Древняя технология

Глава 1 Сторож - сторожит

Большая пресная вода унесла много жизней. Из соседних хуторов уже двадцать лун нет вестей. Ни земледельцы ни скотоводы не могли предвидеть такой кары Господа. Но делать нечего. Отец сказал идти, значит пойду. Ничего с козами и овцами не случится, приглядят за ними матушка да сестрёнки.

Чико взял свои пропитанные травяным маслом новенькие лапти, и вдохнул их пряный запах. Он надел их на ноги, и расправив шторки из шкур буйвола выскочил из землянки. на улице его ждал отец одетый по походному. Он крепил волокуши к ремням буйвола Пипо, и бодро напевал примитивную песенку.

— Ну что, проснулся, совёнок? Надевай рюкзак поедем собирать.

Слово собирать, отец произнёс довольно мрачно. Большая пресная вода и раньше приходила в эти земли по весне, но в этот раз она была такой огромной и сильной, что живи Чико хоть на одну рукопальцев буйволов ниже, вода унесла бы его в бесконечную солёную воду. Но Чико был уже взрослый. Он родился на две рукопальцы вёсен назад, и уже не боялся детских пугалок. Да и откуда может взяться столько солёной воды, если в прошлый раз на менохуторе, они отдали целую козу, за горсть соли.

Чико так торопился со своим отцом, что не успел даже попрощаться с мамой. Да и отправлялся он не на долго. не дольше чем на обыкновенный выпас рогатых пушистиков. Отец дёрнул вола за цепочку и отправился в путь. А Чико радостно побежал вприпрыжку.

Луга, холмы и болота уже успели подсохнуть. Дороги были едва заметны, и поэтому быстро выпивали небесную воду. Но всё же, отец решил не рисковать, и отправился в обход, подальше от реки, и поближе к складкам земли.

— Пап. А почему волокуши - волокуши? Это потому что их вол тянет?

— Не думал об этом. Наверное.

— А почему их не назвали по-другому?

— Давай назовём их "чикокуши". — улыбнулся отец.

— Или Папакуши... — засмеялся Чико.

— А почему название, название?

— Я не знаю Чико. Я вообще мало про это всё знаю. Но если будешь себя хорошо вести, помалкивать и быть внимательным и осторожным, когда возвратимся, я расскажу тебе всё что знаю от моего отца. Также как он узнал всё от своего отца.

— А что значит быть осторожным? Это от слова рожа?

— А вот это ты, сынок правильный вопрос задал. Вот тебе бурдюк с медовой водичкой, набери в рот, и держи во рту, пока я тебе буду говорить.

Медовая водичка с пряными травами доставалась Чико редко. гораздо реже чем модрость отца. И как бы не была она вкусна, слушать истории и советы было гораздо вкуснее.

— Осторожным, это от слова сторожить. Сторож зорко следит за тем, чтобы лешие рогатых не растащили. Сторож смотрит в оба, видит трава шевелится, и узнаёт волка. Смотрит маслички трясуться, видит козу. А коли видит как кони скачут, так и слушает. Ежели кони звонко едут, подкованные значит. Если подкованные, значит крещёных везут. Если крещёных везут, значит дань платить пора. А если волк козу съест, то дани платить нечем будет. А кто дань не платит, тот уже и не сторож, а бродяга вовсе. Крещёные его топорами зарубят, да волку бросят. Оттого сторожит сторож, себя сторожит, бабонек своих оберегает, да детишкам рогатых стережет.

Отец замолчал. Чико проглотил сладкую воду и выдохнул.

— Ну, повторяй теперь. — улфбнулся отец, и сам набрал воды в рот.

— Осторожно, это от слова сторожить. Сторож зорко сделит за тем, чтобы крещёные рогатых не растащили...

Отец проглотил воду, улыбнулся и сказал:

— Ты гляди, как водичка кончится, так и мудрость иссякнет. Не крещёные а лешие. — сказал отец и вернул сыну бурдюк.

Голова Чико стала тяжелой. Будто он весь бурдюк разом в неё залил. Но и плечи у Чико крепкие были. Не боялся он тяжелой головы. Он помогал своей шее руками нести голову, но и внимательно повторял за отцом. Аж до тех пор, пока отец не проглотил воду и не сказал:

— Мудро гооворишь, сторож. Гляди, так твои стада тучнеть будут!

Чико выдохнул. Он снова и снова повторял мудрость, аж пока не запыхался. Но вскоре он научился ступать в такт словам, и дорога показалась намного короче, хотя он так и не спросил, куда же они иидут.

— А куда мы идём папа?

— Туда мы идём, где вода пресная из земли вытекает. Там огромная стена из сырого серого камня, а сверху воды стекают, да по весне землю поят. Вон, видишь камень лежит. Это один из тех камней бесовских. Видишь ровнобокий какой. Весам силушки бесовской девать некуда, вот они его по ночам, да и обтёсывают. Чтобы ровный был.

Чико хотел подбежать к ровному камню, но отец строго остановил его:

— Куда пошел, не к добру это. нельзя к таким вещам близко подходить! Без особой надобности.

Чико мигом вернулся к отцу, и тревожно оглядываясь ухватился за дышло волокуши, как будто ему одна рукопальцев лет было. Он нахмурил брови заправил свою руку за пояс и стал пристально оглядывать камень своими глазами.

— Пап, а можно я камень тот посторожу?

— Давай.

Чико напряг голову и осторожно но уверенно начал.

— Камень как будто в яслях деревянных лежал, ровный такой. трава вокруг вытоптана, значит бесы недавно здесь топтались. Прутья железовые из него малые-малые торчат, не могли их козы как липку обглодать. Значит, у бесов зубы крепкие. Углы у камня отбитые, значит бесы злые были, копытами весь пообломали.

— Мудро стережешь сынок, сильный сторож из тебя выйдет. Да вот только не всё ты заметил. Гляди, видишь кусок того камня на земле валяется. Будяк придваил, а лепестки у будяка свежие. а значит?

— Значит недалеко ещё бесы сбежали. — тревожно произнёс Чико, и крепко ухватился за волокуши двумя руками.

Отец положил руку на плечо сыну. и сказал:

— Не бойся сынок. Хороший сторож, глаза не отворачивает, как бы страшно не было. Сторож в оба глядит, а как станешь настоящим сторожем, будешь намного смелее.

Отец достал свою кистень изза пояса. Он усмехнулся и достал из второго кармана грузик, закрепил его на конце кожанного ремушка.

— Ещё пару зим, и как сторожем станешь, получишь свою кистень. И уже бесы тебя, а ты бесов сторожить будешь.

Отец со свистом рассёк воздух и щёлкнул грузиком так, что у Чико в ушах зазвенело. Затем отец стал сосредоточенно суров. Он остановил Пипо, огляделся по сторонам и присев на одно колено приказал Чико подержать кистень. Пока чико ощущал на деревянной палке тепло отцовских рук, и холод мальенького грузика, отец достал из кармана туго сплетённую конопляную верёвку. на середине верёвки был широкий плетёный узел.

— Вот тебе металка Чико. Металку тебе носить уже пора. оружием принято обмениваться левой рукой. Вот так, понял?

Глаза Чико засияли. От веса металки его плечи показались ему больше. А приятнее было лишь поглаживание отца по голове.

Чико больше не хотелось припрыгивать. Он твёрдо ступал по траве, то и дело доставая металку. Весь солнечный день они шли. Периодически отец отдавал сыну бурдюк, а Чико тот набирал в рот медовой воды, и внимательно повторял за отцом все движения металки. К вечеру, чико метал мелкие камушки так далеко и так ровно, что ему едва удавалось за ними проследить. Но они пришли. Когда отец увидел серую стену, растущую из реки, он обмер.

Стена росла из реки, как бобровая плотина, только в вышиной столько пальцев, сколько не нашлось бы у всей семьи Чико. Чико видел стену впервые, а вот отец уже во второй раз. Но он не мог поверить своим глазам. Сложно было сказать, кто был удивлён сильнее, отец или Чико который видел своего отца удивлённым чуть ли не впервые.

По середине стены, сделанной из того же бесовского камня, что и тот, встретившийся по дороге была огромная выщербенная рана. Казалось, будто огромный бес, вынырнул из реки, откусил кусок бесовского камня, как сам Чико кусал коржики. из выщерблинки стекала вода, как из праздничного медового коржика.

— Господь всемогущий! — воскликнул отец, и стал тревожно оглядываться по сторонам.

Чико ни разу ещё не видел такой страх отца, с тех пор как сестрёнке стало жарко прошлой зимой. Но отец быстро сосредоточился. Он прищурил свои глаза и что было силы оглядел всё вокруг. Его серая борода выдвинулась вперёд, а рука сжала кистень что было сил. Чико ничего не оставалось как повторять про себя отцовскую мудрость и вертеть в руках металку.

Наконец отец слегка расслабился. Он тихо сарятал кистень за пояс и тихо сказал сыну.

— Вон видишь, ту речную гору? Подвези туда волокуши, и собирай всё что найдёшь. Если найдёшь что-то кричи по голубиному. А если усторожишь чего опасного, кричи по вороньи, понял?

