заплачу.
– Нам пора. Уже вечер. Проводить тебя до дома?
– Делайте, что хотите.
***
Тёмные, пустые улицы. Где-то вдалеке кричит Немышить. Летающие Тарелки, позвякивая, гоняются за комарами. Тихая, спокойная ночь.
Чёртов доктор плетётся за мной.
Там, в счастливом мире за… Есть ли там ночные фонари? Есть, я уверена. Там всё есть.
– Подожди, Джерри…
Там есть вкусные пирожные и красивые платья. Там раздают их просто так, и не надо копить кучу жетонов.
Бип… Пип… Пиип…
– Стой!! Джерри!
Там есть…
Что-то пищит. Валентин сжимает в руках какую-то штуковину. Она квадратная и светится. И громко пикает.
Доктор бормочет себе под нос:
– Двенадцатая категория? Нет, выше. Не может быть! Невозможно распознать? Сто метров?!
Бип-пип-пип-пип…
– Джерри! Приближается монстр… местный Ядра.
Что у него с голосом? Будто ежа проглотил.
И тут я слышу.
Хруст. Словно кто-то ступает по битому стеклу. Нет. Это скрипят кости Чёрного Человека. Об этом знают все, от мала до велика.
Немышить заткнулся. Замолчали цикады.
– Семьдесят метров?! Продолжает приближаться? Не могу определить природу…
– Сюда идёт Чёрный Человек.
– Что?..
– Вы дурак? Это Чёрный-чёрный человек. Самый сильный местный. Теперь понятно, глупый доктор?
Валентин надевает на руку браслет. Негнущимися пальцами нажимает кнопки на квадратной штуковине. Боится доктор. А мне и не страшно совсем.
– Вы чего делаете? Это вам не Потеряшку подстрелить. От этого не сбежишь. Хотя… Может, вас он и не тронет. Вы ж чужой.
БИИП-ПИИИП-ПИП-ПИП!!
– Беги.
– Что?
Жмёт на свой браслетик.
– У меня есть оружие. Серьёзное оружие. Я справлюсь.
– С ума сошли? Вам его не убить.
– Местный-вне-категорий… Знаю. Понимаю.
Выключил бы свою пикалку. Достало. Странный он какой-то, доктор Валентин. На лице – гримаса, как у Алёнушки. Выставил руку вперёд:
– Беги к Стене!!!
Да что с ним такое? Почему он кричит? Почему…
Почему он вдруг решил умереть здесь?
– Нет.
– Ты должна меня слушаться! В конце концов, я старше!
Ну почему эти взрослые считают себя самыми умными?
– Я справлюсь с ним!
– Нет…
– Я плохой человек, Джерри…
Нет, нет, нет...
Бип-пип-пип-пип-пип-пип-пип-пиииип…
***
БАМ!! БАМ-БАБАМ! БАМ!
Ошалевшая от голода муха-бум-бум бьётся в стекло.
Ах, да. Что было после? Кажется, я хлопнулась в обморок. Валентин отнёс меня к родителям. И уехал.
Чёрный Человек? Он передумал знакомиться. Наверное, заблудился где-то на полпути. Такое часто случается с местными. В голове у них настоящая каша.
Завтра я навсегда перееду в Пояс. Уйду от родителей. Начну жить самостоятельно, как Рыба. И будь что будет.
– Дашка! – мама заглядывает в комнату. – К тебе там пришли…
– Я никого не жду.
– Дурочка, что ли? Это важный человек! Оттуда!
Ага, понятненько...
И добавляет шёпотом:
– С охраной, кажется. Вон, во дворе сидят!
– Я выйду! Только не пускай его сюда!
Какой-то он совсем жалкий. И новое пальто его не красит.
– А вы постарели.
– Знаю.
– Зачем пришли? Идите к Рыбе, пусть она вас по примечательностям водит.
Он достаёт большую папку для бумаг.
– Тимофей Суворов, верно?
– Что?..
– Приезжие работали с его отцом. Он был из посвящённых. Врач. Я собрал информацию о нём и его сыне. Твоём друге детства. Семь лет назад они уехали из Ракушки. Поздно ночью, вещи собрали впопыхах. Попросились на фабрику, на постоянное проживание. Сейчас с ними всё в порядке.
Доктор суёт мне какие-то фотографии.
– Ты можешь увидеться с ним. С Томом. Побыть там недолго. Я привезу тебя на фабрику, и…
– Это всё?
Он молчит.
– Уйдите прочь! Оставьте меня… Пожалуйста!
– Только вместе с тобой.
– Что?..
– Я забираю тебя отсюда. Документы уже готовы. Это было непросто, но моя компетенция позволяет, – он горько усмехнулся.
головой, вздыхает. – Тебе придется много учиться. Очень много!
– Зачем?!
– Зачем? Поверь, за стеной есть на что посмотреть. Правда, там всё не так безоблачно как ты думаешь. Теперь я даже думаю, что в чём-то и хуже... Ну, ничего. Хочешь увидеть океан? Или лес, настоящий лес?
– Я останусь в Ракушке. Уйду в Пояс, как отец! – я кричу.
– Просто выслушай меня…
О чём он только думает?
– Я не могу помочь всем. Твоим подругам, твоей матери… Даже деньги решают не всё.
«Деньги». Странное слово. В кинофильмах про Глобальную Утечку говорили, что если б не деньги, никакая Утечка бы, может, и не утекла в глобальное никуда… А, чёрт, это же всё сказочки приезжих! Смешно…
– Я не понимаю!! Для чего – всё это?!
– Наверное, я увидел Соломенного Пса.
***
Он сказал, что мы не поедем на поезде. Нас ждёт вертолёт. Будем лететь. Я боюсь! Я никогда не летала!
Я сказала маме, что уезжаю подработать. Нет, не надо беспокоить Плюшку и Рыбу. Не могу смотреть им в глаза. Валентин сказал – никогда. Я никогда не смогу вернуться.
Мы садимся в большую, гудящую машину. Она взмывает вверх. Высоко – над Совушкой, над Поясом, над Стеной. Ракушка – такая маленькая!
Прощай. Моя волшебная страна...
– Джерри, ты что – плачешь?!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге