Движение миров

Часть 1. Полдень

На пляж мы в то лето ездили семьями, стараясь выехать пораньше, чтобы в трафик на Сан-Марко не попасть. Сент-Огастин — это вам не какая-то деревня, тут бывают настоящие пробки, а в те дни — особенно. Помню, Сандра ещё собирала корзинку, покрикивая на детей, чтобы спускались, а «бьюик» Донованов уже рычал, сдавая назад мимо нашего газона. Помахав соседям ручкой, мол, езжайте, мы за вами, я шёл выкидывать мусор, после чего подгонял нашу старушку поближе к крыльцу, чтобы удобнее было таскать. Выползали понукаемые Сандрой балбесы, Люси как всегда с утра надутая, вечно ей всё не так, надо же, не дали с подружами весь день по телефону протрещать, Эй Джей вообще ещё не проснулся — сомнамбулой заползал на заднее сидение и тут же давал там храпака, натянув бейсболку на нос. Правильно, по дороге выспится. До Флаглер-Бич, а дальше в направлении Кейп Канаверал нас не пускали, было ехать пятнадцать миль, но учитывая количество желающих туда попасть, как раз час дорога и занимала.

Кликнув Сандру и затолкав на заднюю площадку Доджерса (Сандра, когда мы собаку уже помоем, от него несёт!), я быстро рассовывал полотенца и шлёпанцы под сиденья и между детьми, после чего лез обратно за руль. Сандра, разумеется, ещё два раза возвращалась то за термосом, то за кремом от загара (по радио говорили, что рекомендуют им пользоваться постоянно, не верю я в эту новомодную ерунду), в общем, трогались мы обычно не раньше половины десятого, когда солнце уже вовсю било мне в глаза, мешая толком выехать с Санчез на Сан-Марко. Втискиваться в поток приходилось уже буквально размахивая в окно кулаками, впрочем, настроения мне это не портило, работая как заведённый ритуал приятно проведённых выходных. Господи, когда они уже отремонтируют этот светофор, что он по полчаса красным горит!

На место добирались буквально впритык, к одиннадцати, хорошо соседи нам занимали местечко поближе к берегу, как раз на пару шезлонгов. Мелкие сразу убегали плескаться, Сандра усаживалась мазаться дурацким кремом, я же одалживал у Донована спортивную страничку «Майами Геральд» и читал, как там наши «ДжэксонвильСанс» в очередной раз обделались, позорники. На этом месте меня обычно будила сирена. Надо же, опять отрубился прямо на солнцепёке, а потом вы спрашиваете, чего у меня морда такого цвета. Может, правда, начать этим чёртовым лосьоном мазаться? Под третий рёв сирен мы все надевали специально припасённые чёрные очки с тройной защитой и устраивались поудобнее. Детям Сандра на вспышки смотреть запрещала, да они и не особо интересовались, первых пару раз хватило, беготня с Доджерсом в волнах для них была куда интереснее, а Люси ещё и на посторонних пацанов всё время косилась, норовя встать между ними и вспышкой, чтобы ракурс повыгоднее. Я при этом каждый раз клятвенно обещал себе ей за это всыпать. Но потом всё равно забывал.

Вспышки обычно начинались ровно в полдень. По радио говорили, что сдерживание происходит успешно, агрессор остановлен, скоро национальная гвардия начнёт контрнаступление и зачистку. Больше нам ничего не говорили, а слухам я верить не хотел и Сандре не велел, потому что все эти слухи от коммуняк, им лишь бы нам воду намутить. Так продолжалось всё то лето. А потом нас всех переместили сюда, в Небраску, сказали, что временно, только Доджерса не разрешили с собой взять, сказали, фон от него слишком большой, даже если наголо побрить, да ещё и одежду всю сожгли. Точно коммуняки что-то мутят.

Часть 2. На берегу

Канатка до Леса Богов закрывалась в 10, так что стоило поспешить. Эрнансито же, мелкий поганец, спешить отказывался, ну давай, омбре, ты же у меня здоровущий, семь лет, на велике гоняет будь здоров, а тут решил дать слабину. Нет, погулять спокойным шагом вдоль Кастельдефельс я и сам не возражаю, дождаться заката, когда Балеарское море разом превращается в чёрную линзу древнего кинескопа, по которому продолжали скользить лишь быстрые электрончики катеров, а потом, когда совсем посвежеет, завернуть в любой из местных кабачков, взять там пачку тентасьона и спокойно, под бутылочку риохи, посидеть часик-другой с друзьями или вот так, с подрастающим поколением, прикупив тому полкило еладо с шоколадной посыпкой, чтобы в мобилу не пялился.

Но сегодня план был другой, пришлось брать оглоеда на закорки, иначе точно опоздаем. Пока я рысцой пересекал пустеющие улицы, эта мелкота радостно голосила и норовила начать командовать левее-правее, играя в лошадку. Что-то я староват стал для такого, затылок быстро взмок и в висках застучало. Но вот оно, моё спасение, терминал канатки ещё светился зелёным огоньком над турникетом, а под потолком успешно ворочались колёса. Последним усилием стал дружественный пинок мелковатому омбре в объятия подоспевшей кабинки, и мы, под приветственное борботание автоинформатора, покатили.

Вообще тут перепад хороший такой, почти километр, для Каталонии с её несчастной полуторакилометровой Монсеррат такие высоты редкость, канатка так резко рванула вверх, что аж уши заложило. Но Эрнансито был в хорошем настроении, так что не жаловался, разве что затребовал себе дежурную конфету и уставился в окно. Там над крышами домов уже показался Новый порт, сплошь уставленный туристическими паромами со всей Европы, даже вон израильский флаг белеет. Красиво, но мы сюда забрались не за этим. Я поглядел на часы. Нормально, как раз минут за 15 до заката поднимемся.

А вот и терминальная станция, у входа гремят ключами монтёры — выключаться. Машу им на всякий рукой. Нас только не забудьте. Эрнансито уже подклёвывает носом, не спать! А вот и наша цель, смотровая на вершине Леса Богов, лучший вид на всю Барсу, получите, распишитесь, после шести вечера вход бесплатный. Я вдохнул полной грудью посвежевшего воздуха и пристроился наблюдать. Внизу погружался в темноту Готический квартал, левее вовсю сверкала сваркой четвёртая башня Саграды Фамилии, эти омбрес реально круглосуточно там что-то делают, обещают лет через десять доделать, клянусь Девой Марией.

А вот и первые звёзды зажглись. Вообще, здесь здорово быстро темнеет, только что было светло и бац, уже считай ночь, солнце просто падает за холмы и машет ручкой на прощанье. Пора. Я буквально заставил себя посмотреть на небо. Тень была там. Чёткая, чёрная, совсем нестрашная. Клякса через всё небо. Эрнансито, смотри! Он уже спал. Зараза, прямо на лавке отрубился, когда только успел. Я вздохнул и поискал глазами, где-то тут была стоянка беспилотников, надо везти оболтуса домой.