Чико отправился куда сказали. Стоя рядом с горой, он стал пристально смотреть сначала на окрестные холмы, потом на деревья, но ни одной примятой травинки не заметил. Затем он посмотрел на стену. Изнутри стена, преграждавшая реку была тёмно бурого цвета. Слой сырого речного ила покрывал её на несколько стоп толщиной. Зато снаружи стена была серая. почти сухая.

Чико догадался, откуда взялась большая пресная вода. Ночью бесы выгрызли кусок бесовского камня, и река что текла сверху хлынула в его родную долину. Чико даже представить не мог, какая чудовичшная толща реки резко оказалась внизу. На миг он представил что случилось с Макой, девочкой из соседнего хутора. Оставалось лишь надеяться, что вода сжалилась над ней, и не унесла её в солёные бездны. Но приказ отца был приказом отца. Чиок направился к речной горе из ила грязи веток и прочего.

Вначале Чико разобыл несколько веток доброго морёного дуба. Из него получаются отличные пуговицы и застёжки и ручки для кузнечных клещей. Потом он ещё немного покопался в иле, и подтянув вола поближе, привязал ветку к упряжи и сильные воловьи ноги вырвали несколько железных верёвок. Верёвки были сплошь покрыты ржавчиной, но на поверку оказались довольно прочными. Речной ил хорошо сохраняет бесовское железо, а за папин рост такой верёвки можно было выручить пряник, а за два - аж целый пирог со сладкими фруктами.

Вол всё тащил и тащил железные верёвки. они всё не заканчивались и не заканчивались. Верёвок было так много, что волу было тяжело их тащить, и когда Чико вспомнил как Господь наказывает за жадность, Чико остановил вола и начал тревожно оглядываться по сторонам. Он стал в боевую стойку, взял в руки металку, и пару тройку раз повертев её как учил отец, своим острым зрением внимательно сторожил себя и вола. Чико на миг отвлёкся и в мгновение ока оглядел плотный ил под ногами. Он заметил маленький камушек и решил его подобрать не спуская взгляд с окресностей.

Камушек оказался очень уж твёрдый и холодный. Чико вроде бы вырвал его из ила, но жадная река не желала отдавать его. Чико наклонил глаза и удивился. Камушек был продет в другой камушек, как звенья цепей, что ковал его отец. Цепь была неслыханным сокровищем. За хорошую бесовскую цепь, можно было выручить три, а то и пять овец. Чико подобрал ветку и стал раскапывать ил вокруг собирашки, но чем дальше он копал, тем сильнее удивлялся. Он сначала крикнул по голубиному, затем крикнул по вороньи, а потом услышал треск, и закричал уже по человечески.

Глава 2 Говорящий сундук

Река поглотила Чико. Он провалился в ил, как будто в заброшенную землянку. Он так уже делал, потому был испуган сильно, но не долго. Он поднял свои слепые глаза, и они стали ещё слепее. Сверху сиял кусочек неба, с идеально прямыми краями. Края были ровными справа и слева, а сверху и снизу были как будто зализаны глиной, как делают опытные гончары.

Вдруг, в куске неба, Чико заметил испуганный силуэт отца.

— Я в порядке, пап. Тут что-то железное, наверно и раков много.

— Я тебе дам раки! Вылезай оттуда немедля!

— Тут высоко, не достать. Скинь мне верёвку ту железную.

При слове железная верёвка отец так сильно нахмурил брови, что потерял дар речи. Несмотря на то что Чико был ослеплён темнотой, он заметил как борода отца выдала его удивлённый рот. Отец молча пошел за верёвкой.

К Чико вернулись чувства. Он вдруг почувствовал жуткую вонь речной падали. Он заметил что сидит на чём-то подозрительно сухом но мягком. Он увидел под собой какие-то кости, и чуть не испугался по-настоящему. Это были кости человека. Чико подпрыгнул и увидел целую гору мёртвых людей в странных железных шапках. Шапки были круглые как половинки яблок, а ничуть не истлевшая одежда была такой, которую Чико и вообразить не мог. Пояса, вместо узлов, были завязаны желтыми пряжками, вокруг них лежали странные деревянные дубинки с торчащими металлическими рукоятками, острыми и совершенно неудобными. Но кое-что заинтересовало Чико особо.

Глаза Чико начали привыкать. Свет начал светить лучше и теперь слегка освещал и остальную землянку. Господь Всемогущий! Стены землянки были полностью сделаны из железа! По краям землянки торчали странные блины размером в локоть шириной и в локоть высотой. Они торчали вертикально, и крепились на блестящих, как новая сбруя металлических прутах, а сами они были обёрнуты слегка потёртой кожей. На них лежало много гладких как поверхность мёда коробов. Чико несколько раз бывал на менохуторе, и видел такие же, но эти были как будто облиты свежем дёгтем, только тёмно зелёного цвета. Чико опустил глаза вниз, и решил разобраться, кто эти люди, что построили такую странную землянку, в таком странном месте.

Один из усопших мёртвой хваткой вцепился в ещё один короб. Этот короб был как будто из свежевыплавленного свинца. Он сиял в темноте, как огромная чушка. Чико усмехнулся. Он мигом представил сколько вёдер такого чистого свинца можно залить, если его переплавить. Он решил поторопиться, пока не пришел его отец. Он взял короб у усопшего, и просто обомлел.

Сияющий свежевыплавленым свинцом короб, был совершенно невесомый. Он весил меньше чем кувшинчик молока, хотя по ширине и высоте был как тело самого Чико. А толщиной был такой толстый, что Чико едва мог обхватить его своей рукой.

— Держись там крепче, сынок. Я сейчас распутаю верёвку, тебе не страшно?

— Нет папа, они все мёртвые, что они мне сделают? — рассмеялся Чико, и стал рассматривать странный сундук получше.

Сундук был прямой, но одновременно и гладкий, точно как рыбацкий грузик, который только что отлили в земляной форме. Также как и у грузика у него было ушко. Оно было чёрным как дёготь, но когда Чико прикоснулся к нему пальцем, оно было едва мягким, но совершенно не липким. Он ухватился за ушко рукой и оно показалось ему удобным, а короб показался ещё легче. Чико хотел осмотреть свою собирашку получше, но отец с громким стуком и криком "Берегись" сбросил Чико верёвку.

Когда отец увидел что нашел Чико, он решил что такого количества такой чистой железной верёвки более чем достаточно. Он не торопился хвалить Чико. Радость находки и благополучное завершение собирашек перекрывали неосторожность Чико. Хотя он и чуть не попал в беду, но сделал всё как наказал отец. Оставалось лишь добраться до менохутора, и выручить за верёвку пару тройку коз скарба.

Отец и сын шли на менохутор ярмарку. Чико сидел верхом на воле, а довольный но слегка тревожный отец оглядывал окресности. Но когда отец увидел недалеко отряд крещёных, он достал из мешка свой податный ярлык, раскрыл деревянную коробочку и внимательно посмотрел на сургучные оттиски, залитые воском. Он аккуратно закрыл дверцу ярлыка, повесил его на шею и выдохнул.

— А что это ты за коробчёнку там выудил, сынок?

— Не знаю, папа. Очень странная собирашка.

— Нука дай взглянуть.

Отец ещё раз глянул вслед удаляющимся спокойным ходом крещёным, остановил вола, и расположил странный короб на его спине как на кузнечном столе. Он прогладил короб рукой, взвесил его, и сильно удивился. Он оглядел ушко, которое подошло для его руки даже лучше чем для руки Чико. Но затем он обратил внимание на странные чёрные выступы под ушком. На них были очень маленькие белые рисунки, похожие на отметки в податном ярлыке. Только сделанные искуснейшим образом. Отец Чико был умелым кузнецом, мог работать даже с медью и бронзой, но таких удивительных вещей он не встречал никогда в своей жизни.

— Ты бы смог такие сделать? — спросил Чико.

— Да нет, наверное сынок. — сказал отец, и пристально смотрел на чудесную собирашку. — Знаешь что это такое?

— Нет папа. — ответил Чико и посмотрел на короб внимательнее.

— Это глазные слова. Видишь, они тот по всему сундуку сынок. Вот тут и здесь.

— Как это? Глазные слова?

— Смотришь глазами, узнаёшь их и говоришь. А другие слушают, и понимают что они значат.

— Как твои отметки на кузнечной доске?

— Верно! — сказал отец, и потрепал золотистую голову сына.

Отец вручил сундук Чико, и потянул вола идти дальше.

— Ты ведь кузнец папа? Ты можешь понять., что тут написано?

— Да, я хороший, кузнец, у меня три щербинки, но этих знаков я не знаю. Правда...

— Что правда?

— Мой дед рассказывал про такие. Некоторые я даже запомнил.

Чико потянулся за бурдюком, и торжественно набрал в рот медовой воды. Отец ухмыльнулся и стал по памяти указывать на разные рисунки и говорить:

— Вот эта, глазастая, она как филин. Вот эта, как скоба. Вот эта пузатая с ручкой это брага...

Отец назвал ещё много картинок, и почти все из них узнал, а потом признался что некоторые из них не нашел.

— Филин, Серп, Брага... что-то знакомое. — бормотал Чико. — Ф-ф-ф-ф, С-с-с... Б... Б... б... Бр. брб.

— Я кажется понял. что мне это напоминает! — чуть не взвизгнул от радости Чико. — Это же Ф. С. Б.! Фёдоровский Свято Богородичный!

