Дух Радиации

Пять минуточек, или вся жизнь

Я Артур, мне 13 лет. Артур с ударением на первый слог. Учусь в онлайн-школе, что, если честно, само по себе уже испытание на честность. Вчера, как и обычно, присоединился к уроку математики. Знаете, как это бывает? Включаешь Zoom, включаешь покер фейс – такой как будто ты реально слушаешь эту нудную информацию, но на самом деле ты уже открыл соседнюю вкладку с новым эпизодом «Ведьмака». Конечно, я не один такой. Сколько нас было? Тысячи? Миллионы? Все дети, которые учатся онлайн, вкусили этот плод наслаждения и безнаказанности.

— Ну еще пять минуточек, — думал я, глядя в монитор, — и точно начну слушать… Даже через 10 минут я бы не начал.

Но планы были нарушены внезапно. Завыла сирена — та самая, громкая и пронзительная, которая буквально врезается в мозг и заставляет сердце биться так, словно ты на старте марафона, а твой противник — гепард.

В голове эхом прокатился голос:

— Артур! Опять смотришь сериальчики? И без меня?

Я вздрогнул, чуть не опрокинул чашку с чаем. Огляделся — в комнате никого. Только мерцание экрана и приглушенный звук микрофона отличницы Аньки Петровой, отвечавшей на вопрос о ЛОГАРИФМАХ — самых важных вещах в её жизни.

— Я — Автор, твой персональный рассказчик, — раздалось в голове. — И если ты не закроешь сериал, твоя жизнь станет гораздо интереснее. Конечно, не как моя, но всё же интереснее. И ради тебя я хочу заглянуть в конец… Чё за лажа, но да ладно. Крякнем, плюнем и надёжно склеим скотчем — и будет чики-пуки.

Хотел я ответить что-то интересное, но в этот момент сирена превратилась в настоящий вопль тревоги.

Голос диктора пронзил комнату:

— ВНИМАНИЕ! РАКЕТНАЯ АТАКА. ВСЕМ НЕМЕДЛЕННО ПРОЙТИ В УКРЫТИЕ.

Я застыл, мурашки побежали по спине. Сердце билось так громко, что, наверное, одноклассники услышали его сквозь микрофон. Вот это поворот.

— Ну что, гений? — ехидно спросил Автор. — Всё еще думаешь, что математика — это скучно? Я, кстати, тоже так думаю, но ты здесь учишься, а не я, так что ты и виноват.

Я вскочил со стула, сбив коленкой угол стола. Боль пронзила ногу, но время на нытьё не было.

Тревогу я, конечно, смотрел в паре фильмов, но не думал, что столкнусь с этим в реальности. Герои всегда типа берут пару вещей и потом на улице находят бункер и т.д., но я же не в фильме. Поэтому: что брать? — мелькнула мысль, пока я метался по комнате.

Это снова я – ваш Великий и Многоуважаемый + "сто эпитетов о моём величии" Автор, и я не хочу, чтобы ты тут сдох без вещей и знаний. А раз я бог в этой вселенной, мы остановим время. Артур, ты должен собрать весь шоколад, что ты прятал от брата, и нет — не чтобы заесть стресс, шоколад — это калории, это сила и в сущности энергия!

— Кроме шоколада, возьми пару бутылок воды! — командовал Автор.

— Угадайте, что взял Артур? Правильно, три пятилитровых бутылки. Ведь твоё "идеальное телосложение, которому позавидовал бы сам Аполлон" позволит тебе таскать пятнадцать литров воды! Бери лучше три ЛИТРОВЫХ бутыли — так легче. Ещё возьми ткань и документы. Ткань должна быть обычной, подойдут махровые одеяла или полотенца. Кроме этого, если у тебя есть полный комплект химзащиты, то бери его. Что, у тебя его нет? Ну тогда бери плотную и удобную одежду. А теперь мы возвращаем время обратно и снова наблюдаем за Артуром.

С вами снова Артур. Я быстро собрал вещи, а это было непросто: руки дрожали, будто я год сидел в Антарктиде. Я собрал всё, как сказал автор, оглянулся — и рука сама потянулась к плюшевому коту — Моське.

— Кот? Плюшевый? — со смехом сказал Автор.

— Он мне удачу приносит! — в свою защиту сказал я.

— Ну, не мне тебя судить, хотя, по сути, мне — раз я бог, но всё равно не мне. Читатели, лучше вы вершите суд над ним.

— Пока я с вами болтал, Артур уже выбежал на улицу.

Улица напоминала муравейник, по которому скоро проедется каток смерти. Я шёл вместе с автором и видел множество людей, и часть из них кричали, один дед стоял и молился, а какая-то мать тащила за ухо и сына, и мужа.

Я посмотрел на небо и увидел странные тучи. Я оглянулся вокруг и понял, что я один иду в сторону метро. Все бежали куда-то не туда. Погода сегодня была не лучшей. Шёл дождь, и природа всем своим духом говорила, что это будет последняя нормальная весна. Деревья выглядели так, будто некоторые хотели бежать вместе с людьми, а другие, наоборот, были обескуражены происходящим. Когда я дошёл до моего любимого кафе, я услышал сильный шум, и земля содрогнулась. Я обернулся и увидел огромный, чёрный и устрашающий гриб — не в прямом смысле гриб, такой как подберёзовик или маслёнок, а тёмное облако в его форме. Такой формируется во время ядерных взрывов. Он будто появился из-за горизонта, он пожирал небо и облака, которые теперь были чёрными и наполненными пеплом, будто кричали от ужаса и боли, которую они видели. Я специально пошёл к кафе — не потому, что там еда, а потому что там есть большой подвал. Я спрятался в том подвале, там было сыро и холодно. И тут внезапно я почувствовал сильный толчок и ударился головой об бетонный пол и, видимо, потерял сознание. Очнулся я от того, что по мне ползал таракан. Не зря говорят, что при ядерном взрыве выживут только тараканы. Я стряхнул его, быстро выбрался и ужаснулся от вида офисных зданий, которые пятнадцать минут назад были на своём месте, а теперь исчезли, и на их месте лишь груды обломков. В кафе было уже слишком тоскливо. Но время на грусть не было, поэтому я нашёл старое радио и из него узнал, что бомбы упали по всему миру и не осталось ни одной страны, которую бы не тронули взрывы.

Я продолжил свой путь дальше. Я шёл по странным улицам, и странное в них было то, что на них не было никого — ни единой души. Здания были разрушены: мой любимый магазин с игрушками, мой детский садик и магазин мороженого. Особенно мне было жалко этот магазин. Он был магазином с приятным вайбом и классной атмосферой. В нём царило что-то загадочное и непонятное. Будто призраки тоже любили шоколадный рожок. Я вспомнил, как с мамой по вечерам ходил сюда и рассказывал обо всём, что было на уме. Мы всегда брали два шоколадных рожка и ели их, пока не замораживались мозги. Я зашёл в этот магазин, но сейчас он был поистине странным и печальным. Казалось, что призраки и духи оставили его, а может быть, их просто сдуло ветром. Стены были тоже грустны, как никогда. Раньше они были светлыми и весёлыми, а сейчас потрескавшимися и грустными. Нет, я не плачу, просто ностальгия в глаз попала. Но не будем останавливаться, ведь надо идти дальше, пока радиация не настигла меня. Я знал, что она может раскинуться на тридцать километров, а я явно в этом радиусе, поэтому я ускорился.

А теперь чуть-чуть теории, чтобы разбавить эту грусть: ядерный взрыв — это радиация и ударная волна. Ударная волна может раскинуться на двадцать пять километров максимум, а вот радиация — минимум на тридцать пять километров в зависимости от ветра и мощности бомбы, а то и на все сорок. И если ты в этом радиусе, то я пожелаю тебе удачи, так как ты умрёшь самой страшной смертью, будто забредёшь в коридоры на третьем этаже Хогвартса или зайдёшь в гости к Филчу. Всё, продолжаем повествование (если среди читателей есть физики-ядерщики, то напишите и поправьте меня, пожалуйста).

За ближайшие чёрт знает сколько я дошёл до окраины Москвы. Да-да, я живу в Москве, и чтобы дойти до окраины столицы, мне понадобилось бежать. Быть может, чтобы остаться на месте, надо бежать во весь дух, а чтобы двинуться хоть на сантиметр, надо бежать хотя бы в два раза быстрее (отсылка на "Алису в стране чудес"). Я дошёл до ближайших лесов и шёл дальше по ним. Должен сказать, что леса всегда меня завораживали, и даже сейчас я хочу рассказать вам, как они красивы, но у меня слишком мало времени. И кстати, я прихватил с собой радио и узнал, что ближайший пункт выживших находится в Твери. Какого фига, подумал я, в Твери? Блин, мне до туда идти как калеке до Китая, но мне надо туда.

Идя по тропинке, я слышал шорохи и прислушивался к каждому звуку, но ничего необычного не услышал, кроме голосов берёзки и Безрукова. Ой, не то сказал или не туда зашёл, в общем, ошибся. Я имею в виду разговор берёзки и сосны. Они говорили, как хороша тишина сегодня. Знали бы они, что их подруги в городе давно погибли, они верно бы заплакали своими горькими слезами, но резко раздался громкий звук, и берёзы стихли. Может, это сам царь природы заставил их замолкнуть, а может, только сейчас дошла весть о гибели города.

Выйдя к шоссе, я увидел единственную машину на обочине. У неё было разбито лобовое стекло и выломана дверь. Я заметил, что её проткнула огромная палка, которая упала по непонятной мне причине. Я боялся подходить к машине, но любопытство перебороло страх. Как только я приблизился, я увидел труп человека, проткнутый насквозь на переднем сидении. Этот человек был одет в такой красивый пиджак, которого нет ни у кого. Я думаю, что даже если бы рядом с ним был самый богатый миллиардер, он всё равно рвал бы на себе волосы и сгорал бы от желания купить этот пиджак. На нём также были красивые брюки и ботинки. Но каковы были эти ботинки! Они были начищены так, словно их чистили тысячу лет. В них буквально можно было увидеть своё собственное отражение. По-моему, он куда-то торопился и не заметил палку на дороге. Я обыскал его (я сразу скажу, что сделал это только чтобы узнать, кто он) и нашёл документы и из них узнал, что его зовут Антон Орлов и ему тридцать пять лет. Также я нашёл пару банок тушёнки с большой коровой на этикетке, а главное — две фотографии в бардачке. На них был изображён он и его дети вместе с женой. Его дети были одеты в школьную форму, а жена была столь красива, что всё на фотографии меркнет в сравнении с ней. Ещё я нашёл записную книжку, а в ней разобрал лишь короткий отрывок: "Я не знаю, живы ли вы ещё, но я уже еду и надеюсь успеть найти вас дома живыми и здоровыми. Люблю вас". Я понял, что, видимо, он спешил после известия о взрыве бомб и хотел увидеть детей. Я уже собирался уходить, но увидел блеск на заднем сидении. Это была спортивная сумка с эмблемой «Спартака» на ней, а в ней лежал пистолет и пара десятков патронов. Я удивился: как у парня в таком костюме на заднем сидении лежит пистолет? Потом я решил попросить автора об одолжении.

— Автор, ты бы мог мне помочь? Ты ведь бог в этом мире? Я хочу, чтобы Антон Орлов был жив и добрался к своей семье.

— Артур, мне очень жаль, но увы, изменить написанное я не могу, ведь это лишь создаст дополнительную реальность, где он будет жив, а ты можешь умереть. Вдруг тебе понадобится этот пистолет, а этот парень не умер в той машине — тогда ты умрёшь вместо него. В этом случае я уже ничего не смогу изменить. Одним словом, я создал равновесие, и любое неосторожное действие может нарушить его. Я даже могу сказать, что будет дальше в конце истории. Я сейчас туда загляну… Мне надо перестать быть писателем.

Есть в тот день я не хотел. Хоть у меня и есть еда, но я не стану её есть. Этой ночью я не спал, ведь я не знал, как создать ночлег, а в машине спать мне не позволила бы моя совесть: спать в той машине, где умер человек, это тяжело с моральной точки зрения. С автором я перестал общаться. Он может сделать всё, но просто не хочет. Этот моральный урод просто врёт мне, а ночами не спать из-за его тупой писанины мне! Я знаю, что Антона ждут его дети, а этот "хороший Автор" сделает так, чтобы они остались без отца. Я просто его ненавижу.

Через пару часов я вернулся к машине, достал этого бедолагу и наспех забросал его листьями, а рядом поставил крест из дерева, на котором ножом, взятым из дома, нацарапал его имя и фамилию. Вдруг в этом лесу когда-то окажется его семья или родственники. Должен сказать, что им явно не понравится его могила, но это всё же лучше, чем гнить в машине. И вообще, эта могила даже ничего, если, конечно, смотреть одним глазом под углом 95 градусов.

Вскоре сон переборол меня, и я лёг рядом с машиной, надеясь, что наконец сегодняшние испытания закончились. Но угадайте, что сделал тот, с кем я не разговариваю. Он подкинул мне ещё пару трудностей.

Я проснулся от какого-то шороха и схватил пистолет. Мне показалось, что впереди меня что-то движется, и я был прав. Как только я увидел несколько силуэтов в лесу, на меня набросились волки… вернее, не волки, а две уродливейших собаки. У них не было пары зубов. Они были все в шрамах и рваных ранах. Они издавали непонятные мне звуки, а изо рта у них капала кровь.

Я вскочил и попытался выстрелить одной из них в голову, но в попытках нащупать пистолет у себя в кармане я резко осознал одну вещь. Мои руки онемели, а по рукам проскочила дрожь. Я забыл свой пистолет в рюкзаке, когда собирал припасы в машине. Передо мной встал выбор, что мне делать:

Умереть Умереть Попытаться выжить.

Как бы это ни было логично, но я выбрал 3-й вариант. Я посмотрел в глаза этим собакам и, несмотря на то, как сжалось моё нутро, сделал шаг вперёд, а затем ещё один. Я смотрел на бездушных убийц, которые могут загрызть меня за пару секунд. Но вдруг одна из них резко рванула ко мне. Я отпрыгнул от неё, но, не совладав с гравитацией (спасибо, Ньютон, прям выручил меня), с шумом грохнулся на землю. И тут я почувствовал, как в мою прекрасную ножку впились собачьи зубы. Как будто это была куриная ножка из KFC. Я чуть не отключился от боли, но всё же почувствовал желание жить. Я резко дёрнул ногой, и собака слетела с меня как пушинка. Но не долго я радовался, ведь через мгновение на меня напрыгнула вторая шавка. И её мне удалось сбросить с себя. Я перевернулся на спину и пополз к рюкзаку. Мне оставалось чёртовых пару метров, но когда я был в полуметре от спасительного ранца, на меня напрыгнули обе разом. Они рвали мою ногу на части. Вы бы знали, что я испытал, осознавая, что мне осталось не так долго жить. И когда я уже совсем отчаялся, прогремел спасительный выстрел, а за ним ещё и ещё. Я почувствовал, что мою ногу больше ничего не держит, и сделал последний рывок, который отделял меня от рюкзака. Я схватил пистолет и направил в сторону предполагаемого выстрела и увидел там человека в противогазе и военном костюме. Он посмотрел на меня, затем снял противогаз и сказал:

— Этой пушечкой ты собираешься меня убить? Несмотря на то, что я тебя спас и продлил твою мелкую жизнь? Что ж, это твоё дело. Если хочешь — убей, но потом не плачь, если на тебя снова нападут и ты погибнешь. А если не убьёшь, то, возможно, я подкину тебя до города или базы выживших. Что же ты выберешь?

— Думаю, я оставлю тебя в живых, — сказал я. — Но тогда ты отвезёшь меня туда, где стоит эта база выживших.

— Ладно, ладно, малыш. Не кипишуй. Отвезу я тебя.

Услышав эту фразу, я отрубился. Наконец-то этот чёртов день закончился.

А чё сразу ковбой

Очнулся я уже в дороге. Мы ехали на каком-то автомобиле типа УАЗа или буханки. На переднем сидении сидел тот самый незнакомец, которого теперь я мог разглядеть. Его лицо было покрыто щетиной, волосы растрёпаны, небрежно побритые усы. Ещё голубые глаза — такие же, как и у меня, русые волосы и пара шрамов на левой щеке. На вид ему было лет 30–35, но выглядел он очень бодрым. Он спросил меня:

— Как нога, ковбой?

На всякий случай я сжал пистолет, который так и лежал у меня в кармане, посильнее. Заметив это, он ехидно сказал:

— Ковбой, ты пушку-то опусти. Хотел бы я тебя убить, я бы уже это сделал, пока ты спал. Но вместо этого я тебе ногу подлатал чуть-чуть. Конечно, не как доктор, но я думаю, сойдёт.

И правда. Нога была перебинтована, но адски болела. Следующие пару часов были пропитаны адской болью, от которой я сходил с ума. Но это не мешало мне наслаждаться видами природы.

И чтобы хоть как-то разбавить время боли, я решил поговорить с моим извозчиком.

— А куда мы едем?

— Дело-то, конечно, не твоё, но тут неподалёку есть местечко типа лагеря. Там работаешь как лошадь, а тебя кормят и дают ночлег.

— А откуда в такой глуши лагерь со всем необходимым?

— Так ваша Москва вам, глупцам, ушки заткнула, а мы, провинциалы, уже давно что-то подозревали и готовились к этому... чему-то.

— А ты-то почему не там?

— Представляешь, если сказать главе, что эти правила «отработал — поел и поспал» мне не очень-то нравились, и я всё высказал в особо красочной форме, за что меня выгнали. Но спасибо хоть за то, что не убили.

На этой прекрасной ноте я решил закончить попытки вести диалог дальше. За окном мелькали деревья, и среди них можно было разглядеть множество кустарников. Мы ехали по шоссе, которое было идеально пустым, даже без намёка на наличие машин. Только один раз я видел стоящую на обочине «Ладу».

Спустя ещё минут 30–40 (я потерял счёт времени) незнакомец резко остановил машину, развернулся ко мне и сказал:

— Ковбой. Значит так: сейчас ты выходишь из машины и идёшь где-то километров пять по лесу в одиночестве. Так как в убежищах меня, как ты уже понял, не очень любят. Если спросят, кто ты, то ты скажи, что ты от Фантома в счёт долга, и они тебя примут без всяких вопросов. Всё понял?

— Д-да, — с дрожью в голосе сказал я.

— Ну тогда ни пуха тебе ни пера. Бывай, ковбой. А, чуть не забыл: ты скажи, что тебе к Ревансу пройти надо, и вот это ему передай.

Он бросил мне странный конверт, от которого не веяло ничем хорошим.

— До свидания, — сказал я напоследок.

Я вышел из машины и огляделся. Видок мне открывался просто великолепный: леса, наполненные чистым воздухом с примесью радиации, речка с коричневой водой — но к ней у меня претензий нет. А главное — это небо, затянутое серой пеленой облаков. Всё по заветам ядерной катастрофы.

Наслаждаясь этими видами, я чуть не забыл о конверте и его содержимом. Я оторвался от этой прекрасной картины и начал, хоть и медленно, но хоть как-то идти вперёд. По направлению к лагерю.

В пути меня спасало лишь одно — чувство того, что спасение близко.

Примерно на полпути я увидел пугающий овраг. Вы, возможно, спросите, почему он для меня был пугающим, а я вам отвечу: просто овраг тот был табличками усыпан, мол, там радиация сильная, а тем более склон был очень крутым. Но не будем углубляться и поговорим об овраге. Так вот, я увидел в нём находящийся внизу странный объект, который не внушал ничего хорошего, так как рядом лежало пару мёртвых тушек шавок.

В моей голове всплыл эпизод из игры «Сталкер», и я прозрел. Передо мной была аномалия, да не простая, а электрическая.

Я долго решался с мыслями. Делать ли мне шаг к ней или нет? Но, как вы уже заметили, любопытство во мне перебарывает страх, и этот раз не был исключением, а лишь подтверждением данной аксиомы. Я стал медленно приближаться к сгустку молний по сырой земле, боясь лишь возможности поскользнуться.

На расстоянии где-то трёх метров я достал из кармана одну гильзу от пистолета и, собравшись с мыслями, бросил её в сгусток.

Я зажмурился, потом разжмурился. Передо мной ничего не было, ни намёка на аномалию, а только странный камешек, лежавший в центре оврага.

Я сам не знаю почему, но я, немедля ни секунды, схватил его. Но каково же было моё удивление, когда вместо холода камня я почувствовал слабые удары током.

Я сжал камень в руке, и от пальцев стали исходить молнии. Я понял, что нашёл «артефакт». И артефакт этот силу мне придаёт да энергию, словно энергос от Литвина (заплатите мне за рекламу).

Я спохватился и вспомнил про конверт, и от того я быстро запихнул камень в карман и побрёл из оврага. Вдруг в конверте что-то очень важное и скоропортящееся. Поэтому я быстрее похромал в лагерь.

Три дня

Нога ныла нестерпимо, каждый шаг отзывался в висках тупой болью. Я хромал по лесной тропе, сжимая в потной ладони пистолет. Спустя час поисков лагеря, отчаяния и желания передохнуть (с ударением на у, а не на о) я нашёл лагерь. Когда я увидел его из-за деревьев, я не поверил своим глазам. Это было не то поселение, которое я представлял из игр. Это была огромная крепость, стены которой были созданы из кузовов машин и прочего металла. Также стены были огорожены колючей проволокой. На стенах были поставлены колья, прожекторы, арбалеты и пулемёты. Было видно, что убежище было создано задолго до этого события с ядеркой.

У входа, больше похожего на дыру в заборе, стояли двое. Один — молодой, лет восемнадцати, с обрезом в трясущихся руках и широко раскрытыми глазами. Второй — пожилой, на вид ему было 54 года, лицо его было покрыто мелкими шрамами и одним большим шрамом от виска до подбородка. Он сидел на ящике из-под водки и чистил картошку огромным ножом, который больше походил на меч. От одного взгляда на этот нож даже самый страшный дракон покорился бы этому старику. Казалось, ему плевать на весь мир, но только не на водку — бутылка, которой стояла рядом с ним.

— Стоять! — пискнул молодой, поднимая автомат. — Кто такой?

Я замер, ведь совсем не обдумывал, что я ему скажу. Я протёр пот со лба и, собравшись с мыслями, сказал:

— Я… я иду к Ревансу, меня послал Фантом, — с дрожью в голосе сказал я.

Старый сталкер поднял на меня взгляд и сказал:

— Не знаю я такого Фантома, который к нам людей посылает, а если бы знал, то не поверил бы, — со злобой прохрипел он.

— Как же не знаешь, Бурда? Это же тот, который пытался саботаж устроить, а когда всех вязали, он растворился — и его за это и прозвали Фантомом.

Старик явно был готов убить молодого парня, но сдержался и лишь сказал:

— Повезло тебе, паренёк, вспомнил я Фантома. Не без помощи одного человека, — сказал он, испепеляя взглядом молодого. А тот в свою очередь вжался в стену и молчал. — Ладно, парень, что там у тебя?

Я протянул ему конверт, и, осматривая его, он заострил своё внимание на восковой печати со значком молнии.

— Мать честная! Действительно Фантом, — вскрикнул старик. — Проходи через ворота и иди к огромному дому. Там найдёшь Реванса.

Проходя через ворота, молодой сталкер заметил в моём кармане артефакт по характерному молниеизвержению из кармана.

— Бурда, глянь. У него молневик в кармане. Подожди, малыш. Лучше отдай его мне. Так он будет под защитой, а коли понадобится, я его тебе отдам, — с наигранной лестью сказал молодой сталкер.

— А ну-ка отстань от парня, а не то дыру в башке получишь, — сказал старик, загораживая меня своей спиной.

— Ладно, Бурда, — со злобой буркнул молодой.

Старик развернулся ко мне и сказал:

— Ты эту штуку никому не показывай, а то много у нас здесь ходит сталкеров, падких до воровства. А теперь иди.

Я прошёл через ворота, чувствуя на спине прицельный взгляд старика. Лагерь встретил меня недружелюбной враждебностью. Мужик в рваном халате чистил ствол автомата, бросая на меня короткие, оценивающие взгляды. Двое у костра варили что-то в котелке и громко спорили о долях. Везде висело сушившееся тряпьё, пахло дымом, грязью и металлом. Никакой «базы выживших» из игр — суровая реальность.

Большой дом оказался бывшим коттеджем с проваленной частью крыши. Из трубы валил едкий дым. Я постучал в дверь, сшитую из кусков железа.

— Входи! — раздался изнутри спокойный, низкий голос.

Внутри было на удивление чисто и просто. На столе лежали карты, рядом стояла радиостанция. У печки стоял мужчина. Он был не похож на Фантома. Средних лет, коротко стриженный, с внимательным, умным лицом. На нём была поношенная, но аккуратная полевая куртка. Он читал какую-то толстую книгу в потрёпанном переплёте. Это был Реванс.

Он закрыл книгу и посмотрел на меня. Взгляд был не агрессивный, а изучающий.

— Новое лицо. И с хромотой. Фантом послал, значит?

— Да, — я сглотнул и протянул конверт. — Он сказал передать вам.

— Спасибо, малыш, — с ухмылкой сказал он.

— А если не секрет, то как вы поняли, что я от Фантома?

— Просто у меня особый дар предвидения, а также Бурда орал на весь лагерь о тебе и Фантоме.

Реванс взял конверт, взвесил его на ладони, а потом, не торопясь, вскрыл перочинным ножом. Он вытащил единственный листок, исписанный неровным почерком. Его глаза пробежали по строчкам. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но воздух в комнате словно сгустился. Он медленно подошёл ко мне и сказал:

— Встретишь его среди лесов, скажи, что "услугу" он отработал.

Он произнёс это без эмоций, свернул письмо и сунул его во внутренний карман. Его взгляд снова остановился на мне, на моей перебинтованной ноге, на запылённой одежде, на зажатом в руке пистолете.

— Фантом услуги по спасению просто так не предлагает. Он их продаёт. Или расплачивается ими за долги. Значит, ты для него ценность. Или обуза, от которой он решил избавиться с выгодой для себя. Что скажешь?

Я почувствовал, как по спине побежали мурашки. Этот человек был спокоен как скала, и это пугало больше любого крика.

— Я… я не знаю. Он меня спас от волков. Отвёз сюда. Сказал передать письмо и… всё.

— Всё? — Реванс присел на край стола, скрестив руки. — А откуда у тебя «молневик»?

Я невольно схватился за карман, где лежал артефакт. Как он узнал?

— Нашёл. В овраге по дороге, — не смог соврать я. Я совсем не умею держать язык за зубами.

— Повезло. Очень сильно повезло. Такие штуки сейчас на вес золота. Или на вес жизни. — Он помолчал. — Фантом в письме просит дать тебе кров, еду и не спрашивать лишнего. А в замен… он сообщает мне кое-что очень важное о моих старых «друзьях». Кажется, сделка честная. Но я ненавижу, когда меня ставят перед фактом.

Он встал и подошёл к окну, затянутому грязной плёнкой.

— Лагерь — не приют для сирот. Здесь выживает сильнейший. Или полезнейший. Чем ты можешь быть полезен, кроме этого камня в кармане?

Я задумался. Что я умел? Сидеть на уроках по зуму, смотреть сериалы, собирать шоколад в апокалипсис по голосу в голове… Но тут в моём сознании снова, впервые за долгое время, зазвучал тихий, ехидный голос Автора.

«Ты расскажи, как ты ручки грызть умеешь. Так грызёшь, что весь в чернилах. Расскажи, как ты умеешь стихотворения писать или как ты умеешь снежками кидаться».

Я сглотнул, отгоняя голос. Вспомнил другое. Антона Орлова в машине. Свою панику и как всё-таки заставил себя идти. Собак и боль в ноге. И камень, который бросил в аномалию.

— Я… я не сломался, — тихо, но чётко сказал я. — Когда всё началось, когда все бежали куда попало, я пошёл в подвал. Когда увидел того человека в машине… я его похоронил. Просто потому, что так надо. Когда напали собаки, я не замер, я пополз за пистолетом. Я нашёл артефакт, потому что было страшно, но любопытно. Я не знаю, как чинить генераторы или стрелять из пулемёта. Но я могу учиться. И я не трус.

Реванс обернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— «Не трус». Хорошее качество. Редкое. — Он вздохнул. — Ладно. По условиям «сделки» ты остаёшься. Но помни: статус «гостя Фантома» действует три дня. За это время ты должен доказать, что ты тут не нахлебник.

Бурде на вышке нужен сменщик. Будешь помогать по кухне, подметать территорию, носить дрова. И показывать этот артефакт никому, даже если ты думаешь, что доверяешь, понял? Ведь у стен есть уши, а полиции у нас тут нет, и искать воров никто не будет. Для всех ты просто раненый щенок, которого я пожалел. Иначе сожрут.

Я кивнул, чувствуя, как камень сваливается с души, но на его место тут же ложится новый, давящий груз ответственности.

— Спасибо.

— Не благодари. Фантом заплатил. Пока что. — Он ткнул пальцем в сторону двери. — Сейчас выйдешь, повернёшь налево. Там пристройка, старый сарай. Там спят новички и те, кому не хватило места в домах. Выбери себе свободный угол. Потом найди Лану. Она на кухне, у большого котла. Скажешь, что от Реванса, и она даст тебе поесть и перевяжет ногу как следует. Она у нас и медсестра, и повар, и гроза всех базарных баб. Ступай.

Я повернулся к выходу, хромая.

— И, паренёк! — окликнул он меня снова. — Пистолет… убери его. Здесь не стреляют без моего приказа. А если достанешь без причины — отберут. Навсегда.

Я сунул пистолет поглубже в карман и вышел.

Воздух в лагере казался ещё тяжелее. На меня смотрели. С интересом, с подозрением, с безразличием. Я пробрался к указанному сараю. Внутри пахло прелым сеном, пылью и потом. В полумраке угадывались нары, тюки с вещами, пара спящих фигур в дальнем углу. Я нашёл свободное место у стены, скинул рюкзак и сел, с облегчением выдохнув. Нога горела огнём.

Недолго посидев, я снова выполз наружу и, спросив у проходившего мимо угрюмого мужика, нашёл кухню — большой навес с кирпичной печью под ним. У котла, в котором что-то булькало, стояла женщина. Лет сорока, с густыми, собранными в тугой узел шелковистыми волосами, в засаленном фартуке. Руки у неё были твёрдые, в царапинах и ожогах. Она мешала в котле половником размером с небольшую лопату.

— Чего? — бросила она, не оборачиваясь.

— Меня… Реванс прислал. Мне надо к Лане.

Женщина обернулась. У неё было усталое, умное лицо с пронзительными серыми глазами.

— Я и есть Лана. Реванс, говоришь? — Она оценивающе оглядела меня с ног до головы, взгляд задержался на окровавленном бинте. — Новый подопечный? Видали и не таких. Садись вон на чурбак, пока не свалился.

Я послушно подошёл и сел. Она отложила половник, вытерла руки об фартук и, присев передо мной, ловко размотала старый бинт. Её пальцы были твёрдыми, но движения — точными и аккуратными.

— Фу, зверьё постаралось. Зашивать надо было, но поздно. Срастётся криво, будешь хромым красавчиком. — Она обработала рваные раны какой-то жгучей жидкостью, от которой я вскрикнул. — Потерпи, сахарок. Мёртвых не лечат. — Накладывая свежую, чистую повязку, она спросила тише: — И как ты нашего великого предводителя уболтал? Он последнее время только сильных и умелых берёт. А ты… ну, ты понял.

— Меня… рекомендовал один человек, — уклончиво ответил я.

— А, — в её глазах что-то мелькнуло. — Значит, по блату. Ещё интереснее. Ладно, твоё дело. Держи. — Она сунула мне в руки жестяную миску с густой похлёбкой и ломоть чёрного хлеба. — Ешь. Это твой ужин. Завтра в шесть утра будь тут же. Будешь картошку чистить. Понял?

— Понял. Спасибо.

— Не за что. Просто не помри до завтра, а то убирать за тобой никто не будет.

Я вернулся в сарай со своей миской. Суп был горячим, жирным и невероятно вкусным. Я ел, стараясь не ронять ни крошки, и чувствовал, как тепло разливается по телу, прогоняя дрожь и часть усталости. За стеной слышались голоса, лай собак, где-то далеко хлопнул выстрел — и никто даже не среагировал. Только один парень сказал:

— Опа! Кого-то хлопнули.