Часть 3. Ночи цикад

Мегаполис спал. Чёрные нефритовые башни 26 Аррондисмана частоколом вздымались на километровую высоту, утопая вершинами в низких облаках. Я же торчал посреди этого мистического леса подобно насекомому, вцепившемуся в последний осенний лист. Замёрзший, насквозь промокший, блестящий в свете далёкого электричества отсыревшим хитином плаща.

Мегаполис на взгляд снаружи — безумно неприветливое место, но таким, как я, не привыкать проводить здесь ночи напролёт, прислушиваясь к мерно стучащим по стеклу каплям дождя. Я-то привык к подобной среде, это только на непосвящённый взгляд она безжизненна и неприветлива, но если ты хочешь побыть подальше от людей и хоть немного остаться наедине с собой, в таком случае — добро пожаловать. Трёхмерный мозголомный лабиринт сырого полимера, удачное сочетание капающей тебе за шиворот воды и скрежета эфирных каналов. Здесь не место людям, они тут если и появляются, то тут же спешат скрыться от света ходовых огней, от агрессивности эфира, от внимательных глаз камер. Здесь всем есть, что скрывать, свой страх, своё отчаяние, своё одиночество. Никто не хочет быть единственным живым в мире стали и хитина, потому здесь всегда пусто. Но тем лучше, если тебя не ожидают увидеть, тебя и искать не будут.

Вновь натянув на глаза аугментацию, я в сотый раз принялся обшаривать гриды технических коммуникаций. Баги методично обмениваются телеметрией с посадочными гнёздами башен, внутри башен ужинают или уже спят люди, ага, а вот в том баге на три уровня выше меня двое... ну, тоже спят. Кель шарман. Ровно по этой причине я мокну тут, а не греюсь в ближайшем свободном автопилоте. Это очень палевно. Кажется, я отсюда мог разглядеть личные аугмент-коды обоих отдыхающих. Говорят, в Японии люди в багах вообще живут, так дешевле и удобнее, но так то в Японии, там небось и дождина не круглые сутки льёт, и баги прямо на стены башен не паркуются. Так, а вот этот баг, кажется, никуда парковаться не собирается.

Отмотав чуть назад, я нашёл его, глаз алмаз, умник делает вокруг башни 151 уже третий круг. Что ты вынюхиваешь, мез ами, ну-ка приглядимся к тебе повнимательнее. Автопилот, дешёвенький «Ситроен», какие массово закупаются локальными шарингами, внутри одиночный пассажир, не спит, и в «айри» не втыкает, а пялится всё время в окно, будто что-то высматривает. Дайте-ка нам зумешника. Ага, привет-привет, хоть сегодня не зря проторчал. Кажется, заходит на посадку.

Активировав маяк, я содрал с глаз аугментацию и принялся собираться. Здесь работать не будем. Мегаполис должен спать спокойно. Кофр мягко грюкнул пластиком о железо, удобно пристраиваясь на плечах. У меня есть три минуты, пока маяк не взломает посадочную последовательность и не приведёт баг на исходную. Там-то мы тебя и встретим.

Часть 4. Патруль

Третье звено, следите за маркером, три тика на одиннадцать часов.

Машины скользили вдоль низины плотным строем, стараясь минимизировать свою заметность для систем слежения, что означало двигаться буквально поверх торчащих внизу гнилых стволов. Сейчас скрытность важнее сохранения ресурса ходовой, лучше потом лишние пару недель простоять в доках на ремонте, чем быть раньше времени обнаруженным противником и получить, чего доброго, заградительный залп себе в лоб.

Лидер, прикрытие отвечает?

Никак нет, у «горыныча» мин-три-мин молчания. И ты, Миша, пока заткнись.

Миша заткнулся, обрубленное журчание помех в эфире сменилось едва заметным плеском взбаламученной внизу трясины. Даже приводы ворочались почти бесшумно. Этим и хороша машина. «ИКН-32» сочетала маневренность глайдера со скрытностью дрона, однако если уж попадёшь в переделку — слабые бронирование и огневая мощь превращают тебя в юркую, неудобную, но обречённую мишень.

Метка цели на радаре между тем благополучно сместилась по лимбу на 12 часов и начала быстро приближаться. Противник двигался встречным курсом, и, похоже, по-прежнему оставался в неведении об их приближении, иначе бы притормозил. Шесть теней с погашенными ходовыми огнями, рассекая плотный туман, на полном ходу неслись ему наперерез.

Пятое звено, берите левее и заходите в тыл. До залпа три, две, одна.

Миша послушно опустил светофильтр. В полутора километрах впереди полыхнуло. Стена белого пламени поднялась поперёк частокола стволов на высоту сорока метров, аккуратно, как на учениях, подсветив цель.

По колено в болотине месил грязь бипедальный супертяж со сдвоенными гребнями рефлекторов вдоль оси и блеснувшими в свете пламени бойницами задранных вверх зенитных орудий. Вот и прекрасно, не зря скатались.

Кто ещё не видел «годзиллу»? Держаться только с тыла, перед мордой не стоять, может задеть. Клевать в корму пока не упадёт. Потом отход, мы его всё равно не добъём, а вот нас издалека легко накроют. По команде отход. Всем понятно?

Так точно.

Знакомый азарт охоты захлестнул Мишу с головой. Шесть теней понеслись вперёд, врубая ходовые и заходя в полукольцо в тылу у супертяжа.

Огонь!

Часть 5. Космостояние

Ритуал космостояния назначили, по традиции, на закате. Оно и верно, ежели человечка не заедает сумеречный кровосос, то и акт славной героизации от него не полноценный исходит. Пострадать за будущий урожай ништяков обетованных – это для нас только в путь, согласно заветам Кузьмича. Опять же, лишний повод заранее не пить. Примета плохая. Не для собственно космостояния, а персонально в отношении излишне радеющего. И без того года не приходит, чтобы чьи-нибудь подмётки потом у кострища не нашли. Угорел, значит.

А начни ты ритуал, скажем, в обед, это ж ближе к вечеру уже не поздний нажор, а ранний опохмел начнётся, непорядок штабелями. А так всё достойно, кратко и красиво, на фоне звёздного небушка нашего, кормилица и поилица. Часть комаров дым от кострища отгоняет, непосредственно на народных шеях окорот принимает. Краткий чин в исполнении весёлого иподьякона, затем раздача штофов и сразу на боковую, потому что несть мочи от гадов, живьём жрут. Ну, или по избам при лучинушке можно продолжить в штатском порядке, ежели кто желает, это уж никому не запретишь.