— И то верно... — удивился отец. В который раз за тот день.

— Может Старшие Братья знают?

Отец сильно нахмурился.

— Знаешь, сынок. Спрячь ка ты эту собирашку в мешок. Пока что.

Чико взял сундук в руки, и оглядел его со всех сторон. Он понимал, что если отец так смотрит, то дело не очень весёлое. Чико горько вздохнул и уже собирался спрятать собирашку в него. Он напоследок ухватился за приятную на ощупь ручку, и и прикоснулся пальцем к чёрному выступу без рисунков. Но тут произошло то, что навсегда изменило жизнь Чико. Хотя он об этом даже и не подозревал.

Сундук издал звук, как будто внутри были подвешены металлические заготовки для сбруи. Они звякнули и звенели долго, как будто были из очень дорогой стали. А затем предмет издал щелчок, как будто маленькая лошадь ударила подкованными копытами по доске. И далее случилось самое невероятное. Рисунки загорелись как будто внутри было маленькое синее солнце. Короб раскололся пополам как орех, крышка открылась. Сын и отец обмерли. они увидели внутри то, что даже не знали как рассказать, даже если бы знали все глазные слова на свете.

Внутри тонкого как яичная скорлупа короба, была ещё одна коробочка. Она была вдавлена во что-то похожее то ли на мох, то ли на торф, которыми Чико с отцом разжигали кузнечный горн. Но и внутренняя коробочка нашла чем удивить. Она сама собой распахнулась, как плохо слепленная виртута, расталкиваемая паром. Большая ровная плоскость была черная и гладкая как поверхность воды, а на нижней были маленькие ровные рядки черных фигурок. Они были из того же материала что и внешнее ручное ушко, но смотрелись как черный камень, искусно инкрустированный в рукоять меча крещеного. Но самое интересное было даже не это. На каждом из них были точно такие же рисунки, как на коробе снаружи. Ошеломлённые сторожи просто не могли поверить своим глазам. Но в тот день им предстояло ещё не раз уронить челюсть на ключицы.

В отражении крышки, Чико заметил как подрагивает нижняя губа отца. Отец осторожно подвёл свою руку и едва касаясь кончиком пальца прикоснулся к мягким формочкам с рисунками. Он провёл над ними пальцем, и бормоча про себя какие-то слова отодвинул руку и тихо сказал:

— Я и половины не знаю.

Чико побоялся прикасаться к чёрным зубчикам с рисунками глазных слов. Он осторожно поднёс палец к серебристой как отполированный свинец внутренней коробочке, и ощутил как его кольнула искра. Точно такая же, как та, что временами соскакивает с гребня, которым расчёсывают конский волос.

Чико часто играл с костяным гребнем. Он начёсывал его сидя верхом на лошади, а потом бил искрами своих озадаченных сестёр. Сама по себе искра его не удивила. Ведь он сидел верхом на мохнатом воле. Но он решил ещё раз прикоснуться к поверхности, и ощутил искры вновь и вновь. Но с каждым разом искры становились слабее.

— Папа, возьми меня за руку. — сказал Чико.

Отец хмыкнул но согласился. Когда Чико взял отца за руку, отца куснули все искры сразу. Но Чико не отступал. Он прикоснулся к странному металлу ещё раз, и искры перестали его бить. Но произошло нечто другое.

Яркая вспышка блеснула на чёрной поверхности, как солнечный зайчик, брошенный ножом. Вспышка подсветила всё изнутри, и глазные слова засияли ярким синим светом. Прежде чёрная, как черное стекло пластина, начала светиться изнутри. Затем она стала менять цвет, а потом и вовсе заблестела, и на ней, как капли на сухой коже проступили яркие картинки.

Отец не растерялся. Он отпустил Чико, быстро подобрал веточку, и стал вырисовывать их на сырой земле.

— Рябина, ежевика, закат, ежевика... — бормотал отец про себя, и старательно рисовал рисунки на земле.

Но не успел он отрисовать всё, как на светящейся волшебной пластине проявилось отражение Чико. На отражении Чико увидел синие зайчики, которые пробежали по его лицу как тень от редкого сита. Затем отражение пропало так же резко как и появилось. Но синяя сеточкам ещё мгновение оставалась на загадочной пластинке, а потом плавно растворилась. И как последний удар в брачном бою бизонов, изнутри загадочной собирашки донёсся голос Чико:

— Замените резервную батарею.

Глава 3 У Старших Братьев

Сундук закрылся. Ни Чико ни его отец не могли ничего сказать. Они как будто стали свидетелями тех чудес, рассказы о которых они слышали от старших братьев на праздничных пениях в монастырском храме. Собирашка была спрятана глубоко в мешке. Она была укутана в другой мешок с сеном для вола, и покрыта сверху козьими рогами, приготовленными для обмена. Никто из них не готов был сказать ни слова. Чико каждый раз спрашивал мудрости у отца, но на этот раз ему стало страшно. Отец смотрел на Чико теми самыми любопытными и озадаченными глазами, которыми он сам заглядывал отцу в лицо. Но вдруг отец изменился в лице, и вновь стал собой.

— Не смей никому говорить про свою коробченку.

— Я понял тебя отец.

— Может быть отдать её Старшим Братьям?

Отец промолчал.

— Так может её закинуть туда где взяли?

— Не выйдет. Тогда они подумают что мы оттуда унесли слишком много бесовских собирашек.

— А разве мы не должны были?

— Дед рассказывал, что когда-то давно был закон. Всё бесовское трогать запрещается.

— Думаешь она бесовская?

— Точно бесовская! — хмыкнул отец.

— И что же нам теперь делать?

— Закон был не строгий. Нужно было выплатить всего три козы. А потом...

— Что потом?

Отец строго посмотрел на ребёнка, остановил Вола и пристально глядя ему в глаза сказал:

— Потом ты будешь помалкивать и смотреть в оба. А я осторожно расспрошу, есть ли ещё этот закон.

Отец замолчал. Но затем он повернулся к Чико, и улыбнулся так весело и беззаботно, что Чико и думать забыл про всё на свете. Он вспоминал как в прошлый раз на ярмарке играл с другими мальчиками и девочками. Он вспомнил про пряный запах жареных перепёлок, про сладкие угощения и кислые ягодные напитки. Он вспомнил что обещал сестрёнками привезти по цветному платочку. А матери обещал что напомнит отцу, купить ей яркой пряжи и семян душистых трав.

Вскоре он и отец заметили друг за другом, что напевают одну и ту же песенку. Они расхохотались, и громко запели её в один голос. Чико уже неплохо знал дорогу. Он не был уверен, но если бы понадобилось, взялся бы пробежаться на ярмарку и обратно домой. К закату они добрались куда собирались.

На холме ярко засияли купола Фёдоровского монастыря Спасо-Богородичного. Закатное солнце заставляло купола сиять как пламя. Под куполами, нарядным поясом простирались высокие белоснежные стены. Монастырские ворота украшал пояс как натёртая до блеска бронзовая пряжка. Казалось, сам Господь Вседержитель оставил свой пояс на этой древней земле, чтобы оградить им своих детей от всяческих напастей.

Вокруг стен, как брошенная на земь огромная конская уздечка, распространялась деревянная стена частокола. Из за неё, как травинки, в небо устремились высокие дымящие трубы. Это были печи ремесленных монастырских мастерских. С другой стороны, в дыму печей можно было заметить монастырский острог, а под ним, была данница. Но Чико интересовало совсем не это. С ближайшей стороны, на открытом незащищённом поле как яркие птички пестрили возы палатки и прилавки. Дети носились среди них так радостно, что даже глухой мог услышать их счастливые крики.

Чико спрыгнул с вола, но бежать без отцовского разрешения не торопился. Он просто нетерпеливо перепрыгивал с ноги на ногу, в радостном предвкушении веселья. отец подвёл вола к закованному в сияющую пластинчатую броню крещёному и поклонился ему в пояс.

— Здрав буди страж! — ответил тот и протянул руку к отцовскому ярлыку.

Чико тоже хотел поклониться, но страж остановил его.

— Иш ты! Мал ещё кланяться! — усмехнулся крещёный. Он посмотрел на отметки в ярлыке отца и добавил. — Беги беги! Забавляйся!

— Что везёшь, страж?

— Да всякого по мелочи. Брат во Христе. Собирашки вот паводком вымыло, мне простому скотоводу такая знатная проволока ник чему, а тут гляди и в прок пойдёт.

— Ещё что -нибудь?

— Да повыносило всяких побрякушек да безделушек, с полмешка поди знай, может что ценное среди них отыщется, я то человек не шибко грамотный, всего две щербинки по ремеслу имею. Мне то по чём знать где чего? Авось кому сгодится...

Крещёный осмотрел мешок, вернул ярлык и сказал:

— Удачной торговли, страж Бико. — но в момент когда отдавал ярлык строго но заботливо спросил — Как там вода, залила твоё хозяйство?

— Моё миновала, Брат во Христе. — улыбчиво сказал Бико. — Остальные погубила. Десятки людей потопли.

Бико забрал свой ярлык, а крещёный горько вздохнул.