Лёжа на жёстких досках, укрывшись своим старым махровым одеялом, я сжимал в кармане тёплый, пульсирующий слабыми разрядами «молневик». В голове стоял гул от пережитого. Москва в руинах. Антон Орлов. Собаки-мутанты. Фантом. Бурда. Реванс. Этот лагерь, эта крепость посреди гиблого леса.

И тишина. Тишина от Автора. Он появился лишь на секунду, чтобы язвить, и снова исчез. Может, ему наконец надоело? Или это затишье перед новой порцией его «писанины»? Я, вероятно, узнаю об этом очень скоро.

Я закрыл глаза. Перед сном мне вспомнились слова Реванса: «Три дня».

У меня было три дня, чтобы перестать быть обузой. Три дня, чтобы найти здесь своё место. В мире, который превратился в одну большую, смертельно опасную аномалию.

А за стеной сарая, в густых сумерках, над лагерем «Выживших» вставала огромная, багровая от пепла луна. И где-то в темноте леса, на старом шоссе, покачивался на ветру самодельный крест из веток, под которым лежал человек в идеально чищенных ботинках, так и не успевший к своим детям.

Намотка

Первое утро в лагере началось не с сирены, а с пинка.

— Эй, новичок! Подъём! Солнце уже в зенит, а ты разлёгся как барин!

Над моей мягкой "баринской" кроваткой стоял тот самый молодой сталкер с ворот — сегодня он был без обреза, но с не менее злым выражением лица. Звали его, как я позже узнал, Шнырь. Не имя, а кличка, но она подходила ему идеально.

Нога ныла, но боль стала тупой, фоновой. Я встал, скривившись, и, хромая, поспешил за Шнырём на улицу.

— Тебе, хромоногому, Реванс определил в подмастерья к нашему кудеснику, — бурчал Шнырь, ведя меня к дальней стене лагеря, где стоял полуразваленный гараж. — Счастье твоё. Гляди не облажайся, а то Старик тебя на шестерёнки пустит. И винтики с тебя понаделает.

В гараже пахло озоном, маслом и чем-то едким. Среди хлама, ящиков с деталями и причудливых устройств, похожих на приборы из плохой научной фантастики, копошился человек. Высокий, сутулый, с взлохмаченными седыми волосами и очками в железной оправе. На нём был промасленный комбинезон. Это был Старик. Настоящее имя — Лев Матвеевич, но его все звали Старик или Дедуля. А за спиной — Ржавый Болт, не потому, что он механик, а потому что однажды ржавым болтом смог шавку положить.

— А, новый зверёк прибежал, — пробурчал он, не отрываясь от странного агрегата, собранного из автомобильного аккумулятора, медных трубок и куска кварца. — Руки мыть умеешь? Гайки отличаешь от болтов? Физику хоть немного знаешь?

— Умею… отличаю… — неуверенно пробормотал я. — Физику… нам её в онлайн-школе не очень…

— Онлайн-школа! — Старик фыркнул, и его усы задрожали. — Теперь твоя школа здесь. Видишь эту штуку? — Он ткнул пальцем в агрегат. — Это детектор аномалий. Самодельный. Работает через пень-колоду, потому что кварц неправильно откалиброван. Вот тебе паяльник, вот мультиметр. Будешь мне ассистировать. И для начала — перемотай вот эту катушку. Аккуратно. Три тысячи витков эмалированного провода диаметром 0.3 миллиметра. Один перехлёст — и всё, привет радиации в пол-лица.

Он швырнул мне моток тончайшей проволоки.

Мой день превратился в бесконечную борьбу с капризной проволокой, паяльником, который то и дело норовил обжечь пальцы, и терминами, которые Старик сыпал как из рога изобилия: «ёмкостное сопротивление», «фоновые излучения», «эффект Черенкова». Но странное дело — среди этой кучи металлолома и под ворчание старика-изобретателя я чувствовал... интерес. Это было похоже на сложную игру, где от правильного подключения провода зависело, загорится ли лампочка — или всё взорвётся.

На вторую «переменку» меня позвали к котлу Ланы. Чистить ведро картошки тупым ножом — задача не менее медитативная, чем наматывать катушку.

— Ну что, сахарок, как у деда-алхимика? — спросила Лана, ловко орудуя огромным тесаком.

— Он меня на шестерёнки пока не пустил, — ответил я, стараясь не порезать и без того обожжённый палец.

— Это хорошо. Значит, видит потенциал. А Шнырь-то к тебе как? Не дёргает?

— Пока только смотрит букой.

— Он всех новичков букой смотрит. Сам из таких же приблудных. Ревнует. Боится, что место его займёшь.

Вечером первого дня, уставший до чёртиков, я сидел у своей нары и смотрел на «молневик». Он лежал на ладони, тихо потрескивая микроскопическими разрядами. Мне казалось, что от него исходит лёгкое тепло, будто живое пульсирующее сердце. Я спрятал его обратно в самый секретный карман рюкзака, под плюшевого Моську. Смешно, но кот казался единственной ниточкой, связывающей с прошлой, невозвратной жизнью.

Второй день начался с провала. Старик дал мне собрать простейший фильтр для воды — систему из угля, песка и ткани. Я перепутал последовательность слоёв. Старик, не говоря ни слова, высыпал всё содержимое на мою голову.

— Теперь запомнишь, — только и сказал он. — Вода — это жизнь. А грязная вода — мучительная смерть. Переделывай.

После обеда Шнырь «случайно» задел мою больную ногу, когда мы таскали ящики с консервами на склад. Боль пронзила так, что я сел на землю, стиснув зубы, чтобы не закричать.

— Ой, братан, не заметил! Хромой ты у нас, — усмехнулся он.

В глазах потемнело от ярости. Рука сама потянулась к карману, где лежал камень. Я почувствовал, как по жилам пробежал знакомый слабый ток, будто артефакт отозвался на злость. Но я сдержался. Выстрел или удар током сейчас — и меня вышвырнут из ворот. Или того хуже. Я просто поднялся, оперся на ящик и, не глядя на Шныря, пошёл дальше.

Вечером я снова полез за «молневиком». На этот раз не просто посмотреть. Я взял его в руку, сжал и... попробовал направить чувство, мысль. Как будто просил у него... силы. Не физической, а внутренней. Терпения. Выдержки.

И тут в голове снова раздался тот самый, подзабытый за эти двое суток, ехидный голос.

«Яяяяяя КаааааМееееень. Яяяяяя Дааааам Теебееееее Силуууууууу!!! Ох, уже мистикой баловаться начал. Камень заговорил? Или это я так красочно описываю твои попытки не заплакать? Ладно, признаю — молодец, что не врезал тому придурку. Хотя очень хотелось, да? Да я по глазам вижу, что хотелось. А песок с углём в волосах не беспокоит?»

— Ты где был?! — мысленно прошипел я, озираясь по сторонам. В сарае никого не было.

«Отдыхал. Сюжет закрутился и без меня, герой окреп. Но, знаешь, что мне не нравится? Равновесие. Оно скучное. Надо его... пошатнуть».

— Не надо ничего шатать! А то я… — почти выкрикнул я шёпотом.

«Поздно, Артур. На третий день всегда случается что-то интересное. Это закон жанра. Сладких снов, ковбой».

Голос исчез, оставив после себя липкий, ледяной страх.

Третий день. Последний из отпущенных Ревансом. С утра лагерь взбудоражила новость: небольшая разведгруппа, ушедшая на два дня к старым железнодорожным складам, не вернулась в срок. Реванс собрал у своего дома несколько опытных сталкеров. Лица у всех были напряжённые.

— Могла быть засада «Когтя», — говорил один, коренастый мужчина с автоматом Калашникова. — Или наткнулись на новую аномалию.

— Надо идти смотреть, — заключил Реванс. Его взгляд скользнул по собравшимся и... остановился на мне. Я как раз нёс Старику коробку с радиодеталями. — Ты. Ковбой. Ты с Фантомом оттуда, со стороны города, шёл?

— Да, — кивнул я.

— Что видел по дороге? Подозрительного? Скопления мутантов? Свежие следы?

Я попытался вспомнить. Лес, шоссе, овраг с аномалией... И машину. Ту самую, с красивым пиджаком.

— Я... видел одну разбитую машину. И труп. Мужчина, лет тридцати пяти. Хорошо одет. Ничего особенного.

Реванс прищурился.

— Хорошо одет? В пиджаке? Не походного вида?

— Да. Как будто из офиса.

Реванс переглянулся со своими людьми. Что-то понимающее пробежало в их взглядах.

— «Чистые», — мрачно произнёс коренастый сталкер. — Они уже тут шныряют.

— Возможно, — сказал Реванс. — Но к пропавшим это вряд ли относится. Ладно. Спасибо.

Я уже хотел уйти, но Реванс снова окликнул меня.

— Ковбой. Ты свой три дня почти отбыл. Решение я приму вечером. Пока что — иди, помогай Старику.

Весь день я работал на автомате, а в голове крутилось: «Чистые». Кто это? И что это за решение? Примут ли меня?

После ужина Лана позвала меня к Ревансу. Я вошёл в дом с бешено колотящимся сердцем. Реванс сидел за столом, перед ним лежала карта. Он смотрел на неё, а не на меня.

— Ну что, — начал он, не поднимая головы. — Отчитайся. Чем доказал, что не нахлебник?

Я стал перечислять: катушки, фильтры, картошка, ящики. Звучало жалко.

Реванс выслушал, потом откинулся на спинку стула.

— Бурда говорит, ты работящий, но зелёный. Лана говорит, ты не нытик. Старик... Старик сказал: «Мозги есть, руки растут из нужного места». Для него это высшая похвала. — Он помолчал. — И Фантом прислал ещё одно сообщение. Радиограмму. Интересуется, как ты.

— И... что вы ему ответите? — едва выдавил я.

— А вот это уже зависит от тебя. «Чистые», о которых ты сегодня слышал... Это не банда. Это... культ. Или секта. Они считают, что катастрофа — это благо, очищение. А выжившие, которые прячутся по бункерам и лагерям, — мусор, мешающий воссиять «новому миру». Они носят гражданскую одежду, чтобы сливаться с остатками прошлого, и охотятся за технологиями, артефактами... и людьми с необычными способностями.

Ледяная дрожь пробежала по моей спине.

— Я... я никаких способностей, — пробормотал я.

— Не перебивай. Фантом в своём письме намекал, что ты — «искра». Я думал, это образное. Но сегодня Бурда доложил, что Шнырь видел, как у тебя из кармана ночью била молния. — Реванс наконец посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, как свинец. — Покажи.

Протестовать было бесполезно. Я вынул «молневик» и положил его на стол. Камень лежал, тихо потрескивая. В комнате стало пахнуть озоном.

Реванс смотрел на него, не касаясь.

— Артефакт. Редкий. Опасный. Магнит для неприятностей. «Чистые» за такой убьют, не моргнув. И за того, кто его нашёл — тоже. Фантом, отправляя тебя сюда, это знал. Он не оказал мне услугу. Он подкинул мне мину. Или... сделал инвестицию. — Он вздохнул. — У меня два варианта, ковбой. Первый: я отбираю камень, а тебя выгоняю за ворота с консервами на три дня. Шансы выжить — почти нулевые. Второй: ты остаёшься. Но камень мы прячем в самом безопасном месте. А ты... ты становишься не просто ещё одним ртом. Ты становишься целью, активом и проблемой. Ты будешь учиться. Выживать. Драться. И, возможно, однажды этот камень тебе понадобится. Выбирай.

Выбора, по сути, не было. Совсем.

— Я остаюсь, — тихо сказал я.

Реванс кивнул, будто ожидал именно этого.

— Тогда добро пожаловать в лагерь «Выживших», Артур. С завтрашнего дня после работ у Старика — тренировки с Бурдой. Научишься хоть как-то стоять за себя. — Он взял камень тряпкой и убрал его в железную шкатулку. — А это... это пока спрячется. Иди. И да... — он снова посмотрел на карту. — Завтра с утра идём на поиски наших. Будешь с нами. Наблюдателем. Посмотрим, как ты в деле.

Выйдя из дома, я глубоко вдохнул холодный ночной воздух. Три дня кончились. Моя старая жизнь — та, что с уроками математики и «Ведьмаком» — умерла окончательно. Началась новая. Страшная, опасная и абсолютно реальная. Голос Автора молчал, но я чувствовал — он где-то рядом. И его обещание «пошатнуть равновесие» висело в воздухе, как запах грозы перед бурей.

Меткий ковбой

Перед вылазкой Бурда вручил мне «экипировку»: потрёпанный, но прочный бронежилет без боковых пластин, походную робу, перешитую из камуфляжа, и — вместо моего пистолета — тяжелую монтировку.

— Пушку, когда заслужишь, — буркнул он. — А пока — лупи по коленкам или по башке, если что. Главное — не отсвечивай и слушай, что говорят.

Мы вышли через чёрный ход. Лес за стеной лагеря казался другим — густым, тихим, враждебным. Мы шли цепочкой, бесшумно, обходя буреломы. Я шёл позади Бурды, сжимая в потных ладонях рукоять монтировки. Сердце колотилось где-то в горле.

Подойдя к опушке перед полуразрушенными складами, Реванс поднял кулак — сигнал «стоп». Все замерли. Впереди царила зловещая тишина, нарушаемая только ветром.

— Сова, наверх, дай обзор. Гном, левый фланг. Бурда, с парнем — за мной. Тише мыши, — скомандовал Реванс.

И тут я почувствовал это. Не увидел, не услышал. Просто почувствовал — мурашки по спине, внезапная сухость во рту. Мой взгляд сам собой упёрся в густой куст боярышника метрах в сорока слева от нас. Оттуда не доносилось ни звука, но я был уверен.

— Они за кустом в сорока метрах отсюда, — шёпотом, едва шевеля губами, сказал я.

Реванс резко обернулся. Его глаза, обычно холодные и оценивающие, расширились от внезапного потрясения.

— Ты их видел? — сдавленно, со страхом, не свойственным ему, спросил он.

— ТЫ ИХ ВИДЕЛ? — уже громче прошипел он, хватая меня за руку.

— Д-да, — заикаясь от напряжения, выдавил я. В голове гудело. Я не видел их глазами. Я... ощутил. Как будто от того куста исходили волны тихой, хищной угрозы. Будто кот вышел из норы и играется с мышкой, пока не заметит её.

Этого мгновения недоверия хватило.

Из-за куста, а также из-за груды кирпичей справа и из провала в земле позади — выскочили они. Не трое, как думали сначала, а семеро. В гражданской одежде, но с оружием наизготовку. «Чистые». Они шли не таясь, уверенные в своём превосходстве. Их движения были отточенными, слаженными. Они не кричали, не стреляли сходу — они молча и быстро сходились кольцом, отрезая нам пути к отступлению. Сова на дереве не успела издать ни звука — короткая очередь в крону сосны заставила её замолчать.

— Засада! Кругом! — рявкнул Бурда, отшвыривая меня за спину и вскидывая автомат.

Начался ад.

Реванс и Гном, пригнувшись, открыли ответный огонь, стараясь пробить брешь. Пули со свистом проносились мимо, звонко цокая по кирпичам. Один из «Чистых» рухнул, сражённый меткой очередью Реванса. Но остальные, используя укрытия, продолжали сжимать кольцо. Их было слишком много.

Я прижался к развалине, парализованный страхом. В ушах стоял гул, мир замедлился. Я видел, как Гном, пытаясь перебежать на новую позицию, споткнулся и получил удар прикладом в лицо. Он грузно осел. Видел, как Бурда, стреляя короткими очередями, отступал ко мне, прикрывая. И вот тогда одного из нападавших, высокого мужчину с обрезом, привлекла его активность. Тот резко сменил направление и, пригнувшись, рванул прямо на Бурду, целясь из обреза. Бурда, отстреливаясь от другого, спиной был к нему. Он не видел угрозы.

Всё внутри меня сжалось в ледяной ком. Мыслей не было. Было только ясное, чёткое понимание: сейчас убьют. И действие. Резкое, необдуманное, на грани рефлекса.

Я выскочил из-за укрытия. В руках была только эта дурацкая, тяжеленная монтировка. Я даже не прицелился. Просто, с коротким криком, в который выплеснулся весь накопленный страх и ярость, изо всех сил швырнул её в сторону нападавшего.

Это не был красивый бросок. Монтировка, переворачиваясь в воздухе, создавала такие пируэты. О, какие же это были ПИРУЭТЫ! Даже балерина бы нервно курила в сторонке. Но вес монтировки и инерция сделали своё дело. Она не попала тому в голову, как в кино. Тяжёлый металлический наконечник пришёлся плашмя по плечу и ключице атакующего с глухим, костным хрустом. Раздался сдавленный стон. Обрез выпал из обмякших рук, а сам мужчина, как подкошенный, рухнул на землю, дёргаясь в шоке от боли и перелома.

На мгновение всё застыло. Даже Бурда, обернувшись на звук, замер с широко открытыми глазами. Этот нелепый, но сокрушительный бросок нарушил стройность атаки «Чистых». Одна из фигур замешкалась, глядя на упавшего товарища.

Этого мгновения хватило Ревансу. Его очередь срезала замешкавшегося. Бурда, придя в себя, точным выстрелом уложил ещё одного. Численное преимущество таяло на глазах. Оставшиеся трое «Чистых», поняв, что засада провалилась, резко отступили, скрывшись в лесной чаще так же быстро, как и появились.

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. В ушах звенело. Я стоял, трясясь, и смотрел на свою пустую ладонь, а потом на того человека, который хрипел на земле, держась за перебитое плечо. Его обрез лежал рядом. От меня его отделяло всего несколько шагов.

Бурда первым нарушил тишину. Он тяжело дышал, подошёл ко мне и грубо потрепал по стриженому затылку.

— Молоток, пацан. Кривой ПИРУЭТ, но результат... — Он не договорил, но в его голосе впервые сквозь привычную суровость пробилось что-то вроде одобрения.

Реванс подошёл к пленному. Тот, хватаясь за окровавленное плечо, смотрел на нас не со страхом, а с холодным, почти научным интересом, сквозь гримасу боли.

— Сколько вас? Что здесь надо? — спросил Реванс без предисловий.

— Искру... — простонал пленный, и его взгляд, острый как лезвие, впился в меня. — Пророки говорили... Молодая Искра, притягивающая грозу... Её нужно взять...

Лёд пробежал у меня по спине. Они шли за мной.

Реванс мрачно кивнул Бурде. Той же монтировкой, которую я поднял с земли, Бурда оглушил пленного.

— Всё. Нам пора. Быстро. — Реванс повернулся ко мне. Его лицо было суровее, чем когда-либо. — Ты всё слышал. Теперь ты не просто цель. Ты — приманка для фанатиков. Идём.

Мы вышли из склада, оставив позади смерть и знак на стене. Обратный путь казался втрое длиннее. Я шёл, почти не чувствуя ног, сжимая в кармане ту самую зажигалку. Голос Автора больше не звучал. Но его одна-единственная, своевременная команда спасла мне жизнь. Это было не «шатание равновесия». Это была... помощь? Или просто способ сохранить интересного персонажа для истории?

В лагере нас встретили молча. Увидев наши лица и отсутствие двух своих, все всё поняли. Реванс сразу ушёл на совет со старшими. Меня отправили к Лане.

Она, не задавая вопросов, налила мне кружку чего-то крепкого и горького.

— Пей. Протрись. И живи, сахарок. Первая вылазка — она всегда такая. Теперь ты свой по-настоящему. Со смертью за пазухой.

Поздно вечером Реванс вызвал меня снова.

— Ситуация изменилась, — сказал он без предисловий. — «Чистые» знают о тебе. Лагерь теперь на заметке. Спрятать тебя не получится. Остаётся одно — сделать из тебя не слабое место, а силу. С завтрашнего дня тренировки утроены. И... — он выдвинул ящик стола и достал оттуда ту самую железную шкатулку. — Забирай свой камень. Учись с ним обращаться. Спрячь его подальше, но будь готов. Возможно, скоро он тебе понадобится не как диковинка, а как оружие.

Я взял шкатулку. «Молневик» внутри тихо отозвался пульсацией, будто почувствовал хозяина.

Выйдя, я поднял глаза на небо. Ни звёзд, ни луны — только сплошная пелена пепла. Где-то там бродили «Чистые». Где-то прятался Фантом, который начал эту игру. А где-то в моей голове притаился Автор, готовый в любой момент снова пошатнуть моё хрупкое равновесие.

Но в кармане у меня лежал тёплый, живой камень. А в руке — зажигалка с драконом. Первое убийство я совершил не сам — за меня это сделал Бурда. Но я выжил. И впервые за долгое время я почувствовал не просто страх, а нечто другое. Острый, холодный, целевой адреналин. Желание выжить не любой ценой, а чтобы доказать. Им. Им всем. И тому голосу в голове.

Первый урок был усвоен. В этом новом мире доброты не жди. Но и просто жертвой быть я больше не собирался.

Лакмусовая бумажка

Героем, как выяснилось, быть неудобно. Особенно когда этим героем становишься случайно, из-за броска, больше похожего на пьяный удар клюшкой в кёрлинге.

На следующий день после вылазки я проснулся с ощущением, будто меня переехал тот самый УАЗ Фантома. Всё тело ныло, но уже не от страха, а от дикой физической усталости. Даже носок на больную ногу натягивать было подвигом. В голове же крутилась одна мысль: «Я оглушил человека монтировкой. Я. Артур. Который две недели назад боялся выключить камеру на уроке математики».

Лана, завидя меня, вместо привычного «сахарок» выдала:

— О, наш метатель из Half-Life пожаловал. Нога как, не отвалилась после того подвига?

— Держится, — буркнул я, наливая себе мутной жижи, которая здесь называлась чаем.

— Держись и дальше. Теперь на тебя все смотрят. И не все добрыми глазами.

Она была права. За завтраком я поймал на себе десяток взглядов. Одни — с уважением (видимо, те, кто ценил любой вклад в оборону). Другие — с подозрительным интересом (это, скорее всего, были те, кто думал, не спрятал ли я ещё чего «интересного»). А третьи... третьи смотрели так, будто я был не человек, а новая, не до конца изученная аномалия. Из-за моей «чуйки» на засаду. Этим взглядам было самое место в музее редких и жутких явлений, между двухголовым телёнком и фотографией призрака в ванной.

После завтрака Реванс вызвал меня не к себе, а в тот самый гараж к Старику.

— Садись, Искра, — сказал Лев Матвеевич, не глядя на меня. Он что-то паял внутри разобранного детектора. — Рассказывай, что почувствовал тогда. В деталях. Без геройских сказок.

Я сел на ящик и попытался объяснить. Про мурашки, про внезапную уверенность, про то, как взгляд сам прилип к тому кусту.

— Гм. Не зрительное восприятие, а... соматическое предчувствие, усиленное стрессом. Или что-то другое, — пробормотал он, царапая затылок отвёрткой. — Артефакт с тобой был?

— Нет, он в шкатулке.

— Жаль. Надо будет поэкспериментировать. Может, ты как лакмусовая бумажка для враждебных намерений. Удобно. Хотя ненадёжно.

Мысль о том, что я могу быть «лакмусовой бумажкой», меня не то чтобы обрадовала. Звучало это так, будто моя главная сверхспособность — краситься в красный цвет, когда рядом плохой человек. Героическое, блин, амплуа.

— А можно я лучше с катушками? — робко спросил я.

— Можно. Но сначала — теория. Читай. — Он швырнул мне потрёпанный блокнот с графиками и формулами. — Основы электродинамики и природа аномальных полей. Чтобы ты понимал, с чем имеешь дело, а не просто камень в кармане носил, как талисман.

Так я и провёл день: между скучными формулами (которые были немногим веселее логарифмов и решения примеров по математике) и попытками понять, как работает «электрошокер» Старика, собранный из утюга и автомобильной катушки зажигания. Мой статус «Искры» немного потускнел в дыму паяльника и чернилах конспектов. И это было даже... успокаивающе. Здесь, среди железа и проводов, я был не загадкой и не мишенью, а просто неумелым учеником. И это было честно.

Вечером за мной пришёл Бурда.

— Ковбой, с тобой поговорить надо. По-мужски.

Мы вышли за стену, на небольшой пригорок, откуда было видно, как темнеет лес. Бурда молча раскурил самокрутку.

— С броском ты ловко выкрутился. Респект. Но это была удача. Дурацкая, слепая. На удачу надейся, а сам не плошай.

— Я знаю, — честно сказал я.

— Знать — мало. «Чистые» теперь про тебя в курсе. Для них ты не пацан с монтировкой. Ты — «Искра». Знак, символ, штука ценная. Следующая встреча будет жёстче. Им твою чуйку уже не проверить — будут бить наверняка. Поэтому с завтрашнего дня — новая программа. Не только со мной. Будешь ходить к Сове. Учиться тишине, наблюдательности. К Гному — когда оклемается — учиться быстрому принятию решений. И... с камнем своим работать начнём.

— С камнем? Как?

— А это мы с дедом придумаем. Если он может давать тебе «чуйку», может, может и другое. Только осторожно. Не хочу, чтобы ты себя, как бестолковый котёнок, на розетке поджарил.

Он докурил и тщательно растоптал окурок.

— И ещё что, парень. Не зазнавайся. Здесь герой — тот, кто жив остаётся. А не тот, кто один раз метнул что-то тяжёлое.

Я кивнул. Зазнаваться мне и в голову не приходило. Скорее, хотелось залезть обратно в тень и чтобы все забыли про эту «Искру».

Возвращаясь в лагерь, я увидел у ямы с пленным Реванса. Тот стоял, скрестив руки, и смотрел вниз. Лицо его в свете факела было жёстким.

— Он ничего не сказал? — спросил я, останавливаясь рядом.

— Сказал. Много. Молитвы свои, цитаты из своего «чистого» учения. Но ничего конкретного о планах, о численности. Фанатик. — Реванс вздохнул. — Завтра утром отпустим.

— ОТПУСТИМ? — я не поверил своим ушам.

— Убьём безоружного? Нет, Артур. Мы не они. Выведем в лес, дадим бутылку воды и отпустим. А дальше... его проблема. Если выживет — может, одумается. Хотя вряд ли.

В этой жестокой логике был свой странный смысл. Закон тайги, пропущенный через какую-то остаточную человечность.

Перед сном я всё-таки достал «молневик». Он лежал на ладони, холодный и неактивный. Я попытался вспомнить то чувство у куста, сосредоточиться. Ничего. Только лёгкое покалывание в пальцах, которое могло быть и самовнушением.

«Ну что, камень, — мысленно обратился я к нему. — Поможешь стать не лампочкой-индикатором, а хотя бы фонариком? А лучше — шокером. Чтобы бить током, как тот прибор у Старика. Это было бы куда полезнее монтировки».

Камень молчал. Но мне почему-то казалось, что он просто притворяется невинным булыжником. Как я на том уроке математики. Полное понимание.

Шёпот в стенах

Уроки у Совы (да, она не умерла, а просто оказалась ранена в плечо и поэтому не смогла прикрывать с сосны) оказались самой тихой и самой сложной пыткой в моей жизни.

Мы сидели с ней на старой вышке на краю лагеря. Неподвижно. Целый час.

— Цель — не просто смотреть. Видеть. Слышать. Чувствовать разницу, — её голос был тише шелеста листьев. — Ветер в кронах — это фон. Сломанная ветка — событие. Птица, резко замолчавшая, — тревога. Твоё дыхание — шум. Заткни его.

Я пытался. Но через пятнадцать минут спина начинала ныть, в ноге затекало, а в голову лезли дурацкие мысли: «Интересно, у миссис Петровой выжил её кот?», «А что, если „Чистые“ носят под пиджаками не майки, а такие же смешные футболки с надписями?», «Почему мой плюшевый кот Моська выглядит осмысленнее этого упражнения?».

— Ты опять дышишь ртом, как запыхавшийся боксёр, — беззлобно констатировала Сова, не поворачивая головы.

— Простите.

— Не извиняйся. Исправляй. Твоя жизнь может зависеть от того, услышишь ли ты, как противник переводит дух перед выстрелом.

После «тишины» был Гном. Его лицо всё ещё было распухшим и синим, но глаза горели.

— Решения, пацан! Мир делится на тех, кто успевает принять решение, и на тех, кто становится решением для других. Задача простая: вот тебе три консервных банки — еда, патроны, лекарства. Ты один, ранен, до базы два дня пути, за тобой гонятся. Что берёшь? Быстро!

— Лекарства и... — я замялся.

— Время вышло! Ты умер от голода, потому что думал, как барышня на балу! Ещё раз!

Это был бесконечный поток таких «быстро-быстро» ситуаций. Иногда абсурдных: «Ты в ловушке с мутантом-крысой размером с телёнка и сломанной удочкой. Твои действия?». Мой мозг кипел. Но к концу недели я начал выдавать ответы быстрее. Пусть не всегда правильные, но хотя бы уверенные.

А потом были тренировки с Бурдой и камнем. В старом бетонном колодце, подальше от чужих глаз.

— Не пытайся из него лазер делать, — ворчал Бурда, пока я сидел посреди колодца, держа «молневик» в руках. — Чувствуй его. Он же часть этой новой... фигни, что вокруг творится. Он не батарейка. Он... как настройщик. Попробуй не брать силу, а отдать ему своё внимание. Как Сове учил.

Я закрыл глаза, пытаясь отогнать мысли о том, как глупо это выглядит. Сосредоточился на лёгком треске в ладони, на слабых разрядах, бегущих по коже. И вдруг... не то чтобы что-то изменилось. Но мир вокруг стал... чётче. Я не видел в темноте, но ощущал холод сырых стен колодца, влажность воздуха, даже слабую вибрацию от чьих-то шагов на поверхности. И ещё — собственное напряжение, как сжатую пружину.

— Ну? — спросил Бурда.

— Я... я как будто настройку нашёл. Только на что — не знаю.

— На себя, балда. На своё состояние. Это уже что-то. Попробуй теперь эту «настроенность» в руку направить. Не электричество, а... готовность. Удар.

Я открыл глаза, встал в неуклюжую стойку, которой учил Бурда, и попытался представить, как это «ощущение» течёт из камня в мою руку, сгущается в кулак. И ударил по висящему автомобильному покрытию, служившему грушей.

Раздался не глухой удар, а странный, сухой хлопок, будто лопнул воздушный шарик. Покрышка не просто качнулась — она дёрнулась резко и неестественно, а на её поверхности осталась лёгкая опалённая метка.

Я отскочил, испуганно глядя на свой кулак. Он не болел. Но по коже бежали мурашки, а в ладони камень на секунду вспыхнул ярче.

— Вот чёрт, — прошептал Бурда, подходя ближе и трогая опалённое место. — Электромагнитный импульс слабый, но... Бывает же. Ладно на сегодня. Довольно. Если перегрузишься — из тебя не искра, а хлопушка получится.

Настроение после тренировки было приподнятым, несмотря на усталость. Я таки смог что-то сделать. Не просто почуять опасность, а ответить. Правда, способ был странный: чтобы кого-то ударить, мне нужно было сначала десять минут медитировать с булыжником в руках. В драке меня за это время уже десять раз успели бы прибить. Но начало!

Эйфория длилась ровно до ужина. Когда я зашёл в столовую (большой брезентовый шатёр), разговор там резко оборвался. Все смотрели на меня, но не как раньше. Взгляды были тёмными, недобрыми.

Лана сунула мне миску и тихо сказала:

— Пленный сбежал. Не сам. Ему помогли. В лагере.

Я почувствовал, как кровь отливает от лица.

— И?

— И теперь шепчутся. Что слишком много внимания к новичку. Что из-за тебя и «Искры» этой лагерь на мушке. Что пока ты тут, покоя не будет. Ешь и вали отсюда. Нечего тебя тут как зверька в клетке разглядывать.

Я вышел, неся миску, и сел есть в одиночестве у стены гаража. Еда была как пепел. Шёпот — он страшнее крика. И он уже был здесь, внутри стен. Я стал не просто целью для внешних врагов. Я стал проблемой для своих. Или для тех, кто просто боялся, что моё присутствие принесёт беду.