Тут главное не проворонить расход личсостава, а то знаем, как-то раз забыли назначить часовых на каланчу, а искра в ночи пошла по деревне — тому виной вражеская роза ветров, тьфу на неё три раза — и всё. Люди все с устатку, семь дворов и скубентский барак к утру как корова языком. Бей в рынду али не бей, сказ один, уж дрыхнут все вокруг.

Потому при космостоянии пожарные люди — самые злые. Кто поухватистей, тот ещё с позавчера занемог со справкой. Мол, с белютня не выйду, вот те крест честной. Михалыч, стало быть, наш гранд-брандмейстер с тремя насосами в петлице, с тех пор ночи не спит, всё ходит кругами, только кто шасть в сторону фельшара, сразу стопэ, а медбрату, вражине, ежели кто всё-таки проскочит, велено наказывать, что обед, спирта нет и переучёт клизматрона. В общем, сидит личсостав у принайтованной к постаменту пожарной ладьи в кружок на кортах и весь день семки лузгает да в дурака режется под стук топоров. Кто продует того, значит, и смена.

Деревня же покуда в молодецкой удали соревнуется — конкурс на загибание штыря крепления бустера кувалдой, художественная и и на скорость резьба дрелью, кто помастеровитее — показывает чудеса термоусадки карданного замка первой ступени или прикладной ковки по охлаждению сопла. Повсюду девки в сарафанах, пацанва голозадая носится, для этих в сторонке отдельное детское космостояние на болотине организовано с чинарями, балагурами и специально приглашённым костюмированным министром с фактории. На стартовом столе меж тем уже сложили поленницу и забивают козла мужики постарше. Стук-постук. Обратный, значится, отсчёт дан.

Хороший праздник, весёлый, правильный. Все при деле, никто не бузит. Труд он хоть и есть труд, но не за трудодень голимый, а за ништяк обетованный, предками нашими заповеданный, как тут не вспрячься и не породеть, да на свежем-то воздухе.

Вот она, красавица, белеет гранями свежего сруба на фоне небушка, красуется надписью на борту посконной глаголицей «Юра, мы всё», восстаёт не по дням, а по часам, раскорячилась-растопырилась-возделась, аж дрожит вся заранее, поскрипывая, не терпится ей взвиться в искрящееся небо, и инда ежели не случится и в этот раз донести весть о свершившемся космостоянии до хлябей небесных, ну-тка оно и ничего. В будущей године повторим.

Итак, все готовы, по местам, братие, ключ на старт, пожарные товьсь, поехали!

Часть 6. Силур

Голое небо раздражало Мартинеса. Дня не проходило, чтобы он не возвращался к кипе валяющихся в углу бунгало буклетов и не принимался рыться в них, сквозь зубы поминая агента, продавшего ему этот тур. Как он мог настолько ошибиться, ведь точно же было — именно этот кислотно-бирюзовый оттенок, ни с чем не спутаешь, эти же волны, лениво вылизывающие мокрый коралловый песок, пляжный зонтик, обёрнутый в серебро купола кондиционирования, а над ним кружились чайки. Откуда здесь чайки, тонто, обругивал теперь уже сам себя Мартинес и бросал бесполезные буклеты обратно в угол. Но ведь было же где-то, принесло из каких-то заблудших грёз.

Друзья его предупреждали, чтобы не ждал слишком многого от первого визита, у резидентов улья Каса Саграда слишком смутные представления о пребывании на открытом пространстве, почерпнутые из корпоративных виртреалов да пересказов немногих очевидцев, и реальность их как правило пугает. Но развесёлый гид в терминале по эту сторону моста поспешил успокоить сбившихся в кучу закутанных в белые пледы и утопивших лица под лицевыми масками туристов, что ультрафиолетовый фон в настоящее время ниже нормы, просто не выходите первые три дня из бунгало, акклиматизация будет проходить под контролем автоматики. А как только над порталом засветится зелёным, рапидаменте хватайте пляжные полотенца и вперёд, ничего не бойтесь, только подпишите вот здесь, что ознакомлены, и вот тут ещё два раза об отказе от ответственности в случае нарушения клиентом рекомендаций следящей системы.

Оно и правда оказалось не так страшно, хотя первые шаги на открытом пространстве Мартинесу и дались с трудом. Ограничения его не особо волновали — лезть в это море голыми ногами ему бы и в голову не пришло, настолько оно кишело всякими метабрахиоподами с псевдоакантодами, резво подъедающими друг друга на тянущемся до горизонта мелководье. Поплавать можно и в бассейне, благо туда запустили каких-то явно не местных, потому что уж больно вегетарианских рыбок. Но вот это пустое статичное безоблачное вечнозакатное небо, равномерно засвеченное на полгода провалившимся под горизонт светилом, оно вызывало у Мартинеса дикие приступы головокружения, стоило ему поднять голову.

Зрачки принимались панически метаться в поисках хоть какой-нибудь ничтожной царапинки на этом бесконечном пространстве и, отыскав лишь искру гиперзвуковика, спешили судорожно вцепиться в неё, спасая от очередного приступа агорафобии. Аль инфьерно, скрежетал зубами Мартинес и брёл обратно в бунгало, мучительно вспоминая, которая это сегодня по счёту кайперинья. Надо завязывать так надираться халявными коктейлями.

Чайки. Здесь в небе должны быть какие-нибудь чайки.

Часть 7. Колыбель

Онемение пальцев прогрессировало, так я скоро лишусь последних ориентиров. Чего хорошего, выход длится уже больше двенадцати часов, вам любой врач скажет — лёгкая гипоксия в этом случае вполне себе норма. Лёгкая. Я старался не обращать внимание на верещащий где-то за ухом пульсоксиметр, сосредоточим лучше внимание на руках. Рывок, ещё рывок, кажется, есть продвижение. А ведь меня на комиссии хвалили, плечи, мол, у тебя узкие, не то что у некоторых. Ещё бы на сантиметр протиснуться, и дальше будет легче.

Всё, что ниже плеч, продолжало болтаться бледной актинией где-то там, в невесомости внешнего пространства, потихоньку вымерзая. Всё-таки неглупые люди пишут инструкции — выход настоятельно рекомендуется завершать до ухода в тень. Не потому, что дежурная смена обычно нетрезвая, а потому что возможности оболочки не безграничны, и рано или поздно ты схватишь в тени гипотермию, а в случае нештатной ситуации это лишняя угроза.

В отличие от всяких там базальных амниот, наш отряд вообще с проблемами. Голова слишком большая, и оболочка не жёсткая, а что метаболизм высокий, так это ещё два раза подумать, плюс или минус. Какая-нибудь холоднокровная живородящая ящерица проскочила бы в этот трёпаный проход одним движением, даром что ни силы, ни выносливости. Зато гибкость, а я торчу тут, как советский космонавт Леонов в своей раздутой оболочке. Кажется, тогда тоже никак не могли решить, как возвращаться, вперёд головой или ногами. Это у меня мама продвинутая, давала мне слушать научпоп всякий. Про синапсид и покорение космоса. То-то у меня полно всякого мусора в голове.