Бико отвёл вола к яслям и поилке, перекинул накрест связку козьих рогов, и отправился разузнать про всякое. Чико бегал кругами, иногда прибегая к отцу, и вновь стремительно уносился обратно к остальным детям. Детей на ярмарке было чуть ли не больше, чем взрослых. Мужики продавали всё что душе угодно. Любое железо, любое дерево, любую кожу, специи, соли и вообще. Бико пожалел, что не осмелился взять жену с собой, когда увидел как девицы радостно щебетали при виде пёстрых тканей, сотканных в монастыре. Они так радовались тканям, хотя Бико прекрасно знал, Не тканям они радуются. Особенно когда встречался взглядом с какой-нибудь, которая не сразу замечала его кольцо на пальце.

Бико намертво застрял у прилавка с топорами молотками напильниками и прочим инструментом. Хитрый торговец ничего не сказал Бико. Он просто хитро улыбнулся, взял великолепный гвоздь, подвесил на нём топорище и звонко стукнул по нему молоточком. Протяжный переливистый звон стали высочайшего качества не оставил бы равнодушным ни одного мужчину, но этот звук... Этот звон напомнил ему звук собирашки, и он чуть не вздрогнул. Бико притворно улыбнулся, причмокнул любуясь звоном. Он торопливо направился к прилавку, где планировал купить немного кузнечного флюса.

— Здрав буди страж! Чего надобно?

— Мне очищенной буры, на все рога. — Бико снял связку. На ней было с десяток козьих рогов и пара бизоньих.

Торговец тут же взял мешочек из вощёной ткани, ловко расправил верёвочное горлышко, и стал насыпать голубовато белый порошок. Делал он это ловко и торжественно, едва ли не улыбаясь. Но когда торговец завязал мешочек, Бико отвлёкся на группу крещёных. Они выстроились полукругом вокруг торговца металлоломом. Они стояли, слегка вытянув свои сабли из ножен. Бико ощутил как торговец тыкает его мешочком в грудь.

— А, да точно! — очнулся Бико. Он торопливо снял связку рогов и протянул её торговцу. — А что они там делают?

— Курумо притащил собирашек бесовских. Вероятно купленных в неположенном месте. Эх, не повезло бедолаге.

Торговец грустно оглядел вырученные за буру рога, но не стал их перекладывать в свою связку. А совсем даже наоборот. Он добавил туда ещё пару буйволиных рогов, добавил их в связку и надел связку на себя.

— Ничего не поделаешь, придётся выручать братца торговца. — сказал торговец и отправился присоединиться к толпе, собиравшейся вокруг крещёных.

Когда Бико присоединился к молчаливой притихшей толпе он стал слышать разговор крещёного с торговцем. В груди у него похолодело.

— Ты где взял это железо, торговец?

— Купил у стража местного, двух коров отдал!

— За три мерки прокатной стали?

— Он живёт далеко, пять дней на запад, к нему мало кто ездит, вот он и предложил мне щедрую цену.

Один из крещёных спешился. он подошел к товару и осмотрел странного вида слитки. Обычного на вид цвета сталь, была отлита в очень странные формы. Это небыли обычные прямые чушки со скошенными краями. Это были длинные и тонкие пластины, с небольшим валиком на верху и плоской пластиной хитро прилитой посередине снизу, под прямым углом. Крещёный приказал расставить их на земле так, чтобы рассмотреть каждую в отдельности. Бико осторожно подошел поближе и заметил что одна из пластин явно была длиннее, и была отрублена зубилом. царапинки от зубила выглядели очень мелкими. Тот, кто перерубал отливку, потратил на это несколько недель. а на боку одной из них Бико заметил пометки, сделанные глазными словами. Один крещёный сразу же ообратил на них внимание. Он достал из кармана стопку странной белоснежной шелестящей ткани и начал угольком портить её.

— Командир, у нас тут рельсы. — сказал крещёный сам себе, прикладывая руку к сияющему шлему.

Крещёные вынули свои сабли из ножен. Они спешились и схватили торговца за руку. Тот в свою очередь торопливо встал на колени.

— Прошу вас! Братья во Христе! Помилуйте честного купца! Я ведь просто доставляю что продают! Это же не бесовщина, обычное железо! Откуда мне было знать? Помилуйте! Не изгоняйте меня! Христом Богом прошу!

Крещёный подошел к глазным рисункам, нанесённым какой-то желтой красой давным давно. Он сказал сам себе какие-то количества невпопад, коснулся своего шлема встал и сказал.

— Эти рель... бесовские чушки не просто из запретных территорий, но ещё и отпилены с помощью бесовских технологий. Ты много рукопальцев лет занимаешься металлом, ты не мог не заметить, капельки затвердевшего метала на концах. А теперь ты отправишься к тому, у кого их купил, и вместе с ним обмажешь свои чушки дёгтем, и закопаешь там, где взял.

— Благодарю вас Братья во Христе! Храни вас Господь!

— Не так быстро. За твой проступок, тебе положено отдать столько коз, сколько ярлыков перевесят бесовские твои твои чушки.

Торговец заплакал. Он в отчаянье упал на землю, и катался как капризный ребёнок. Ему ни за что не оплатить такую чудовищную виру. Остальные торговцы поснимали шапки и постарались ему помочь как могли. Каждый из них выкупил что-то из его товара по двойной цене. Бико тоже хотел ему помочь, но после того, как он набрал буры, рогов у него почти не осталось. Двое крещёных приказали уничтожить рога, чтобы никто не смог их обменять на монастырских коз по весне. Один из крещёных подробно оглядел край чушки, и прикоснувшись к оплавленному краю сказал:

— Похоже у нас тут бродяги-мародёры завелись. Судя по всему с кислородной горелкой... Есть обыскать ярмарку.

Бико знал что ему несдобровать. Он так пожалел что взял сына с собой в тот день. Но делать было нечего. Рано или поздно, его собирашку нашли бы. Он осторожно подошел к крещёному поклонился ему и обречённо сказал.

— Брат во Христе. У меня есть то что вы ищите.

Бико и Чико стояли на коленях. Вол мирно жевал сено, а на раскрытом мешке лежал проклятый бесовский говорящий сундук. Перед ним стоял крещёный с саблей наголо и держал в руках ярлык Бико.

— Скажи мне честно страж, где ты это нашел?

— По дороге сюда, Брат во Христе.

— Где именно?

— На границе моей вотчины, в реке.

Один крещёный подошел к сундуку, понюхал его. и сказал.

— Вроде не врёт, командир. сундук илом пахнет. А сохранился как знатно!

— Он мог его илом обмазать. — сказал старший и обратился к Бико — Страж Бико ты открывал его?

Отец молчал. Тогда крещёный убрал оружие в ножны и стал на одно колено перед Чико. Он достал из кармана маленькую деревянную дощечку, с торчащими из неё бронзовыми гвоздями с круглыми как капли сияющими головками. Крещёный провёл дощечкой над собирашкой и дощечка засвистела, как будто у неё внутри были пойманные комары.

— Скажи мне мальчик. Как тебя зовут?

— Чико.

— Братья сёстры есть?

— Есть. Маленькие сестрички.

— Ты их любишь?

— Очень люблю.

— Скажи мне мальчик. Ты знал, что если бы твой папа не принёс эту собирашку сюда, то все они умерли бы от страшной болезни?

— Нет. Не знал.

— Теперь знаешь?

— Теперь знаю.

— Вот и хорошо. — Сказал крещёный, и потреапл Чико по голове своей холодной латной перчаткой.

Крещёный поводил своей дощечкой по спине вола и некоторое время подержал её у бока, где лежал мешок с собирашкой. Он послушал как пищали комары внутри дощечки и тревожно переглянулся с подчинёнными. Он вернулся к Чико, попросил его встать и пристально взглянул на него сквозь прорези в своей сияющей сталью шапке:

— Теперь, когда ты знаешь, какую страшную бесовщины ты подобрал, ты будешь говорить честно?

Чико взглянул на своего отца, и тот лишь робко улыбнулся ему.

— Буду.

— Ты открывал этот ящик, или нет?

— Открывал.

Глава 4 Три года

Крещёные стали разгонять собравшихся торговцев. Делать это было не сложно, ведь как только торговцы увидели что бывает с теми, кто занимается не своим делом. Они стали торопливо перетряхивать свои мешки коробы и корзины, чтобы упаси Господь крещёные не нашли хоть иголку бесовского происхождения, раньше самих торговцев. Но когда все лавки были вывернуты, радом с говорящим сундуком собралось ещё полведра всякой бесовской мелочи, а из монастырского детинца вышло ещё с десяток крещёных. Следом за ними вышел монах, в длинной чёрной рясе и посохом.

Чико смотрел на монаха. Поледний раз он видел монаха лишь в храме, на праздничной службе. Тогда он был одет в расшитую золотыми нитями и блестящими самоцветами рясу, но сейчас он был в длинной до пят серой одежде. На его глазах были странные круглые наглазники. Они крепились на ремешок из искусно теснённой кожи, и стягивали его длинные седые волосы, плотно прижимая их к голове. Но больше всего, Чико заинтересовал посох монаха. Монах не опирался посохом на землю. Посох висел за его спиной на кожаном ремне через плечо. Этот посох напомнил Чико те дубинки что лежали в железной речной землянке. Но он был сделан куда более искусно, хотя выглядел не таким странным.

— Отец Сергий — обратился к нему крещёный и указал на Чико и собирашку.