Именно в этот момент, когда казалось, что хуже уже некуда, в голове раздался тот самый, давно молчавший, саркастический голос.

«О, кажется, наш протагонист дошёл до классического сюжетного поворота „Изгой в своём доме“. Предсказуемо, но эффективно. Ну что, Артур, готов к тому, чтобы равновесие пошатнулось по-настоящему? Скажи, что да — и я придумаю что-нибудь эдакое. Например, нашествие мутантов-кротов. Или чтобы Бурда обнаружил в своём борще „молневик“, а может, Моська оживёт, мутирует и поубивает поллагеря? Шутка. Но только отчасти».

Я стиснул зубы, сжимая пустую миску так, что пальцы побелели.

— Уйди, — прошипел я мысленно. — Я и сам справлюсь.

«О, уверен? Ладно, ладно. Посмотрим, как ты справишься с этим. Подсказка: завтра на рассвете. Будь готов, Искра. Или стань пеплом».

Голос исчез, оставив после себя леденящее душу предчувствие. Не соматическое, а стопроцентно авторское. Завтра на рассвете что-то должно было случиться. И это «что-то» не сулило ничего хорошего.

Я поднял голову и посмотрел на тёмное, затянутое пеленой небо. Ни звёзд, ни луны. Только мгла. Как и в моих перспективах. Но в кармане лежал тёплый камень. А в сарае — плюшевый кот. И, кажется, пора было перестать быть удобным для всех. Пора было, как сказал Гном, принимать решения. Даже если они будут неправильными. Даже если завтра на рассвете.

Бухтарма

Предчувствие — штука противная. Особенно когда оно авторское и висит в воздухе, как обещание стоматолога. «Завтра на рассвете» — это не «завтра после обеда, может быть». Это конкретика. Поэтому в тот вечер я лег спать, как на иголках, и просыпался от каждого шороха, ожидая, что вот-вот в лагерь ворвутся орки, мутанты-кроты или, на худой конец, очень разозлившаяся миссис Петрова с учебником логарифмов.

Но ничего. Ни в час, ни в три, ни в четыре. К пяти утра я уже почти уверился, что Автор просто троллит меня в особенно изощрённой форме, и начал потихоньку отключаться. Именно в этот момент, когда сознание поплыло в сладкую муть предрассветного сна, всё и началось.

Не с сирены, не с выстрелов. С вони.

Такой резкой, пронзительной и тошнотворной, что я сел на нарах, чуть не задохнувшись. Это был запах тухлых яиц, смешанный с жжёной резиной и чем-то сладковато-гнилостным. Запах, который не просто неприятен — он физически лез в горло, щипал глаза и заставлял желудок делать сальто.

По лагерю прокатился нестройный хор ругани, кашля и вопросов.

— Что за чертовщина?!

— Газы! Химзащиту!

— Да это не газы, это кто-то вонючий костёр развёл!

Я натянул робу, сунул ноги в ботинки и выскочил из сарая. Картина открылась сюрреалистическая. Лагерь тонул в густом, желтовато-зеленоватом тумане, который стелился по земле, цепляясь за постройки и ноги проснувшихся сталкеров. Люди метались, кто-то пытался надеть противогазы, кто-то просто стоял и кашлял, закрывая лицо тряпкой. В воздухе висело нечто среднее между паникой и всеобщим бешенством.

«Ну что, Искра? Как тебе моё скромное начало нового дня? Никакого банального штурма. Просто... атмосферные неприятности. Надеюсь, ты оценил креатив».

— Оценил! — прошипел я, завязывая на лице кусок ткани, смоченный водой из фляжки. — Идиотская задумка! Это что, твой уровень? Вонючий туман?

«О, это только прелюдия, дорогой. Это не просто туман. Это — аномалия "Бухтарма". Мигрирующая. Крайне редко заходит так далеко от болот. Но я подумал... а почему бы не направить её сюда? Для реализма. Она абсолютно безвредна, если не считать того, что запах может снести башню даже у берсерка, а видимость — ноль. Идеальные условия для... ну, ты скоро увидишь».

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Безвредная аномалия, создающая идеальный хаос и нулевую видимость. Это была не атака. Это была декорация. Для чего-то ещё.

Из тумана материализовалась фигура Бурды. На нём был противогаз, но даже сквозь стёкла было видно, как он судорожно хмурится.

— Ковбой! Ты цел? Видишь что-нибудь?

— Только вонь! — крикнул я в ответ. — Что происходит?

— Аномалия накрыла! С периметра докладывают — видимость два метра, не больше. Все посты ослепли! Иди к Ревансу, помогай координацией!

Я кивнул и, пригнувшись, побежал в сторону дома Реванса, стараясь не налететь на кого-нибудь. Туман был густым, как суп, и плавился при свете редких фонарей в жутковатые световые столбы. Вдруг я услышал спереди голоса — взволнованные, резкие.

— ...должны были сегодня утром вернуться! Группа ушла три дня назад за медикаментами на старую аптеку! В такую дрянь они точно не вляпались бы сами!

— Спокойно, — это был голос Реванса, звучавший неестественно ровно сквозь ткань. — «Бухтарма» мигрирует быстро. Они могли выйти из неё так же внезапно, как и мы в неё вошли. Держим периметр и ждём.

Я протиснулся к нему.

— Я здесь. Что делать?

Реванс мельком глянул на меня, и в его взгляде читалась та же догадка, что была у меня: это не случайность.

— Бери рацию. Стой у меня. Если с постов будут доклады — принимай, дублируй. Бурда организует внутренние дозоры. Никто не ходит по одному.

Я взял тяжёлую армейскую рацию и занял позицию у стены дома, чувствуя себя полным идиотом. Я, мальчик с онлайн-школы, теперь координирую оборону лагеря в условиях вонючего апокалипсиса. Если бы мне полгода назад кто-то это сказал, я бы посоветовал ему полечиться.

Шло время. Туман не рассеивался. Паника потихоньку сменилась напряжённым ожиданием. Люди стояли на позициях, всматриваясь в мерзкую желтизну перед собой. В рацию то и дело доносились доклады:

— Пост «Северный», ничего не видно, только воняет.

— Пост «Южный», тихо.

— «Восточный», слышал какой-то шум, похожий на шаги, проверил — никого.

И тогда, ровно через час после начала этого ада, когда нервы у всех были на пределе, с «Западного» поста, того самого, где обычно сидел Бурда, раздался не доклад, а резкий, прерывистый крик, заглушённый помехами:

— ...атака! Они в туман... нас...!

И тишина. Попытки выйти на связь ни к чему не привели.

В лагере всё замерло на секунду. Потом Реванс сорвался с места.

— Гном, Вега, ко мне! Группа немедленного реагирования! Бурда, держи оборону здесь! Ковбой — ты со мной!

— Я? — вырвалось у меня. На «вылазку с Ревансом» я как-то не рассчитывал. Вега? Кто это вообще? Я этого имени раньше не слышал.

— Твоя «чуйка». Она может быть единственным, что сработает в этой дымке. Быстро!

Из тени у стены дома вышел человек, которого я раньше если и видел, то мельком. Он был невысок, одет в комбинезон, сшитый из кусков разного камуфляжа, и странную шляпу с полями. На поясе у него болтались не гранаты, а какие-то склянки, приборчики и пакетики с травой. Это был Вега. Он не нёс огромного снайперского ружья, как Сова. В его руках был карабин, но выглядел он так, будто его больше использовали для отбивания веток, чем для стрельбы. Его лицо было молодым, но с глубокими морщинами у глаз — от постоянного прищура. И глаза... они были очень спокойными и очень внимательными. Он кивнул Ревансу и бесшумно двинулся за нами.

Мы рванули к западной стене — Реванс, Гном, Вега и я, пытаясь не отставать на своей ноющей ноге. Туман здесь был ещё гуще. Прожектор с вышки выхватывал лишь клубящиеся жёлтые вихри. На посту никого не было. Автомат Бурды валялся на земле, рядом — разбитая рация. Ни крови, ни следов борьбы. Как будто людей просто стёрли ластиком.

— Ворота! — резко сказал Вега. Его голос был негромким, сиповатым, но очень чётким. Он не указывал, а просто констатировал факт. Массивные створки ворот, собранные из металлических листов, были приоткрыты. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы протиснуться человеку. Снаружи туман казался ещё плотнее, непроглядной стеной.

— Не могли просто так открыться, — пробормотал Гном, осматривая механизм. — Кто-то изнутри поддал.

Предательство. Мысль повисла в воздухе, тяжелее тумана.

— Преследовать? — спросил Гном, глядя на Реванса.

Тот колебался. Уйти в туман, где ноль видимости, где неизвестно сколько врагов... это было самоубийством.

И тут моя «чуйка», до сих пор молчавшая, вдруг сработала. Не как тогда, на складах — чётко и направленно. Нет. На этот раз это был взрыв паники где-то в солнечном сплетении. Острая, режущая тревога, направленная не на туман перед нами, а... назад. В сердце лагеря.

Я схватился за грудь, едва не закашлявшись от вони и внезапного спазма.

— Не туда... — выдохнул я. — Это... отвлекающий манёвр. Их цель... не граница. Они уже внутри. Или... хотят пробраться внутрь. Другой путь.

Реванс посмотрел на меня, потом на открытые ворота, потом снова на меня. На его лице шла внутренняя борьба. Логика говорила преследовать. Интуиция (моя, во всяком случае) кричала о ловушке.

«Бинго, Артур! Нашёл верную ниточку в моём клубке! Но не торопись радоваться. Пока вы тут думаете, они уже действуют. Тише воды, ниже этой вонючей травы».

— Гном, Вега — наверх, на вышки, максимальный обзор! Ковбой — со мной, обратно, к складам! — Реванс принял решение. Быстрое и рискованное. Он поверил мне.

Мы побежали обратно, петляя между бараками. Лагерь, обычно шумный и оживлённый, был похож на город призраков. Люди затаились на позициях, в щелях, всматриваясь во тьму. Идеальные условия для диверсанта, который знает, куда идти.

Мы неслись мимо гаража Старика, когда услышали звук — не выстрел, а глухой удар, треск ломающегося дерева и подавленное ругательство оттуда. Реванс изменил курс, и мы ворвались внутрь.

Картина была достойна плохой комедии. Посреди мастерской, в клубах въевшегося сюда тумана, стоял Шнырь. Он был не один. Перед ним, прижимая к груди ящик с какими-то приборами, топтался Старик. А между ними, опрокинув верстак, лежал... плюшевый кот. Мой Моська. Видимо, я выронил его, когда выбегал.

— Не подходи, дед! — шипел Шнырь. В его руках был не автомат, а большой гаечный ключ. — Я только своё беру! Мне положено!

— Положено? — взревел Старик, и его усы задрожали от ярости. — Мне положено твою башку открутить, как ржавый болт! Это мои детекторы! На что они тебе?

— На жизнь! На проход! «Чистые» платят за технологии! А ты тут свой НИИ развёл, пока мы пули ловим!

Всё стало на свои места. Шнырь. Он и открыл ворота, он вывел пост, чтобы создать панику и отвлечь внимание. А сам рвался сюда, за «технологиями» Старика, чтобы сдать их «Чистым» в обмен на что-то. На безопасный проход? На миску похлёбки побольше?

— Шнырь, — тихо сказал Реванс, входя в круг света от одинокого фонаря. — Опусти ключ.

Тот вздрогнул, обернулся. Увидев нас, его лицо исказилось от страха и злобы.

— Всё! Всё кончено! Из-за этого выродка! — он ткнул ключом в мою сторону. — Из-за его камня, из-за его «искры»! Они теперь сюда не отстанут! Я просто хочу выжить!

— Выжить, предав своих? — голос Реванса был холоден как лёд. — Положи ключ. Это последний раз, когда я прошу.

Внезапно Шнырь дико засмеялся. Истерично, надрывно.

— Своих? Какие вы свои? Вы — банда, которая держится на силе этого, — он кивнул на Реванса, — и на прибамбасах этого старика! Я здесь никто! А у них... у них порядок! У них идея! Они очистят этот мир от всего этого... дерьма! — Он рванул ящик из ослабевших рук Старика и отступил к дальней стене, к запасному выходу, заваленному хламом. — И я начну с вас!

Он швырнул гаечный ключ не в нас, а в потолок, в самодельный светильник — банку с проводкой. Раздался хлопок, искры, и свет погас. На секунду воцарилась тьма, прорезаемая только тусклым свечением из тумана за дверью. Я услышал шорох, топот, звук отодвигаемого хлама.

— Держи его! — крикнул Реванс, но было уже поздно. Шнырь, жертвуя ящиком (он с грохотом упал), юркнул в проделанную им же щель в завале и исчез в желтоватой мгле.

Гном, прибежавший на шум, выстрелил вдогонку, но пули лишь цокнули по металлу снаружи.

— Чёрт! — выругался Реванс, подбирая ящик. — Вега! На вышке! Видишь его?

В рации послышался не голос Совы, а тот же сиповатый, спокойный голос Веги:

— Нет. Туман слишком густой для глаз. Но... северо-восток. Запах меняется. Не «Бухтарма». Человеческий пот, сталь, синтетика. Группа, шесть... нет, семь человек. Идут быстро, знают дорогу. Минут через пять будут у восточной стены, у дренажного канала.

Шнырь успел. Он не просто сбежал. Он вывел их прямо к нам, пока мы возились с ним здесь. Ловушка захлопнулась. Отвлекающий манёвр у ворот, диверсант внутри, и теперь основная группа идёт на штурм с другой стороны, пользуясь слепотой наших постов.

Я стоял, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Страх, да. Но ещё и какое-то странное, чистое бешенство. Из-за этого подонка, из-за его трусости, из-за этой всей дурацкой ситуации с вонючим туманом. Рука сама полезла в карман и сжала «молневик». Он был тёплым, почти горячим, и пульсировал в такт моей ярости.

«Вот это да! Накал страстей! Предательство! Надвигающийся штурм! И наш герой с магическим камушком в кармане. Что же ты будешь делать, Артур? Опять монтировку швырять? Только в этот раз я твой пируэт прямо в Реванса направлю».

— Заткнись, — мысленно прошипел я. — Я придумаю что-нибудь... электромагнитное.

Я вытащил камень. В полумраке гаража он светился мягким синеватым светом, и от него бежали по моей руке мелкие, злые искры.

— Реванс, — сказал я, и голос мой прозвучал неожиданно твёрдо. — Они идут с востока, где старый дренажный канал и куча металлолома?

Реванс и Гном переглянулись. Мы ничего не говорили о дренажном канале. Это сказал Вега по рации.

— Да, — медленно ответил Реванс. — Как ты...?

— Я не знаю. Камень... или чуйка. Но они пойдут там. И они не ждут, что их уже ждут. Дай мне Гнома и двух человек. И... всё, что может громко шуметь и ярко светить.

Реванс смерил меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Гном, с ним. Бери Витька и Михалыча. Делайте, что он скажет. У вас три минуты. Мы остальные займём оборону на основном рубеже.

Гном, хмурый и сосредоточенный, уже был рядом.

— Что за план, «Искра»? Ослепить и оглушить?

— Типа того, — сказал я, лихорадочно соображая. — У Старика же были эти... звуковые петарды от кротов? И осветительные патроны?

— Есть, — отозвался из темноты Лев Матвеевич, уже копошащийся у полок. — Но эффект локальный.

— Локального и надо. Мы не будем с ними драться. Мы устроим им... неожиданную проверку на профпригодность.

План был прост до идиотизма. Как, впрочем, и все мои планы, если честно. Но других не было, а «Чистые» уже лезли.

Мы с Гномом и двумя сталкерами залегли у восточной стены за грудой ржавых бочек. Туман вонял так, что даже тараканы, наверное, нюхали и думали: «Ну его нафиг, выживем как-нибудь в другой раз».

— Если меня сейчас съедят, — прошептал я Гному, — запишите в рапорте, что я умер с монтировкой в зубах.

— Ты с монтировкой даже суп мешать не умеешь, — буркнул он.

И тут в голове раздался голос Веги. Без предупреждения, просто взял и заговорил. Я аж вздрогнул.

«Искра, слышишь?»

— Ты... ты в моей голове? — мысленно спросил я, чувствуя себя полным идиотом. Мало мне Автора, теперь ещё и следопыт в черепной коробке поселился.

«Нет. Камень резонирует. Не отвлекайся. Семь человек. Пятьдесят метров. Ждут сигнала».

— Семь, — передал я Гному. — Пятьдесят метров. Ждут команды.

Он кивнул и достал «Кротобой-3000» — хлопушки, которые, по словам Старика, могли оглушить не только крота, но и его прабабушку на том свете. Название дурацкое, но внушало надежду.

«Начинают», — скомандовал Вега.

— Теперь! — выдохнул я.

Гном швырнул хлопушку в груду металлолома. ГУУУУМ! Земля вздрогнула, туман на секунду отхлынул. Я высунул руку с камнем и толкнул. Мысленно. Не ударил, а именно толкнул — всю свою злость, страх и желание, чтобы они убрались.

«Молневик» полыхнул синим. Никого не убил — спасибо и на том. Но все рации, фонари и даже какие-то пищалки на поясах «Чистых» разом сдохли. Они замерли, как статуи, слепые и глухие в этом световом аду.

«Хорошо. Давай свет», — беспристрастно отметил Вега.

— Осветительные! — крикнул я.

Витька и Михалыч, не будь дураками, пальнули из подствольников. Два белых шара взмыли в небо и зависли прямо над головами «Чистых», залив всё вокруг нестерпимым, почти хирургическим светом.

Картина маслом: семь человек в позах «куда бежать» и «зачем я вообще сюда пришёл». Командир, высокий мужик в тёмной куртке, щурился и выглядел так, будто его только что облили холодной водой и сказали, что пенсию отменили.

Тут из мегафона грянул голос Реванса:

— Следующий шаг — и вы все будете лежать здесь! Бросайте оружие! Вы в капкане!

Это был блеф чистой воды. Но выглядело внушительно. Особенно на фоне двух солнц над головой и мёртвой тишины, в которой не работало ничего электронного.

И тут меня понесло. Сам не знаю зачем.

— Передавайте привет Шнырю! — крикнул я из-за бочек. — Скажите, что его ключ мы коту на подстилку отдали!

Гном рядом закашлялся, пытаясь не заржать. Витька и Михалыч переглянулись с выражением «этот пацан точно того».

Секунда тишины. Командир «Чистых» помолчал, потом махнул рукой назад. Не вперёд, а назад. В туман.

Они отступили. Молча, быстро, унося с собой унижение и, подозреваю, пару новых выражений для своего словаря.

Мы стояли, пока световые шары не погасли. Тишина вернулась — густая, вонючая, но теперь в ней чувствовалось облегчение.

Гном выдохнул и похлопал меня по плечу:

— Ну ты даёшь, Искра... «Коту на подстилку»... Я чуть «Кротобой» себе в штаны не уронил.

— Сам не понял, как вышло, — честно признался я, разжимая ладонь. Камень был просто тёплым. Притворяется невинным, хитрый булыжник.

В рации раздался голос Веги, ровный и чуть уставший:

«Цель ушла за периметр. Туман рассеивается. Искра, ты потратил много энергии. Рекомендую подкрепиться».

Гном хлопнул меня по плечу:

— Слышал? Даже Вега говорит — жрать иди. Пошли, герой.

Мы побрели в лагерь. Туман рассеивался, люди вылезали из укрытий. Кто-то хлопал меня по спине, кто-то просто кивал. Шныря не нашли — и, честно говоря, я не особо расстроился.

Реванс встретил у ворот, скрестив руки.

— Камень?

— Камень.

— Чуйка Веги?

— Без него мы бы не поняли, где они.

Он кивнул и посмотрел на небо.

— Иди ешь. Потом поговорим.

Я пошёл к столовой. Всё болело, внутри было странное, тёплое чувство. Мы выстояли. Я выстоял. И даже пошутить успел. Значит, не всё потеряно.

Реванс кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение. Не к герою. К инструменту, который оказался чуть более универсальным, чем ожидалось.

— Ладно. Штурм отбили. Предателя выявили. Аномалия уходит. — Он взглянул на проясняющееся небо. — День только начался. Иди, поешь. А потом... потом, Артур, нам с тобой надо серьёзно поговорить. О том, что делать дальше. С тобой. И с тем, что за тобой охотится.

Вечером, как и обещал, за мной пришёл Реванс. Мы снова поднялись на вышку. На этот раз там, прислонившись к перилам, уже стоял Вега. Он что-то жевал, глядя в лес, и, кажется, что-то напевал себе под нос.

— Ситуация поменялась, Артур, — начал Реванс без предисловий, глядя вдаль. — Раньше ты был пассивной мишенью. Теперь ты — активный игрок. Неопытный, но игрок. «Чистые» не простят сегодняшнего унижения. Они будут давить. И не только их. Слухи об «Искре» уже пошли по лесу. Другие группировки, мародёры, просто отчаявшиеся — все захотят либо заполучить тебя, либо уничтожить, чтобы не достался другим. Лагерь стал крепостью, но даже у крепостей есть предел.

Он обернулся и посмотрел на меня прямо.

— Поэтому завтра утром ты уходишь.

От этих слов у меня похолодело внутри.

— Вы... выгоняете меня?

— Нет. Ты отправляешься с заданием. И с напарником. Тебе нужно добраться до Новой Твери.

Я просто остолбенел. Новая Тверь? Тот самый пункт выживших, до которого, как до Китая калекой?

— Зачем? — выдавил я.

— Во-первых, это единственное относительно безопасное место, куда тебя не смогут быстро достать «Чистые». Там свои порядки, своя охрана. Во-вторых, там есть человек. Учёный. Вернее, бывший учёный. Он до катастрофы изучал аномальные явления. Если кто и сможет понять, что с тобой происходит и как это контролировать, то только он.

— А почему он должен мне помогать?

— Потому что я ему когда-то жизнь спас. А он мне — информацию. Он в долгу. И потому что твой случай — это, возможно, ключ к пониманию всего, что творится. Не только для тебя. Для всех. И, в-третьих, — Реванс усмехнулся, — потому что пока ты здесь, ты как магнит для неприятностей. Нам нужно время, чтобы перестроить оборону, залатать дыры, оставленные Шнырём. А ты... ты будешь делать то, что должен делать любой сталкер в твоей ситуации: идти к специалисту.

Всё это обрушилось на меня, как та самая ударная волна. Уходить. Снова в лес. Снова одна нога здесь, другая — там, где страшно.

— А кто... напарник? — спросил я, с опаской глянув на молчащего Вегу.

Реванс кивнул в его сторону.

— Вега. Он лучший следопыт и знаток аномалий, что у нас есть. Он может провести тебя через леса так, чтобы вы не попали ни в одну «Бухтарму», и, что важнее, чтобы вас не нашли по следам. Он знает тропы, которые не нанесены ни на одну карту. Его чутьё на опасность не хуже твоего, только основано не на камнях, а на... ну, он сам тебе расскажет, если захочет.

Вега закончил жевать, обернулся. Его спокойный взгляд скользнул по мне.

— Тяжело в учении, — произнёс он своё первое за весь вечер предложение, обращённое ко мне. — Легко под радиоактивным дождём. Собирай рюкзак. Только не забудь своего кота. Он, кажется, тоже часть твоего... резонанса.

Я взял жетон, который протянул Реванс. Он был холодным и тяжёлым.

— А если... если «Чистые» найдут нас по дороге?

— Тогда, Артур, — Реванс положил руку мне на плечо, и его взгляд стал стальным, — ты вспомнишь всё, чему тебя здесь учили. И сделаешь то, что должен. Чтобы выжить. Не ради подвига. Ради того, чтобы дойти.

Вега спрыгнул с перил и, кивнув Ревансу, бесшумно начал спускаться по лестнице вниз.

— До рассвета, — бросил он на прощание, не оборачиваясь.

Я остался на вышке один. Уходил. Опять. Но на этот раз не как беглец, а как сталкер. С заданием. С новым, странным и пугающе спокойным напарником. С шансом, пусть и призрачным, узнать правду.

Из кармана я вынул «молневик». Он тихо светился в темноте.

— Ну что, булыжник, — прошептал я. — Теперь у нас ещё и человек-детектор аномалий в команде. Интересно, у него в карманах тоже что-нибудь потрескивает?

Камень, конечно, ничего не ответил. Но в его молчании чувствовалось какое-то... одобрение. Или предвкушение. В общем, завтра на рассвете начинался новый, совершенно непредсказуемый этап. А пока нужно было идти спать. И крепко. Потому что с таким напарником, как Вега, уснуть в пути могло и не представиться возможности.

Слёзы леса

Собраться в путь под девизом «Завтра на рассвете» оказалось делом нехитрым. Особенно когда большую часть необходимого тебе уже суют в руки. Лана впихнула мне в рюкзак завёрнутый в тряпку паёк: сухарь, кусок сала и три банки тушёнки с большой коровой, которые я когда-то нашёл в машине Антона Орлова. Старик Лев Матвеевич на прощанье сунул мне в руку самодельный «пищал» — прибор, похожий на калькулятор, который должен был пищать вблизи радиации.

— На большее у меня для тебя нет времени, — проворчал он. — А то бы сделал тебе бронелифчик из сковородки. Удачи, Искра. Не сгори.

Реванс вручил мне пистолет — тот самый, от Орлова — и два полных магазина.

— Возвращай его, когда вернёшься, — сказал он просто. В его тоне была такая уверенность, будто «когда» — это не предположение, а факт. Может, он тоже что-то чувствовал? Или просто умело блефовал.

Бурда просто хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел, и буркнул:

— Не подведи, хромоногий.

Я кивнул. Слова застревали в горле. Что тут скажешь? «Спасибо, что не бросили»? «Буду скучать по вашей вонючей каше»?

На рассвете, когда серое небо только начинало светлеть до цвета мокрого асфальта, я стоял у чёрного хода. Со мной был мой рюкзак, пистолет, камень, кот Моська и чувство, будто меня снова выдернули с тёплой (условно) кровати и бросили в холодную воду. И тут появился Вега.

Он вышел из утреннего тумана, который сегодня был обычным, а не вонючим, бесшумно, как призрак. Выглядел он... так же, как вчера. Тот же пёстрый комбинезон, та же дурацкая шляпа, те же склянки на поясе. Но в холодном свете зари его лицо казалось ещё более измождённым. Тени под глазами были глубокими, как овраги, а во взгляде читалось не просто спокойствие, а какая-то ледяная, отрешённая усталость. Он не поздоровался. Он просто посмотрел на меня тем своим безэмоциональным взглядом и кивнул в сторону леса.

— Пойдём. Пока роса не сошла, следов меньше.

Его голос звучал ровно, монотонно, без капли энтузиазма. Как будто он вёл меня не в опасное путешествие, а на скучную лекцию, на которую его заставили пойти.

Мы шагнули за стену, и лагерь остался позади. Сначала мы шли молча. Я пытался идти тихо, как учили, но по сравнению с Вегой я топал, как слон в железных башмаках. Он двигался так плавно, что, казалось, не шевелил веток, а обтекал их. Через полчаса я уже выбился из сил, пытаясь соответствовать его темпу.

— Мы... можем чуть медленнее? — выдохнул я. — Нога...

Вега остановился, не оборачиваясь.

— Нога будет болеть. Радиация будет жечь лёгкие. «Чистые» будут стрелять. Это — данность. Скорость — переменная. Идёшь медленнее — дольше находишься в опасности. Выбирай.

Он сказал это так, будто перечислял погоду на неделю: дождь, снег, возможен апокалипсис. Я стиснул зубы и заковылял дальше. Понял. Сочувствия ждать не приходится.

Первую остановку он сделал только через три часа. Мы вышли на опушку, откуда открывался вид на долину, затянутую утренней дымкой. Вега сел на камень, достал из кармана комок какого-то тёмного хлеба и начал медленно его есть, глядя в пустоту.

— Можно... присесть? — осторожно спросил я.

— Мир не запрещает, — ответил он, не глядя. — Он только наказывает за неверный выбор места. Там, где ты стоишь, два месяца назад была «кипятина». Сейчас она ушла. Но земля помнит.

Я отпрыгнул от своего места, как от раскалённой плиты, и осторожно присел на другой камень, подальше.

— Как вы... как ты узнал?

— Трава, — коротко бросил он. — Она растёт иначе. Криво. Будто боится своего же корня. И пахнет... предсмертным потом. — Он отломил кусок хлеба и протянул мне. — Ешь. Ты шумишь пустым желудком. Это раздражает.

Я взял хлеб. Он был чёрствым и безвкусным, но я был слишком голоден, чтобы привередничать.

— Вы всё время... всё такое чувствуете? Запахи, траву?

— Чувствую, — он сделал паузу, его взгляд стал каким-то отсутствующим. — Слишком много. Иногда кажется, что слышу, как растёт мох. Как муравьи советуются, обходя лужу. Как земля ноет на старых ранах — от снарядов, от аномалий, от... массовых могил. — Он повернул ко мне своё бледное лицо. — Это не дар, Артур. Это проклятие. Постоянный шум. Белый шум из боли этого мира. И твой камень... он в этом шуме — как крик. Очень громкий, очень чёткий крик.

Меня передёрнуло. Я невольно сжал карман, где лежал «молневик».

— И... и как вы с этим живете?

Вега странно улыбнулся. Это была не весёлая, а какая-то сломанная, печальная улыбка.

— А я и не живу. Я просто ещё не умер. Есть разница. — Он встал, отряхнул крошки. — Пошли. До полудня нужно пройти болотистую часть. Пока «болотные огни» спят.

Дальнейший путь стал для меня не просто физическим испытанием, а погружением в мир чужого, тихого безумия. Вега говорил мало, но его редкие реплики повергали в ступор. Он мог внезапно остановиться и сказать: «Здесь кто-то очень испугался. Неделю назад. Страх ещё висит, как гарь». Или, глядя на совершенно обычную, на мой взгляд, поляну, пробормотать: «Слишком тихо. Птицы замолчали не из-за нас. Здесь что-то есть. Что-то, что даже птицам не нравится». И мы обходили за три версты.

Он не был похож на героя. В нём не было брутальности Бурды, мудрости Реванса или яростной изобретательности Старика. Он был похож на очень уставшего, очень чувствительного призрака, который по ошибке задержался в мире, где всё причиняет ему боль. Но его знания были бесценны. Благодаря ему мы ни разу не попали даже в намёк на аномалию, обошли все свежие следы (он различал, человеческие они или звериные, по тому, «как земля плачет под ними»), и ни одно живое существо нас не потревожило.

К вечеру мы вышли к ручью. Вода была относительно чистой. Вега, прежде чем позволить мне подойти, долго стоял на берегу, смотря на струйки.

— Слёзы леса, — наконец произнёс он. — Сегодня они горькие, но не ядовитые. Можно пить.

Пока я пил и наполнял фляжку, он сидел на корточках и гладил мох на камне, будто утешая его.

— Ты... ты с деревьями тоже разговариваешь? — не удержался я от вопроса, в котором смешались любопытство и лёгкий ужас.

Вега поднял на меня глаза.

— Они не разговаривают словами. Они... излучают. Старая сосна там, — он махнул рукой, — она вся в тревоге. Её корни чувствуют пустоту под землёй — старый бункер, наверное, обвалился. Берёзы у ручья... они просто устали. Устали фильтровать эту боль из земли. Иногда я им сочувствую. — Он помолчал. — А иногда завидую. У них хотя бы корни есть. Они привязаны к своему месту страдания. А мы... мы таскаем своё с собой.

Наступила ночь. Вега не стал разводить костёр.

— Дым — это письмо для всех, кто умеет читать по небу, — объяснил он. Мы устроились в небольшой естественной нише под скалой. Он дал мне сесть спиной к камню, а сам устроился у входа, завернувшись в свой плащ-палатку. — Спи. Я буду слушать.

— А ты не спишь?

— Сон — это слишком громко. В нём свои голоса. А мне нужно слушать тишину. Вернее, шум, который в ней прячется.

Я попытался заснуть. Это было сложно. От усталости тело ныло, а в голове крутились слова Веги. «Я просто ещё не умер». Кем нужно было стать, чтобы так говорить? Что он видел такого, что сломало его настолько?