Так, сосредоточимся. Ещё рывок. Кажется, начало поддаваться. Дежурная бригада за кадром шипела про «следи за дыханием» и «погоди, не спеши». Не уверен, что это помогает, они это скорее для самоуспокоения. Я же продолжал вслепую водить онемевшими пальцами по внутренней стенке оболочки, пытаясь нащупать верное направление.

И главное столько приборов понавешали, циферки мелькают, графики чертятся, а один фиг всё приходится делать вручную. Выход есть выход, и надо его уже завершить.

Вообще, положение не самое приятное. Темнота, бульканье биологических жидкостей, стук пульса в ушах (радуйся, что учащённый, как начнёт падать — кричи караул), выламывающиеся из суставов плечи, упёршаяся под неудобным углом голова, немеющие руки, бормотание команд дежурной бригады, чьи-то вопли с той стороны шлюза, которые я начинал слышать, когда упирался черепом в переборку. Самое время паниковать. Но мы же профи, я оставался предельно спокоен и продолжал делать свою работу.

Так, кажется, я понял, в чём проблема. Толстый шланг подачи кислорода, что связывал мою оболочку со шлюзом, собрался в петлю и застрял, нелепо просунутый под мышку. Гадина такая. Хорошо вокруг шеи не обвился. Это вопрос решаемый. Двумя движениями болтающихся снаружи ног я высвободил себя немного — на пару миллиметров, не больше. Вот. Теперь проходим.

Раз, два. Сосредоточенными рывками я ввинчивался в узкое пространство передо мной, уже не обращая никакого внимания на дурной ор дежурной бригады. И успешно родился.

Часть 8. Вечерняя

«Стосорок-весёлый» дёрнулся и покатил. Сначала легко, будто это бетонные плиты полустанка вдруг засобирались куда-то, нежданочи, да вдруг спохватились, заскользив мимо треснутых окон тихо-тихо, только краснеющие промеж тополиных крон солнечные зайчики забегали по лавкам, блеснули под потолком. Тут же проснулся машинист, расторопно забормотав из розетки своё неразборчивое «быр-быр-быр следщая остнвка плтфрма Хрюнино бдтвнимтлн», как будто случайно зеванувшему уже было не поздняк метаться. И тут же, как бы в подтверждение своей невразумительной речуги, рубанул все клапана, давая дальнейшего газу.

Только тут собака загудела-заскрипела и принялась ускоряться под визг прилипших к окнам детишек да оханье бабуси, чей кошик антоновки пошёл по селу, раскатываясь под лавками. Палуба отчётливо накренилась, целясь в зенит, но публика в «стосорок-весёлом» собиралась бывалая, уцепившись в поручень чуть не зубами, мужички уже доставали одной рукой «белую», другой же нащупывая в рыбацких портфелях кольцо ливерной.Cтудота вовсю гремела посудой попроще, в жаркий денёк лучше всего заходил банальный сидр.

Будто вторя этой привычной музыке, заголосил петухом первый коробейник. «А вот кому антигнусный паяльник ректального действия, только отечественные технологии, только стопроцентная гарантия от клеща и москита!» Его тут же принялся перекрикивать с другого тамбура деловитый бас совершенно академических статей: «Па-эрвое и последнее предложение от Заднезадрищенского мяскомбината сырых и полукопчёных колбас, конверсионная технология позволит вам усвоить калорию в строго расчётном месте организма, минуя животы и ляжки». Их никто не слушал.

Под пение ветра в распахнутых форточках мелкота играла в «ладушки», бабуся всё ползала в поисках закатившегося промеж отпускной стройбригады, мешая им забивать первого в текущем турне козла, мужички в углу откупоривали уже вторую, студота решала вопрос расчехления гитары, где-то отчаянно блеяла транспортируемая в нарушение правил перевозки коза Дереза, её гордый владелец в белой панамке делал вид, что ни при чём и нарочито пялился в проплывающие мимо облака.

«Стосорок-весёлый» напоследок дёрнулся и пьяными зигзагами, покачиваясь, принялся втягиваться под сиящую под вечерним солнцем арку трансуральского виадука. Его ждал следующий полустанок, и так на три минуты опаздываем.

Часть 9. Вместо зимы

Больше всего Пастухов изводился по нормальной погоде. Пусть себе снег, но настоящий, будь то чёрная жижа или звенящая от мороза корка под ногами. Чтобы валило ночь напролёт и похмельные дворники потом весь день с матюгами и злым уханьем швырялись друг в друга ломтями белой сдобы, а дети чтобы лепили на площадке стрёмных снеговиков с хромыми вениками вместо рук. Но нет, кто такое видел. С тех самых пор, как налетели эти грибы, единственным видом облачности стало белое марево над головой, сквозь которое холодной луной едва проглядывало солнце, а единственными осадками выдавали галимые серые хлопья, что пенопластом скрипели под ботинком и пахли почему-то детским мылом.

Пастухов где-то читал, что всё это безопасно, и даже полезно в сельском хозяйстве, через него-де отлично родит даже под таким солнцем и подсолнух, и черемша, но верить официальной прессе Пастухов был не приучен, а вечные плюс десять его достали преизрядно. Говорили также, что эти-то скоро улетят, как улетели из Германии, или откуда там, но верилось Пастухову тоже не очень. У нас вообще не умеют в перемены, а за последние годы какую-то новизну вносили в быт лишь внезапные перемещения этих пней с места на место.

Закона никакого в этих телодвижениях не просматривалось, просто иногда идёшь с утра на электричку, а большой гриб почему-то сменился двумя новыми, поменьше. Всё также стоят, помаргивая внутри электричеством, и только пучок тяжей на старом месте напоминает, ага, не почудилось, ещё вчера вот тут стояло такое же чудище.

Тьфу на него. Не то чтобы Пастухов был сильно против, штуки эти были не без пользы, вся мобильная связь через них, а у кого электрокар, так и подзарядиться можно забесплатно. Опять же, в дальних деревнях, говорят, вообще забыли, как свет из райцентра получать или зачем держать под рукой соляру для дизеля, но вот не нравилось ему, что всё стало так... одинаково. На дворе июль — получите гриб за окном, на календаре декабрь — два гриба и немного пенопластовых хлопьев под ними. Такая вот климатическая аномалия.

Наши ученые, говорят, поначалу нахватали их, но в попытке изучить левитацию грибов так и не преуспели. Ну, висят, ну, долбят током, если с отвёрткой в них полезть. И толку. По ночам перелетают с места на место, так ведь тоже без какой-то системы, а могут и пару лет к ряду на одном месте проторчать, пни пнями.