Крещёный убрал саблю в ножны и почтительно склонил голову, а монах прикоснулся своей белоснежной рукой к его шлему, поправил маску на глазах и сказал:

— Мир тебе, брат Николай. Что стряслось?

— Эти сторожа подобрали опасный объект, отче. По инструкции нам удалось отнести к классу опасности Ѧ юс малый.

— Упаси господь, Ѧ. — ответил монах.

Он снял со спины свой посох. Он провёл широкой скошенной стороной посоха над коробом, и на ней начали светиться лепестки серебряных ромашек. А потом посох начал петь точно так же, как пела деревянная коробочка брата Николая. Монах стиснул губы, и покрутив странные наглазники на своей маске подошел к отцу Чико.

— Скажи сторож, ты отпирал эту бесовскую вещь?

— Отпирал, батюшка.

— Намеренно?

— Нет, батюшка.

— Хорошо. Брат Николай. Отгони всех на тринадцать саженей. А лучше будет приостановить торговлю до утра.

Крещёный поклонился и отправился повиноваться.

— Похоже ты обрёк себя на погибель. Сын видел как ты его отпирал?

— Да. Он был рядом, батюшка.

Монах велел склонить головы, и благословил своим посохом Сначала отца, потом Чико. Но когда монах благословлял Чико, посох запел так пронзительно и хрипло, что Чико даже немного испугался. Монах нахмурился и отступил на пару шагов назад.

— Как тебя кличут, сторож?

— Бико, отче.

— Возвращайся к жене, и воздержись от неё восемь лун. Через три года, жду тебя с новым ребёнком.

— Отче! А как же Чико?

— Отрок останется здесь. Ступай, сторож Бико.

Монах ушел. Крещёные прикатили деревянную двуколку и длинными копьями погрузили на неё ларец. Бико не мог поверить своим ушам. Он был в полнейшем замешательстве, но вдруг понял какое страшное горе его постигло. Сына отняли у него навсегда. В тринадцать лет всех детей принято было приводить на отбор, чтобы Старшие Братья обучили их ремеслу, основам православной культуры и вернули домой. Но ни разу он не слышал, чтобы ребёнка отнимали из семьи так рано. Он тревожно осмотрелся вокруг, но все кто слышали слова отца Сергия, просто тревожно пожимали плечами. Бико понял. Он проявил крайнюю неосторожность, и за это вынужден был быть наказан. Наказан он, и его сын.

Бико хотелось кричать, схватить сына, украсть коня, и бежать прочь, но это бы ни к чему хорошему не привело. Он лишь накликал бы на свою семью ещё больше беды. Вплоть до изгнания за пределы монастырских земель. Туда где бродят свирепые твари, хищники способные загрызть стада буйволов и самое страшное. Бесы, обёрнутые в человеческую кожу. Титанических усилий Бико стоило сохранить хладнокровие, чтобы ещё больше не испугать сынишку. Он наклонился к сыну и взял его за плечи, улыбнулся как можно счастливее, и тихо соврал:

— Сынок! Радость то какая! Я так тобой горжусь!

— О чём ты, папа?

— Монахи возьмут тебя к себе и ты тоже станешь настоящим кузнецом, совсем как я!

— Совсем как ты? И мне тоже дадут три щербинки? — неуверенно спросил Чико.

Бико вошел в роль и обнял сына изо всех сил. Пропитывая слезами его рубаху, он строго горло и сказал предельно строго, насколько позволял его дрожащий голос:

— Добудь четыре! Обещаешь?

— Обещаю. А ты куда папа?

— Я вернусь к тебе через три весны. Они пролетят незаметно.— сказал Бико и дрожащим голосом добавил — Это я тебе точно говорю.

Бико ещё долго обнимал Чико. Но Чико пока не осознавал что случилось. Ему казалось, что отец просто сходит домой к маме, чтобы рассказать счастливую новость, и потому не волновался. Но живот его начинал потихоньку болеть. Вскоре отец отпустил сына, положил ему руку на плечо, и взглянул на растроганное лицо брата Николая, который терпеливо ждал, пока отец с попрощается с сыном. Ему стало понятно, что мальчик вряд ли увидит своих родных снова.

Двое крещёных подошли к и поклонились мальчику. Они заботливо взяли его за руку и повели в монастырь. Брат Николай подошел к Бико и спокойно сказал ему:

— Я сожалею, сторож Бико.

Бико вскипел. Он схватил крещёного за кирасу своими жилистыми руками и подняв его перед собой швырнул бойца на землю. Но крещёный оказался куда хладнокровнее, чем ожидал Бико. Он лишь ловко приземлился на ноги, на две ладони вынул саблю из ножен, взглянул в глаза Бико и тихо сказал.

— На первый раз прощаю, учитывая какое горе с тобой приключилось.

— Вы не можете так поступить, он ещё мал!

— Если он ещё мал, то что ж ты своего сына то не усторожил, а? Сторож?

Крещёный подошел к Бико и угрожающе взглянув на него строго спросил.

— Твоему сыну десять лет. А у тебя всего шестеро, он твой первенец?

— Нет.

— Второй?

— Нет.

— Гм. Получается, твоя жена больна, почему ты не взял вторую? Или может она голодна? Или может это ты не мужик, сторож?

— Вы не посмеете отобрать у меня ещё и жену!

— Вообще-то, если она посчитает что ты не мужик, то посмеем. Ты наверное хочешь чтобы мы к ней наведались и спросили? Почему за тринадцать лет у тебя всего пять детей? Если через три года она не приведёт в этот мир хот бы ещё одного, мы отберём тебя у неё!

Крещёный схватил Бико за рубаху и ловким умелым движением повалил его на колени, а второй рукой указал на колокольню с иконой святого.

— Не хочешь стоять на коленях перед Крестом Животворящим, то это твоя воля, дарованная тебе Господом, но тогда тебе нечего делать на монастырской земле!

— Прости меня брат во Христе. — тихо сказал Бико и перекрестился перед Крестом.

— Иди в свой дом, сторож. — сказал брат Николай и отпустил Бико. — Ступай и помни, если не будешь пахать свою жену, будешь пахать поля на окраине, до конца дней своих!

Чико вели крещёные. Они заботливо держали мальчика за руки, которые становились всё тяжелее. Живот болел всё сильнее, и когда Чико зашел в ворота монастыря, то белокаменная крепость показалась ему такой красивой, что ему едва ли не перехватило дух. Внутренние ворота расступились и Чико окружили яркие огоньки, сияющие позолотой цветы, на стенах, и иконы написанные так искусно, что изображения на них казались настоящими людьми. Но Чико не успел насладиться великолепием. Его живот скрутило так сильно, что огоньки забегали вокруг его головы как осенние мухи, Ноги Чико онемели и разум поглотила пустота.

Глава 5 В изоляции

Чико проснулся, но едва сумел открыть веки. Они были такими тяжелыми, будто кто-то мешал ему их открыть. Руки были слабыми а ног он практически не чувствовал от онемения. Чико испугался что если отец увидит его в таком состоянии, то сильно отругает его, но отца рядом не было. Чико оставил попытки открыть глаза. Он только чувствовал как на его сухих губах оставалаось что-то совсем не вкусное, в носу было сухо и жарко, как будто там осы свили гнездо.

Чико совсем потерял счёт времени. Эта ночь казалась ему жутко бесконечной, как будто солнце просто передумало всходить. Чико вспомнил свою строгую мать. Она бы отругала его гораздо сильнее чем отец. Он хотел позвать её, но решил что она ушла доить коз, и всё равно его не услышит. Чико ненадолго приоткрыл одно веко, но яркий свет ослепил его. Он подумал что заснул на улице и теперь ему точно влетит и решил что ему ничего не остаётся кроме как спать.

Чико проспал ещё очень долго. Но периодически он просыпался, из-за покалываний в ногах и животе. Ноги стали ныть так сильно, будто он неделю выгонял скот на пастбище без остановки туда и обратно. Когда боль стала невыносимой, Чико потянулся к ногам, чтобы их прогладить, но лишь только он пошевелился, он почувствовал что голова стала так болеть, будто лошадь её лягнула. Головная боль стала такой сильной, что Чико не заметил как хрипло заныл.

— Он очнулся. — послышался встревоженный мужской шепот.

— Невероятно, отче! Вы спасли этого отрока!

— Боюсь, что спасти его мог только Господь.

— Воистину чудо господне, от него же почти ничего не осталось... Бедный, бедный отрок...

— Не причитай, Сидор. Проверь катетеры и и приступай к кормлению.

— Как ты, малыш? — услышал Чико голос отца Сергия.

— Г... Х... Ох. Голова... — промямлил Чико из последних сил.

— Господь очень любит тебя. — пробормотал отец Сергий и Чико ощутил как его лба коснулась холодная бархатистая рука.

На следующий день, как казалось мальчику, он проснулся в немного лучшем состоянии, но веки вся равно были слишком тяжелыми. Потому он просто лежал и слушал своё дыхание. С каждым вдохом голова болела немного меньше. Чико решил что чем длиннее и ровнее вдох, тем быстрее он лечит голову. Он почувствовал уверенное биение его собственного сердца, которое напомнило ему крепкие и упругие, как удары кузнечного молота, удары отцовского сердца. Чико сделал один длинный вдох, потом короткий выдох и и стал дышать ровнее.