И тут, в темноте, когда я уже начал проваливаться в забытье, его голос раздался снова, тихий и ровный:

— Твой камень... он сегодня молчал. Почти. Только когда ты думал о лагере, он... пульсировал. Тоской. Это смешно. Булыжник, который скучает по людям.

— Он не булыжник, — сонно пробурчал я в ответ. — И не скучает. Он... часть всего этого.

— Всё — часть всего этого, — парировал Вега. — Я, ты, этот мох, тот труп воронья в двухстах метрах отсюда. Разница только в том, насколько сильно эта часть болит. Моя болит постоянно. Твоя — когда ты боишься или злишься. Камень... он просто отражает твою боль, усиливает её и превращает в искру. Красиво. И очень, очень грустно.

Я не нашёл, что ответить. Его слова висели в холодном ночном воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Я закрыл глаза, сжав в кармане тёплый «молневик». Он действительно был спокоен. И мне почему-то стало стыдно за свою тоску по лагерю, по людям, по чему-то простому. Вега, кажется, давно отчаялся найти что-то простое.

На следующее утро мы снова шли. Депрессивная, отстранённая манера Веги не изменилась, но я начал к ней привыкать. Это был не холод — это была глубокая, всепоглощающая усталость от мира. И в этой усталости была странная честность.

В полдень мы должны были пересечь старое поле, усеянное скелетами сельхозтехники. Вега замер на опушке, вглядываясь в ржавые остовы комбайнов.

— Нельзя, — сказал он наконец.

— Что нельзя? Поле-то ровное, — удивился я.

— Оно не ровное. Оно — мёртвое. И мёртвое притягивает мёртвое. Здесь... гул. Подземный. Как сердцебиение огромного червя. Аномалия, которой нет на картах. Её ещё не открыли, потому что те, кто чувствовал, как мы, либо обошли, либо умерли. Мы обойдём.

— Но это крюк в несколько километров! — взмолился я, чувствуя, как ноет каждая мышца.

Вега повернулся ко мне. В его глазах впервые появилось что-то кроме усталости — что-то вроде жалкого недоумения.

— Ты хочешь умереть быстрее? Есть более простые способы. Можно, например, выстрелить себе в ногу и кричать, пока не придут «Чистые». А можно идти в обход. Выбирай.

Я выбрал обход. Мы потратили три лишних часа, пробираясь через бурелом и болотце. Я злился, уставал, проклинал всё на свете. Вега шёл впереди, не оборачиваясь, его спина была прямая и безразличная к моему ворчанию.

И только когда мы выбрались на старую грунтовку на другом конце леса, я увидел то, что заставило моё сердце упасть в пятки. Вдалеке, на том самом поле, которое мы не пересекли, в небо взметнулся столб сизого, мерцающего дыма. Не огня, а именно странного, фосфоресцирующего дыма. И на миг показалось, что в нём что-то шевельнулось. Что-то огромное.

Вега, не глядя туда, лишь кивнул, будто подтвердил свой диагноз.

— Видишь? Иногда стоит слушать сумасшедших. Хотя бы потому, что они — единственные, кто не обманывает себя, говоря, что всё будет хорошо.

Он пошёл дальше по дороге, оставив меня смотреть на тот дым и на его ссутулившуюся спину. И впервые я подумал, что, возможно, его безумие — это не слабость. Это самая трезвая и самая грустная форма здравомыслия в мире, который сам давно сошёл с ума.

Мы шли ещё час, когда в голове вдруг зазвучал давно молчавший голос Автора. Он звучал приглушённо, почти шёпотом, будто боялся быть услышанным:

«Интересный персонаж у тебя в напарниках, Артур. Ходячее клиническое депрессивное расстройство с экстрасенсорным дополнением. Мне нравится. С ним точно не соскучишься. Кстати, насчёт скуки... ты не хочешь узнать, что это было за поле?»

— Не хочу, — мысленно буркнул я.

«Жаль. Ладно, держи пока сюрприз. Впереди, километров через пять, будет очень интересное место. С видом. И с историей. Вега его наверняка почувствует. Посмотрим, как он отреагирует... на своих».

Голос исчез. Я посмотрел на Вегу, который шёл впереди, не подозревая, что стал объектом авторского интереса. Что ж, у нас у всех теперь были свои тайные собеседники в голове. Только его, похоже, слышала не только психика, а весь этот искалеченный мир. И это было куда страшнее.

Друг на веки

К вечеру мы вышли к деревне. Не к той, где руины и пепелище, а к вполне себе целой. Дома стояли кривовато, но крыши не провалились. Кое-где даже стёкла в окнах остались. Деревня как деревня — таких сотни по всей стране. Только вот людей не видно.

— Есть кто? — спросил я, когда мы остановились у крайнего дома.

Вега уже стоял с закрытыми глазами, прислушиваясь к чему-то своему.

— Есть, — сказал он. — Один. В доме с синей крышей. И он нас заметил.

— Друг или враг?

— Пока не понял. Но оружие держит наготове. И не нервничает. Странно для одинокого человека в такой глуши.

— Оптимистично.

Я переложил пистолет в удобную руку. Мы двинулись к дому с синей крышей. Дверь была закрыта, но из трубы шёл дым. Кто-то топил печь. В этом мире топить печь днём — значит либо не бояться ничего, либо быть дураком. Или и то и другое сразу.

— Выходи! — крикнул Вега. — Мы не «Чистые». Проходим мимо. Переночевать нужно.

Тишина. Потом скрип половиц. Дверь приоткрылась — ровно настолько, чтобы в щель выглянул ствол обреза.

— Докажите, — раздался хрипловатый, но спокойный голос.

— А как? — спросил я. — Татуировку с надписью «Мы не „Чистые“» показать?

— Пошутить горазд, — голос чуть смягчился. — Ладно. Заходите. Но без глупостей. Оружие на виду держите, чтобы я видел.

Дверь открылась шире. На пороге стоял мужик. Лет пятидесяти, коренастый, с седой щетиной и цепкими, насмешливыми глазами. Одет в старый ватник и кирзовые сапоги. В руках — обрез, за поясом — что-то длинное, замотанное тряпкой.

— Извините за негостеприимство, — сказал он, пропуская нас внутрь. — Времена такие. Доверять — себе дороже.

— Понимаем, — ответил Вега.

Я зашёл следом и сразу заметил на стене, над столом, шомпол. Старый, из твёрдой стали, с потёртой рукоятью. Висел на двух гвоздях, как произведение искусства. Рядом — банка с какими-то железяками. Странный декор для апокалипсиса.

В доме было тепло. На плите стоял чугунок, в углу — топчан, застеленный старым одеялом, но аккуратно. На столе — кружка и краюха хлеба. Всё просто, почти бедно, но чисто. И пахло щами. Я сглотнул слюну.

— Вы откуда? — спросил хозяин, усаживаясь на табурет. — Не похожи на местных.

— Из лагеря Реванса. Идём в Тверь.

— А, — он кивнул. — Слышал про такой. Реванс — мужик толковый. Говорят, держался до последнего.

— Держался? — у меня ёкнуло сердце. — А сейчас?

Хозяин помолчал, покрутил в руках кружку.

— Не знаю. Слухи разные ходят. Одни говорят, что его лагерь разбили «Чистые». Другие — что он сам ушёл в леса с частью людей. Третьи — что всё ещё держится, просто ушёл в глухую оборону. Врать не буду — не знаю. Давно у меня никого оттуда не было.

Вега сел на лавку у стены, положил карабин на колени.

— А ты как здесь выживаешь? Один?

— Один, — хозяин усмехнулся, но без горечи. — Жена с дочкой уехали в Москву за неделю до... ну, вы поняли. Не вернулись. Я тут остался. Дом. Огород. Скотину зарезал, мясо засолил. До весны хватит. А там — как бог даст.

Я покосился на шомпол на стене.

— А это? — спросил я. — Память?

Хозяин проследил за моим взглядом и усмехнулся шире.

— А это, парень, не память. Это прозвище. Моё.

— Как это — прозвище? — не понял я.

— А так. Я — Шомпол. Меня так в лагере прозвали. Да я и сам уже забыл, как меня по-настоящему зовут. Лет пять назад, когда всё это только начиналось, на нас напали две шавки. Мутанты. Здоровенные, размером с телёнка. Одну я из обреза положил — повезло. А вторая уже на меня прыгнула. — Он снял шомпол со стены, покрутил в руках. — Я схватил то, что под руку попалось. А попался мне шомпол. Стальной, тяжёлый. Я им тварь прямо в горло и ткнул. Насквозь. Она даже взвизгнуть не успела. — Он снова повесил шомпол на место. — С тех пор я — Шомпол. А бывшее имя... оно там, вместе с женой и дочкой, в Москве осталось.

Я смотрел на него с уважением. Двух шавок — одним шомполом. Это вам не монтировкой кидаться с кривым пируэтом.

— А почему ты один? — спросил Вега. — В лагере бы тебя с руками оторвали. Опытный боец.

— Устал я от людей, — просто ответил Шомпол. — От их дрязг, от их глупостей, от их предательств. Устал смотреть, как вчерашние друзья режут друг другу глотки из-за банки тушёнки. Я воевал достаточно. Хочу тишины. Хотя бы до весны.

Он посмотрел на меня.

— А ты, парень, с камнем в кармане. Я чую. Не бойся, не отниму. Не в моих правилах.

— Откуда вы... — начал я.

— Чую, говорю. Старый я, опытный. У меня нюх на таких, как ты. Не первый раз встречаю.

— И что с ними случалось?

Шомпол помолчал.

— По-разному. Кто-то сгорал. Кто-то сходил с ума. Кто-то находил своё место. — Он посмотрел на Вегу. — Как этот, например. Тоже из таких? Слышащий?

Вега кивнул.

— То-то я гляжу, взгляд у него... отсутствующий. Как у покойника, который забыл, что умер.

— Спасибо за комплимент, — ровно сказал Вега.

— Не за что. — Шомпол встал и достал из печи чугунок. — Есть будете?

— Спрашиваешь, — сказал я, доставая миску.

Ели молча. Щи были густые, наваристые, с мясом. Дядька Шомпол — а я уже начал думать о нём только так — уплетал за обе щеки, не глядя на нас. Потом вытер рот рукавом и сказал:

— Ночуйте. Завтра я с вами пойду. До Твери. Провожу.

— Зачем? — удивился я.

— Затем, что они, — он кивнул в сторону окна, — не оставят меня в покое. Чуют, что один я. И земля у меня хорошая, и огород. А вас двое, и вы вооружены. Вместе веселее.

— Откуда ты знаешь про «они»? — спросил Вега.

— А я их уже третий день вижу. Шныряют по краю деревни. Ждут, видно, когда я ослабею или уйду. — Он зло усмехнулся. — Не дождутся.

Ночью я проснулся от того, что Вега тряс меня за плечо.

— Тихо. Там кто-то есть.

Я сел. Шомпол уже стоял у окна, отодвинув занавеску.

— Трое, — сказал он шёпотом. — С фонарями. Те самые.

— «Чистые»? — спросил я.

— Нет. Мародёры. Местные отморозки. — Он снял со стены шомпол. — Сейчас я им устрою весёлую жизнь.

— Без шума, — сказал Вега. — Не надо стрельбы.

— А кто сказал про стрельбу? — Шомпол усмехнулся. — У меня есть кое-что поинтереснее.

Он вышел через заднюю дверь. Мы с Вегой замерли у окон. Прошло минуты три. Потом раздался глухой удар, вскрик, ещё удар. Тишина.

Шомпол вернулся через минуту, вытирая шомпол о тряпку.

— Готово. Не убили, но запомнят надолго. Уползли.

— Ты один справился с тремя? — не поверил я.

— Я справился с двумя шавками, — ответил он. — А эти — и не люди вовсе. Трусливое отребье. Такого и одним шомполом разогнать можно. — Он кивнул на дверь. — Спать, парень. Завтра в Тверь. Вега, ты первый караулишь, я потом.

— Почему я? — спросил Вега.

— Потому что я ужин готовил и двоих успокаивал. А ты просто сидел.

Вега не спорил.

Утром мы вышли втроём. Шомпол — впереди, с обрезом и шомполом за поясом. Вега — за ним, я — замыкающим.

— До Твери по лесу — дня два, — сказал Шомпол. — Если не торопиться.

— Мы торопимся, — ответил Вега.

— Тогда полтора.

Мы ускорили шаг.

«Шомпол — огонь, Артур, — прокомментировал Автор. — И история с шавками, и шомпол на стене, и этот его пофигизм. Отличный персонаж. С ним и писать веселее, и читать интереснее. Даже не верится, что я сам его придумал».

— Спасибо, — мысленно ответил я.

«Но расслабляться рано. До Твери ещё дойти надо. А там — новое приключение. Продолжай в том же духе».

Песочек это вам не шутки

Шли мы быстро. Шомпол задавал темп — не слишком быстрый, но и не такой, чтобы можно было расслабиться. Он двигался с той уверенной неторопливостью человека, который знает: спешка убивает, но медлительность — тем более.

— До Твери по лесу — полтора дня, — повторил он, когда мы остановились передохнуть у старого дуба. — Если без приключений.

— А с приключениями? — спросил я, доставая фляжку.

— Тогда — никогда.

Вега сидел на корточках в стороне и молча смотрел вглубь леса. Его лицо было напряжённым. Камень в моём кармане тоже слегка пульсировал — не сильно, но настойчиво. Как будто предупреждал: «Впереди что-то есть».

— Вега? — позвал я.

— Вода, — ответил он, не оборачиваясь. — Много воды. И что-то под ней.

— Болото, что ли? — спросил Шомпол.

— Больше. Топь. С аномалией.

— Обойдём?

— Можно. Но крюк — часа три.

— А напрямую?

— Риск.

Шомпол почесал затылок. Потом посмотрел на меня.

— Ну что, Искра? Как твой камень?

Я достал «молневик». Он светился ровно, без мигания. Спокойно.

— Не чувствует опасности, — сказал я. — Может, просто вода?

— Просто воды в этом мире не бывает, — ответил Шомпол. — Но три часа крюка — это три часа, которые «Чистые» могут использовать, чтобы нас перехватить. Идём напрямую.

Вега кивнул. Мы двинулись вперёд.

Болото появилось внезапно. Сначала просто сырость под ногами, потом хлюпанье, потом — чёрная, маслянистая вода между кочками. Деревья стояли кривые, облезлые, без коры. Тишина стояла такая, что закладывало уши.

— Идём за мной, след в след, — сказал Шомпол. — Я тут когда-то ходил. До аномалии.

— А после аномалии? — спросил я.

— А после аномалии тут никто не ходил. Но тропа должна быть.

Мы шли осторожно. Я смотрел под ноги, стараясь не наступать в тёмные лужи. Вега шёл за мной, почти не глядя вниз — он смотрел по сторонам и слушал.

— Остановитесь, — сказал он вдруг.

Мы замерли.

— Там, — он показал влево. Метрах в тридцати от нас, между деревьями, что-то двигалось. Не человек. Не зверь. Что-то бесформенное, серое, перетекающее с места на место.

— Аномалия, — сказал Шомпол. — «Зыбун». Жидкая, подвижная. Наступишь — засосёт.

— Как её обойти?

— Никак. Она движется.

Мы стояли и смотрели, как серая дымка ползёт к нам. Медленно, но неумолимо.

— Назад? — спросил я.

— Поздно, — ответил Вега. — Она уже нас почувствовала.

Камень в кармане нагрелся. Не сильно, но ощутимо. Я вытащил его. Он светился ярче обычного. И вдруг — я не знаю, как это объяснить — я понял, что нужно делать.

Я шагнул вперёд. Навстречу аномалии.

— Стоять! — крикнул Шомпол.

— Не бойся, — сказал я. — Камень знает.

Я поднял руку с «молневиком» и направил на серую дымку. Камень полыхнул синим. Разряд ударил в землю перед аномалией. «Зыбун» дёрнулся, отпрянул и начал медленно сползать в сторону, будто испугавшись.

— Как ты это сделал? — спросил Вега, когда опасность миновала.

— Не знаю. Просто... понял.

— Искра, — сказал Шомпол. — Она не только светится, но и командует.

Мы пошли дальше. Болото осталось позади.

К вечеру вышли к трассе. Старой, разбитой, с ржавыми остовами машин. Тверь была где-то близко — я чувствовал это по камню. Он пульсировал часто, как бешеный.

— Там, за поворотом, — сказал Шомпол, указывая на едва заметную тропу, уходящую в лес. — Пункт выживших. Тверской.

Мы пошли к воротам. Нас встретила охрана — двое парней с автоматами.

— Кто такие? — спросил один.

— Путники, — ответил Шомпол. — К учёному.

— К Кассиану?

— К нему.

— Оружие сдать, — сказал второй, протягивая мешок.

— Это ещё зачем? — возмутился Шомпол.

— Правила Твери. Без оружия — вход. С оружием — вход только вперёд ногами.

Шомпол выругался, но полез за пояс.

— Только попробуйте его поцарапать, — сказал он, отдавая свой шомпол.

— Не царапаем, — усмехнулся охранник. — Храним с уважением.

Мы вошли.

Цивилизованный Ковбой

Тверь оказалась не такой, как я представлял. Я думал, что увижу ещё один лагерь — сколоченные из досок бараки, грязь, вонь и запуганных людей. Но вместо этого передо мной раскинулся настоящий город. Не тот, что был до катастрофы, конечно, но что-то близкое. Дома стояли крепкие, некоторые даже с восстановленными крышами. Улицы были расчищены от обломков, а вдоль дорог горели фонари — настоящие, электрические, работающие от генераторов. Люди ходили по улицам без оружия в руках. Дети играли в футбол на пустыре. Женщины торговались у лотков с едой. Мужчины чинили машину у гаража. Это был не лагерь выживших. Это был островок нормальной жизни в море хаоса.

— Вот это да, — выдохнул я, оглядываясь по сторонам.

— Ага, — Шомпол сплюнул на землю. — Цивилизация. Аж противно.

— Привыкай, — ответил Вега. — Мы ненадолго.

Нас провели через центральную площадь — большую, вымощенную бетонными плитами, с фонтаном посередине. Фонтан не работал, но в нём была налита чистая вода, и вокруг него сидели люди. Они разговаривали, смеялись, ели. Как будто не было никакого апокалипсиса. Как будто мир не рухнул.

— Кто здесь главный? — спросил я у охранника, который нас сопровождал.

— Кассиан, — ответил он. — Бывший инженер. Он тут всё организовал. Говорят, он до катастрофы работал на электростанции. А теперь вот — наш мэр, учёный, изобретатель. Всё сразу.

— А люди его слушают?

— А куда деваться? Он умный. И справедливый. Если бы не он, Тверь давно бы развалилась.

Мы подошли к двухэтажному зданию из красного кирпича — бывшей школе. Внутри пахло книгами и йодом, и ещё чем-то металлическим — паяльником, что ли. Нас провели по коридору мимо классов, превращённых в лаборатории и мастерские. В одной комнате я увидел людей, склонившихся над картами. В другой — какие-то приборы, провода, мигающие лампочки. Это был не просто лагерь. Это был научный центр.

В кабинете на втором этаже нас встретил мужчина. Лет сорока пяти, крепкого телосложения, с короткой стрижкой и внимательными, цепкими глазами. Одет в потёртую, но аккуратную полевую куртку. На поясе у него висел не только детектор, но и пистолет. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и что-то писал. Когда мы вошли, он поднял голову и посмотрел на нас. Сначала на Шомпола, потом на Вегу, потом на меня. На мне он задержался дольше всего.

— Значит, ты и есть Искра, — сказал он, откладывая ручку. — Реванс много о тебе писал.

— Вы... вы знаете Реванса? — спросил я.

— Знаю. Мы вместе служили, ещё до катастрофы. Он был офицером, я — инженером. Потом мир рухнул, и мы разошлись. Он ушёл на юг, я остался здесь. Но связь поддерживаем. Радиограммы, голубиная почта, всё как в старые добрые времена. — Он улыбнулся, но улыбка была усталой. — Меня зовут Кассиан. И я знаю, зачем ты здесь.

— Знаете?

— Реванс написал мне. Он просит, чтобы я научил тебя контролировать твою силу. И, судя по тому, что я вижу, — он кивнул на мой карман, откуда торчал край «молневика», — ты уже начал её использовать. Но не умеешь управлять ею. Я прав?

— Правы, — честно ответил я.

— Тогда начнём. Но сначала — отдохните. Вы прошли долгий путь. Шомпол, Вега — вы тоже можете остаться. У нас есть место для всех.

Кассиан повёл нас в столовую — большой зал, где пахло горячей едой. Нас накормили супом, хлебом и чаем. Настоящим чаем, не той мутной жижей, которую я пил в лагере. Я ел и чувствовал, как тепло разливается по телу, как усталость понемногу отступает.

После еды Кассиан отвёл меня в отдельную комнату — маленькую, но чистую. С кроватью. С настоящей кроватью. С подушкой и одеялом. Я смотрел на неё, как на чудо.

— Отдыхай, — сказал Кассиан. — Завтра начнём тренировки. И, Артур... — он помолчал. — То, что ты нашёл, — это не просто артефакт. Это часть чего-то большего. Я пока не знаю, чего именно. Но я чувствую, что это важно. Очень важно. И опасно. Поэтому — отдыхай. Завтра будет трудный день.

Он вышел. Я сел на кровать, потом лёг. Настоящая кровать. Мягкая. Я закрыл глаза и почувствовал, как проваливаюсь в сон.

Но перед тем как уснуть, я услышал голос Автора. Тихий, спокойный.

«Ты дошёл, Артур. Молодец. Теперь начинается самое интересное. Отдыхай. Завтра ты узнаешь много нового. И не только о своём камне. О себе. О мире. О том, что было и что будет. Сладких снов, Искра».

Я улыбнулся. Автор был рядом. Он всегда был рядом. Даже когда молчал.

Утром меня разбудил стук в дверь. Я открыл глаза. В окно светило солнце — настоящее, яркое, тёплое. Я встал, натянул одежду и открыл дверь. На пороге стоял Кассиан. В руках он держал кружку с дымящимся чаем и какую-то папку с бумагами.

— Доброе утро, Артур. — Он протянул мне кружку. — Как спалось?

— Лучше, чем за последние две недели, — честно ответил я, принимая чай.

— Хорошо. Потому что сегодня тебе понадобятся силы. — Он вошёл в комнату и сел на стул. — Есть разговор.

Я сел на кровать, держа кружку в руках.

— О чём?

— О твоём камне. О том, что ты чувствуешь. О том, что ты можешь. — Кассиан открыл папку и достал оттуда несколько листов с диаграммами и схемами. — Я изучал аномалии много лет. Ещё до катастрофы. Я знал, что это может случиться. Не точно, но... чувствовал. Аномальные поля — это не просто радиация. Это искажение пространства, времени, материи. И твой камень — ключ к пониманию этого.

— Ключ?

— Да. Он резонирует с аномалиями. Ты сам это чувствуешь. Он может не только определять их, но и влиять на них. Ты можешь создавать разряды, управлять электричеством. Но это только начало. Ты можешь больше. Гораздо больше.

— Что именно?

— Ты можешь поглощать аномалии. Впитывать их энергию. Превращать их в свою силу. — Кассиан посмотрел на меня серьёзно. — Но это опасно. Если ты не научишься контролировать этот процесс, ты можешь потерять себя. Стать аномалией. Или хуже.

— Хуже?

— Стать монстром. — Он помолчал. — Я видел таких. Люди, которые пытались контролировать аномалии без подготовки. Они сходили с ума. Их тела менялись. Они переставали быть людьми. Я не хочу, чтобы это случилось с тобой.

— И что мне делать?

— Учиться. Тренироваться. Каждый день. Я буду помогать тебе. Вега тоже. Он чувствует аномалии так же, как ты, только по-другому. Он может научить тебя слушать мир. А я — контролировать силу. Вместе мы справимся.

Я кивнул. Внутри было странное чувство — смесь страха и возбуждения. Я боялся того, что могло случиться. Но я также хотел узнать, на что способен. Хотел стать сильнее. Не для себя. Для других. Для тех, кто верил в меня.

— Я готов, — сказал я. — Начнём.

Кассиан улыбнулся. Впервые за всё время его улыбка была искренней, тёплой.

— Тогда идём. У меня есть для тебя первое задание.

Мы спустились в подвал, где находилась лаборатория Кассиана. Там было темно, пахло озоном и машинным маслом. В центре комнаты стоял большой металлический стол, на котором лежали различные приборы, провода, детекторы. В углу стоял старый холодильник, в котором, судя по запаху, хранились не продукты, а химические реактивы.

— Садись, — Кассиан указал на табурет у стола. — Держи. — Он протянул мне кабель от осциллографа. — Это детектор аномальной энергии. Он показывает, как твой камень взаимодействует с полем. Твоя задача — научиться контролировать этот процесс. Сначала — просто чувствовать. Потом — управлять.

Я сел на табурет, сжимая кабель. Камень на груди был тёплым, спокойным.

— Закрой глаза, — командовал Кассиан. — Чувствуешь тепло?

— Чувствую.

— Это не тепло. Это аномалия. Она в полуметре под полом. Слабая, как дохлая мышь, но есть. Попробуй сдвинуть её. Медленно. Не дави — просто позови.

Я позвал. Мысленно. Как будто звал кота, который спрятался под диваном. Сначала ничего не происходило. Я слышал только гул вентиляции и далёкий шум города. Но потом — что-то изменилось. Я не видел, но чувствовал — подо мной, в бетонной толще, шевельнулось что-то похожее на тёплое дыхание. И — о чудо! — стрелка на детекторе дрогнула.

— Видишь? — Кассиан довольно хмыкнул. — Ты не тупица. Ты просто не знал, что умеешь. Твоя проблема не в отсутствии способностей, а в отсутствии веры в них. Ты думаешь, что ты обычный парень, которому повезло с артефактом. Но это не так. Камень — лишь проводник. Источник силы — внутри тебя.

— И что мне делать? — спросил я, чувствуя, как усталость начинает давить на плечи.

— Учиться. Дышать. Слушать своё тело. Твоя интуиция — твой главный инструмент. Доверяй ей, а не расчётам. Когда ты научишься чувствовать аномалии на расстоянии, ты сможешь управлять ими. И тогда «Чистые» перестанут быть для тебя проблемой.

Дни тянулись однообразно: тренировки, еда в общей столовой, короткий сон. Я просыпался с первыми петухами, шёл в лабораторию и до вечера работал с Кассианом. Мы экспериментировали с разными частотами, проверяли, как камень реагирует на различные виды излучения, пытались создать стабильный канал связи между мной и артефактом. Иногда получалось, иногда — нет. Но каждый день я чувствовал, как моя связь с камнем становится крепче.

Шомпол — мужик с лицом, будто его вытесали из пня, — иногда заходил, пил чай и рассказывал новости. Он был старшим среди сталкеров, которые обосновались в Твери, и знал всё, что происходило в городе и за его пределами. Его голос был низким и хриплым, как будто он проглотил наждачную бумагу.

— В городе неспокойно, — сказал он однажды вечером, отхлебнув из кружки. — Люди шёпотом говорят, что у нас завелась крыса. Кто-то сливает «Чистым» информацию. Знаешь, как я это понял? Третьего дня патруль перехватил группу мародёров, которые шли прямо к южным воротам. Такое впечатление, будто они точно знали, где у нас слабое место.

— Откуда знаешь? — спросил я, отрываясь от осциллографа.

— А ты думаешь, я просто так по улицам шатаюсь? Я слушаю. Кто с кем шепчется, кто куда смотрит. Пока ничего конкретного, но осадочек остался. Слишком много случайностей за последнюю неделю. Слишком много совпадений.

Кассиан нахмурился:

— Если это правда, нам надо быть осторожнее. Мои разработки — не игрушки. Если «Чистые» узнают, что у меня есть глушитель аномалий, они не успокоятся, пока не сровняют Тверь с землёй. Они уже пытались захватить меня однажды. Не хочу повторения.

— Может, нам стоит уйти? — предложил я. — Спрятаться где-нибудь подальше.

— Уйти — значит признать поражение, — ответил Кассиан. — Мы не можем сдаться. Наш долг — защищать тех, кто не может защитить себя. И если «Чистые» придут, мы встретим их во всеоружии.

Ночью я лежал на койке, смотрел в потолок и перебирал в голове лица лагеря Реванса. Бурда, который учил меня держать монтировку. Гном, который смеялся над моими кривыми бросками. Реванс, который сказал: «Ты не трус». Мне казалось, я слышу их голоса. Бурда ворчит: «Не расслабляйся, ковбой». Гном смеётся: «С такими бросками ты бы в баскетбол не попал». А Реванс говорит: «Ты — наша надежда, Артур».

Камень в кармане пульсировал. Тихо. Успокаивающе. Я достал его и посмотрел на слабое голубое свечение. Он был тёплым, как живое существо, и я чувствовал его ритм. В такие моменты мне казалось, что мы с ним одно целое. Что он понимает мои мысли, мои чувства.

— Ты тоже скучаешь по ним? — спросил я шёпотом.

Камень не ответил. Но я знал — он понимал.

Так прошла неделя. Я тренировался каждый день, учился чувствовать аномалии, контролировать свою силу. Кассиан говорил, что я делаю успехи. Вега иногда наблюдал за моими тренировками, но почти не комментировал. Только однажды сказал:

— Ты слишком полагаешься на камень. Попробуй без него.

— Я пробовал, — ответил я. — Не выходит.

— Пробуй ещё. Выходить должно.

Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Камень лежал в стороне. Сначала ничего. Потом — слабое покалывание в пальцах. Искры не было, но я почувствовал, как внутри нарастает напряжение. Я открыл глаза и щёлкнул пальцами. Из кончика большого пальца выскочила крошечная голубая молния. Она ударила в стену и исчезла.

— Ух ты! — вырвалось у меня.

— Молодец, — сказал Вега. — Ты начинаешь понимать.

Вечером мы сидели в общем зале. Кассиан заварил травяной чай, и мы обсуждали планы. Я чувствовал, что становлюсь сильнее. И что скоро наступит момент, когда мне придётся использовать эту силу по-настоящему.

Три дня, Три ночи

Третье утро в Твери встретило меня привычным гулом генераторов и запахом каши из полевой кухни. Кассиан уже ждал меня в лаборатории, как и всегда — с кружкой травяного чая и новым прибором, который он собрал за ночь. С тех пор как мы прибыли в Тверь, прошло уже три дня, и каждый из них был похож на предыдущий: тренировки, эксперименты, короткие перерывы на еду и сон. Но я не жаловался. Кассиан говорил, что у меня есть природный талант к работе с аномальной энергией, но я как капризный двигатель — то завожусь, то глохну. И чтобы стать стабильным, нужно было вкалывать без остановки.

— Сегодня будем работать с частотой, — сказал он, даже не поздоровавшись, и поставил на стол новый прибор, собранный из старого радиоприёмника и каких-то военных деталей. — Твой камень резонирует в определённом диапазоне. Наша задача — научиться менять эту частоту по твоему желанию. Как в радиоприёмнике, только вместо музыки ты будешь ловить аномалии. Или, наоборот, создавать помехи для «Чистых».

Он протянул мне прибор, похожий на осциллограф с самодельными проводами и стрелкой, которая дёргалась при малейшем изменении магнитного поля.

— Держи. Это мой новый детектор. Он показывает не только наличие аномалий, но и их «голос». У аномалий есть голос, Артур. Всё в этом мире имеет голос. Вопрос в том, умеешь ли ты слушать.

Я взял прибор в руки, чувствуя его холодный металл. Камень на груди нагрелся, пульсируя в такт сердцу. Я закрыл глаза и сосредоточился, как учил меня Кассиан. Сначала я слышал только привычный гул вентиляции и далёкий шум города — люди разговаривали, где-то стучал молоток, лаяла собака. Но потом, сквозь этот шум, я услышал что-то ещё. Слабый, едва уловимый звук. Он был похож на шелест листьев, но глубже, будто шёл из-под земли. Как будто земля дышала.

— Ты её услышал, — сказал Кассиан с одобрением. — Это «сухой гром». Мы уже ходили к нему в первый день. Помнишь?

— Да, — кивнул я, открывая глаза. — Аномалия на старом поле за восточным лесом. Она искажает звук и создаёт барьер.