А хотелось же Пастухову солнца нормального, пусть и такого же по-зимнему холодного, чтобы сосуль с утра накапало, а сугробов со вчера — навалило. И чтобы из парадного не выйти. А весной чтобы смыло всё к чёртовой матери, и чтобы по колено в воде вброд на электричку. Улетайте уже поскорее, а?

Часть 10. Призыв

Крыло, говорит командная рубка USS «Джеральд Р. Форд», походный ордер развёрнут по ветру, азимут 110, скорость 30 узлов, оба реактора на рабочем режиме, маяки JPALS активированы.

Скрежет в эфире.

На поверхности шторм 9 баллов с негативным прогнозом. Принятие решения за вами.

Скрежет в эфире.

Принято. Ловушки активированы. Спецы «Нортропа» — полная готовность. Офицер аэрофинишера — принять командование. Даю разрешение на посадку.

Желтожилетники привычно носились по полётной палубе, не обращая особого внимания на команды с мостика, у них свой протокол и своё начальство. Да и то сказать, за последние два года двадцать восьмая смена CVN-78успела повидать всякого, так что ну да, очередной приём, ничего особенного, работаем.

Мастер-старшина Мейер покликал для верности сенсором основного и запасного жезла, есть контакт, вернул их обратно на магнитные крепления, после чего направился на точку. Ему-то спешить некуда, мин-три-мин обратного отсчёта – это как послезавтра. Проходя мимо ловушки, привычно помахал гражданским, что суетились под пультовым навесом. Эти всегда на взводе, знают, сволочи, на каких соплях тут всё сделано, на миллиарды налогоплательщиков. Только в этом году их головной офис два раза в полном составе таскали на слушания в Конгресс. Да с них, если что, взятки гладки, «ненормативная нагрузка на матчасть». Можно подумать, на флоте бывает нормативная.

А вот и точка. Натурально, нарисована хорошей белой флотской краской в три слоя, чтобы солью при первом же шторме не поело. Квадратная, три фута на три. Такие заказали неуставные точки. Как только эти дуры сюда заходят, с их-то габаритами и при таких-то порывах.

Мастер-старшину снова окатило. Полётная на высоте 250 футов, говорили они. Будешь, мол, служить как сухопутные, даже соли не поешь. Тьфу. А ведь это они ещё по ветру идут.

Очистить посадочные. Мин-сто-сек. Ловушки товьсь.

Мастер-старшина на всякий пожарный отсчитал шагами расстояние — всё верно, восемьдесят футов по борту, не налажал, симан-чертила. На флоте оно так, на всякий случай перепроверь, а то прихлопнет тебя от чужой дури, серебряная звезда на подушечке родителям, три залпа на похоронах, спасибо, не надо.

Мин-ноль-тэ. Есть команда на заход.

Мастер-старшина Мейер сделал пару размашистых движений, разминая плечи, и послушно встал в позу «виски», зафиксировался, чтоб не сдуло. Добро пожаловать, значит. Не подкачайте. И секунду спустя его накрыла плотная тень.

Честь 11. Переработка

В утробе что-то мерно пощёлкивало, не спеши, не слушай голодное урчание. Среда здесь была полна скрытой угрозы, и набрасываться на неё с чавканьем, пробуждая в себе ненасытного зверя, означало неминуемо скорый отказ жизненно важных систем и возможную гибель.

Умирать раньше срока существо не желало, потому прислушивалось к тиканью этих внутренних часов с чуткостью бывалого охотника. Так тот пробует ветер, поводит вокруг взглядом, находит следующую цель, соразмеряя дыхание с порывами ветра, и лишь потом бросается вперёд.

Щелчки тут же стали резче и громче, острыми иглами отдаваясь в пульсирующей печени, но существо уже утратило контроль над своими инстинктами, на краткое мгновение обращаясь к своей истинной природе — быть голодным карнивором, дорвавшимся до чужой требухи.

Тридцать зивертов. Красный транспарант мигнул и пропал.

Серьёзно, но терпимо. На зубах что-то скрипело и пружинило, среди обломков сырого кирпича всё-таки осталось не до конца сгнившее, за столько-то лет. Ням. Существо приподняло рыло и подставило пасть под струи дождя. Его пищеварительная система согласно документации полностью обновлялась за трое суток, единственная проблема при ударной дозе облучения — существенная потеря жидкости при массированной отслойке эпителия. А значит, надо как можно больше пить.

Стоп.

Рудиментарный слух существа сквозь щелчки дозиметра и урчание нутра уловил какой-то посторонний звук, словно какое-то отдалённое уханье. Прекратившее чавкать рыло повело влево и вправо, но сквозь пелену дождя ничего нельзя было разобрать. Где-то далеко в небе стрекотали грузовые тилтвинги, да километром южнее привычно урчали тянущиеся бесконечной вереницей наземные тягачи. Посторонний звук исходил не оттуда.

Резкая вспышка света и сноп дымных искр наконец сумели привлечь внимание существа. В глубине полуобрушившегося от удара многотонной массы здания стоял в полный рост, размахивая фальшфейером, человек.

Что он тут потерял? Существо поспешило свериться с дозиметром. Для него тут небезопасно. Жёлтая, а местами красная зона. Если попадёт в высокое поле — гарантированная лучевая. А это тут за каждым углом. Существо замерло, выжидая. Человек тоже перестал истошно орать, отбросил импровизированный факел и принялся с кем-то переговариваться. Потом развернулся и уверенным шагом пошёл куда-то в глубину здания. Ладно, как знаешь. Этим кварталом позже займёмся.

Существо немного потопталось на месте, выискивая новую цель. Его снова гнал вперёд голод.

Часть 12. Непобедимый

Разборщик — человек увлечённый. Это ж как кубик-рубик собирать, только наоборот. Требуется в нашей работе и ловкость рук, и острый глаз, и крепкая рука, и известная смекалка. А как же, провозишься впустую неделю, колупая автогеном никому не нужный хлам, кто ж тебя по головушке погладит? На нас, разборщиков, бригадиры и так волком смотрят, почитая за дармоедов, которыми лишь бы послакать.

Вот кто поймёт тонкую душу настоящего художника? Это ж какая чуйка нужна — с верхотуры разглядеть промеж сплетения керамитовых тяжей и перепонок необычный узел или лёгкое мерцание полей, потом на дрезине подобраться, принюхиваясь. Может, инопланетное что, а может, просто стекло битое валяется. Тут особый талант нужен и настойчивость.