Сердце стучало всё крепче. Каждый удар, как удар отцовского молота по раскалённой поковке, сбивал окалину боли с его головы. Его дыхание, как свист кузнечных мехов постепенно разогревало угли в горне его души. Наконец Чико почувствовал в своей душе такой жар, что осмелился приоткрыть веки.

неохотно и неопрятно его веки открылись, подобно тому как разламывается одноразовая сыродутная печь. Чико вспомнил где он. Он вспомнил что когда-то, то ли давно, то ли недавно, пообещал отцу заработать четыре щербинки. Он проморгал помутневшие за ночь глаза, и хотел дотянуться до своих лаптей, что обычно лежали возле его кровати.

Но взгляд прояснился. Чико заметил совершенно непривычную, неестественно белую поверхность потолка. Он ожидал увидеть мазаный потолок землянки, но перед его глазами были ровные белые камни, сложенные кругом. Вокруг было так светло, как будто он вдруг оказался на улице, но в абсолютно белой землянке он не увидел ни одного окна. Вместо них на стенах сияли белые свечи. Белые свечи, светили совершенно необычно. В них не было фитиля, сама свечка сияла как солнце, и странно мерцала, как будто в такт его дыханию.

Чуствительность рук вернулась, и Чико увидел белоснежную ткань такой тонкой работы, что соткать её не смогла бы даже его мать. Чико собирался посмотреть на одеяло получше, но когда он поднял его, то заметил что прямо из его рук торчат, прозрачные как вода, гладкие круглые верёвки. Они вцепились в руки как оводы, а из его живота торчала ещё одна. С палец толщиной. Такая же круглая, такая же гладкая и прозрачная. Чико побоялся к ней прикасаться, и осторожно прикрыл её тонким как скатерть одеялом.

В комнату зашел отец Сергий. Он ничего не сказал, только улыбался, как в конце пасхальной службы. Он смотрел на мальчика и будто не веря своим глазам подошел к нему и прогладил прозрачные верёвки. Потом он посмотрел мальчику в глаза и тихо прошептал:

— Ну как ты? Лучше?

Чико кивнул головой.

— Меня зовут отец Сергий. Ты не обижайся на Сидора, он ещё пока что только интерн, и не знает всех премудростей.

Отец Сергий ещё раз прогладил лоб Чико, но на этот раз его бархатистая рука показалась гораздо теплее.

— Я ведь в монастыре, да? — едва шевеля губами спросил Чико.

— Да малыш. Ты в монастыре. Скоро твой отец будет гордиться. Как спалось?

— Хорошо.

— Какой молодец. Не по годам храбрый. Мудрости правда не хватает, но это не беда, с возрастом придёт.

Отец Сергий потрогал гладкие верёвки и постучал по ним пальцами как будто хотел согнать мух, но Чико заметил как внутри верёвки побежали капельки.

— Что это?

— Это мы тебя так кормим. — ответил монах и наклонившись к Чико прошептал — Я усовершенствовал монастырский рецепт. Добавил немного глюкозы.

Отец Сергий присел на резную табуретку рядом с Чико, и подмигнул мальчику.

— Что значит хлюкозы? Козьей похлёбки?

Отец Сергий усмехнулся и ответил:

— Это секрет. У твоего отца есть кузнечные секреты?

— Да. Но он строго-настрого запрещает мне о них говорить.

— И правильно. Не говори. — ухмыльнулся монах — Если будешь хорошо выздоравливать, то мы тебе расскажем такие секреты, которых даже твой отец не знает.

— Даже он?

— Даже он. — улыбнулся монах.

Чико покосился на свои трубки, примотанные к его рукам белоснежной мягкой тканью, и вдруг заметил что трубки идут вверх к странным блестящим бурдюкам, сделанным из той же мягкой воды что и трубки.

— А как вы сделали такую гибкую воду?

— Это полимер, Сидор его мастерски в своей пиролизной печи варит. Если будешь с ним вежлив, он и тебя научит.

— А сколько я проспал?

— Не думай об этом. Главное, ещё пара дней, и с Божьей помощью тебя можно будет кормить по человечьи. В трапезной такой славный борщик! Ладно. что-то я тут с тобой заговорился, побегу, а то пропущу! Отдыхай, сил набирайся.

Чико заснул. Он спал долго и крепко, боль в ногах постепенно стала стихать, как будто он лежал в своей родной землянке, после долгого выпаса, и наконец-то мог свернуться калачиком. Хотя у него это сделать пока что не получалось, чувствовал он себя так, как будто у него это получилось. Сон становился всё крепче, и когда он проснулся на следующий день голова совсем почти не болела, если не двигать ею слишком уж живо. Проснувшись он сделал то, чего как ему казалось не делал уже целую вечность. Он сладко зевнул.

Руки слушались чико гораздо озотнее чем в прошлый раз, и когда он захотел ещё раз взглянуть на толстую трубку, то не нашел её. На её месте была лишь свёрнутая в несколько раз белоснежная тряпочка, испорченная несколькими каплями крови. Из рук трубки тоже пропали, а за дубовой дверью тончайшей работы слашалась какая-то суета, звяканье посуды и приглушенные бодрые разговоры:

— Куда ж ты ему хлеб! Он же едва живой!

— Так я же даже корочку срезал! ему нужны углеводы!

— Эх ты, медик! Он три месяца на гастротомии провисел, представляешь какая у него изжога бует! Ему сейчас вообще ничего, даже буоьон солить нельзя!

— Солить надо!

— Бедный малец, давно мы таких тяжелых не вытаскивали, да и не в наших правилах такое вмешательство. Святейший сам на себя не похож, такое приказать!

— Правильно делает всё. Без пациентов, мы остатки мастерства врачебного растеряем, оно нынче на вес золота!

— И то верно. А дальше то с ним чего будет?

— Маловат он для обучения кузнечке.

— Та я не про мальца, я про тот чемоданчик, что там?

— Фонит жутко конечно, но но мы его в свинец заковали. Думаю там шибко ценное что-то.

— Как думаешь что?

— Я не знаю.

— А святейший?

— Говорит что тоже не знает.

— А кто знает?

— ...

— А-а-а-а...

Шепотки прекратились, дверь скрипнула и комнату ввалились два здоровенных лысых монаха, с тарелкой душистого бульона и длинной, сверкающей серебром ложкой.

Глава 6 Только знания

Чико поправлялся. Выпавшие волосы постепенно отрастали, а кожа через пару месяцев перестала шелушиться. Живот болел всё реже и реже, и в конце концов наступали дни, когда мальчик чувствовал себя совершенно здоровым.

В прекрасном, величественном монастыре Чико сразу понравилось. Иногда он замечал, что те монахи которые поглядывали на него с опаской, смотрели на него особенно пристально, когда Чико в очередной раз останавливался у каменной стены или мраморного барельефа и мог десятками минут разглядывать изображения святых, учёных и безуспешно пытаться понять, что именно они делают на своих картинах. Но вскоре к нему привыкли. Хотя Чико всё так же застывал в немом любопытстве, открывая в убранстве монастыря всё новые и новые загадочные детали, которых ранее не замечал.

В один прекрасный день, когда Чико чуть ли не час разглядывал странное изображение зубчатого солнца, которое своим апостолам дарит Господь на тайной вечере, к нему подошел монах и долго смотрел на заинтригованного мальчика.

— Стоять спиной не вежливо, тебя что никто не воспитывал?

— Отец учил, но может я забыл?

— Плохо учил.

— А что я не так сделал?

— Во первых, нельзя игнорировать священнослужителя, даже если ты и сам священник. Ты уже священник, а послушник?

— Нет.

— Тогда слушай, послушник. Если проходит священник, ты должен повернуться к нему лицом, и не говорить пока не спросят. Обращаться "отче" или отец имярек. Если проходит иерей и выше, будь ты послушник или семинарист должен держать руки перед собой и поклониться. Понял?

— Понял, отче. — ответил Чико и неуклюже поклонился.

Священник пошел дальше. Чико не сразу решился, но всё же спросил его:

— Отец Имярек, можете мне ещё рассказать?

Священник ухмыльнулся, но всё же подошел к мальчику и сказал:

— Меня зовут отец Захар. Имярек значит имя того, к кому обращаешься. И вообще, священников не принято отрывать от дел, кто твой духовник, послушник?

— Духовник?

— Каждому послушнику, при крещении даётся священник, который учит мудрости основам веры и ... А ты почему не знаешь этого, кто ты мальчик?

— Я Чико. Меня забрал у отца отец Сергий, сказал что я должен тут три года помогать, а потом вернусь к отцу.

Отец Захар широко раскрыл глаза. Вдруг резко понял, что за чудесный мальчик перед ним. Он так долго смотрел на ребёнка в нерешительности, что Чико успел перевести внимание на мраморный рельеф.

— Отец Захар, я что стану крещёным? — воодушевлённо спросил Чико.

— Для того чтобы принять Господа, ты должен сам этого захотеть. Но прежде, ты должен знать и осознавать что значит быть крещёным. К такому тебя должен подготовить духовник.

— Отец Сергий будет моим духовником?

Священник занервничал и Чико показалось что он чего-то боится.

— Я не знаю, такие решения принимаются на соборе. — сказал священник и поспешил поскорее вернуться к своим делам.

— Отец Захар, пока на заборе мне не дали духовника, можете меня немного научить?