— Верно. — Кассиан подошёл к столу и развернул карту Тверской области. — Теперь попробуй найти её на карте. Не глядя. Только по звуку.

Это было сложнее. Я закрыл глаза снова и попытался сфокусироваться на том, что услышал. Звук вёл меня, как нить Ариадны в лабиринте. Я представил, что иду через лес, миную старые ржавые танки, оставшиеся ещё со времён Великой Отечественной, и вот — поле. Я открыл глаза и ткнул пальцем в карту.

— Здесь? Где-то между этими двумя холмами?

Кассиан посмотрел и улыбнулся шире, чем обычно. Он был доволен.

— Почти. Ты ошибся на полкилометра к югу. Но для третьего дня это отличный результат. Ты быстро учишься. У тебя природный дар, Артур. Не каждый может так быстро настроиться на аномальный сигнал.

— Мне приходится, — ответил я, чувствуя, как усталость давит на плечи. — Мы не знаем, когда «Чистые» нападут снова. Мы не можем ждать.

— Именно поэтому мы тренируемся каждый день. — Кассиан убрал карту и взял со стола свой старый рюкзак. — А теперь — практика на улице. Идём. Хватит сидеть в четырёх стенах. Тебе нужно чувствовать аномалии в реальных условиях.

Мы вышли из лаборатории и направились к южной стене Твери. Там, в небольшом загоне, огороженном колючей проволокой, Кассиан оборудовал полигон — площадку с мишенями, сделанными из старых автомобильных дверей, и несколькими слабыми аномалиями, которые он специально привёз для тренировок. Они были неопасными, но достаточно сильными, чтобы создать реальные условия.

— Твоя задача — сбить мишени разрядами, не используя камень, — сказал он, вставая в стороне и скрещивая руки на груди.

— Без камня? — удивился я. — У меня не получится. Я пробовал в бункере. Получалось только с камнем.

— Получится. — Кассиан был непоколебим. — Ты уже делал это в бункере, когда мы тестировали прототип. Помнишь? Искра без камня. Она была слабой, но она была. Твоя сила — не в камне, Артур. Камень — всего лишь проводник. Источник — внутри тебя. Ты должен научиться зажигать искру самостоятельно.

Я выдохнул и закрыл глаза. Камень лежал в кармане, холодный и спокойный. Я поднял руку и представил, как внутри меня накапливается энергия, как вода в пересохшем колодце. Сначала — ничего. Тишина. Потом — слабое покалывание в пальцах, как от статического электричества, когда трёшь воздушный шарик о волосы. И вдруг — искра. Маленькая, едва заметная, но она вырвалась из моей ладони и ударила в ближайшую мишень, оставив на ней слабую опалённую метку.

— Неплохо, — сказал Кассиан. — Ещё раз.

Я повторил. Искра была слабее, чем в первый раз, но она была. Я чувствовал, как внутри меня зарождается что-то новое. Что-то, что не зависело от камня. Я чувствовал, как энергия течёт по венам, как электрический ток.

Мы тренировались до самого вечера. К концу дня я уже мог создавать стабильные разряды на расстоянии двух метров. Это было пока слабо против вооружённых «Чистых», но я чувствовал прогресс. Настоящий прогресс.

Вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом и небо окрасилось в багрово-серые тона, я сидел в столовой вместе с Шомполом и Совой. Она почти поправилась после ранения и теперь могла сидеть, хотя рука всё ещё была на перевязи. Шомпол, как обычно, пил чай и негромко рассказывал свои истории.

— Ты стал сильнее, — сказала Сова, глядя на меня с уважением. — Я чувствую это. Камень... он теперь не просто с тобой. Он часть тебя. Раньше ты использовал его как оружие. Теперь он стал продолжением твоей воли.

— Я тоже это чувствую, — ответил я. — Но этого недостаточно. «Чистые» сильнее. Их больше. У них есть технологии, которых у нас нет. Мы не знаем, сколько их и где они планируют нанести следующий удар.

— Мы справимся, — сказал Шомпол, отхлёбывая чай. — Вместе. Ты, я, Сова, Кассиан, Лев Матвеевич. Мы — команда. И мы не дадим им уничтожить то, что построили.

Я кивнул, хотя внутри меня росла тревога. Что-то должно было случиться. Я чувствовал это каждой клеткой, каждой частицей своего тела. Камень на груди пульсировал чаще обычного, будто предупреждая о чём-то. Но я не мог понять, о чём именно.

Ночью я проснулся от того, что камень на груди раскалился добела. Я вскочил на койке, схватившись за грудь. Глаза резало от яркого свечения. Камень пульсировал так сильно, что я чувствовал его удары в висках.

— Что за... — прошептал я, пытаясь понять, что происходит.

В коридоре послышались шаги. Кто-то бежал. Дверь распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Кассиан. Его лицо было бледным, а глаза — встревоженными.

— Артур! Быстро к воротам! Там человек! Он ранен! Очень плох, я думаю, он не дойдёт, если мы не поможем!

Я выскочил из комнаты, на ходу застёгивая куртку, даже не успев надеть ботинки. Камень всё ещё светился, но боль утихла, сменившись тревогой. Я чувствовал, что случилось что-то страшное. Что-то, что изменит всё.

У ворот лежал человек. Сгорбленный, в грязном ватнике, с палкой в руке. Он был похож на живой скелет — худой, измождённый, с красными глазами и обветренным лицом. Одежда висела на нём мешками, из-под рваных рукавов торчали костлявые руки, покрытые ссадинами и синяками. Он дрожал, несмотря на тёплую ночь.

Я подошёл ближе и узнал его. Лев Матвеевич. Старик. Тот самый, который учил меня паять в гараже, который называл меня «Искрой» и верил в меня, когда я сам в себя не верил. Тот, кто остался в лагере Реванса, когда я уходил в Тверь.

— Лев Матвеевич? — сказал я, чувствуя, как сердце сжимается от дурного предчувствия. Голос дрогнул, и я с трудом сдержал слёзы.

Старик поднял голову. Его глаза были мутными, но в них читалось облегчение, когда он увидел меня. Он улыбнулся — слабо, едва заметно, но улыбнулся.

— Артур... — прошептал он хрипло, и голос его звучал как шорох сухих листьев. — Я шёл к тебе три дня. Три дня, парень. Я думал, что не дойду. — Он снял рюкзак и сел прямо на землю, не в силах больше стоять. — Дай воды. Пожалуйста.

Я принёс кружку. Он выпил жадно, не отрываясь, обжигаясь, но не останавливаясь. Вода текла по его подбородку, смешиваясь с грязью и кровью. Потом он вытер губы рукавом и посмотрел на меня. В его глазах я увидел то, что боялся увидеть больше всего — смерть. Смерть всего, что было мне дорого.

— Что случилось? — спросил я, хотя уже знал ответ. Сердце подсказывало мне правду, но я не хотел в неё верить. Я надеялся, что ошибаюсь.

— Лагеря больше нет, — сказал он, и голос его дрогнул. — «Чистые» пришли на следующий день после твоего ухода. С миномётами. С пушками. Мы держались два дня, Артур. Два дня. Реванс организовал оборону, мы отбивали атаки, но их было слишком много. Они лезли как саранча, не считая потерь.

— Бурда? — спросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет. Я уже знал ответ, но мне нужно было услышать его вслух.

— Погиб. — Голос старика стал тише, почти шёпотом. — В первый же день. Стоял у пролома до последнего. Я видел, как он упал. Он убил пятерых, прежде чем его настигла пуля. Он умер как герой. — Слёзы текли по его морщинистым щекам. — Гном тоже погиб. Снаряд попал прямо в укрытие, когда он пытался вытащить раненых. Его разорвало на части. Я видел это.

— Сова?

— Сова пропала. Может быть, сбежала. Может быть, погибла. Я не знаю. Я не видел её после того, как начался обстрел.

— А Реванс?

Старик замялся. Он смотрел в землю, и его плечи тряслись. Он долго молчал, собираясь с силами.

— Реванс приказал всем уходить через чёрный ход. А сам остался. Сказал мне: «Найди Артура. Скажи ему, что я не зря верил в него. Скажи ему, что я люблю его как сына». — Он полез в карман и достал свёрнутый листок бумаги, пожелтевший и потрёпанный. — Вот. Он велел передать это тебе.

Я развернул бумагу дрожащими руками. Это был план Нового Рассвета, тайного убежища, о котором Реванс говорил в последнюю нашу встречу. Внизу было приписано торопливым, неровным почерком: «Артур, прости. Я должен был сказать тебе правду. Но я не мог. Ты — наша надежда. Не дай им победить. Реванс».

Я стоял и молчал. Внутри было пусто. Как будто из меня вынули все чувства, оставив только холодную, давящую пустоту. Мои друзья. Моя семья. Все они погибли. Все, кого я любил.

— Иди внутрь, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Отдохни. Тебе нужно поесть и выспаться.

— Я устал, — признался старик. — Очень устал. Я шёл через леса, обходил аномалии, прятался от патрулей. Я думал, что не дойду.

— Ты дошёл. Теперь ты в безопасности. Пойдём.

Я проводил его в комнату, усадил на койку и дал ещё воды. Он уснул почти мгновенно, обессиленный долгим путём и горем. Я постоял над ним, глядя на его осунувшееся лицо, и почувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное и холодное. Гнев. Ярость. Жажда мести. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и вышел в коридор.

Кассиан стоял у стены, скрестив руки. Его лицо было мрачным. Он всё слышал.

— Мне жаль, Артур, — сказал он тихо. — Я знаю, что это тяжело. Но сейчас мы должны думать о том, что делать дальше.

— Я знаю, что делать, — сказал я, и голос мой звучал холодно, как лёд. — Мы найдём выживших. И мы уничтожим «Чистых». Всех. До последнего.

— Мы поможем тебе, — сказал Кассиан. — Завтра утром мы начнём поиски. У меня есть оборудование, которое может отслеживать аномальные сигналы. Если кто-то из твоих друзей выжил, мы найдём их.

Я кивнул и вышел на улицу. Ночь была тёмной и тихой. Я забрался на крышу штаба, сел на край и смотрел на тёмное небо. Звёзд почти не было — только пелена облаков, подсвеченная снизу тусклым светом города. Камень на груди был тёплым и спокойным.

Я достал его и посмотрел на слабое голубое свечение. Он пульсировал ровно, спокойно, как будто говорил: «Я с тобой. Мы справимся».

— Ты тоже скучаешь по ним? — спросил я шёпотом.

Камень не ответил. Но я знал — он понимал. Я сжал его в кулаке, чувствуя, как он нагревается от моего гнева.

— Они заплатят, — сказал я в пустоту. — Я обещаю. Каждый из них ответит за то, что сделал. Я не остановлюсь, пока не уничтожу их всех.

Камень полыхнул синим светом, ярче, чем когда-либо, и я почувствовал, как сила разливается по телу, наполняя его энергией. Я был готов. Я должен был быть готов. Завтра мы начнём поиски выживших. А потом — мы нанесём удар. И мир узнает, что значит будить Искру.

Сова это непростая птица

На следующее утро я проснулся раньше обычного. Сон не шёл — мысли о погибших друзьях, о Ревансе, о том, что я мог бы быть там и помочь им, не давали покоя. Я лежал на койке, смотрел в потолок и слушал, как за стеной тихо похрапывает Лев Матвеевич. Старик заслужил отдых. Он прошёл три дня через лес, обходя аномалии и патрули, чтобы предупредить меня. Теперь моя очередь действовать.

Я оделся, сунул камень в специальный кармашек на груди, проверил пистолет и вышел в коридор. Там уже стоял Кассиан с чашкой дымящегося чая и картой в руке.

— Доброе утро, Артур. — Он протянул мне кружку. — Я настроил оборудование на поиск аномальных сигналов. Если кто-то из твоих друзей выжил и обладает способностями, мы сможем их найти. Настройка заняла всю ночь, но я сделал это.

— Отлично, — сказал я, принимая чай. — Когда начнём?

— Через час. Я хочу провести калибровку и проверить частоты. А ты пока поешь. Тебе нужны силы. Мы не знаем, сколько времени займёт поиск и с чем мы столкнёмся.

Я кивнул и пошёл в столовую. Там уже сидел Шомпол, уплетая кашу из железной миски.

— Ты сегодня рано, — заметил он, глядя на меня поверх миски.

— Не мог уснуть, — признался я, садясь напротив. — Мы сегодня идём на поиски. Кассиан настроил оборудование.

— Я с вами. — Шомпол доел кашу и вытер рот рукавом. — Если там действительно есть кто-то из твоих, я помогу их найти. У меня есть опыт в таких делах. Я знаю лес, как свои пять пальцев.

Через час мы собрались у ворот. Кассиан нёс прибор, похожий на старый радар с антенной и мигающими лампочками. Шомпол — автомат и запас патронов. Я — камень и пистолет. Лев Матвеевич хотел пойти с нами, но я настоял, чтобы он остался в Твери.

— Ты нужен здесь, — сказал я твёрдо. — Если что-то случится, ты сможешь организовать оборону. Ты опытный боец, несмотря на возраст. И ты знаешь тактику лучше, чем кто-либо.

— Я не старый, — буркнул старик, но остался.

Мы вышли через северные ворота и углубились в лес. Лес был густым и сумрачным, с высокими соснами, которые шелестели на ветру, словно перешёптываясь. В воздухе пахло сыростью и прелыми листьями. Кассиан шёл первым, сверяясь с прибором. Стрелка то и дело дёргалась, указывая направление.

— Сигнал слабый, но стабильный, — сказал он через полчаса пути. — Он идёт откуда-то с северо-востока. Примерно в десяти километрах отсюда. Это может быть аномалия, но я думаю, это человек.

— Это может быть Сова, — сказал я, чувствуя, как камень нагревается. — Или кто-то ещё из выживших.

— Или ловушка, — мрачно добавил Шомпол, оглядываясь по сторонам.

— Всегда есть риск, — ответил Кассиан. — Но мы должны проверить. Мы не можем оставить их там.

Мы шли ещё около часа. Лес становился всё гуще и темнее, и вскоре мы вышли к небольшой поляне, на которой стоял старый деревянный дом. Он был полуразрушен, крыша провалилась, но дверь была открыта, и изнутри доносился слабый дым.

— Кто-то там есть, — сказал я, чувствуя, как камень пульсирует всё сильнее, как будто он узнавал того, кто внутри. — Сигнал идёт оттуда.

— Будь осторожен, — предупредил Шомпол, взводя автомат. — Мы не знаем, кто там. Это может быть не только Сова.

Я открыл дверь и шагнул внутрь. В нос ударил запах дыма и сырости. Внутри было темно, но в углу, у очага, сидел человек. Он был закутан в одеяло, лицо скрыто тенью.

— Кто здесь? — спросил я, держа камень наготове.

Человек поднял голову. Это была Сова. Она была жива, но выглядела ужасно: исхудавшая, бледная, с глубокими тёмными кругами под глазами, губы потрескались от жажды. Её рука была перевязана тряпкой, пропитанной кровью. На щеке застыла грязь, смешанная с запёкшейся кровью.

— Артур? — прошептала она, и в голосе слышалось облегчение и удивление одновременно. — Ты пришёл... Я думала, что не выживу. Я думала, что умру здесь одна.

— Сова! — я бросился к ней, упав на колени и обнимая её. — Ты жива! Слава богу, ты жива!

— Едва, — ответила она слабо, прижимаясь ко мне. — Я бежала через лес двое суток. Меня ранили, когда мы прорывались. Пуля задела плечо, я потеряла много крови. Но я не могла остановиться. Я знала, что ты где-то здесь. Я чувствовала твой камень. Он вёл меня. Он был моим компасом.

— Ты чувствовала меня? — удивился я.

— Не тебя. Его. — Она кивнула на камень у меня на груди. — Он резонировал с моим страхом. Или с моей надеждой. Я не знаю. Но я пошла на его сигнал. И он привёл меня сюда. Камень спас мне жизнь.

Кассиан подошёл и осмотрел её рану. Он был спокоен и сосредоточен, как всегда.

— Пулевое ранение, но кость не задета. — Он вытащил из рюкзака аптечку. — Нужно обработать и перевязать. Мы не можем оставить её здесь. Она потеряла слишком много крови. Ей нужен отдых и полноценное питание.

— Я пойду с вами, — сказала Сова, пытаясь встать. — Я не хочу больше быть одна. Я не могу больше быть одна в этом лесу.

— Ты не будешь одна, — ответил я, помогая ей подняться. — Мы заберём тебя в Тверь. Там ты будешь в безопасности. Никто не причинит тебе вреда. Я обещаю.

Мы помогли Сове подняться. Она была слабой, но могла идти, опираясь на меня. Шомпол пошёл впереди, прокладывая путь и внимательно всматриваясь в лес. Кассиан замыкал колонну, неся оборудование и прикрывая нас с тыла.

— Что случилось после того, как я ушёл? — спросил я, когда мы отошли от дома достаточно далеко. — Расскажи мне всё. Я должен знать.

Она вздохнула, и её глаза наполнились слезами.

— Они пришли на рассвете, — сказала она, и голос её дрожал. — Мы не ждали атаки. Реванс организовал оборону, но их было слишком много. Они прорвали стену за два часа. Бурда погиб в первые минуты. Он стоял у пролома, стрелял до последнего патрона, а потом пошёл в рукопашную. Я видела, как его окружили. Он убил троих, но потом упал. Он умер как герой. Он сражался до конца, как настоящий воин.

— А Гном? — спросил я, чувствуя, как горло сжимается от боли.

— Гном пытался вытащить раненых из-под обстрела. — Сова сглотнула, и голос её дрогнул. — В него попал осколок. Снаряд разорвался рядом с ним. Он умер у меня на руках. Его последние слова были: «Скажи Артуру, что я горжусь им». Он улыбался, когда умирал. Он не хотел, чтобы я плакала.

Я почувствовал, как слёзы подступают к глазам. Гном. Тот, кто всегда смеялся над моими кривыми бросками, кто учил меня быстро принимать решения, кто говорил, что я стану хорошим сталкером. Он верил в меня. Даже когда я сам в себя не верил.

— Реванс приказал нам уходить через чёрный ход, — продолжала Сова. — Он сказал, что задержит их. Я не хотела уходить, но он крикнул: «Ты нужна Артуру! Беги!». Я побежала. Я слышала стрельбу за спиной. Я слышала крики. Я не знаю, что с ним случилось. Но я надеюсь, что он жив.

— Он жив, — сказал я с уверенностью, которую сам не до конца чувствовал. — Он сильный. Он справится. Реванс не из тех, кто сдаётся.

Мы шли молча. Я чувствовал, как гнев разливается по венам, смешиваясь с болью и отчаянием. Я должен был быть там. Я должен был защитить их. Но я ушёл. Я оставил их.

— Это не твоя вина, — сказала Сова, будто прочитав мои мысли. — Ты сделал то, что должен был. Реванс знал, что ты нужен живым. Он отправил тебя не просто так. Он знал, что ты станешь нашим оружием. Он говорил мне об этом. Он говорил: «Артур — это будущее. Он сможет то, что не сможем мы».

— Я убью их, — сказал я, и голос мой звучал твёрже, чем я ожидал. — Всех. Каждого, кто причастен к этому.

— Я помогу тебе, — ответила она. — Я тоже хочу отомстить. Они убили моих друзей. Они разрушили наш дом. Они не заслуживают пощады.

Мы добрались до Твери к вечеру. Сова была помещена в лазарет, где ей оказали необходимую помощь — обработали рану, перевязали, дали обезболивающее и горячий чай. Она быстро уснула, измождённая долгим путём и потерями, но спокойная.

Кассиан позвал меня в лабораторию. Он сидел за столом, изучая карты и расчёты.

— Ситуация изменилась, — сказал он без предисловий. — Теперь у нас есть не только прототип, но и информация о передвижениях «Чистых». Сова знает, где их основной лагерь. Она видела его, когда бежала. Это старый военный городок в тридцати километрах отсюда. Они укрепили его, но у них есть слабое место с южной стороны.

— Мы должны ударить, — сказал я. — Как только она поправится, мы пойдём на них. Мы не можем ждать. Каждый день промедления даёт им преимущество.

— Это рискованно, — предупредил Кассиан. — Но другого выхода у нас нет. Если мы не уничтожим их первыми, они уничтожат нас. Они уже уничтожили лагерь Реванса. Следующей будет Тверь.

— Тогда готовь прототип, — сказал я. — И подготовь отряд. Мы пойдём в бой через три дня. Я не хочу ждать больше.

Кассиан кивнул.

— Ты уверен, что готов? Ты ещё не полностью контролируешь свои способности.

— Я никогда не был так готов, как сейчас, — ответил я, чувствуя, как камень пульсирует в такт моему сердцу. — Я должен это сделать. Для них. Для Реванса, для Бурды, для Гнома. Я должен отомстить. И я сделаю это.

Прототип

Две недели прошло с тех пор, как мы нашли Сову. Две недели подготовки, тренировок, планирования. Я почти не спал, проводя всё время в лаборатории Кассиана или на полигоне. Камень стал моим вторым сердцем — я чувствовал его пульс даже во сне, и он будил меня за час до рассвета, как старый, надёжный будильник.

Кассиан довёл прототип до совершенства. Теперь это был не просто глушитель аномалий — компактное устройство в металлическом корпусе размером с книгу, покрытое потёртым камуфляжем, который Кассиан нанёс специально, чтобы устройство не бликовало в лесу. Он мог создавать поле, подавляющее любую электронику в радиусе ста метров. Но самое главное — Кассиан нашёл способ использовать его как усилитель для моих способностей.

— Если ты войдёшь в резонанс с прототипом, твоя сила возрастёт в несколько раз, — объяснял он, показывая мне схему соединений. — Но это рискованно. Если ты не справишься с потоком энергии, прототип может взорваться. И ты вместе с ним.

— Я справлюсь, — сказал я, и в моём голосе не было сомнений. Я должен был справиться. Слишком много жизней зависело от этого.

Шомпол тем временем собрал отряд. Двадцать человек — опытных сталкеров, которые прошли через аномалии, пули и предательства. Некоторые из них были из Твери, другие пришли из окрестных деревень, услышав о том, что готовится атака на «Чистых». Они знали, на что идут.

— Мы пойдём за тобой, Искра, — сказал Шомпол, когда я стоял перед строем. — Ты доказал, что не просто мальчишка с камнем. Ты — наш командир.

Я смотрел на их лица — жёсткие, обветренные, с шрамами и сединой. Эти люди видели смерть. Они видели, как горит их мир. И они всё равно шли в бой. Ради мести. Ради надежды. Ради того, чтобы их дети могли жить в мире, где не будет «Чистых».

— Мы не вернёмся, пока не уничтожим их, — сказал я, и голос мой звучал громко и чётко. — Мы не остановимся, пока каждый из них не заплатит за то, что сделал. Они убили наших друзей. Они сожгли наш дом. Они думали, что мы сдадимся. Но мы не сдадимся. Мы — сталкеры. Мы выживаем в самых тёмных местах. И мы покажем им, что такое настоящая тьма.

Отряд ответил одобрительным гулом. Кто-то хлопнул прикладом о землю, кто-то просто кивнул. Я чувствовал, как камень пульсирует в такт моему сердцу.

В ночь перед выступлением я сидел на крыше штаба и смотрел на звёзды. К моему удивлению, ко мне подошёл Лев Матвеевич. Он уже почти оправился от своего долгого пути, хотя всё ещё хромал и опирался на палку. Он сел рядом, тяжело вздохнув.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Не могу, — ответил я. — Слишком много мыслей.

— О чём?

— О том, что будет завтра. О том, смогу ли я защитить их всех. О том, что, если я ошибусь, они умрут. И это будет на моей совести.

Старик долго молчал. Потом заговорил, и голос его был тихим и спокойным, как вода в пруду.

— Знаешь, Артур, я прожил долгую жизнь. Я видел войны, революции, катастрофы. Я видел, как умирают лучшие люди. И я понял одну вещь: страх — это нормально. Страх — это то, что делает нас людьми. Но если ты позволишь страху управлять тобой, ты проиграешь. Ты должен идти вперёд, даже если боишься. Ради тех, кто верит в тебя.

Я посмотрел на него.

— Ты веришь в меня?

— Я всегда верил в тебя, — сказал он, и в его глазах блеснула влага. — С первого дня, когда ты пришёл в лагерь Реванса. Ты был мальчишкой, который не знал, как держать монтировку. Но ты не сдался. Ты учился. Ты рос. И теперь ты стал тем, кого мы ждали. Искрой.

Утром мы вышли из Твери. Город провожал нас тишиной — люди стояли у стен, смотрели на нас, и в их глазах была надежда. Я видел детей, которые держали матерей за руки. Я видел стариков, которые крестили нас на прощание. Я сжал камень в кулаке и пошёл вперёд.

Лес встретил нас привычным сумраком. Деревья стояли высокие, тёмные, их ветви переплетались над головой, создавая живой туннель. Сова вела отряд — она знала эти места лучше всех. Шомпол шёл рядом со мной, его автомат был наготове. Кассиан нёс прототип в специальном рюкзаке, оборудованном амортизаторами, чтобы устройство не пострадало от тряски.

— До военного городка около двадцати километров, — сказала Сова, остановившись на привал. — Если идти без остановок, будем там к вечеру.

— Отдыхаем десять минут, — приказал я. — Проверьте оружие. Вода — только по глотку.

Я отошёл в сторону и закрыл глаза, пытаясь почувствовать пространство впереди. Камень пульсировал ровно, спокойно. Я не чувствовал опасности — только слабое, едва уловимое напряжение, которое шло оттуда, где находился лагерь «Чистых». Они знали, что мы идём. Они готовились. Но они не знали, что у нас есть прототип и что я научился управлять своей силой.

— Они нас ждут, — сказал я, открывая глаза. — Но они не готовы к тому, что мы принесём.

— Тогда идём, — сказал Шомпол.

Мы двинулись дальше. Лес становился всё гуще, дорога — всё труднее. Несколько раз мы обходили аномалии — «Сухой гром», «Зыбун», пару раз я чувствовал «Электрический туман», который мог бы уничтожить нас всех, если бы мы вошли в него. Но Кассиан вовремя засекал их своим детектором, и мы обходили опасные места стороной. К вечеру мы вышли к холмам, за которыми начинался военный городок.

Я поднялся на вершину холма и посмотрел вниз. Городок был укреплён — высокие бетонные стены, колючая проволока, вышки с пулемётами. Внутри горели огни, слышались голоса. Там было около полусотни человек. Может, больше.

— Как будем заходить? — спросил Шомпол, присаживаясь рядом.

— Кассиан включит прототип на полную мощность, — сказал я. — Это выведет из строя их электронику — рации, освещение, системы наблюдения. В темноте мы проникнем через южную стену — там, где, по словам Совы, есть слабое место. Мы не будем сражаться с ними в открытую. Мы ударим быстро и уйдём. Наша цель — найти Реванса и уничтожить их командование.

— А если они будут сопротивляться?

— Тогда мы покажем им, что такое настоящая Искра.

Ночь опустилась на городок быстрее, чем я ожидал. Небо затянуло тучами, и луна спряталась за ними, оставив нас в полной темноте. Я подал знак Кассиану.

— Включай.

Кассиан нажал кнопку на прототипе. Раздался низкий гул, и я почувствовал, как воздух вокруг стал плотнее. Синяя вспышка озарила холмы на мгновение — и все огни в городке погасли. В темноте раздались крики — испуганные, растерянные. Идеально.

— Вперёд! — крикнул я, и мы ринулись вниз.

Южная стена оказалась действительно слабой — она была сложена из старых бетонных плит, которые уже начали крошиться. Шомпол и его люди разобрали проход за несколько минут. Мы проникли внутрь без единого выстрела.

Городок был похож на муравейник, который разорили. Люди бегали, кричали, пытались восстановить связь, но без электроники они были слепы и глухи. Мы двигались быстро, минуя патрули и укрываясь в тенях. Сова работала как снайпер — несколько «Чистых» упали, даже не поняв, откуда пришла смерть.

— Центральное здание, — сказала Сова, указывая вперёд. — Там держат пленных.

Я побежал туда, чувствуя, как камень нагревается от напряжения. Внутри здания было темно, пахло сыростью и кровью. Я нашёл лестницу в подвал и спустился вниз. Там, в одной из камер, сидел человек. Он был прикован к стене, избитый, но живой.

— Реванс! — крикнул я, подбегая к нему.

Он поднял голову. Его лицо было в синяках, глаза заплыли, но он улыбнулся, когда увидел меня.

— Артур... — прошептал он. — Я знал, что ты придёшь. Я знал, что не зря верил в тебя.

Я перерезал цепи камнем. Он рухнул на колени, но я подхватил его.

— Пошли. — Мы выбрались наверх.

На площади уже кипел бой. Шомпол и его люди сражались с «Чистыми», которые пришли в себя и пытались организовать оборону. Я поднял руку и выпустил разряд — он ударил в центр группы, разбросав их как кегли. Сова прикрывала нас с крыши.

Мы вышли из городка под утро. Городок горел, и я смотрел на это с холодным удовлетворением. Мы победили.

Пыль и пепел

Обратный путь был долгим. Реванс был слаб — несколько дней в подвале, пытки и голод сделали своё дело. Он почти не мог идти, и Шомпол нёс его на плечах, как мешок с картошкой. Но он был жив. Это было главное.

Мы вернулись в Новый Рассвет через два дня. Лагерь встретил нас радостными криками — люди выбегали из домов, обнимали нас, плакали от счастья. Я видел, как Лев Матвеевич помогает Ревансу лечь на койку в лазарете. Он был слаб, но он улыбался.

— Ты сделал это, — сказал он мне, когда я зашёл проведать его. — Ты спас меня. Ты спас всех нас. Я горжусь тобой.

— Я не мог оставить тебя там, — ответил я. — Ты научил меня всему. Ты дал мне шанс. Я должен был отплатить.

В следующие дни мы восстанавливали лагерь. «Чистые» были разбиты, но не уничтожены. Их лидер, полевой командир по прозвищу Коготь, сбежал — я узнал об этом от пленных, которых мы захватили. Он был тем человеком, который вёл атаку на городок и сбежал через подземный ход в самый разгар боя. Он будет искать новое убежище, собирать новую армию. Война не закончена. Но у нас было время — время, чтобы подготовиться, укрепиться, обучить новых бойцов.

Кассиан продолжил работу над прототипом. Теперь он разрабатывал систему, которая могла бы создавать постоянный защитный барьер вокруг лагеря. Сова тренировала снайперов. Шомпол набирал новых рекрутов. А я — я проводил часы в тренировках, развивая свои способности.

Камень больше не просто лежал в кармане. Он был частью меня. Я мог управлять им, как рукой — создавать разряды, чувствовать аномалии, даже влиять на погоду в небольшом радиусе. Это было странно, пугающе, но я привык.

Однажды вечером я сидел у костра вместе со всеми. Реванс уже поправился настолько, что мог сидеть, хотя его лицо всё ещё было в шрамах. Он смотрел на огонь, и его глаза блестели.

— Знаешь, Артур, — сказал он тихо. — Я часто думал о том, что было бы, если бы я не отправил тебя в Тверь. Если бы ты остался в лагере. Ты бы погиб вместе с нами.

— Я тоже думал об этом, — ответил я. — Но ты поступил правильно. Если бы я остался, я бы не научился тому, что умею сейчас. Я бы не смог спасти тебя.

— Теперь ты — наша надежда, — сказал Реванс. — Ты — Искра. И ты поведёшь нас в будущее.

Я смотрел на огонь и думал о том, как далеко я зашёл. От мальчишки, который прятал шоколад от брата и боялся уроков математики, до человека, который повёл отряд в бой и спас своих друзей. Мир изменился. Я изменился. Но одно осталось неизменным — желание жить. Жить и бороться за тех, кто верит в меня.

В ночь после возвращения, когда все уже спали, я сидел на крыше штаба и смотрел на звёзды. Их было немного — небо затянуло дымкой, но некоторые всё равно пробивались. Как и мы. Как наша команда. Маленькие огоньки в огромной тьме.

— Автор, — позвал я мысленно. — Ты здесь?

Тишина. Потом — знакомый голос, тихий и спокойный.