Силушку применить тоже надобно. Берёшь силовое кайло в руки и долбишь трёпаный керамит в две смены, только брызги летят, потому как интерес у нас простой — премиальные. Вон осенённый легендами разборщик Петро Курицын как-то за смену отколупал два силовых замка. Грубовато, конечно, с мясом, на него ещё белохалатники потом волком смотрели, но ведь сыскал! И отколупал. На-тка вынь да положь в ответ положенное. Всей бригадой потом пропивали.

Правда, Петро этот пример так себе. С чуйкой было в порядке, а вот с мозгами не дружил. Лез куда попало. Вот и завалило в позатом месяце, обрушилась арка, может сама собой, или поди он не туда тюкнул, себе на голову в прямом смысле. А там с полтыщи погонных тонн. Поминай как звали, в общем.

Так что хотите спорьте, хотите нет, а тут важен сбалансированный подход. С одной стороны планы на демонтаж падучего борта никто не отменял, а с другой — должен же кто-то пособить человечеству в первооткрывании неведомых технологий, что он в своём нутре приволок незнамо откудова. На то мы тут и поставлены. Белохалатники эти добрые сто мегатонн керамита никогда не разберут, а мы разберём.

Раскурочим, отпилим, рассортируем и на блюдечке предоставим.

Вот тебе силовые агрегаты на неизвестной энергии, вот сплавленные в волновую кучку квантовые мозги, вот следы чужой биологии (к этим мы не приближаемся, упаси говинда), вот приборы мутного назначения, а вот керамитовый лом, на переплавку.

А что жадные мы до денег, так это уж будьте-нате, разборщик – это рабочая пчёлка, чей трудодень ненормирован, а интерес банален. Откушать медку да на боковую. Потому что работы ещё непочатый край, па-аберегись!

Часть 13. Под облаками

Вышка, добрый день, ясная погодка, Эс-джей два-раза-четырнадцать.

Добрый день, Эс-джей два-раза-четырнадцать, вы минус вторые, даю добро на прогрев.

Запускаемся потихоньку. Капитан начинает бубнить по каютам. Я пока закрываю форточки.

Вышка, что по погоде? На Смоленск идём, подписан эшелон тысяча.

Погода стона сто, попутный пять узлов. Счастливого пути, Эс-джей два-раза-четырнадцать.

Вышка, заход по большому?

Ржут. Эта шутка никогда не устареет.

Куда вам по большому, Эс-джей два-раза-четырнадцать, за вами три больших «балуна», вы мне тут пробку устроите на отбытии. Ходите по малому кругу.

Есть ходить по малому. Вышка, визуальный контроль.

Роторы вижу, Эс-джей два-раза-четырнадцать, можете набирать ход. Против часовой, до эшелона семьсот.

Шаланда нехотя волочётся к небу, оставляя под собой клубы расходящейся пыли. Хоть бы взлётную помыли, деятели. Хотя погодите, а это что такое?

Вышка, у вас тут дым по левому борту.

Где дым, Эс-джей два-раза-четырнадцать?

На восемь часов по курсу наблюдаю дым. Лес горит. Дистанция километров двадцать.

А, это да. Всё под контролем. Техника работает. Успокойте кабин кру. И не бросайте по курсу окурки.

Есть не бросать окурки.

Лениво покачиваясь под порывами ветра, шаланда набирает свой расчётный километр. Поехали потихоньку. Автопилот включён, маршевые на рабочий. Капитан отстёгивается и уходит спать, ему сегодня в ночную, а я, прикрутив до упора поляризацию колпака, устраиваюсь в кресле поудобнее.

Галочка, солнце, сделай пока второму мохито.

Не пугайтесь, безалкогольный. У нас на флоте с этим строго.

Часть 14. Внизу всё тихо

В носу весело пощипывало. Васька машинально шмыгнул и тут же пожалел — сопля мгновенно застыла и начала неприятно тянуть там за волосину. Так, спокойно, щас в пазике отогреемся. Бегущая строка обещала прибытие через минуту, чтоб ему.

Васька поправил на спине портфель, чтобы не так давил сменкой в лопатку. Однако что ж так холодно-то. И главное, думал валенки сегодня надеть, но нифига, мы же галошу пока натягивать будем, автобус уйдёт, поминай, как звали. Пришлось в полусапожках шкандыбать, а там что той подошвы, да и трещиной поди вся пошла. Васька ещё пару раз для верности попрыгал на месте, стараясь не дышать лишку. Ыц-ыц, нормально, кровушка в ногу двинула. Вы мне только скажите, ради чего стараться, всё едино урок сегодня не выучен, а домашка по английскому вообще не достата. Ладно врать-то матери, «всё сделал, всё сделал», хренушки ты что сделал, опять весь вечер в плойке просидел, супостата мочить.

Васька машинально задрал голову, отчего ушанка разом сползла на брови, но ничего толком не разглядел. Непонятно, чего холодина, коли облачность такая плотная пошла, не видать ни зги. Где-то они там, танцуют своё, ежели тетраэдром то LX-VII, а коли такой трапецией, то наоборот, краснознамённый BB-II.Тем и воюем. Васька его один раз вживую видал. Ну как, «вживую», пол-тушки как-то свалилось под Лихославлем, со стороны железки. Сначала думали вывозить, а потом хватило ума — музей под открытым небом организовали. Так и торчит, по большим праздникам в лентах весь. Народ фоткается на фоне, ежели свадьба или какой юбилей, удобно.

Да что ж такое, где пазик этот драный? Бегущая строка давно уже вся остановилась, помаргивая в недоумении. Васька полез смотреть время. Не, ну всё верно, уже должен был прийти. Может, часы врут? Да и узнать не у кого. Ниже по дороге тёрлись два каких-то монтёра, по очереди с тоской посматривая наверх. Лезть на столб в такую дубарину им было не по фану. Пойти что ли поспрошать, а то мало ли, может, ушёл уже пазик. Но идти тоже не хотелось.

И тут до Васьки дошло, где карелы? Оглянулся. Нема. Шпана-шапаной, но в школу их сапогом под жопу папаша выгонял будьте-нате. А раз их нет... ну да, точно, на едва живом от мороза экране мобилы с трудом проглядывали цифры. Минус сорок. Школу-то закрыли, знать, вот и пазик колхозный не поехал, подлец. Васька снова шмыгнул носом, тут же взвыв от боли. Так, бегом-бегом, домой, греться. Печку протопим, любо-дорого.

Высоко подпрыгивая над обледенелой тропинкой, Васька резво подхватился вверх по склону.

Часть 15. День воды

Айке до визга нравилось, как пружинит под ногами раскалённый асфальт, ради такого удовольствия можно было потерпеть и липнущие к нему сандалии, и химический запах гудрона, который пропитывал воздух с самого утра. Шлёп-шлёп-шлёп, резким эхом метались бегущие шаги звонко стучащих подошв. Носиться по мякотке, что может быть прекраснее, ты словно бежишь по облаку, раскинув руки и отчаянно гогоча, ноги сами летели вперёд.