Отец Захар давно не слышал от послушников или послушниц такой фамильярности. Обычно все послушники вели себя с ним как положено, все они знали на что они идут в монастырь, но малец к его удивлению не знал вообще ничего.

— И чему же тебя ещё научить? — удивлённо спросил он.

— Тут на стене, это Господь высечен?

— Ну, почти.

— А вот тут, это апостолы, а он даёт им солнце с короткими лучиками, а на солнышке я вижу глазные рисунки, которых не знаю, что это?

— Это число П.

— Что такое число?

— Мера величины. Цифры? — удивился священник — Сколько овец у твоего отца?

Чико с гордостью показал пальцами все двенадцать овец. Тут священник понял кто перед ним. Отец Сергий всё таки вытащил того мальчика из лап смерти. Это было настолько невероятно, что даже настоятель лазарета посчитал бы это чудом. Однако непосредственность и открытое сердце отрока подкупила сурового отца Захара. Он подошел к мальчику, и объяснил ему основы арифметики и десятичных исчислений.

— Так значит, Господь дарит апостолам не солнце, а знания?

— Именно.

— А десятичный счёт помогает людям жить?

— Не только. В конце лета тебе всё объяснят. Обычно мы сами отбираем одарённых детей, и даём им знания, а потом отпускаем, но ты явился раньше времени.

— Я хочу учиться, отче!

— Всему своё время, отрок. Всему своё время. Уверяю тебя Чико. Если бы Господь не привёл тебя раньше времени, ты бы смог пройти испытания, и решил бы все загадки с закрытыми глазами! — улыбнулся священник и потрепал мальца по голове.

На руках священника осталось несколько волосин мальчика, и он с тревогой взглянул на них, но тут же скрыл от мальчика свою тревогу.

— С закрытыми глазами? — воодушевился мальчик.

— С закрытыми глазами. Вечером я поговорю с отцом Сергием. И, если будешь хорошо себя вести, обязательно станешь послушником! Ну, беги. Пойди во дворе поиграй, со старшими.

Мальчик побежал. Он улыбнулся отцу Захару, и ему захотелось выразить благодарность но он не знал как. Потому он остановился и поклонился священнику как учили. Священник только осенил мальчика крестом Декарта, и улыбнувшись отправился по своим делам.

Отец Захар совсем позабыл о тех делах, от которых отвлёк его мальчик. Теперь он шел в рабочую келью отца Сидора, справиться о здоровье мальчика, то и дело поглядывая на волосы, что остались на его руках. С чудо-отроком нужно было что-то делать. Отец Захар не был врачём, но о лучевой болезни имел общие представления. Нужно было принять много решений. По меньшей мере, нужно было определиться, стоит ли принимать отрока в послушники, ведь до возможности стать пономарём он вряд ли доживёт. Отец Захар стал перед кельей отца Сидора, но заходить не торопился. Он стоял перед дверью в задумчивости занеся руку.

Дверь отворилась и его чуть не сбил не менее озадаченный отец Сергий.

— Караулишь, владыко? Брат во Христе!

Отец Захар не сразу понял пришел в себя.

— Этот отрок нам чуть шишку не набил, владыко. — ответил Захар.

— А, вот оно как, ну раз вы уже завели о нём разговор, то тогда прошу в келью. Будем думать, как быть.

Трое священников расселись за столом, привычно благословив друг друга, но спросить первым никто не решился. Они смотрели друг на друга тщательно скрывая свою растерянность и задумчивость, но в конце концов рассмеялись.

— Малец то, крепкий оказался. — заметил отец Сидор.

— Это и правда чудо, что он выжил. Мы вырезали у него половину желудка, несколько раз дренировали сердечную сумку, боролись со внутренними кровотечениями, и хоть бы одной метастазы! С таки облучением и взрослому то не выжить, а тут щуплый ребёнок. — нахмурив брови сказал отец Сергий.

— Вероятно именно потому что он ребёнок, он и выжил. — сказал отец Сидор.

— Похоже что это именно так, владыки. — ответил Сергий.

Священники помолчали ещё с полминуты, но вскоре отец сергий глубоко вздохнул, и остальные связенники посмотрели на него с любопытстваом.

— Не извольте гневаться, владыко, но уж больно многозначительно вы вздыхаете, не благословите ли пояснить, что вас погрузило в столь глубокую думу? — усмехнулся отец Сидор.

— Благословляю. — ответил Сергий

Он сложил пальцы стал обдумывать стоит ли рассказывать это братии. Но вскоре взглянул на их заинтригованные лица и начал.

— Этот парень и правда реагирует на радиацию иначе чем написано в книгах. В том компьютере что он подобрал, стоял РИНЛЭГ. Радио изотопный нейтронно ловушечный электрогенератор. Я справлялся у братии в библиотеке на прошлой неделе. Тяжелый элемент излучает нейтроны, нейтроны ударяются о какие-то хитрые ловушки, и на обкладках возникает ток. Наиболее вероятно, что именно источник питания, валявшийся столетиями в конце концов вышел из строя, и мальчика поразило наведённым излучением.

Священики умолкли. Они стали молча теребить бороды и продолжать напряженно думать. Затем по очереди вздохнули и отец Сидор спросил:

— Так а что с мальцом делать будем?

— Имеет смысл посвятить его в пономари. Если — заметил отец Сергий. — Раз уж Господь судил ему пожить ещё немного, то он достоин причаститься знаний.

— Раз уж ему осталось так мало, владыка, не уж-то ему нельзя провести последние месяцы с родными? — сказал отец Захар.

— Его мать ещё молода, гибель ребёнка лучше ей не видеть, тем более такую ужасную. — ответил Сергий — А вы что думаете, владыко?

— Мал он ещё. Любопытен не в меру. Нельзя таких причащать знаниям раньше сроку. — ответил Захар. — А вы как думаете, владыко?

— Думаю, раз уж Господь привёл его именно в нашу обитель, раз уж он дожил до такой возможности, по воле Господа, значит Господь призрел этого отрока. Можно смело предположить что он достоин знаний.

Священники благословили друг друга в знак согласия. Отец Сидор заварил травяной напиток, и они долго и молча наслаждались горячим чаем из древнего стеклянного термоса. С одной стороны им было грустно, что столь стойкая к радиации кровь не успеет передаться в поколения, но с другой стороны, священники были рады новому брату во Христе, чуть ли не так же, как семья радуется новорождённому. Но когда напиток остыл, священники опустошили чашки, по траиции выплеснув остатки в окошко. Они стали собираться по своим делам и перед прощанием отец Сергий спросил:

— Получается, мы пришли к соглашению? На следующем ежегодном, соборе я подниму вопрос о крещении мальчика? Я так занят, нужно подготовить документы...

— Не тревожьтесь, владыка я всё сделаю. — ответил Сидор. — А, мы не забыли спросить мальчика, хочет ли он этого?

— Мальчик мал ещё, думаю он пока не в состоянии понять чего он хочет. — ответил Сергий.

— Я знаю как это проверить. — Ответил Захар.

Он благословил братьев и откланялся из кельи.

Глава 7 до разумного выбора

Поскольку он не был даже послушником, то в его обязанности входила лишь уборка его кельи. Из изолятора его давно расположили в чистом, как двухдневный ягнёнок, светлом помещении с одним окном. Сквозь стекло, обрамлённое ровной деревянной рамой, было сложно разглядеть что-то внятное, поэтому Чико быстро покончил с уборкой, и вышел погулять во внутренний сад монастыря.

Причудливо остриженные деревца и извилистые тропинки, мощёные дорогим камнем, завораживали искусностью мастеров. Чико казалось, что он никогда бы не смог сделать лучше, даже если бы приказал отец. Изгибы дорожек обрамляли стройные фруктовые деревья, а трава вокруг них была вечно зелёной, вечно молодой. Время в монастыре вообще было редким гостем. Каждый день в сад выходили одни и те же мальчики и девочки, по дорожкам каждый день ходили одни и те же монахи, а из-за высоких стен доносились удалые крики тренировавшихся крещёных. Чико не мог сказать, что в его родной землянке время текло быстрее, но в монастыре оно просто замирало, и лишь слегка трепетало, как листики на монастырских вишнях.

Девочки и мальчики вначале проявляли к нему сильный интерес, но когда узнавали что он как минимум на три года младше самого молодого послушника, то довольно быстро теряли к нему интерес, хотя с удовольствием звали его поиграть в маялки или салки. Чико казалось что он провёл в монастыре уже целую вечность, но выяснилось что вся его вечность измерялась даже не месяцами, а неделями. Хотя все мальчики и девочки были по ощущениям вдвое старше его, а говорили с ним так, будто превосходили его возрастом и вовсе в четверо. Но была одна девочка, которая совсем не стеснялась его возраста, и когда духовница отпускала её в сад, с удовольствием общалась с Чико. Будто была ему равной.

— Привет. — улыбнулась Чико Евдокия.

— Привет — обрадовался Чико.

— А ты хорошо играешь в маялки.

— Да, это весело, и не сложно. Хочешь сыграть?

Девочка поправила свои чёрные волосы и улыбнулась.

— Сегодня нет.

— Тогда может быть завтра?

— Может быть. Давай пока просто посидим.

— А где все твои друзья?