«Здесь, Артур. Всегда здесь. Ты сегодня хорошо поработал. Спас друга. Победил врага. Стал сильнее».

— Но война не закончена, — сказал я.

«Не закончена, — согласился Автор. — Коготь сбежал. Он вернётся. И не только он. В этом мире много желающих получить твою силу. Но ты справишься. Ты уже не тот мальчик, который боялся собственной тени. Ты — Искра. И ты можешь всё».

— Спасибо, — сказал я. — За то, что ты рядом.

«Не за что. А теперь иди спать. Завтра будет новый день. Новые дела. Новые испытания. Но ты справишься. Я знаю».

Я улыбнулся. Автор был прав. Я справлюсь. Потому что у меня была семья. И потому что я знал — что бы ни случилось, я не один.

Я спустился с крыши и пошёл в свою комнату. Лёг на койку, закрыл глаза. Камень на груди пульсировал ровно, успокаивающе. И я уснул — спокойно, без кошмаров, впервые за долгое время.

Утром меня разбудил Шомпол. Он стоял в дверях с кружкой чая и улыбался.

— Подъём, ковбой. У нас гости.

— Какие гости? — спросил я, садясь на койке.

— Хорошие. Из Твери. Кассиан прислал людей. Говорит, есть новости. Важные.

Я оделся и вышел. У ворот стояли трое — двое мужчин и женщина. Они выглядели уставшими, но довольными. Один из них, высокий мужчина с седой бородой, подошёл ко мне.

— Артур? Искра? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Это я.

— Мы от Кассиана. Он просил передать. — Мужчина протянул мне запечатанный конверт. — Он сказал, что это важно. И что вы должны знать.

Я взял конверт и вскрыл его. Внутри был лист бумаги, исписанный почерком Кассиана. Я прочитал его дважды, прежде чем смысл дошёл до меня.

— Что там? — спросил Шомпол.

— Кассиан нашёл сигнал, — сказал я медленно. — Странный сигнал. Идёт из глубины Зоны. Он говорит, что это не аномалия. Это что-то искусственное. Что-то, что было создано человеком.

— Что именно? — спросил Реванс, подходя ближе.

— Он не знает, — ответил я. — Но он говорит, что это может быть ключом ко всему. К аномалиям. К катастрофе. К будущему.

Я смотрел на письмо и чувствовал, как внутри поднимается что-то новое. Не страх. Не гнев. Что-то другое. Предчувствие. Как будто я стоял на пороге чего-то большого. Чего-то, что изменит всё.

— Мы должны узнать, что это, — сказал я твёрдо. — Мы должны найти источник сигнала. И уничтожить его. Или использовать. Но мы не можем игнорировать это.

— Это опасно, — сказал Реванс.

— Я знаю, — ответил я. — Но это единственный путь. Если мы не узнаем правду, мы никогда не победим. Мы будем сражаться с последствиями, а не с причиной. Пора разобраться с первопричиной.

Реванс посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Тогда мы пойдём с тобой. Все. До конца.

Я кивнул. Внутри было странное чувство — смесь страха и возбуждения. Я знал, что впереди нас ждёт что-то страшное. Что-то, что может убить нас всех. Но я также знал, что мы должны это сделать. Ради будущего. Ради тех, кто погиб. Ради тех, кто ещё жив.

Я сжал камень в кулаке. Он был тёплым. Живым. Готовым.

— Тогда готовьтесь, — сказал я. — Мы идём в Зону.

Острый Коготь

Месяц прошёл с тех пор, как мы разгромили военный городок «Чистых». Мы вернулись в Новый Рассвет, отстроили лагерь, укрепили стены, наладили жизнь. Люди начали забывать страх — дети снова играли на улицах, женщины готовили еду у общих костров, мужчины чинили оружие и обсуждали планы на будущее. Казалось, что мир постепенно возвращается к нормальной жизни, насколько это вообще было возможно в мире после ядерного апокалипсиса.

Я больше не был просто парнем с камнем. Я стал командиром, лидером, тем, к кому приходили за советом и защитой. Реванс, который всё ещё восстанавливался после плена, часто говорил мне:

— Ты вырос, Артур. Ты стал тем, кого я видел в тебе в первый день, когда ты пришёл в лагерь. Я знал, что ты — наша надежда.

— Я просто делаю то, что должен, — отвечал я, чувствуя неловкость от его слов. — Я не герой. Я просто хочу, чтобы мы все выжили.

— Герой — это не тот, кто не боится, — сказал Реванс. — Герой — это тот, кто боится, но идёт вперёд. И ты идёшь.

Каждый день я тренировался с камнем. Кассиан, который теперь жил в Новом Рассвете и работал над новыми проектами, научил меня управлять силой с закрытыми глазами. Я мог чувствовать аномалии за несколько километров, мог создавать разряды, которые вырубали целые группы противников, и даже мог временно нейтрализовать небольшие аномалии одним касанием.

— Ты стал опасен для любого врага, — сказал Кассиан однажды, наблюдая за моей тренировкой. — Но помни: твоя сила — это не только оружие. Это ответственность. Чем сильнее ты становишься, тем больше людей будут смотреть на тебя. И тем больше врагов будут хотеть тебя уничтожить.

— Знаю, — ответил я. — Но я готов.

Однако спокойствие длилось недолго. Однажды утром, когда я сидел в штабе и разбирал карты, в дверь вбежал запыхавшийся Шомпол. Его лицо было бледным, а глаза — широко раскрытыми от тревоги.

— Артур! К воротам! Там человек! Раненый! Говорит, что из Твери! — крикнул он.

Я выскочил из штаба и побежал к воротам. У ворот стоял мужчина — он был в грязной, изорванной одежде, лицо его было бледным, как бумага, на руке запеклась кровь, сочившаяся сквозь самодельную повязку. Он держался за стену, пытаясь не упасть. Один глаз был заплывшим, на щеке зияла глубокая царапина.

— Кто ты? — спросил я, подходя ближе и рассматривая его черты. Я узнал его — это был один из разведчиков, которых мы отправили в сторону Твери неделю назад, чтобы проверить обстановку. Его звали Михалыч, бывший охотник из-под Рязани.

Он поднял голову, и его глаза встретились с моими. В них был страх, но не тот, который бывает от встречи с аномалией или мутантами. Это был страх перед тем, что сделали люди.

— Артур... — прохрипел он, и голос его звучал как шорох сухих листьев. — «Чистые»... они вернулись. Они напали на Тверь. Они захватили город. Там такая резня была... я еле ушёл.

Я почувствовал, как кровь холодеет в жилах. Внутри всё сжалось в тугой комок. Тверь была нашим союзником, нашим убежищем, нашим тылом. Если она пала... мы остались без поддержки.

— Что? Как они смогли? — спросил я, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё дрожало. — У них не было сил после нашего удара.

— У них есть новое оружие, — ответил Михалыч, и голос его дрогнул. — Что-то, что подавляет наши способности. Мы не могли использовать рации, детекторы, даже автоматы с электронным прицелом перестали работать. Кассиан... они захватили его. Он пытался защитить лабораторию, но их было слишком много. Они увели его, и прототип с ним.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Кассиан. Мой учитель. Мой друг. Человек, который научил меня всему, что я знаю о силе и аномалиях. Они взяли его. И они взяли прототип — устройство, которое могло изменить баланс сил в этом мире.

— Кто их ведёт? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается ярость. — Кто командует этой атакой?

Михалыч закашлялся, вытер кровь с губ и посмотрел на меня с ужасом.

— Это Коготь, — сказал он. — Тот самый, что сбежал из военного городка. Он объявил себя новым лидером «Чистых». Говорят, он поклялся уничтожить тебя лично. Он знает про твою силу. Он готовился к встрече с тобой.

Коготь. Я вспомнил, что говорила Сова, когда мы нашли её в лесу. Она описывала высокого человека в чёрном, который отдавал приказы во время штурма лагеря. Тогда, в военном городке, он сбежал через подземный ход в самый разгар боя. Реванс предупреждал меня, что он ещё вернётся. И вот он вернулся. Он захватил Тверь. Он взял Кассиана. Он хотел меня.

— Мы освободим его, — сказал я твёрдо. — Мы пойдём в Тверь. Сегодня же. Я не брошу Кассиана.

— Артур, это ловушка, — сказал Реванс, подходя ко мне. Он опирался на палку — нога всё ещё болела после плена, но глаза его горели решимостью. — Коготь хочет заманить тебя туда. Он знает, что ты не сможешь остаться в стороне. Он использует Кассиана как приманку.

— Я знаю, — ответил я, поворачиваясь к нему. — Но я не могу бросить Кассиана. Он спас нас всех. Он научил меня тому, что я умею. Я обязан ему своей жизнью. Если я не пойду, я предам всё, за что мы сражаемся.

Реванс посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах была борьба — он не хотел терять меня, но он понимал, что я прав.

— Ты пойдёшь не один, — сказал он наконец. — Ты пойдёшь с отрядом. Мы все пойдём. Мы не оставляем своих. Это наш закон. Ты не один, Артур. Ты никогда не был один.

Я посмотрел на него. В его глазах была такая же твёрдость, как и в моих. Он не отступит. И я знал, что он прав.

Мы собрали отряд через час. Двадцать лучших бойцов — с оружием, с верой, с готовностью умереть за своих. Шомпол, который уже успел пристегнуть к поясу свой знаменитый шомпол, проверил автомат и коротко кивнул мне. Сова заняла позицию на вышке, готовясь прикрывать нас с дальней дистанции, если понадобится. Реванс, несмотря на свою хромоту, стоял в первых рядах. Лев Матвеевич хотел тоже идти, но я оставил его в лагере — чтобы защищать людей, если мы не вернёмся.

— Мы вернёмся, — сказал я, прежде чем уйти. — Все. Я обещаю.

И мы пошли в сторону Твери. Лес был тёмным и молчаливым, как будто сама природа затаила дыхание в ожидании того, чем закончится этот день. Деревья стояли неподвижно, даже ветер стих. Я шёл первым, сжимая камень в кулаке. Он пульсировал тревожно — быстро, неровно, будто предупреждал меня, что впереди нас ждёт ловушка. Но я не мог остановиться.

Когда мы подошли к Твери, я остановился. Город был тих. Слишком тих. Не было слышно привычного шума генераторов, голосов людей, лая собак. Только ветер свистел в разбитых окнах и шелестел обрывками бумаги на опустевших улицах.

— Это засада, — сказал я, чувствуя, как камень нагревается от напряжения. — Они ждут нас.

— Знаю, — ответил Шомпол, взводя автомат. — Но мы всё равно идём. Мы не отступим.

— Мы идём за Кассианом, — добавил Реванс. — И мы заберём его.

И мы пошли. Тверь встретила нас пустыми улицами. Ни одного человека. Ни живого, ни мёртвого. Только ветер и пыль, кружащаяся в разбитых витринах магазинов. Дома были пусты, двери распахнуты настежь, кое-где виднелись следы боёв — обгоревшие стены, воронки от взрывов. Город был мёртв.

В центре города, на главной площади, стоял человек. Он был высоким, одетым в длинное чёрное пальто, которое развевалось на ветру. Его лицо было бледным, а глаза — холодными, как лёд. На поясе у него висела странная металлическая коробка с мигающими лампочками — устройство, которое подавляло аномалии. Это был Коготь. Тот самый, что сбежал из военного городка. Тот, кто уничтожил лагерь Реванса. Тот, кто захватил Тверь. И он улыбался, глядя на нас, как на игрушки, которые он собирался сломать.

— Искра, — сказал он, и голос его звучал спокойно и уверенно. — Я знал, что ты придёшь. Ты такой предсказуемый. Всегда бросаешься спасать тех, кто тебе дорог. Это твоя слабость, и ты сам об этом знаешь.

— Где Кассиан? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало от гнева и тревоги.

— Он здесь. — Коготь щёлкнул пальцами, и позади него двое его людей вывели Кассиана. Он был связан, с кляпом во рту, но глаза его были открыты, и в них не было страха — только гнев и вызов. — Но ты его не получишь. Пока я жив.

Я поднял руку, готовясь выпустить разряд. Камень в моей ладони засветился ярко-синим, искры побежали по пальцам, воздух вокруг затрещал от напряжения. Но Коготь был быстрее. Он нажал кнопку на браслете, который висел у него на запястье, и я почувствовал, как сила уходит из моего тела. Камень стал холодным, тяжёлым, мёртвым. Я упал на колени, чувствуя пустоту внутри. Мир вокруг померк, звуки стали приглушёнными, будто я оказался под водой. На мгновение мне показалось, что я теряю сознание.

— Твоя сила принадлежит мне теперь, — сказал Коготь, подходя ближе. Его лицо было торжествующим. — Это устройство — мой личный проект. Оно подавляет Искру, отключает твою связь с аномалиями. Ты беспомощен, как и все остальные. Без своей силы ты никто.

Я смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается отчаяние. Моя сила была забрана. Камень молчал. Но в тот момент я вспомнил слова Кассиана, которые он говорил мне на одной из тренировок: «Твоя сила — не в камне, Артур. Она внутри тебя. Камень — лишь проводник. Источник — это ты сам».

Я закрыл глаза. Я сосредоточился на внутреннем огне, на ярости, которая кипела в моей крови, на надежде, которая жила в моём сердце. Я почувствовал, как энергия начинает накапливаться внутри — не от камня, а от меня самого. От моей воли, моей ярости, моей любви к тем, кто верил в меня. Она была слабой, едва заметной, но она была.

Я открыл глаза и выпустил разряд. Он был слабее, чем раньше — лишь голубая вспышка, которая ударила в Когтя и заставила его пошатнуться. Он выронил браслет, и устройство с глухим стуком упало на землю. Камень снова стал тёплым, и я почувствовал, как сила возвращается в моё тело, наполняя каждую клетку.

— Ты проиграл, — сказал я, поднимаясь на ноги. В голосе моём была уверенность, которой я сам от себя не ожидал. — Твоя технология не работает. Ты думал, что сможешь победить меня, но ты ошибся. Я — не просто камень. Я — Искра. И я не гасну.

В этот момент сзади раздался голос Льва Матвеевича:

— Нет, Артур. Ты победил. Ты сделал это.

Я обернулся. Старик стоял у входа на площадь, опираясь на палку. В его глазах были слёзы — слёзы радости и гордости. Он смотрел на меня, как отец смотрит на сына, который сделал то, что казалось невозможным.

— Ты сделал это, — повторил он. — Ты победил.

Коготь был повержен. Его люди, увидев, что их лидер пал, побросали оружие и подняли руки. Тверь была свободна. Кассиана освободили из плена — он был слаб, но жив. Он посмотрел на меня и улыбнулся, и в этой улыбке я увидел всё: благодарность, гордость, надежду.

А я стоял посреди площади, сжимая в руке тёплый камень, и смотрел на небо, которое начало светлеть. Новый рассвет поднимался над городом, и его лучи разгоняли тени. Война не закончена — «Чистые» ещё не уничтожены до конца. Но сегодня мы победили. Мы выстояли. И мы пойдём дальше.

Тишина

Прошла неделя с тех пор, как мы освободили Тверь. Неделя, заполненная странной, непривычной тишиной. Не той, которая бывает перед боем, а настоящей, мирной. Лагерь Новый Рассвет жил своей размеренной жизнью: люди чинили крыши, женщины готовили у общих костров, дети играли в догонялки, а сталкеры обсуждали последние новости за кружкой мутного чая. Даже воздух казался чище — без запаха гари и крови.

Я сидел у входа в штаб на старом ящике из-под патронов, чистил пистолет и наблюдал за жизнью лагеря. С утра было тепло, почти по-летнему, солнце пробивалось сквозь редкие облака и согревало землю. Вдалеке слышался смех детей — они играли в войнушку, изображая сталкеров и «Чистых». Один мальчуган, лет восьми, бегал с деревянным автоматом и кричал: «Я — Искра! Я победил всех!».

Я улыбнулся. Мне было странно осознавать, что дети в лагере знают обо мне и даже подражают. Я для них был героем, легендой. А для себя я всё ещё оставался просто Артуром — мальчишкой, который когда-то прятал шоколад от брата и боялся уроков математики.

— Чему улыбаешься? — раздался голос сзади. Я обернулся. Это был Шомпол. Он нёс две кружки с дымящимся чаем и выглядел довольным, как кот, который наелся сметаны. Одна рука у него была занята кружками, а в другой он держал здоровенный кусок хлеба с салом.

— Дети играют, — ответил я, пряча пистолет в кобуру. — Один пацан назвал себя Искрой.

— А, это Ванька, сын Ланы, — сказал Шомпол, садясь рядом на ящик и протягивая мне кружку. — Она его уже второй день отчитывает, говорит, что нечего геройствовать, когда настоящая опасность рядом. А он всё равно бегает. Дети есть дети.

— А ты как, обжился? — спросил я, отхлёбывая чай. Чай был горьковатым, с травяным привкусом, но горячий и бодрящий. — Как тебе Новый Рассвет по сравнению с твоей деревней?

— О, деревня была лучше, — ответил Шомпол с набитым ртом. — Там тихо, спокойно, мутанты редко заглядывали. А здесь вечно кто-то шумит, о чём-то спорит, дети орут. Но есть и плюсы. Еда есть. Вода есть. И люди — нормальные. Не то что те отморозки из «Чистых».

Он доел хлеб, вытер руку о штаны и задумчиво посмотрел вдаль.

— А ты, Артур? Как ты? Я знаю, что ты пережил многое. Твои друзья погибли, ты видел смерть. Как ты справляешься?

— Стараюсь не думать, — честно ответил я. — Если начинаю вспоминать, то становится тяжело. Особенно ночью. Снятся кошмары. Иногда я просыпаюсь в холодном поту и не могу уснуть до утра.

— Это нормально, — сказал Шомпол. — Все, кто прошёл через войну, через такое проходят. Ты не один. У тебя есть мы. Реванс, Сова, Лев Матвеевич, Кассиан. Ты — не один, помни об этом.

Я кивнул. Мне было приятно слышать это от Шомпола. Он был прямым и честным человеком, без лишних сантиментов, но в его словах чувствовалась искренняя забота.

Через некоторое время к нам подошла Сова. Она выглядела отдохнувшей, без привычной усталости в глазах, и даже улыбалась — редкость для неё. Её рука, простреленная во время побега из лагеря, уже почти зажила. Она села рядом на траву и потянулась к солнцу.

— Ты как, Сова? — спросил я, глядя на неё. — Рука не беспокоит?

— Всё хорошо, — ответила она. — Лана сказала, что через пару дней я смогу снова тренироваться. Уже соскучилась по вышке.

— Скучаешь по снайперке? — улыбнулся Шомпол.

— А ты по своему шомполу? — парировала она. — Видела, как ты его точишь по вечерам. Скоро до бритвенной остроты дотрёшь.

Они оба засмеялись. Я смотрел на них и чувствовал, как на душе становится спокойнее. В этом лагере, среди этих людей, я чувствовал себя дома. Даже несмотря на то, что войны и смерть всегда были рядом, здесь, в этот момент, я был в безопасности.

— Кстати, — сказала Сова, поворачиваясь ко мне, — Реванс искал тебя. Он сказал, что хочет обсудить патрулирование южной границы. Говорят, видели следы мутантов недалеко от лагеря. Может, стоит проверить?

— Идея хорошая, — сказал я, вставая. — А то я уже засиделся. Надо размяться. Шомпол, ты с нами?

— А куда я денусь, — вздохнул он, поднимаясь. — Без меня вы там без толку будете шастать.

Мы взяли оружие — я — пистолет и камень, Шомпол — автомат и свой верный шомпол, Сова — свою винтовку. Пока мы собирались, к нам присоединился Гном — как всегда бодрый, с широкой улыбкой на лице, несмотря на шрамы. Он схватил автомат и встал в строй, готовый к приключениям.

Мы вышли за ворота лагеря и углубились в лес. День был прекрасный — птицы пели, ветер шелестел листвой, и даже радиация, казалось, спала. Мы шли не торопясь, разговаривая о том, как изменилась жизнь после освобождения Твери.

— Знаешь, — сказал Гном, шагая рядом со мной. — Раньше я думал, что после катастрофы жить станет проще. Ну, то есть, меньше правил, меньше обязательств. А оказалось — наоборот. Теперь каждый день — борьба. А ты, Артур? У тебя как?

— Я раньше в онлайн-школе учился, — ответил я. — Сидел дома, смотрел сериалы вместо уроков. Ничего не решал. А теперь… — я вздохнул, — теперь от меня зависят жизни людей. Это сложно.

— Но ты справляешься, — сказал Гном. — Ты — молодец.

Мы прошли ещё около часа, когда я заметил следы на земле. Свежие, глубокие, с когтями. Шомпол сразу же насторожился.

— Это не просто мутант, — сказал он, присев на корточки и рассматривая следы. — Это что-то крупное. И не одно. Трое, судя по отпечаткам.

— Мутанты-кабаны? — спросила Сова, вскидывая винтовку.

— Нет. Слишком большие следы. И когти длинные. Скорее всего, собаки-мутанты. Но здоровенные.

Мы пошли по следам. Метров через двести мы вышли на небольшую поляну. Там, у ручья, стояли три твари. Когда-то они были собаками, но теперь это были чудовища размером с телёнка — лысые, с красными глазами и длинными когтями. Они пили воду и не замечали нас.

— План? — шёпотом спросил Шомпол.

— Я сниму одного, — сказала Сова, прицеливаясь. — Вы — остальных. Но тихо.

Я кивнул. Достал камень, сжал его в руке, чувствуя, как он нагревается. Я закрыл глаза, представил разряд и выпустил его. Синяя вспышка ударила в одного мутанта, и он рухнул, не успев даже взвизгнуть. Сова выстрелила — второй мутант упал. Шомпол молниеносно выхватил шомпол и пошёл на третьего. Тот уже заметил опасность и рванул на нас. Шомпол ловко увернулся и с одного удара прикладом автомата в голову уложил тварь на землю. Третий мутант забился в конвульсиях и затих.

— Чисто, — сказал Шомпол, вытирая автомат. — Всего три. Могло быть хуже.

Мы осмотрели поляну. Мутанты были мертвы. Я достал камень, проверил — он пульсировал ровно, без тревоги. Всё было хорошо.

— Хорошо прогулялись, — сказал Гном, улыбаясь.

— Это ты называешь прогулкой? — спросил я с усмешкой.

— А что? Мы их убили, никто не пострадал. Идёмте обратно.

Мы двинулись назад, к лагерю. Солнце уже начинало клониться к закату, окрашивая небо в багровые и золотистые тона. Мы шли не торопясь, наслаждаясь тишиной и покоем, которых так не хватало в последние дни. Я чувствовал, что на душе стало спокойнее. Всё было нормально. Мир не рушился, не горел, не умирал. Мы просто шли по лесу, разговаривали и смеялись, как обычные люди.

Когда мы вернулись в лагерь, я решил зайти в мастерскую к Льву Матвеевичу. Он сидел за своим рабочим столом, склонившись над каким-то прибором — я уже привык, что он вечно что-то мастерит. Рядом с ним стояла кружка остывшего чая и лежала горсть мелких деталей. Старик был в своей стихии: в промасленном комбинезоне, с отвёрткой в руке и с довольным лицом.

— Лев Матвеевич! — окликнул я его, входя в мастерскую. — Как дела? Сидите, колдуете?

— А, Искра! — Он поднял голову и улыбнулся мне той тёплой, дедушкиной улыбкой, от которой на душе становилось легче. — Заходи, не стой в дверях. Я как раз твой камень изучаю, хочу понять, как он работает. А ты как? Говорят, на южной границе отличился?

— Да так, прогулялись с ребятами, — сказал я, садясь на табурет рядом с ним. — Трёх мутантов завалили. А вы как? Устроились?

— А куда я денусь, — он усмехнулся, откладывая отвёртку. — Комната есть, еда есть, работа есть. Чего ещё старику надо? — Он подмигнул мне и взял в руки мой камень. — Знаешь, я всё думаю, что это не просто артефакт. У него есть свой характер, своя энергия. Он не просто отдаёт тебе силу — он чувствует твоё настроение. Когда ты спокоен, он спокоен. Когда ты злишься — он злится вместе с тобой. Это удивительное свойство.

Я улыбнулся. Лев Матвеевич был единственным человеком, который мог говорить о моём камне как о живом существе. И в этом была его особая мудрость.

— А как вы сами, Лев Матвеевич? — спросил я. — Вы же прошли через ад, когда шли к нам из лагеря Реванса. Три дня через лес, обходя аномалии и патрули. Как вы выжили?

— Я старый, — ответил он просто. — Старые люди умеют выживать. Мы не боимся смерти, мы боимся умереть бесполезно. А я хотел дойти до тебя. Знал, что ты сможешь нам помочь. И я не ошибся.

— Спасибо, — сказал я тихо. — Я не забуду того, что вы сделали. Вы и Реванс, и Сова, и Шомпол — вы все моя семья.

Лев Матвеевич похлопал меня по плечу. В его глазах блеснули слёзы, но он быстро смахнул их и снова улыбнулся.

— Ну что ты, Артур. Мы все — одна семья. Мы выживаем вместе. И мы победим вместе.

Мы ещё немного поговорили о мелочах: о том, как идут дела в лагере, о том, как Лана ругается на Ваньку за то, что он бегает с деревянным автоматом, о том, как Шомпол точит свой шомпол до бритвенной остроты. Лев Матвеевич смеялся и рассказывал истории из своей молодости, когда он ещё работал на заводе и не знал, что мир рухнет. Я слушал его, и на душе становилось тепло и светло.

— Ладно, — сказал я наконец, вставая. — Пойду, отдохну. А завтра — новый день, новые дела.

— Иди, Артур, — ответил он. — И помни: я горжусь тобой.

Я вышел из мастерской, и в груди разлилось приятное тепло. Я снова чувствовал себя частью чего-то большего. Частью семьи.

Вечером мы сидели у костра. Все вместе — Реванс, Шомпол, Сова, Гном, Лев Матвеевич, Кассиан и я. Мы пили чай, смеялись, рассказывали истории. Я смотрел на их лица и думал о том, как далеко мы зашли. От мальчишки, который прятал шоколад от брата и смотрел «Ведьмака» вместо уроков, до сталкера, командира, лидера. Я изменился. И мир изменился. Но одно оставалось неизменным — желание жить. Жить и бороться за тех, кто верит в меня.

И вдруг, в голове раздался знакомый голос. Давно молчавший, но такой родной.

«Ну, здравствуй, Артур. Долго же я молчал, да? Наслаждайся моментом. Он скоро закончится. Завтра начнётся что-то новое. Что-то, что перевернёт твой мир».

Я улыбнулся. Автор был здесь. Он тоже скучал.

— Ну ты даёшь, — мысленно ответил я. — Я уж думал, ты меня бросил.

«Бросить такого забавного персонажа? Ни за что. Я просто давал тебе отдохнуть. Но отдых кончился. Пора готовиться к новому приключению. Сладких снов, Искра».

Голос затих. А я смотрел на огонь и чувствовал, что завтра начнётся новый день. И я был готов к нему. Потому что у меня была семья. И я знал — мы справимся.

Письмо от князя

Утро в Новом Рассвете началось с того, что Шомпол ворвался в мою комнату без стука. Я даже не успел проснуться — просто услышал грохот двери и тяжелые шаги.

— Артур! Вставай! Срочно! — голос его был встревоженным, таким я его слышал только во время боя.

Я сел на койке, протирая глаза. Камень на груди был тёплым — не опасным, но настороженным, как будто он тоже чувствовал что-то неладное.

— Что случилось? — спросил я, натягивая куртку прямо на голое тело. Времени на сборы не было.

— Письмо. Прикрепили к воротам ножом. Никто не видел, кто пришёл.

Я вышел из комнаты и направился к воротам. Уже собралась небольшая толпа — люди шептались, показывали на лист бумаги, приколотый к деревянной стойке ржавым охотничьим ножом. Лист был мятым, исписанным размашистым, уверенным почерком, от которого веяло холодом. Реванс стоял рядом и хмурился.

— Читай, — сказал он, протягивая мне письмо.

Я взял бумагу дрожащими руками. Чувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Я развернул лист и прочитал вслух, чтобы все слышали:

«Выжившим в Новом Рассвете.

Вы думаете, что победили. Вы уничтожили наш военный городок. Вы убили наших братьев. Но вы ошибаетесь, если считаете, что это конец. «Чистые» не умирают. Мы — идея. Мы — очищение. Мы — будущее этого мира. А вы — прошлое, которое должно быть сметено.

У вас есть три дня. За это время вы должны покинуть лагерь. Собрать свои жалкие пожитки и уйти на запад, туда, где вас никто не найдёт. Если вы не сделаете этого, мы придём. Мы сровняем ваш "Новый Рассвет" с землёй. Мы убьём каждого мужчину. Каждую женщину. Каждого ребёнка. До последнего человека. Мы не оставим никого, кто может продолжить ваше сопротивление.

Это не угроза. Это обещание. Война до последнего вздоха. До последней капли крови. Мы не остановимся, пока вы не исчезнете с лица этой земли.

Лидер «Чистых»».

Я дочитал письмо. Вокруг стояла мёртвая тишина. Даже дети, которые обычно бегали и кричали, замерли и смотрели на меня широкими глазами. Я сжал лист в кулаке. Бумага захрустела.

— Три дня, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас есть три дня.

— Мы не уйдём, — сказал Шомпол. Его голос был твёрд, как сталь. — Я не побегу снова.

— Я тоже не побегу, — сказала Сова, подходя ближе. — Мы уже убегали. Хватит.

Реванс подошёл ко мне и положил руку на плечо.

— Артур, мы должны собрать совет. Решить, что делать. Это не просто письмо — это объявление войны.

— Мы ответим им, — сказал я. — Мы покажем им, что такое Новый Рассвет.

Весь день мы готовились. Проверяли оружие, укрепляли стены, распределяли посты. Лана и её помощницы собирали запасы еды и воды. Лев Матвеевич чинил рации и детекторы. Гном и Шомпол тренировали добровольцев — тех, кто не боялся взять в руки оружие. Сова заняла позицию на вышке, чтобы видеть приближение врага за километры.

А я ходил между ними и чувствовал, как тяжесть ответственности давит на плечи. Три дня. Всего три дня до того, как «Чистые» придут. И если я не придумаю план, все эти люди — моя семья, мои друзья — погибнут.

К вечеру я был измотан. Мы собрались в штабе — Реванс, Шомпол, Сова, Гном, Лев Матвеевич и я. Кассиан тоже был там — он сидел в углу и молча изучал свой детектор, который тихо пищал, издавая какие-то помехи.

— Сигнал какой-то странный, — пробормотал он, не поднимая головы. — С утра ловлю. Непонятно. Как будто кто-то пытается передать сообщение, но частота сбивается. Может, помехи. Может, что-то другое.

— Сейчас это не важно, — сказал я. — У нас есть письмо. И три дня.

— Важно, — пробормотал Кассиан, но больше ничего не сказал. Он уткнулся в прибор и замолчал.

— Мы не можем сражаться с ними в открытую, — сказал Реванс, разворачивая карту на столе. — У них численное превосходство. Но у нас есть преимущество — мы знаем местность, мы можем устроить засады, использовать аномалии против них.

— Мы можем отравить их воду? — предложил Гном.

— Они не будут пить из наших источников, — сказала Сова. — Они придут подготовленными.

— Значит, мы ударим первыми, — сказал я. — Не будем ждать, пока они придут к нам. Мы встретим их в лесу. Мы не дадим им дойти до ворот.

— Это рискованно, — сказал Реванс. — Но другого выхода нет.

Мы разрабатывали план до поздней ночи. Когда все разошлись по своим углам, я остался один в штабе. Сел за стол и уставился в пустоту. Камень на груди был тёплым — не от опасности, а от усталости. Я чувствовал, как он пульсирует в такт моему сердцу.

Я вышел из штаба и поднялся на крышу. Ночь была тёмной, звёзды едва проглядывали сквозь пелену облаков. Холодный ветер трепал волосы. Я смотрел в темноту, туда, где за лесом прятались враги, и думал о том, что делать дальше.

И тогда в голове раздался знакомый голос. Тихий, спокойный, чуть насмешливый. Автор.

«Ну что, Искра, приуныл? Письмецо от „Чистых“ настроение подпортило, да?».