К жаре она давно привыкла, а для защиты от солнца хватало линялой панамы, для верности повязанной под подбородком верёвицей, чтобы руками всё время не придерживать. Айка набрала в грудь горячего воздуха и издала новый клич апачей — дикий, грозный, переливающийся визг восьмилетки, несущейся вниз по улице, едва уворачиваясь от бредущих из тени в тень запарившихся прохожих. Что они себе думали — поди пойми. Деваха ударилась головой от жарищи и теперь изображает вожделенный самулёт? Наверное, Айка не думала над этим. Ей просто нравилось, как гуляет эхо, как шуршит крупным песком меж пальцев воздух, как стекают капли меж лопаток, холодя спину под коротким хэбэшным сарафаном в цветочек.

— Айка, Айка!

Дробный топот сандалей притормозил, чуть не поскользнувшись на вытопленном гудроне. А, это Васёк из четырнадцатого дома, вон, над штакетником рыжая голова торчит.

— Чего тебе?

— Бежи домой, там дождь обещают!

Айка издевательски заржала. Дурачок какой.

— Его каждый день обещают!

И рванула дальше. Осталось-то всего-ничего. Заветные 15 копеек сами себя не потратят. За изгибом улицы уже виднелся белый ларёк. Испустив ещё один вселяющий радость в обывателя вопль, Айка с налёта стала в очередь третьей, подсигивая от нетерпения. Здесь уже пахло не гудроном, а топлёным молоком. Оно и правда, накапано вокруг было столько, что по вечерам хмурые четвероногие потеряшки сбредались облизать застывшее комками в пыли. Айка таких всегда жалела и иногда давала лизнуть от своего. Но сейчас для них было рановато — солнце топило своё в самом зените, значит, надо торопиться. А вот и она, заветная бумажная пачка, вся в серебристом инее. Зубы привычно заныли, промерзая насквозь, не тормози, иначе всё собакенам достанется, по такой жаре морожка оттаивает на раз.

Первый рокот лопастей Айка пропустила, яростно давясь ледяным пломбиром. И лишь потом издала свой фирменный визг. Летят!!! Летят, черти! Самулёты дождь везут!

Часть 16. Облака

Пыльный «газик» мучительно козлил на деревянных настилах железнодорожных переездов, рискуя травмировать мне челюсть. Закусив для надёжности синий пластиковый колпачок от ручки, я отчаянно вертел баранку, чтобы перебираться через очередной рельс чуть по диагонали, без лишних переподвыподвертов, а то ещё большой вопрос, что раньше пойдёт по езде, скрипучая рессора или мои собственные зубы.

Так, где мы, ага, пятый бойлер своим двадцатитысячетонным пузом нависал надо мной, загораживая послеобеденное солнце. Значит, ещё километра два по шпалам скакать.

«Михалыч, так ты едешь, нет?» — «Да еду, блин».

Это я не выдержал и ответил, на секунду прижав тангету. О чём тут же пожалел, едва не прикусив язык на очередном ухабе. Говорят, это всё грунтовые воды. Точнее, их отсутствие. Слои оседают по мере просыхания, потому вокруг такие верблюжьи горбы в качестве основного ландшафта.

А вот и наш поворот, дальше поровнее пойдёт, вдоль узкоколейки.

По правде говоря, я реально опаздывал, но как тут не опоздать. План поставлен, надо выполнять, но поди ты его выполни, когда роза ветров у нас под Саяногорском, мягко говоря, капризная, особенно с тех пор как высох Енисей. За каждым, зараза, облачком приходится бегать, как за комсомолкой на танцах. Только моргни — считай, упустил.

Затормозив в пол, мой «газик» с наскоку накрыл пультовой домик облаком пыли. Пришлось задирать мокрую от пота футболку к носу и бежать так. Внутри потом минуту откашливался, тьфу, аж на зубах скрипит.

— Ну что там?

Дежурная бригада даже не стала на меня оборачиваться.

— Нормально, вертушки ведут.

Но я уже и сами видел, как по основному монитору к центру карты резво перемещались две точки посреди бесформенной светлой массы. Вот он, наш улов. Вода — это новая нефть, сказал кто-то и был неправ. Нефть в эпоху термояда никому нахрен не нужна, нужны дейтерий и тритий. А где их взять, чтобы не тратиться сначала на опреснение? Правильно, над головой у тебя чего?

Это трудолюбивый народ хань пусть на Луне заправляется, или пиндосы какие на своей Европе. Пузырь всё это, говорят, и скоро всё едино лопнет. Мы же тут работаем надёжно.

Захомутанное в наноплёнку облако жирной колбасой ползло в ловушку бойлера.

Часть 17. Я оптимист

На стройку все ходили строем. Никто не отлынивал. Сами посудите, план отличный. Строительного материала — до хера. Жрать — нечего. Как нечего и терять, кроме наших цепей.

Поначалу, конечно, находились сомневающиеся. На кой ляд, говорили они, нам это надо. Другие вон не строят, и ничего. Но с такими провели разъяснительную работу, а когда не помогло — определили вместе со старорежимными на фундамент. Там как раз самые твердолобые и пригодятся. Попутно инновацию внедрили в виде колючки.

Говорят, ею спервоначалу Дикий Запад покоряли, окорачивая беспечных ездоков и банду Лимонадного Джо от посяганий на посевы мирного переселенца. Заодно и бизонов окончательно подызвели. А мы чем хуже?

У нас теперь каждое лыко в строку. Студота? В стройотряд! Рабочий? Пригоден в стройбригаду. Женского пола? Будешь окормлять строителей светлого будущего. Колхозный люд не спрашивали, им вообще без разницы, за что трудодни получать — так и ехали себе из деревни в город, пока совсем не закончились. Называли всё это социалическим строем. Почему социалическим, никто толком не знал, что тут непонятного — у нас строй социалический, а у них — капиталический. В смысле, они там ничего не строят? А как же лунная программа? То-то же!

В общем, к тому моменту, когда окончательно определились, фундамент и пара этажей сверху уже были уложены, с днепрогэсом и магниткой. Попутно какие-то бывшие друзья-строители с черепами на фуражках приползали, но мы от них не глядя отмахались, можем повторить. Один из этажей так и назвали — Великий. В честь победы нашей хорошей, годной стройки над соседней, негодной.

Когда же на горизонте замаячили два гриба, на строительство и вовсе бросили все силы, даже аборты с перепугу разрешили и шарашки специальные пооткрыли, на верхних этажах, чтобы ближе к небу. Тамошние учёные ребята шустрые, быстро пособили, сплошное чародейство и волшебство, так что работа только ускорилась-перестроилась.