— Автор, — мысленно ответил я. — Ты как всегда вовремя. А я уж думал, ты меня бросил.

«Бросить такого забавного персонажа? Ни за что. Я просто давал тебе отдохнуть. Думал, ты сам справишься. Но, вижу, тебе нужна помощь».

— Я не знаю, что делать, — честно сказал я. — Три дня. Или мы уходим, или они убьют всех. А мы не можем уйти — это наш дом. Это единственное место, где мы в безопасности. И я не хочу снова бежать. Я устал бежать.

Автор замолчал на мгновение. Потом заговорил снова, и голос его стал серьёзнее, без привычной насмешки.

«Ты не должен бежать, Артур. Ты должен сражаться. Но не так, как они ожидают. Они ждут, что ты выйдешь к ним с оружием. Они готовятся к битве. Но ты можешь ударить по-другому. Ты — Искра. Ты чувствуешь то, чего они не чувствуют. Ты можешь использовать аномалии как оружие. Ты можешь превратить их силу в свою».

— Как? — спросил я. — Я не могу контролировать аномалии. Я могу только чувствовать их.

«Ты можешь больше, чем думаешь. Ты просто не пробовал. Но, Артур, послушай меня. Это письмо — только начало. То, что грядёт, будет страшнее. Я не могу сказать тебе всего, потому что тогда ты не пройдёшь этот путь сам. Но я скажу одно: в конце тебя ждёт выбор. И этот выбор будет самым трудным в твоей жизни. Ты должен быть готов к нему. Даже если я не буду рядом, ты должен помнить: ты — не просто мальчишка с камнем. Ты — Артур. Ты — Искра. И ты можешь изменить всё».

— Почему ты не скажешь мне, что будет? — спросил я. — Ты же всё знаешь. Ты — автор.

«Потому что если я скажу тебе, это перестанет быть твоей историей. Это станет моей. А я не хочу забирать у тебя твою судьбу. Ты должен пройти через это сам. Я могу только направлять».

Я замолчал. В словах Автора была горькая правда. Он давал мне свободу, даже когда я хотел, чтобы он решил всё за меня.

— Я боюсь, — признался я. — Я боюсь, что не справлюсь. Что подведу всех. Что они умрут из-за меня.

«Это нормально — бояться. Трус — тот, кто не идёт вперёд из-за страха. А ты идёшь. Ты уже сделал больше, чем мог представить. Ты — не трус. Ты — герой. И я горжусь тем, что пишу твою историю. Но сейчас тебе нужно отдохнуть. Завтра у тебя будет много дел. Спи, Искра. Я буду рядом, когда придёт время».

Голос затих. Я сидел на крыше и смотрел на звёзды, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Я знал, что завтра будет новый день, полный опасностей и решений. Но сейчас, в этот момент, я просто хотел побыть наедине с собой и с тем, кто всегда был рядом — даже когда я не слышал его.

Я слез с крыши и пошёл в свою комнату. Лёг на койку, закрыл глаза. Камень на груди пульсировал ровно, успокаивающе. И я знал — что бы ни случилось, я справлюсь. Потому что я не один. У меня есть семья. И у меня есть Автор. Даже если он не всегда говорит то, что я хочу услышать.

В темноте, перед сном, я прошептал:

— Автор… спасибо. За всё.

И мне показалось, что я услышал тихий, едва уловимый ответ:

«Всегда пожалуйста, Артур. Сладких снов. Завтра будет новый день».

Я уснул. И мне снился Новый Рассвет — целый, нерушимый, освещённый первыми лучами солнца. Таким я хотел его увидеть завтра. И я знал — ради этого стоит бороться.

Опять три дня До бури

Письмо принесли на рассвете.

Я спал в штабе, когда в дверь постучали — не громко, но настойчиво. Открыл глаза, сел на койке. За окном было серо, солнце ещё не взошло. Камень на груди лежал тёплый, спокойный — никакой тревоги. Просто стук.

— Входи, — сказал я.

Дверь открылась. На пороге стоял Витька, молодой охранник с южной стены. Бледный, руки дрожат.

— Артур. Там это. У ворот. — Он сглотнул. — Прикрепили ножом. Никто не видел, кто.

Я встал, натянул куртку и вышел следом. Утро было холодным. Над лагерем висел туман — густой, серый. Люди уже просыпались: где-то горел костёр, пахло кашей. Но у ворот собралась толпа. Молчаливая, напряжённая.

Реванс стоял впереди. В руках держал лист бумаги — мятый, с тёмными пятнами. Рядом торчал нож. Обычный охотничий нож с деревянной рукояткой. Я узнал его — такие делали в Твери, в кузнице у Михалыча.

— Читай, — сказал Реванс, протягивая лист.

Я взял. Бумага была шершавой, как будто её вырвали из старой книги. Почерк — размашистый, уверенный. Я прочитал вслух, чтобы все слышали:

«Выжившим в Новом Рассвете.

Вы думаете, что победили. Вы уничтожили наш военный городок. Вы убили наших братьев. Но вы ошибаетесь, если считаете, что это конец. Мы — не банда. Мы — идея. Мы — очищение. Мы — будущее. А вы — прошлое.

У вас есть три дня. Уходите на запад. Соберите свои пожитки и исчезните. Если не сделаете этого — мы придём. Мы сровняем ваш лагерь с землёй. Мы убьём каждого. Мужчин. Женщин. Детей. До последнего.

Это не угроза. Это обещание.

Лидер „Чистых“».

Я дочитал. В толпе стояла тишина. Даже дети, которые обычно бегали и кричали, замерли. Я сложил лист и сунул его в карман.

— Три дня, — сказал я. — У нас есть три дня.

— Мы не уйдём, — сказал Шомпол. Он стоял у стены, скрестив руки. Рана после битвы за лагерь ещё не зажила до конца, но он уже ходил без палки. — Я не побегу снова.

— Я тоже, — сказала Сова. Она была на вышке, но спустилась, услышав шум. — Мы уже убегали. Хватит.

Реванс подошёл ко мне. Его лицо было мрачным.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — ответил я. — Они придут. С силами, которые больше, чем в прошлый раз. Они хотят стереть нас.

— И что ты предлагаешь?

Я посмотрел на лес. Туман рассеивался. Деревья стояли тихие, тёмные. Где-то там, за ними, «Чистые» собирали силы. Готовились. Ждали.

— Мы не будем ждать, — сказал я. — Мы ударим первыми.

Весь день лагерь готовился к войне. Лев Матвеевич с Кассианом устанавливали ловушки на подступах — растяжки, сигнальные ракеты, самодельные мины из старых гильз. Лана и её помощницы варили кашу в больших котлах, сушили сухари, набивали фляги. Сова проверяла винтовку, чистила каждый патрон. Шомпол точил свой шомпол — тот самый, которым когда-то убил двух шавок. Гном шутил, чтобы поднять настроение, но шутки были вязкими, как болото.

Я ушёл в лес — один. Мне нужно было подумать. И потренироваться.

Я нашёл небольшую аномалию — «Электрический туман». Слабый, бледно-голубой, он висел над землёй, как дым от сигареты. Я встал перед ним, закрыл глаза, сосредоточился. Камень на груди нагрелся. Я почувствовал, как аномалия отзывается — слабым, едва уловимым пульсом. Я представил, как энергия течёт из меня в неё, а потом обратно — усиленная, изменённая. И вдруг — разряд. Не от камня. От аномалии. Она выстрелила в меня, но не обожгла — прошла сквозь, как будто я стал её частью. Я открыл глаза. Туман рассеялся. Аномалия исчезла.

Я стоял, тяжело дыша. Сердце колотилось. Я сделал это. Я поглотил аномалию. Или растворил её. Я не знал, что именно произошло, но чувствовал — я стал сильнее.

Вечером я вернулся в лагерь. Никому не рассказал о том, что случилось. Пока не время.

Ночью, перед сном, я сидел на крыше штаба. Небо было тёмным, звёзд не было — только пелена облаков. Камень на груди пульсировал ровно. И тогда я услышал голос.

«Ты сделал это, Артур. Ты поглотил аномалию. Это только начало. Теперь ты можешь использовать их силу. Но помни: каждая аномалия, которую ты поглощаешь, оставляет след. Не потеряй себя».

— Я не потеряю, — ответил я.

«Надеюсь. Спи. Завтра будет трудный день».

Голос исчез. Я спустился вниз, лёг на койку. Закрыл глаза. И уснул.

Утро второго дня началось с крика разведчика.

— Они идут! Раньше срока! Много!

Я выскочил из штаба. Разведчик — молодой парень с южной стены — стоял на коленях, задыхаясь. Его лицо было в грязи, на руке — кровь.

— Сколько? — спросил я.

— Не меньше пятидесяти. Может, больше. Идут колонной. Не таятся.

Пятьдесят. Против двадцати. Шансы были не в нашу пользу.

— Мы выступаем немедленно, — сказал я. — Шомпол, Сова, Гном — за мной. Остальные — на позиции. Лев Матвеевич — за старшего в лагере.

Мы вышли за ворота и углубились в лес. Я шёл первым, чувствуя, как камень пульсирует в такт сердцу. Аномалии вокруг отзывались на моё присутствие — я чувствовал их, как никогда раньше. Слабые, сильные, опасные. Они были везде.

Мы заняли позиции на холме, откуда открывался вид на тропу. Внизу была аномалия — «Зыбун». Жидкая, подвижная, она могла засосать любого, кто наступит.

— Сова, на дерево, — приказал я. — Шомпол, Гном — по флангам. Я — в центре. Ждём.

Мы ждали около часа. Потом услышали шаги. Много шагов. «Чистые» шли колонной, уверенно, не таясь. Они не ждали нападения.

Первым выстрелила Сова. Один из «Чистых» упал. Началась паника. Шомпол и Гном открыли огонь с флангов. Я выбежал на открытое место и поднял руку. Разряд ударил в центр колонны, разбросав врагов.

Но их было слишком много. Они быстро оправились и начали окружать нас. Я чувствовал, как «Зыбун» под нами пульсирует, как живой. И тогда я понял.

Я закрыл глаза. Сосредоточился на аномалии. Представил, как она поднимается, как вода выходит из берегов. И «Зыбун» отозвался. Он хлынул вверх, как гейзер, и обрушился на «Чистых». Те, кто оказался в зоне действия, закричали, их засосало, утащило в землю.

Я открыл глаза. На поляне остались только мы и несколько выживших «Чистых», которые в ужасе бежали.

— Что это было? — спросил Шомпол, подходя ко мне. В его глазах был страх.

— Я не знаю, — ответил я. — Но это сработало.

Мы вернулись в лагерь. Первая битва была выиграна. Но я знал — это только начало.

Изматывание

Первую атаку «Чистые» не забыли. И не простили.

На следующее утро разведчики донесли: враг не ушёл. Он разбил лагерь в трёх километрах от нас, в глубокой низине у старого песчаного карьера. К ним шло подкрепление — небольшими группами, по пять-семь человек, но постоянно. К вечеру второго дня их стало больше сотни.

Реванс собрал совет в штабе. На столе разложили карту — старую, потрёпанную, с пометками, сделанными ещё до катастрофы. Мы обступили её, молча разглядывая.

— Они готовятся к решающему удару, — сказал Реванс. — Ещё день-два — и они пойдут на штурм. Сомнут нас числом.

— Значит, надо ударить первыми, — сказал я.

— Ударить? — Гном поднял бровь. — Их сотня. Нас — двадцать бойцов. Ты предлагаешь самоубийство?

— Я предлагаю не ждать, пока нас перебьют в собственном лагере, — ответил я. — Мы знаем лес. Они — нет. Мы можем бить их по частям, изматывать, путать следы. Пока они не ослабнут настолько, что у нас появится шанс.

— Аномалии, — тихо сказал Кассиан. — Ты хочешь использовать аномалии.

— Да, — ответил я. — Я чувствую их. Могу направлять. Это будет нечестно. Но это война.

Реванс долго смотрел на карту. Потом кивнул.

— Хорошо. Мы ударим первыми. Но осторожно. Малыми группами. Никаких открытых боёв. Никаких потерь.

Этой же ночью мы начали.

Первая вылазка — на рассвете. Я взял с собой Шомпола и Сову. Мы прошли через лес бесшумно, обходя аномалии, которые я чувствовал за полкилометра. Группа «Чистых» из десяти человек шла по тропе — скорее всего, разведка. Я поднял руку, остановил своих. Прислушался. Камень пульсировал ровно. Значит, аномалия рядом. Я нашёл её — небольшой «Сухой гром» в низине, между корнями старой сосны. Слабый, но достаточный.

Я сосредоточился. Разряд ушёл в землю. Аномалия отозвалась — глухо, тяжело, как далёкий гром. Звуковая волна накрыла группу. «Чистые» попадали на землю, оглушённые, дезориентированные. Шомпол и Сова добили. Никто не выжил. Никто не успел выстрелить.

Вторая вылазка — днём. Мы с Гномом и двумя бойцами вышли к реке. Через неё был перекинут старый мост — единственная переправа на этом участке. По мосту шла колонна «Чистых». Я не стал их атаковать. Вместо этого я нашёл аномалию под водой — «Ржавый поток», слабую, но достаточную, чтобы разъесть металл. Я направил её в опоры моста. Через час мост рухнул. Тридцать «Чистых» оказались отрезанными на нашем берегу. Мы взяли их в плен без единого выстрела.

Третья вылазка — вечером. Я один. Вышел к лагерю «Чистых», обошёл по краю, нашёл «Зыбун» — ту самую аномалию, которую использовал в первой битве. Она была голодна. Я направил её в сторону вражеского лагеря. Она поползла медленно, как туман, но неумолимо. К утру от лагеря осталась только яма. Те, кто успел бежать, разбежались по лесу. Их было немного.

К концу второго дня «Чистые» потеряли больше половины своих сил. Они были деморализованы. Но не ушли. Они собрались в один кулак — человек семьдесят, не меньше, — и двинулись к Новому Рассвету. Не таясь. Не скрываясь. Как фанатики, которые не боятся смерти.

— Они идут, — сказал Шомпол, стоя на стене. — Все. До последнего.

— Значит, встретим, — ответил я.

— Ты уверен? — спросил Реванс. — Их в три раза больше.

— Уверен, — ответил я. — Но я пойду один. Навстречу. Если я не остановлю их на подходе — они дойдут до стен.

— Нет, — сказал Реванс твёрдо. — Ты не пойдёшь один.

— Это не обсуждается.

— Тогда мы идём вместе, — сказал он. — Мы — семья. Мы не оставляем своих.

Я посмотрел на него. На Шомпола. На Сову. На Гнома. На всех, кто стоял рядом. И понял — они не отступят.

— Хорошо, — сказал я. — Идём вместе. Но если я скажу бежать — вы бежите. Без вопросов.

Они кивнули.

Мы вышли из лагеря на рассвете. Я шёл первым, чувствуя, как камень пульсирует в такт сердцу. Аномалии вокруг отзывались на моё присутствие. Я собрал их все — «Сухой гром», «Зыбун», «Электрический туман», ещё несколько, которых не знал по названию. Они текли через меня, наполняя силой.

Мы встретили «Чистых» на открытом поле. Они остановились, увидев нас — маленький отряд против целой армии. Их лидер, человек в чёрном, вышел вперёд.

— Искра, — сказал он. — Ты пришёл. Я знал, что ты не сбежишь.

— Я не сбегаю, — ответил я. — Я пришёл закончить это.

— Ты не сможешь убить нас всех. Нас слишком много.

— Посмотрим, — ответил я.

И тогда я выпустил всё. Всю силу аномалий, которую собрал. Всю энергию, которую накопил. Всю ярость, которую сдерживал. Разряды вырвались из меня, как молнии из грозового облака. Аномалии взорвались вокруг, поглощая врагов. «Зыбун» хлынул на поле, утаскивая «Чистых» в землю. «Сухой гром» сбил их с ног. «Электрический туман» пронёсся сквозь ряды, оставляя за собой обугленные тела.

Я кричал, но не от боли — от напряжения. Я чувствовал, как энергия выходит из меня, как она уничтожает всё на своём пути. Я потерял контроль. Я стал аномалией.

А потом — тьма.

Я очнулся в лазарете. Надо мной склонилась Лана. Её лицо было уставшим, но она улыбалась.

— Очнулся, сахарок, — сказала она. — Ты нас всех напугал.

— Что… что случилось? — спросил я, пытаясь сесть. Тело болело, как будто меня переехал танк.

— Ты уничтожил их, — сказала она. — Всех. До последнего. Мы победили.

Я посмотрел на неё. В её глазах была радость, но и что-то ещё. Страх.

— Я стал монстром? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Ты стал героем. Но, Артур… ты должен быть осторожен. Такая сила… она может уничтожить тебя.

Я кивнул. Я знал. Я чувствовал это. Камень на груди был холодным. Мёртвым. Он тоже устал.

Вошёл Реванс. Он сел рядом и долго молчал. Потом сказал:

— Мы победили, Артур. «Чистых» больше нет. Но мы потеряли многих. Шомпол ранен. Гном… Гном не выжил. Он прикрывал тебя, когда ты был без сознания. Он погиб как герой.

Я закрыл глаза. Слёзы текли по щекам. Гном. Мой друг. Человек, который подарил мне мешочек на удачу. Он погиб, спасая меня.

— Я не хотел этого, — прошептал я.

— Он знал, на что идёт, — сказал Реванс. — Он верил в тебя. Мы все верим в тебя.

Я лежал и смотрел в потолок. Я победил. Но какой ценой?

Сигнал

Я очнулся от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Артур. Артур, вставай.

Я открыл глаза. Надо мной стоял Кассиан. Его лицо было бледным, в руках — детектор. За окном было темно — глубокая ночь.

— Что случилось? — спросил я, садясь на койке. Тело ещё болело после битвы, но голова была ясной.

— Сигнал, — сказал Кассиан. — Он изменился. Стал сильнее. Я думаю, это важно.

Я встал, натянул куртку и пошёл за ним. Мы спустились в лабораторию. На столе лежал детектор — тот самый, который Кассиан собрал ещё в Твери. На экране пульсировала волна. Она была не ровной, как раньше, а дёрганой, как судорога.

— Смотри, — сказал Кассиан, указывая на экран. — Частота меняется. Она повторяется. Как будто кто-то передаёт сообщение. Одно и то же. Снова и снова.

— Что там? — спросил я.

— Координаты. И слово. Оно повторяется. «Громов».

Я замер. Громов. Я никогда не слышал этого имени. Но оно звучало знакомо. Как будто я знал его всю жизнь.

— Кто это? — спросил я.

Кассиан откинулся на спинку стула. Его лицо стало серьёзным.

— Я знал, что ты спросишь. — Он взял со стола пожелтевший лист и протянул мне. — Это архивные данные. Я нашёл их в старых базах, когда ещё работал на электростанции. До катастрофы Громов был ведущим учёным в закрытом проекте «Заря». Он изучал аномальные поля. Первым обнаружил, что они не просто существуют — они реагируют на живые организмы. Он хотел использовать их как источник энергии. Бесконечной, чистой, безопасной.

— И что случилось?

— Он ошибся. — Кассиан вздохнул. — Аномалии оказались не просто полями. Они были живыми. Или стали живыми, когда он попытался их контролировать. Он создал устройство — Сердце Зоны, — которое должно было стать центром управления аномалиями. Но вместо этого оно стало их источником. Оно питало их. Усиливало. Распространяло. А сам Громов… он слился с устройством. Стал его частью. Он больше не человек. Он — аномальная сущность. Его сознание разлито по всей Зоне. Он везде. И он ждёт.

— Чего ждёт?

— Тебя. — Кассиан посмотрел на меня прямо. — Он знает о тебе. Он чувствует твой камень. Ты — единственный, кто может его уничтожить. Или освободить. Он боится тебя. И хочет тебя заполучить.

Я молчал. Внутри было странное чувство — смесь страха и понимания. Я знал, что должен идти. Камень пульсировал в такт сердцу. Он тоже знал.

— Мы должны идти туда, — сказал я.

— Это опасно, — ответил Кассиан. — Мы не знаем, что там. Это может быть ловушка.

— Я знаю, — сказал я. — Но я должен идти. Я чувствую это. Камень чувствует это. Это — ключ ко всему. К аномалиям. К катастрофе. К будущему.

Кассиан молчал. Потом кивнул.

— Я пойду с тобой.

— Нет, — сказал я. — Ты нужен здесь. Только я, Вега и Шомпол. Остальные останутся. Если мы не вернёмся — лагерь должен жить.

— Артур…

— Это не обсуждается, — сказал я твёрдо.

Утром я собрал всех в штабе. Объяснил ситуацию. Рассказал о сигнале, о координатах, о Сердце Зоны, о Громове. Люди слушали молча. Потом Реванс сказал:

— Ты уверен?

— Да.

— Тогда иди, — сказал он. — Но помни: мы будем ждать тебя. Всегда.

Я кивнул. В горле стоял ком.

Перед выходом я зашёл в лазарет к Шомполу. Он сидел на койке, точил свой шомпол. Рана ещё не зажила, но он уже почти не хромал.

— Я иду в Зону, — сказал я. — С Вегой. Ты со мной?

Шомпол посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся — впервые за долгое время.

— А куда я денусь, ковбой? — сказал он. — Я же говорил — не оставлю тебя.

Лев Матвеевич ждал меня у ворот. Он опирался на палку, его лицо было в морщинах и шрамах, но глаза горели.

— Ты уходишь, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— Я знал, что этот день придёт. — Он посмотрел на звёзды. — Ты не просто мальчик с камнем, Артур. Ты — тот, кто изменит мир. Я всегда это знал.

— Я боюсь, — признался я. — Что не справлюсь. Что подведу вас.

— Ты не подведёшь, — сказал он. — Ты уже сделал больше, чем кто-либо. Ты дал нам надежду. Ты дал нам будущее. И что бы ни случилось, помни: я горжусь тобой.

Я посмотрел на него. В его глазах были слёзы. Я обнял его. Впервые за долгое время я позволил себе быть просто мальчиком, который боится, но идёт вперёд.

— Спасибо, — прошептал я. — За всё.

— Иди, — сказал он. — И возвращайся. Обещай мне.

— Обещаю.

Утром мы вышли. Я, Вега и Шомпол. Реванс, Сова, Кассиан, Лана, Лев Матвеевич — все стояли у ворот. Я обернулся в последний раз и помахал рукой. Потом мы шагнули в лес.

Путь к Сердцу Зоны начался.

Сердечко да не простое

Зона началась не с границы. Она началась с тишины.

Мы шли два дня через обычный лес — высокие сосны, мягкий мох, птицы. Шомпол рассказывал истории из своей деревни. Вега молчал, но иногда останавливался и прислушивался к чему-то, чего не слышали мы. Я чувствовал камень на груди — он пульсировал ровно, спокойно. Пока спокойно.

На третий день птицы замолчали. Все сразу. Как будто кто-то выключил звук. Я остановился. Шомпол остановился. Вега посмотрел на меня.

— Дальше, — сказал он.

Мы вошли. Лес изменился — деревья стали ниже, кривее, кора на них чернела, как будто её обжигали изнутри. Трава под ногами стала серой, сухой, ломкой. Воздух стал густым, тяжёлым. Пахло озоном и чем-то сладковатым, гнилостным.

Камень на груди нагрелся. Резко. Как будто предупреждал.

— Здесь я чувствую всё, — сказал Вега. — Боль. Страх. Смерть. Это место — как открытая рана.

— Мы должны идти, — сказал я.

— Я знаю. Но мы должны быть осторожны.

На четвёртый день мы наткнулись на первую аномалию. Она висела в воздухе — огромный светящийся шар, который пульсировал, как сердце. Вокруг него лежали скелеты животных и людей. Тех, кто подошёл слишком близко.

— «Пожиратель», — сказал Вега. — Он высасывает жизнь из всего, что приближается.

Мы обошли его стороной. Но я чувствовал, как аномалия тянется ко мне, как будто хочет поглотить. Камень пульсировал, отталкивая её. Я понял — я могу противостоять аномалиям. Но это требовало сил.

На пятый день мы шли через узкое ущелье. Стены его были отвесными, тёмными, покрытыми каким-то липким налётом. Я шёл первым. Шомпол — за мной. Вега — замыкал.

Потом сверху обрушилась лавина камней.

Я услышал грохот. Обернулся. Шомпол оттолкнул меня — сильно, так, что я упал на землю. Огромный валун придавил его ногу. Камни продолжали падать. Я попытался встать, попытался подбежать к нему. Но Вега схватил меня за плечо и потащил назад.

— Уходите! — крикнул Шомпол. — Оставьте меня!

— Нет! — крикнул я, пытаясь вырваться.

— Артур, — сказал он, и голос его был спокойным. — Я знал, что не вернусь. Я стар. Я устал. Но ты должен идти. Ради меня. Ради Гнома. Ради всех, кто погиб.

— Шомпол…

— Иди, ковбой. И не оглядывайся.

Я смотрел на него. Слёзы текли по щекам. Потом я кивнул. Взял Вегу за руку, и мы пошли дальше. За спиной раздался грохот — ущелье обрушилось, погребая Шомпола под камнями.

Я не оглянулся. Я не мог.

Мы шли ещё два дня. Молча. Внутри была пустота. Шомпол погиб, спасая меня. Ещё один друг. Ещё одна потеря.

На седьмой день мы вышли к кратеру. Огромному. Бесконечному. В центре стояло устройство — гигантская машина, опутанная проводами и трубками. Она пульсировала, как живое сердце. Аномалии вокруг неё были настолько сильными, что воздух дрожал.

— Сердце Зоны, — прошептал Вега. — Мы нашли его.

Мы спустились в кратер. Аномалии атаковали нас со всех сторон, но я отталкивал их камнем. Я чувствовал, как сила переполняет меня. У входа в устройство стояли защитники — люди в чёрной броне, с оружием, которое стреляло аномальной энергией. Они открыли огонь. Вега прикрыл меня, но один из выстрелов попал ему в грудь. Он упал.

— Вега! — крикнул я, подбегая к нему.

— Иди, — прошептал он. — Я знал, что умру здесь. Это моё место. Уничтожь его. Освободи нас всех.

Он закрыл глаза. Я смотрел на него, чувствуя, как ярость наполняет меня. Я поднялся и пошёл вперёд. Разряды вырывались из моих рук, уничтожая защитников одного за другим. Я вошёл в устройство.

Внутри было темно. Только пульсирующий свет в центре. И голос.

— Артур. Искра. Я ждал тебя.

— Громов?

— Да. Я — Громов. Я создал этот мир. И я могу его уничтожить. Или спасти. Всё зависит от тебя.

— Ты уничтожил мир! — крикнул я. — Ты убил миллионы!

— Я хотел создать новый мир. Лучший. Но я ошибся. Теперь я могу исправить это. Если ты поможешь мне.

— Я не помогу тебе. Я уничтожу тебя.

— Тогда ты уничтожишь всё. Аномалии исчезнут. Но исчезнут и все, кто живёт в этом мире. Ты убьёшь своих друзей. Свою семью. Всех.

Я замер. Он лгал. Или нет?

— Ты должен выбрать, Артур. Уничтожить устройство — и убить всех. Или присоединиться ко мне — и создать новый мир. Выбор за тобой.

Я стоял в центре устройства. Камень пульсировал. Я чувствовал, как сила переполняет меня. Я мог уничтожить всё. Или спасти. Но какой ценой?

Я закрыл глаза. И вспомнил всех, кого потерял. Бурду. Гнома. Шомпола. Вегу. Всех, кто верил в меня. Они погибли не для того, чтобы я стал монстром. Они погибли, чтобы я дал миру шанс.

Я открыл глаза.

— Я выбираю свой путь, — сказал я. — Я уничтожу тебя. И аномалии. И если мир умрёт — я умру вместе с ним. Но я не стану тобой.

Я направил всю свою силу в устройство. Разряды вырвались из меня, как молнии. Устройство закричало — металлическим, нечеловеческим криком. Стены начали рушиться. Огонь охватил всё вокруг.

Я почувствовал, как что-то ударило меня в спину. Огромный обломок. Я упал. Тьма накрыла меня.

Последнее, что я услышал, был голос. Знакомый. Женский. Тёплый.

— Артур! Артур, вставай!

Возрождение

Я очнулся в лесу.

Не в кратере. Не в устройстве. Не среди обломков. А в лесу — на мягком мху, под высокой сосной. Надо мной было небо. Чистое. Синее. С белыми облаками, которые медленно плыли куда-то вдаль.

Я лежал и смотрел на него. Долго. Не мог пошевелиться. Тело было чужим — тяжёлым, как будто налитым свинцом. В голове гудело. В ушах звенело.

Я попытался вспомнить. Устройство. Громов. Взрыв. Тьма. А потом — голос. Женский. Тёплый. «Артур! Артур, вставай!»

Я не помнил, как оказался здесь. Не помнил, как выбрался. Не помнил, кто меня вытащил. Может быть, никто. Может быть, я сам. Может быть, это был сон.

Я поднёс руку к груди. Камня не было. Пустота. Но не холодная. Тёплая. Как будто что-то осталось. Как будто что-то пульсировало внутри. Медленно. Ровно. Спокойно.

Я сел. Голова закружилась. Я оперся на ствол сосны. Осмотрелся. Лес был живым. Настоящим. Трава под ногами — зелёная, мягкая. Птицы пели. Где-то вдалеке журчал ручей.

Я встал. Ноги дрожали, но держали. Я сделал шаг. Потом ещё один. Потом — пошёл. Медленно, спотыкаясь, но пошёл. Мне нужно было найти дорогу. Мне нужно было вернуться.

Я шёл через лес, который менялся на глазах. Деревья становились выше, зеленее. Трава — гуще. Птицы — громче. Я встречал животных — настоящих, не мутантов. Зайцев. Белок. Оленя, который посмотрел на меня и убежал.

Я не видел их с самого начала. Я думал, они все погибли. Но они выжили. Спрятались. Ждали. И теперь возвращались.

Я остановился у ручья. Вода в нём была прозрачной. Настоящей. Я наклонился и напился. Вода была холодной, свежей, вкусной. Я пил и не мог напиться. Как будто впервые в жизни пробовал воду.

Я сел на берегу и закрыл глаза. Я чувствовал мир вокруг. Каждую травинку. Каждое дерево. Каждую аномалию — слабую, далёкую, как отголосок эха. Они больше не были смертельными. Они стали частью мира. Как погода. Как ветер. Как дождь.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. Голубые прожилки, которые я заметил раньше, стали ярче. Они пульсировали в такт моему сердцу. Медленно, спокойно.

Я встал и пошёл дальше. Я знал, куда идти. К Новому Рассвету. К своей семье.

Дорога заняла два дня. Я шёл через лес, который менялся на глазах. На второй день я вышел к знакомым местам. Лес, через который мы шли с Вегой. Поляна, где мы останавливались на привал. Ручей, где он говорил о «слезах леса». Я остановился у того ручья и постоял минуту. Вспомнил его голос. Его усталые глаза. Его слова: «Я просто ещё не умер». Теперь он был свободен. Я чувствовал это. Его боль ушла. Он был частью Зоны. Частью меня. Частью мира.

Я шёл дальше. И на третий день я увидел стены Нового Рассвета.

Лагерь изменился. Стены всё ещё стояли, но они больше не выглядели как крепость. Они выглядели как дом. Люди ходили по улицам без оружия. Дети играли в футбол на пустыре. Женщины развешивали бельё. Мужчины чинили крышу одного из домов. Всё было мирно. Спокойно. Живо.

Я остановился у ворот. Ко мне подбежал охранник — молодой парень, которого я не знал. Он посмотрел на меня, и его глаза расширились.

— Артур? — сказал он. — Это ты? Ты вернулся?

— Вернулся, — ответил я.

Он крикнул что-то внутрь лагеря. И через минуту я увидел их. Реванс. Сова. Лев Матвеевич. Кассиан. Лана. Они бежали ко мне. Все. Живые. Настоящие.

Реванс первым подбежал ко мне. Он схватил меня за плечи и посмотрел в глаза. В его глазах были слёзы.

— Ты жив, — сказал он. — Ты жив, чёрт возьми!

— Жив, — ответил я. — И мир жив. Я сделал это. Я уничтожил устройство. Аномалии больше не опасны. Они успокоились. Мир возрождается.

Реванс смотрел на меня, не веря. Потом обнял. Крепко. Как отец обнимает сына, которого считал мёртвым.

— Мы думали, ты погиб, — сказал он. — Мы ждали три дня. Потом пошли искать. Но не нашли. Только разрушенный кратер. И никаких следов.

— Я не помню, как выбрался, — ответил я. — Я очнулся в лесу. Один. Не знаю, кто меня вытащил. Может быть, никто.

Лев Матвеевич подошёл ко мне. Он опирался на палку, его лицо было в морщинах и шрамах, но глаза горели.

— Ты сделал это, — сказал он. — Ты спас нас. Ты спас всех.

— Я сделал то, что должен был, — ответил я.

— Ты — герой, — сказал он твёрдо. — И не спорь со стариком.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время. Настоящей улыбкой.

Мы вошли в лагерь. Люди выходили из домов, смотрели на меня. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то просто стоял и смотрел. Я шёл через толпу, и люди касались меня, как будто проверяли, настоящий ли я. Я был настоящим. Я был живым.

Вечером мы сидели у костра. Все вместе. Реванс, Сова, Лев Матвеевич, Кассиан, Лана. И я. Мы ели, пили чай, разговаривали. Смеялись. Как в старые времена.

— Что ты будешь делать теперь? — спросил Реванс.

— Не знаю, — ответил я честно. — Я чувствую, что что-то изменилось. Во мне. Я больше не чувствую камень. Но я чувствую что-то другое. Что-то внутри.

— Что именно?

— Не знаю. — Я замолчал. Потом добавил: — Когда я уничтожил устройство, я слышал голос. Громов. Он говорил со мной. Он сказал, что я уничтожил только одно Сердце. Но есть ещё. Они проснутся. И если я не уничтожу их все — мир погибнет.

Реванс посмотрел на меня. Его взгляд был серьёзным.

— Ты уверен?

— Да. Я чувствую это. Я знаю, что это правда.

Мы замолчали. Огонь трещал, искры летели в небо. Ночь была тихой. Мирной.

— Что бы ни случилось, — сказал Реванс, — мы справимся. Вместе.

— Вместе, — повторил я.

Ночью я сидел на крыше штаба. Ко мне подошёл Лев Матвеевич. Он сел рядом, тяжело вздохнув.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Не могу, — ответил я. — Слишком много мыслей.

— О чём?

— О том, что будет дальше. О Громове. О том, что я стал. Я не знаю, что делать.

Лев Матвеевич долго молчал. Потом заговорил, и голос его был тихим и спокойным.

— Знаешь, Артур, я прожил долгую жизнь. Я видел войны, катастрофы, смерть. Я видел, как мир рушился. Но я никогда не видел, как он возрождается. Ты сделал это. Ты дал миру шанс. И что бы ни случилось дальше, помни: ты уже сделал больше, чем кто-либо. Ты — наша надежда. И мы верим в тебя.

Я посмотрел на него. В его глазах были слёзы. Я обнял его. Крепко. Как сын обнимает отца.

— Спасибо, — прошептал я. — За всё.

— Не за что, — ответил он. — А теперь иди спать. Завтра будет новый день.

Я кивнул. Встал. Пошёл вниз. Лёг на койку. Закрыл глаза. Камень, которого больше не было, всё ещё пульсировал внутри меня. Я чувствовал его. Чувствовал мир. Чувствовал Громова. Чувствовал что-то ещё. Что-то, что приближалось.

Я уснул.

Стадии смерти

Я проснулся от того, что мои руки светились.

Лежал на койке, смотрел в потолок. Было темно — глубокая ночь. Я поднёс руку к лицу. Голубые прожилки — те самые, которые я заметил ещё в Зоне, — пульсировали. Светились. Слабо, но заметно.

Я сел. Посмотрел на вторую руку. То же самое. Прожилки двигались — медленно, как чернила в воде. Я сжал кулаки. Свечение усилилось. Разжал. Стихло.

Я встал. Оделся. Вышел из штаба. Ночь была тихой. Люди спали. Только часовые на стенах — тёмные силуэты в свете редких факелов.

Я пошёл к лаборатории. Кассиан не спал — я видел свет в окне. Я постучал. Дверь открылась.

— Артур? — Кассиан посмотрел на меня, потом на мои руки. — Заходи.

Я вошёл. Он закрыл дверь. Мы сели за стол. Кассиан достал детектор — тот самый, который он собрал ещё в Твери. Поднёс к моей ладони. Прибор запищал. Часто, тревожно.

— Как я и думал, — сказал Кассиан. — Ты меняешься. Быстрее, чем я предполагал.

— Насколько быстро?

— Если так пойдёт дальше — через месяц ты перестанешь быть человеком. Не физически. Твоё тело останется. Но сознание... оно растворится. Ты станешь аномалией. Разумной, но не тобой.

Я молчал. Внутри было странное чувство — не страх. Просто пустота. Как будто я уже знал это. Как будто смирился.

— Есть способ остановить? — спросил я.

— Я работаю над этим. Но пока — нет. Единственное, что может помочь — это найти Громова. Настоящего. Не того, что в твоей голове. А того, что был человеком. Его записи, его исследования. Может быть, там есть ответ.

— Где его искать?

— В Зоне. Глубоко. Там, где он жил. Там, где он работал. Его лаборатория. Она сохранилась. Я знаю координаты.

Я кивнул. Встал. Убрал руки в карманы.

— Тогда я иду.

— Один?

— С Львом Матвеевичем. Он сам вызвался. Остальные останутся здесь. Лагерь должен жить.

Кассиан хотел возразить. Но посмотрел на мои руки. На светящиеся прожилки. И промолчал.

Вечером я собрал всех в штабе. Реванс, Сова, Лев Матвеевич, Кассиан, Лана. Я рассказал им о том, что происходит. О прожилках. О том, что я меняюсь. О том, что мне нужно найти лабораторию Громова. О том, что Лев Матвеевич идёт со мной.

Реванс слушал молча. Потом сказал:

— Ты уверен, что должен идти именно ты?

— Да.

— Тогда иди. Но помни: мы будем ждать.

Я кивнул.

Утром мы вышли. Я и Лев Матвеевич. Он был одет в походную одежду, за плечом — старый рюкзак, в руке — палка. Он не жаловался, не спрашивал, зачем он идёт. Просто шёл.

Реванс, Сова, Кассиан, Лана — все стояли у ворот. Я обернулся в последний раз и помахал рукой. Потом мы шагнули в лес.

Первые два дня пути были спокойными. Лес вокруг был обычным — высокие сосны, мягкий мох, птицы. Мы шли не торопясь. Лев Матвеевич рассказывал истории из своей молодости. Про то, как работал на электростанции. Про то, как познакомился с женой. Про то, как родилась дочь. Я слушал и впервые за долгое время чувствовал что-то похожее на покой.

На третий день мы вышли к мёртвой земле. Деревья здесь стояли чёрные, без листьев. Трава не росла. Воздух был тяжёлым. Камень на груди — тот, которого уже не было, — отозвался пульсацией. Внутри меня что-то шевельнулось.

— Здесь начинается Зона, — сказал Лев Матвеевич. — Настоящая Зона.

— Ты чувствуешь?

— Нет. Я просто знаю. Я был здесь. Давно. С Громовым.

Я посмотрел на него. В его глазах была печаль. Глубокая, старая, как сам лес.

— Ты не рассказывал.

— Не хотел. — Он вздохнул. — Мы были друзьями. Я, он и ещё один человек. Мы вместе начинали проект «Заря». Мы верили, что сможем изменить мир. Сделать его лучше. Но Громов... он пошёл дальше, чем мы. Он хотел стать богом. А мы не смогли его остановить.

— Ты не виноват.

— Может быть. Но я всё равно чувствую вину. Каждый день.

Мы шли дальше. Зона становилась гуще. Аномалии встречались всё чаще. Я обходил их, чувствуя за километры. Лев Матвеевич молчал. Он смотрел на мёртвые деревья, на серый пепел под ногами, на чёрное небо.

На пятый день мы вышли к руинам лаборатории. Огромное здание из бетона и стекла, полуразрушенное, заросшее мхом. Вокруг него земля была выжжена. Аномалии вились, как пчёлы у улья. Я чувствовал их — сильные, злые. Но они не трогали меня. Они знали, кто я.

— Здесь, — сказал Лев Матвеевич. — Здесь он работал. Здесь он создал первое Сердце.

Мы вошли внутрь. Лаборатория была разгромлена. Оборудование перевёрнуто, бумаги разбросаны, стены в трещинах. Но в углу, за стальным столом, стоял сейф. Целый. Запертый.

— Там, — сказал Лев Матвеевич. — Его записи. Все. Если что-то и может тебе помочь — то только это.

Я подошёл к сейфу. Положил руку на холодный металл. И почувствовал, как прожилки на моих пальцах вспыхнули. Сейф щёлкнул. Дверца открылась.

Внутри лежали папки. Много. Толстые, пожелтевшие, перевязанные бечёвкой. Я взял первую. На обложке было написано: «Проект „Заря“. Дневник наблюдений. Громов».

Я открыл её. И начал читать.

Первые страницы были обычными — научные записи, формулы, расчёты. Но чем дальше я листал, тем яснее становилось: Громов был не просто учёным. Он был одержимым. Он писал о том, как аномалии «поют». Как они «зовут» его. Как он «слышит их голоса». Он был не исследователем. Он был пророком. Или безумцем. Или тем и другим одновременно.

— Он был гением, — тихо сказал Лев Матвеевич, читая через моё плечо. — Настоящим. Но гений без тормозов — это катастрофа.

Я перевернул ещё несколько страниц. И замер. На одной из них было написано: «Они не просто живые. Они — части одного целого. И это целое — не Зона. Это — я. Я стал ими. Я стал всем. И теперь я не могу умереть. Потому что смерть — это конец. А я — бесконечен».

Я закрыл папку. Внутри было холодно.

— Он не мёртв, — сказал я. — Он жив. В Зоне. В аномалиях. В Сердцах. Он везде.

— Да, — ответил Лев Матвеевич. — И он знает, что ты идёшь. Он чувствует тебя. И он будет ждать.

Я посмотрел на сейф. Там были ещё папки. Много. В них — ответы. И, возможно, способ остановить то, что со мной происходит. Но чтобы найти его, мне нужно было время. А времени у меня оставалось всё меньше.

Я взял все папки. Сунул их в рюкзак. И вышел из лаборатории.

— Что теперь? — спросил Лев Матвеевич.

— Теперь мы возвращаемся, — ответил я. — Я должен прочитать это. Всё. И найти способ.

Мы пошли обратно. Дорога была долгой. Я молчал. Внутри меня что-то пульсировало. Ровно. Спокойно. Чужое. Я сдерживал это. Пока мог.

На восьмой день мы вернулись в Новый Рассвет. Лагерь встретил нас тишиной. Люди смотрели на меня — с надеждой, со страхом. Я прошёл через толпу и скрылся в штабе. Закрыл дверь. Разложил папки на столе. И начал читать.

Якорь

Я читал папки три дня. Не спал. Не ел. Только читал.

Страницы были исписаны мелким, нервным почерком. Громов писал о том, как аномалии влияют на живое. Как они «привязываются» к носителям. Как они «растут» в них. Как они «становятся» ими. Он описывал стадии. Первая — пробуждение. Вторая — слияние. Третья — замещение. На четвёртой стадии человек переставал существовать. Его сознание растворялось. Оставалась только аномалия. Сильная. Злая. Голодная.

Я читал и чувствовал, как прожилки на моих руках пульсируют быстрее. Я был на второй стадии. Слияние. Если я не найду способ остановить это — я перейду на третью. А потом — на четвёртую.

На последней странице одной из папок я нашёл запись, которая заставила меня замереть. Громов писал: «Есть способ. Обратный резонанс. Если носитель сможет создать внутри себя поле, противоположное аномальному, он сможет остановить процесс. Но для этого нужен второй носитель. Тот, кто сможет стать „якорем“. Тот, кто удержит его на грани. Без него — смерть. Или хуже».

Я откинулся на спинку стула. Второй носитель. Якорь. Кто-то, кто сможет удержать меня. Кто-то, кто сможет стать моей опорой. Но кто?

Я вышел из штаба. На улице было тихо. Люди расходились по домам. Я смотрел на них и думал. Кто может стать якорем? Кто сможет удержать меня, когда я начну растворяться?

Лев Матвеевич? Он стар. Он слаб. Он не сможет.

Реванс? Он лидер. Он нужен лагерю.

Сова? Она воин. Но она не чувствует аномалии. Она не сможет.

Кассиан? Он учёный. Но он не носитель. У него нет силы.

Я не знал. Я не знал, кто сможет стать якорем. Я не знал, есть ли вообще такой человек. И тогда я услышал голос.

— Артур.

Я обернулся. Никого не было. Только тень у стены. Но я узнал этот голос. Тихий. Шёпот. Громов.

— Ты прочитал, — сказал он. — Ты знаешь. Тебе нужен якорь. Второй носитель. Но ты не знаешь, кто это.

— Ты знаешь? — спросил я.

— Знаю. Это — я.

Я замер.

— Что?

— Я — второй носитель. Я — тот, кто может стать твоим якорем. Но для этого ты должен позволить мне войти. Не в голову. В сердце. В сознание. В силу. Ты должен позволить мне стать частью тебя. Тогда я удержу тебя. Не дам раствориться.

— Ты лжёшь, — сказал я. — Ты хочешь поглотить меня.

— Нет. Я хочу свободы. Я был заперт в устройстве. Потом в тебе. Я устал. Я хочу покоя. Если ты позволишь мне стать твоим якорем — я смогу уйти. Раствориться. Исчезнуть. Навсегда.

— Почему я должен тебе верить?

— Потому что у тебя нет выбора, — ответил он. — Или я, или смерть. Или хуже — ты станешь таким, как я. Одиноким. Безумным. Вечным.

Я молчал. Внутри было холодно. Я не знал, что делать. Я не знал, верить ли ему. Но я знал одно — я не хочу стать таким, как он. Я не хочу быть одиноким. Безумным. Вечным.

Я закрыл глаза. И позволил ему войти.

Он хлынул в меня, как река. Но не так, как раньше. Не больно. Не страшно. Тепло. Спокойно. Я почувствовал, как прожилки на моих руках начали гаснуть. Медленно. Одна за другой. Я почувствовал, как что-то внутри меня успокаивается. Что-то, что рвалось наружу. Что-то, что хотело поглотить всё.

А потом — тишина.

Я открыл глаза. Небо было чистым. Звёзды светили ярко. Я стоял у штаба. Один. Я посмотрел на свои руки. Прожилки исчезли. Кожа была обычной. Человеческой.

Я поднёс руку к груди. Там, где когда-то был камень, — пустота. Но не холодная. Тёплая. Как будто что-то осталось. Как будто что-то грело меня изнутри.

— Спасибо, — прошептал я.

И мне показалось, что я услышал ответ. Тихий. Далекий.

— Не за что, Артур. Теперь ты свободен.

Я стоял и смотрел на звёзды. Впервые за долгое время я чувствовал что-то похожее на покой. Я не знал, что будет дальше. Я не знал, вернётся ли Громов. Я не знал, смогу ли я снова стать просто Артуром. Но я знал одно — я жив. Я здесь. И я не один.

Утром я вышел к людям. Они смотрели на меня. И в их глазах не было страха. Только надежда. Я улыбнулся. Впервые за долгое время. Настоящей улыбкой.

— Всё хорошо, — сказал я. — Всё закончилось.

И это было правдой. Почти.

Ловушка Джокера

Прошло три дня. Я ходил по лагерю, помогал чинить забор, носил воду, играл с детьми. Всё как обычно. Но что-то было не так.

Дети. Они смотрели на меня странно. Не с восхищением, как раньше. А с опаской. Как будто чувствовали что-то, чего не могли понять. Я подошёл к одному мальчику — Ваньке, сыну Ланы. Хотел дать ему конфету. Он посмотрел на меня, потом на конфету, потом снова на меня. И заплакал. Убежал.

Я стоял и смотрел ему вслед. Внутри что-то сжалось.

Вечером ко мне пришёл Кассиан. Он вошёл в штаб без стука. Закрыл дверь. Посмотрел на меня.

— Артур, — сказал он. — Нам надо поговорить.

— О чём?

— О тебе. О том, что с тобой происходит.

— Я в порядке, — ответил я. — Громов стал якорем. Он держит меня. Прожилки исчезли.

— Нет, — сказал Кассиан. — Не исчезли. Я проверил. Они внутри. Глубже, чем были. Ты просто их не видишь.

Я посмотрел на свои руки. Кожа была чистой. Обычной.

— Что ты имеешь в виду?

— Громов не стал якорем, — сказал Кассиан. — Он укоренился. Он внутри тебя. Глубже, чем сила. Глубже, чем камень. Он растёт. Медленно. Но растёт. И однажды — проснётся.

— Ты уверен?

— Да. Я проверил трижды. Он не ушёл. Он женился на тебе. Сросся. Как паразит.

Я молчал. Внутри было холодно. Я знал это. Я чувствовал это. Но не хотел верить.

— Что мне делать? — спросил я.

— Я не знаю, — ответил Кассиан. — Но есть один способ. — Он помолчал. — Ты должен умереть.

— Что?

— Громов — часть тебя. Ты не можешь его убить, не убив себя. Ты не можешь его изгнать, не изгнав себя. Единственный способ — умереть. Вместе. Только так.

Я смотрел на него. В его глазах была боль. Он не хотел говорить это. Но он сказал.

— Ты уверен? — спросил я.

— Да. Я проверил всё. Прочитал все записи. Есть только один выход.

Я закрыл глаза. И почувствовал его. Громов. Внутри меня. Он был там. Глубоко. Он спал. Но он был живым.

Я знал, что должен сделать. Знал уже давно. Просто не хотел признаваться.

— Я уйду утром, — сказал я.

— Куда?

— В Зону. Туда, где всё началось. Туда, где я уничтожил первое Сердце. Я умру там. И он умрёт вместе со мной.

Кассиан молчал. Потом кивнул.

— Я скажу остальным, — сказал он.

— Нет, — ответил я. — Я скажу сам.

Я вышел из штаба. Ночь была тёмной. Я шёл по знакомым улицам. Мимо дома Реванса. Мимо мастерской Льва Матвеевича. Мимо школы. Мимо госпиталя. Я не оглядывался.

У ворот стоял Лев Матвеевич. Он ждал. Как будто знал.

— Ты уходишь, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— Навсегда?

— Да.

Он молчал. Потом подошёл ко мне. Обнял. Крепко. Как отец обнимает сына. Как дед обнимает внука. Как человек обнимает человека в последний раз.

— Иди, — сказал он. — И не оглядывайся.

Я кивнул. В горле стоял ком. Я не мог говорить. Я просто повернулся и пошёл. В лес. В темноту. В Зону.

Минуты перед смертью

Кратер появился на рассвете.

Я не помню, как шёл. Не помню, сколько дней. Не помню, как пересёк границу Зоны. Помню только тишину — глухую, давящую, как вата в ушах. И серый пепел под ногами. И чёрные деревья. И «Пожирателя» — светящийся шар над скелетами. Он не тронул меня. Никто не трогал.

Кратер был таким же, как в тот день. Огромный. Бесконечный. В центре — обломки. Разрушенное устройство. То, что я уничтожил. То, что я оставил после себя.

Я стоял на краю и смотрел вниз. Там была пустота. И смерть. Моя смерть.

Я знал это. Я знал уже давно. Просто не хотел признаваться.

Я сел на землю. Скрестил ноги. Закрыл глаза. И прислушался.

Громов был там. Внутри. Он не спал. Он ждал. Он всегда ждал.

— Ты пришёл, — прошептал он. — Я знал. Ты не мог не прийти.

— Я пришёл закончить это, — ответил я. — Не убить тебя. Не изгнать. Я знаю, что это невозможно. Ты — часть меня. Навсегда.

— Тогда зачем?

— Чтобы остановить тебя. Единственный способ — умереть. Вместе. Только так.

Он замолчал. Впервые за всё время. Молчал долго. Потом сказал:

— Ты уверен?

— Да.

— Ты боишься?

— Нет. Я устал. Я хочу покоя. Как и ты.

Он снова замолчал. А потом — я почувствовал. Не слова. Не голос. Что-то другое. Что-то, что было глубже слов. Он согласился. Или смирился. Или просто перестал бороться. Я не знал. Но я почувствовал, что он больше не будет мешать.

Я открыл глаза. Небо было серым. Пепел падал. Ветер трепал волосы. Я встал. Посмотрел на кратер. Глубокий. Тёмный. Бесконечный.

Я вспомнил всех. Бурду. Гнома. Шомпола. Вегу. Всех, кто погиб, чтобы я дошёл до этого момента. Они не хотели, чтобы я стал монстром. Они хотели, чтобы я дал миру шанс. Я дал. Теперь — мой черёд.

Я вспомнил Льва Матвеевича. Его морщины. Его палку. Его слова: «Я горжусь тобой». Я вспомнил Реванса. Его спокойный голос. Его руку на моём плече. Я вспомнил Сову. Её тишину. Её выстрелы. Я вспомнил Кассиана. Его приборы. Его наставления. Я вспомнил Лану. Её суп. Её ругань. Я вспомнил Витьку. Его улыбку. Его футбол.

Я вспомнил маму. Её улыбку. Её голос. Её руки. Я вспомнил, как она говорила: «Артур, выключай этот сериал и иди есть». Я вспомнил, как она гладила меня по голове. Как пахло её духами. Как тепло было рядом с ней. Я не знал, жива ли она. Но я знал, что она где-то есть. И что она любила меня. Этого было достаточно.

Я улыбнулся. И шагнул вперёд.

Ветер ударил в лицо. Свист в ушах. Падение. Долгое. Бесконечное. Я не считал секунды. Я не думал. Я просто падал. В темноту. В пустоту. В смерть.

Громов внутри меня молчал. Он не кричал. Не пытался вырваться. Он просто был. Как и я.

Я ударился о дно. Боль была яркой. Короткой. Ослепительной. А потом — тьма.

Тишина.

Пустота.

Ничего.

Я не чувствовал тела. Не чувствовал боли. Не чувствовал страха. Я просто был. Или не был. Я не знал.

А потом — свет.

Не яркий. Не белый. Мягкий. Тёплый. Как утреннее солнце за закрытыми веками. Я открыл глаза. И увидел небо. Чистое. Синее. С облаками. Я лежал на спине. На чём-то мягком. На траве. Зелёной. Настоящей.

Я попытался сесть. Тело слушалось. Не болело. Я посмотрел на руки. Кожа. Обычная. Человеческая. Никаких прожилок. Никаких шрамов. Только один — крошечный, синий, на запястье. След от молнии.

Я огляделся. Я был не в кратере. Я был в лесу. В обычном лесу. С высокими соснами. С мягким мхом. С птицами. Они пели. Я слышал их. Настоящих птиц.

Я встал. Ноги держали. Я сделал шаг. Потом ещё один. Потом — пошёл. Я не знал, куда иду. Но я шёл. И лес расступался передо мной. И свет становился ярче. И где-то вдалеке — я слышал голоса. Люди. Смех. Жизнь.

Я вышел на поляну. И увидел их. Лагерь. Новый Рассвет. Но не тот, что раньше. Не крепость. Не стены из машин. А дом. Большой. Светлый. С окнами. С крышей. С дымом из трубы. С людьми. Они ходили по улицам. Без оружия. Без страха. Дети играли. Женщины готовили. Мужчины строили. Всё было мирно. Спокойно. Живо.

Я стоял и смотрел. И тогда я увидел Льва Матвеевича. Он сидел на скамейке у дома. Рядом — Реванс. Сова. Кассиан. Лана. Они разговаривали. Смеялись. Живые. Настоящие.

Я шагнул вперёд. И они увидели меня. Лев Матвеевич встал. Посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся. И пошёл ко мне. Медленно. Опираясь на палку. Я пошёл навстречу. Мы встретились на середине поляны. Он обнял меня. Крепко. Как отец обнимает сына. Как дед обнимает внука.

— Ты вернулся, — сказал он. — Я знал. Я всегда знал.

Я не мог говорить. В горле стоял ком. Я просто обнял его. И стоял. И чувствовал. Тепло. Настоящее. Человеческое.

А потом — тишина. Не та, что в Зоне. Не пустая. Не холодная. А другая. Спокойная. Мирная. Тишина дома. Тишина жизни. Тишина после конца.

Я не знал, что было дальше. Не знал, что будет завтра. Не знал, вернётся ли Громов. Не знал, смогу ли я снова стать просто Артуром. Но я знал одно — я жив. Я здесь. И я не один.

Я улыбнулся. И закрыл глаза.

Конец — всегда начала чего-то боольшего

Свет был не белым. Не ярким. Не режущим. Он был мягким. Тёплым. Как одеяло. Как руки мамы. Как утреннее солнце за закрытыми веками.

Я открыл глаза. Я не лежал. Не стоял. Не висел. Я просто был. В пространстве, которого не было. В времени, которого не было. Я не чувствовал тела. Не чувствовал боли. Не чувствовал страха. Только покой. Глубокий. Тихий. Настоящий.

Я огляделся. Вокруг был лес. Тот самый лес. Но не Зона. И не лагерь. Другой. Знакомый. Я узнал его. Это был лес за городом. Тот, куда мы с мамой ездили летом. Давно. До катастрофы. До всего.

Я стоял на поляне. Трава была зелёной. Птицы пели. Пахло соснами и земляникой. Я вдохнул. Глубоко. Полной грудью. И почувствовал, как что-то внутри отпускает. Что-то, что я держал долго. Очень долго.

И тогда я увидел их.

Они стояли на краю поляны. Бурда. Гном. Шомпол. Вега. Они были живыми. Настоящими. Не тенями. Не воспоминаниями. Они стояли и смотрели на меня. И улыбались.

— Ну что, ковбой, — сказал Шомпол. — Дошёл?

— Дошёл, — ответил я.

— Молодец, — сказал Бурда. — Я знал, что ты справишься.

— Я старался, — сказал я.

— Ты не старался, — сказал Гном. — Ты жил. Как мог. Как умел. Это важнее.

— Спасибо, — сказал я. — За всё. За то, что были рядом. За то, что учили. За то, что верили.

— Мы всегда верили, — сказал Вега. — Даже когда ты сам в себя не верил. Особенно тогда.

Я подошёл к ним. Обнял каждого. Крепко. Как брат обнимает брата. Как сын обнимает отца. Как человек обнимает человека в последний раз.

— Вы не ушли, — сказал я. — Вы здесь.

— Мы всегда здесь, — сказал Бурда. — В тебе. В твоей памяти. В твоём сердце. Пока ты помнишь нас — мы живы.

— Я помню, — сказал я. — Всегда.

Они улыбнулись. И начали исчезать. Медленно. Тихо. Как дым. Как пепел. Как сон.

— Подождите, — сказал я. — Не уходите. Пожалуйста.

— Мы не уходим, — сказал Шомпол. — Мы просто идём дальше. А ты — остаёшься. Тебе ещё рано.

— Рано?

— Ты ещё не проснулся, Артур, — сказал Вега. — Ты ещё спишь. И тебе пора.

— Пора?

— Пора открыть глаза.

Они исчезли. Поляна опустела. Я остался один. Но не одинок. Я чувствовал их. Всех. Они были рядом. Внутри. Навсегда.

Я стоял и смотрел на небо. Оно было чистым. Синим. Настоящим. Я улыбнулся. И закрыл глаза.

А потом — голос. Тихий. Знакомый. Родной.

— Артур.

Я открыл глаза. Передо мной стоял Автор. Тот самый. Мой персональный рассказчик. Он выглядел так, как я его представлял. Молодой. Уставший. С хитринкой в глазах.

— Автор, — сказал я. — Ты здесь.

— Здесь, — ответил он. — Всегда был. Даже когда молчал. Даже когда казался далёким. Я всегда был рядом.

— Это конец?

— Нет. Это начало.

— Чего?

— Того, что будет дальше. Того, что ты сам выберешь. Того, что ты сам построишь. А я лишь буду записывать.

— Я не понимаю.

— Поймёшь. Скоро. Очень скоро. А теперь — прощай, Артур. Ты был лучшим персонажем, которого я когда-либо писал. Спасибо тебе.

— Спасибо? — я не понял. — За что?

— За то, что ты жил. По-настоящему. За то, что не сдался. За то, что дал мне историю. Настоящую. Живую. Твою.

Он улыбнулся. И исчез. Поляна опустела. Небо потемнело. Свет погас. И я снова оказался в темноте. Тишине. Пустоте.

Но на этот раз — не холодной. Не страшной. А мягкой. Тёплой. Как одеяло. Как руки мамы.

Я открыл глаза.

Свет был ослепительным. Я не понимал, что происходит, где я. Или это вовсе не я?

Но резкий женский голос развеял мои сомнения:

— Артур! Артур, вставай! Ты проспал весь урок!

Глаза привыкли к свету. Я огляделся.

Я сидел в комнате. В той самой, где всё началось. Передо мной — компьютер с уроком в Zoom. По-моему, про логарифмы. На втором мониторе был запущен «Ведьмак».

Я посмотрел в зеркало. Это был я. Из начала. Только на руке — странный шрам. В виде камня, овитого молниями.

Я вернулся. Вернулся в начало. Это же не мог быть сон?

Всё в комнате было как в момент начала катастрофы. Здания за окном целые. Улицы полны людей.

Я вернулся к компьютеру. Загуглил, какой сейчас год, была ли катастрофа. По ответам я понял — это действительно был сон.

Я посмотрел на монитор. Помимо «Ведьмака» на нём был лишь один текстовый файл. Я открыл его.

Там была напечатана лишь одна фраза:

«О боже да я гений, я написал типо историю про сон а это не сон, а там катастрофа и пиу пау, а ещё я типо себя же адекватным сделал и без мемов, Боже как же я хорош. Артур, если не против, пересечёмся ещё как-нибудь? Может, в другой книге с другим сюжетом, как тебе идейка???»

Я смотрел на эти буквы. Долго. Потом открыл новую строку. И напечатал:

«Я против. Я не хочу. Оставь меня в покое».

Файл мигнул. Буквы исчезли. Появились новые:

«Ну прости меня, маленький Артур. Я могу и вернуть всё назад. Тебя в катастрофу. Людей на смерть. Оно тебе надо???»

Я уставился на экран. Руки дрожали. Я напечатал:

«Ты не сделаешь этого».

Ответ пришёл мгновенно:

«Почему?»

«Потому что ты — Автор. А Авторы не убивают своих персонажей. Они их любят».

Пауза. Долгая. Я смотрел на мигающий курсор. Потом появился ответ:

«Ты прав. Я люблю тебя, Артур. Ты был лучшим. Но я не могу просто так уйти. Я вернусь. Обещаю. В другой книге. С другим сюжетом. Ты будешь готов?»

Я подумал. Потом напечатал:

«Нет. Но я дождусь».

«Хорошо. Пока, друзья!!!»

Файл закрылся. Сам. Я сидел и смотрел на пустой экран. Потом на «Ведьмака». Потом на урок математики. Учительница что-то говорила про логарифмы. Анька Петрова отвечала. Всё как обычно.

Только шрам на руке — горел. Тихо. Тепло. Как камень. Как молния. Как память.

А Автор — он рядом. Всегда. Даже когда молчит. Даже когда кажется, что его нет.

Я сел за уроки. И всё это время на моём запястье, под часами, оставался крошечный синий шрам. След от молнии. След от мира, которого не было.

Или был. А об этом в следующей части, подписывайтесь на канал, ставть колокольчик и до новых втстречь друзья!!!

Что-то большое и невообразимое нажало на большкю кнопку: сохранить как

И дало файлу название: бред бредский, может выложу

А так это я нажал, Я ж Автор Ну тогда я встал из за компьютера и посмотрел в окно из которого бил яркий свет. А на моём счету лежит лям баксов

Какую же книгу написать следующей? Может о том как мы ломаем жизнь артуру 24 часа челендж? Нет это слишком просто, может где он будет большой печенькой а всеь мир молоком?

Тоже нет, ну тогда может добрый зритель подскажет что же делать дальше?

А пока я пойду и съем щавуху!