Не без эксцессов стройка шла. Когда на одном из этажей протекла канализация в реку Припять, пришлось даже на время приостановиться. По стройплощадке на одной шестой некоторое время бегали бандосы в адидасах и на мерседесах, но дело снова наладилось, когда вместо отделившейся незалежной Припяти потекли реки уже нефтедолларовые. Тут-то строечка наша окончательно похорошела. Строили сначала турки, потом таджики, потом снова на русачков перешли.

Креаклов укладывали штабелями, сверху полировали эффективными менеджерами, потом догонялись несогласными, хипстотой и просто случайными прохожими. Под конец инвалидов стали принимать под белы рученьки и тоже укладывать, рядком, рядком. Там правда проблема случилась — очередным пожаром так надымили через всю планету, что с китайской стройки попросили так больше не делать. Пришлось обживаться в тени коронавирусного соседа, а что делать. Последнее время строечка подзатихла, но надежда на её возрождение всё ещё есть. Будем наностроить. Прямо в подводном аэрокосмосе. А что из того же материала — старая кость, водяра да колючка, так это всё мелочи. Величие для нас превыше всего.

Часть 18. Aqua

Хотя октябрь в этом сезоне выдался как никогда сухим и нежарким, Сансет пустовал. Кто его знает, почему. Может, на большой земле опять какие неприятности, кризисы или скачки вечнозелёного, кто его знает, Олю это мало волновало. Здесь на юге в октябре и в лучшие времена толпы не бродили, а последние годы и подавно. Пакетники предпочитают дуть халявые коктейли у бассейна, а лонгстейеры давно все перебрались за Терекольский мост в Махараштру, подальше от местных. Этих вообще в будни не бывает, и хвала Арджуне, бутылки за ними потом собирать умахаешься. Так что единственный бородатый мужик в розовых очках до самого горизонта – это в общем-то нормально, за это Оля Сансет и любила.

Аккуратно обойдя блаженного (тот только невнятно пробормотал «согласно райдеру положен день отдыха»), Оля поудобнее перехватила йожный коврик под мышкой и поскакала себе, мимо темнеющих профилей рыбацких лодок, ближе к прибою. Тут главное выбрать место, где меньше звёзд. Эти ленивые твари ближе к отливу норовят валяться на берегу в отчаянной попытке суицида, а с точки зрения кармы стоять в планке даже на иглокожем – это не самая здоровая практика. Вот тут неплохо. Побросав парочку всё-таки приблудившихся тварей морских в набежавшую волну, Оля разложила коврик, навтыкала вокруг палочки да завела в блютусной колонке мантры бабы Раджа Сингха, любимые.

Уфф, выдыхай, бобёр, сначала настроимся. Спина прямая, мизинец расслаблен, безымянный расслаблен. До макушки далеко, не торопись. Завывания бабы производили на Олю особый эффект, она как будто одновременно отгораживалась от происходящего вокруг и вместе с тем, напротив, словно погружалась в него, пропитывая этим бризом, этим океаном, этим песком, этими пальмами каждую клеточку своего существа. Даже бородатым мужиком. Последнее произвело неожиданно эротический эффект, но Оля поспешила отстраниться от посторонней эмоции, сейчас это лишнее.

Уфф. Локти сами собой удобно легли на колени, подбородок на грудь. Оля сразу же ощутила. Оно самое. Лёгкое покачивание. Теперь главное не упустить, не то плюхнешься в воду и плыви к берегу. А уносило иногда метров на двести. Мантры бабы Раджа Сингха постепенно удалялись, как и шелест прибоя. Только лёгкие касания бриза оставались с ней. А ещё солнце. Огромное, красное, видимое даже сквозь смеженные веки. Оно падало в океан навстречу щупальцам ночи.

Этим вполне можно управлять, качнись чуть левее, чуть правее, развернись. Так, теперь обратно на коврик. Теплота праны снизу проникала в неё, не давая устать, не позволяя забыться. Привет и пока, неведомое. Я вернусь. Так, а сегодня начнём с вамадевасаны.

Где-то позади неё в кустах чертыхался перепуганный бородатый мужик. А ты не подглядывай.

Часть 19. Ангел смерти

Бумажный стаканчик болтался на ветру посреди переулка, сухим листом подскакивая на трещинах в изломанном асфальте. Кажется, в таких продавали мороженое, к стаканчику прилагалась ещё деревянная палочка, которой было дико неудобно болтать последний комок нерастаявшего в луже приторного жидкого эскимо. Он помнил этот вкус, но детали терялись. Откуда ему вообще было знать, что там происходило на дне размокшего картонного цилиндра в чужих руках?

Да, это было где-то неподалёку. Рядом с обшарпанным пивным ларьком поскрипывал оставшийся без крыши ржавый остов. Сперва там торговали газводой с сиропом, собирая на его запах несметные полчища пчёл. Посёлок был маленький, так что в донельзя негородских насекомых перебоя не было. Потом сироп переехал через квартал в серый автомат с двумя дырками — помыть и наполнить — и пчёлы переехали вместе с ним, здесь же стали торговать мороженым. Почему-то круглый год, даже в лютые морозы, очередная баба маня, стоя по колено в снежной жиже, ловко метала из ящика обледенелые стаканчики, пачки и брикеты желающим отморозить себе нервы в зубах и приблизить наступление диабета.

Но его всегда больше интересовал пивной ларёк. Там торговали вонючей жёлтой бурдой в пузатых гранёных бокалах, и мужички в серых картузах устало облепляли три круглых покосившихся столика, доставая к «жигулёвскому» кто чего — самосольную тарань, потом новомодные сухарики, разумеется, густо заплёвывая всё вокруг бычками и подсолнуховой шелухой.

Сука, больно.

Эти воспоминания ковырялись в нём, подобно опарышу в трупе собаки, что валяется вон там, у бордюрного камня. Он ведь живой, сволочи, гадыпо, зачем вы так с ним! Убраться бы отсюда подальше, в грязные сырые леса, подальше от человеческого жилья, брошенного, лишённого стёкол в окнах и освещения на ночных улицах, но всё ещё зримого, ощутимо памятного.

Тени детских голосов, бредущие из школы, и эхо визгливых перебранок пьяных гопников на лавочке у подъезда. Семки и сижки, растёкшиеся по асфальту следы квадратно-гнездовых «классиков», скрип приржавелых качелей и противотанковыми ежами вкопанные в землю раскрашенные в зелёное и жёлтое шины «эмок» и «газонов». Всё это навечно засело здесь, не желая окончательно истлевать. Новая жизнь покинула эти места, а он остался. Помнить и страдать. Без возможности так же, как они, умереть под мирное тиканье гейгера. Без надежды на спасение.

Он не был ангелом, потому что не мог летать. Он был тенью былого. Болью утраченного. Матюгами с того света. Вчерашним дождём.