Девочка вздохнула. Чико ещё не знал, что она имела ввиду, но просто посидеть на лавочке согласился, хотя и считал жто вестма скучной затеей.

— А тебе правда всего десять лет?

— Да, сам считал!

— Выглядишь намного старше. — сказала она, и странно улыбнулась, поправляя волосы.

— Ты тоже. — Ответил Чико и улыбнулся в ответ.

Евдокия странно прищурилась, а потом рассмеялась так звонко, что Чико и не заметил, что не понял почему. Потому просто рассмеялся вместе с ней.

— Мне будет пятнадцать. — сказала Евдокия, и поправила юбку на коленях, грустно склонив голову.

— Ого, так ты совсем взрослая! — удиился Чико.

— Слишком взрослая.

— Как это, "слишком взрослая"?

Но евдокия не ответила. Она просто посмотрела на Чико своими ласковыми глазами и сказала:

— Жаль что мы не познакомились раньше...

— Да, мы бы могли много раз сыграть в маялки. — ответил Чико.

Он хотел ещё раз предложить ей сыграть, но вдруг заметил что рядом с Евдокией лежал большой мешок с вещами, явно сложенными для долгого путешествия. Чико не знал что это значит, но Евдокия поглядывала на свои вещи как-то грустно. Но потом она вновь смотрела на Чико, как то странно, то ли как сестра, то ли как мама, но при этом Чико ощущал какую-то странную пустоту в её глазах. Они не говорили ни слова, но и не хотели. Лишь только Чико решился ей что-то сказать, как вдруг её окликнула духовница, и Евдокия нехотя встала и подошла к своему мешку.

— Прощай, Чико. Меня ждёт взрослая жизнь. — с улыбкой сказала она. — Слишком взрослая. — добавила она грустно.

— Может ещё увидимся. — непонимающе ответил Чико.

Но Евдокия не ответила. Она лишь сняла со своей руки плетёный нитяной браслетик и протянула ему.

Чико молча смотрел вслед девушке. Он не знал сколько времени он просилел на лавке, глядя на закрывшуюся за ней монастырскую дверь, но кое что он понял. Время никада не остановилось. оно как река. Кажется спокойным и однообразным, но при этом каждая капля воды уходит безвозвратно, так как её выталкивает новая. Чико вздохнул и отправился в мужчскую трапезную.

Трапезная, была полной противоположностью саду. Вместо причудливых и стройных деревьев, стояли могучие и строигие каменные колонны. Вместо умиротворённых монахов, её населяли говорливые послушники и крещёные. вместо беззаботного смеха или задумчивого умиротворения там царила бодрая речь, пестрившая громкими восклицаниями и довольным хохотом. Чико получил свою порцию и сел неподалёку от совсем взрослых крещёных.

— Баранину, нужно есть вместе с картошкой, и капусточкой. Вот так, понял, брат во Хрсте?

— Э, не, я лучше по старинке, с кашей и чесноком.

— А ничего ты не понимаешь в баранах!

— Покорнейше прошу, известить моего брата во Христе Серёгу, что он вероятно ни шиша не смыслит в баранах.

— Прошу ответить моему изголодавшемуся брату во Христе Витьку, что если он будет есть мало каши, то сам скоро станет бараном.

Над головой Чико просвистело обглоданное баранье рёбрышко.

— Уйми молодняк, десятник. — прозвучало из-за соседнего стола.

— Стойте. десятник. Позвольте мне. —

Из-за стола встал брат Николай, тот самый который принёс Чико в монастырь. Молодые и гарячие крещёные быстро присмирели. Один из них умоляюще посмотрел на Чико. Чико быстро поднял брошенную кость, и положил её к своим, за что был вознаграждён благодарной улыбкой одного из молодых крещёных.

— Не благословите ли составить вам компанию за столом?

Молодые учтиво встали и быстро освободили место брату Николаю.

— Благодарю. Присаживайтесь. Продолжайте.

Брат Николай подозвал ещё несколько старших, и молодые стали вести себя совсем тихо. Старшие с апетитом доели свои яства, и принялись за питьё, переговариваясь корото.

— Какие бесстрашные у нас бойцы однако. — сказал десятник Николаю.

— Несомненно, гроза окорочков, и ужас хрящиков. — усмехнулся тот.

— А мы ведь и правда смелые. — сказал кто-то из молодых.

Старшие насупились, но Николай заинтригованно предложил выслушать юношу.

— А и правда, бьёмся мы вполне пригодно, выживать умеем, охотиться тоже, хищников не боимся, что нас напугает? Ну кроме старших естественно.

Николай долил себе ещё напитка, и тихо и спокойно спросил.

— Скажи сотник, когда ты последний раз чувствовал себя тревожно?

Молодые смолкли от любопытства.

— Как то раз, патрулировал я северную границу. Так случилось, что в одиночку приходилось проехать несколько дней верхом. И так у меня зуб разболелся, что хоть плачь. Уже думал подставить голову под копыто, чтобы лошадь меня лягнула, всё лучше чем та жуткая боль. И аптечка, как на зло пустая была. Вобщем еду я и думаю. Как же я хрупок, насколько же лучший мечник десятилетия слаб перед мелкими тварями, которых и глазом то не увидишь. Ни прицелиться, ни выстрелить, на глаза не вижу, если бы мне попался хоть один бродяга, то и тот меня тогда одолел бы.

Десятника перебил второй брат. Он поправил свои золотистые усы и сказал.

— Болячки и микробы то понятно, бродягам они ещё страшнее чем нам. если мы можем в обитель вернуться, и нас тут подлатают, то им деваться некуда. Только ампутация. Ехал я как-то к востоку, и встретил я там толпу бродяг. Женщины, взерошенные все, грязные, в шкурах вонючих не выделанных. Видать падалью промышляли, вонь от них, хоть копытом анюхивай. Идут и жуют что-то. Человек тридцать их там было. Но когда я увидел что они жевали, мне и правдя стало страшно. Они доедали тельца детей умерших от какой-то оспы. Вот я бы предпочёл с тобой зубами поменяться, чтобы забыть что видел. А ты, брат Николай?

Брат Николай причесал свою тёмно-каштановую косу, выпил пива и долго молчал прежде чем сказать. Но потом начал:

— Я тоже частенько патрулировал и северную, и восточную границу. Часто видел тез бродяг, совсем одичавших. Попадались мне и кочевники, и даже с древними утерянными ружьями. будь те ружья без патронов, врядли бы они их с собой носили. Несколько раз натыкался на стоянки бродяг, огромные, по пятьдесят и более человек. Когда видел угли в кострах, было страшно, что они могли бы засаду нам устроить и съесть нас и коней наших. Но как то-раз мне было так страшно, что я заплакал. Не постеснялся и заплакал.

— И что же могло вас так напугать, до такой степени то? — не выдержал кто-то из молодых.

— Как то раз я целую неделю был в седле. Ехал в одном направлении на сверо-запад. Долго ехал не сворачивал.

— И что де там.

— Только представьте. Вот едешь ты день, другой, третий, неделю едешь. Вторую... И ни единой души. Вообще никого. Только олени да косули.

Глава 8 Бибиотека

Чико доел свою еду. Он отнёс поднос, и передал его хмурой монахине в узкое окошко в двери, и вежливо поблагодарил за угощение, как учили. Он оглядел величественные своды трапезной, и направился к выходу, где его встретил отец Сергий и старая диаконисса, с до забавного строгим лицом.

— Я понимаю Владыко, что этот отрок едва жив, понимаю что он прежде времени прибыл, но не пора ли ему на кухне дежурить? Да, воды он не шибко наносит, но пол мести, или столовое серебро чистить вполне мог бы!

— Тут вы правы, матушка. Он и правда прежде времени прибыл, но на кухню ему пока рано.

— Но не может же он постоянно без дела слоняться! — возмутилась диакониса, небрежно указав рукой на мальчика.

— Я найду ему дело. Пойдём Чико. Благословите матушка.

Отец Сергий взял Чико за руку, и увлёк за собой.

Монах выглядел очень старым, но перебирал ногами так бодро, что мальчик едва успевал за ним. Чико уже привык к монастырской одежде, в длинных полах которой часто путался, но отец Сергий как будто родился в подряснике. Чико казалось, что он вот-вот наступит на свои длинные полы и оступится, уронит свой посох или того хуже разобьёт свои наглазники. Но монах шагал так быстро, как будто узнал что-то новое, и стремился рассказать об этом Чико. Как будто им обоим было по десять лет.

— Не бойся матушку Иву, она строгая, но справедливая. Если ты делаешь всё на совесть, она никогда на тебя сердиться не будет. Ты ведь делаешь всё на совесть?

— Да, отче.

— Вот и хорошо. будешь на совесть карточки сортировать, ты ведь читать уже умеешь?

— Нет, отче.

— Ну вот за одно и научишься!

Отец Сергий и Чико пришли к высокой двери, с кованной ручкой в форме змеи. Монах достал из своих наглазников стекляшку, приложил её к замку и тот, как по волшебству сам собой открылся.

Внутри большого светлого помещения стояли высокие деревянные шкафы, плотно забитые бумажными стопками, подобными тем, которые Чико иногда замечал у послушников на монастырском дворе. Шкафы были настолько высокими и стояли такими тесными рядами, что между ними едва мог пройти человек. Чико показалось, что он мог бы легко добраться до верху, упираясь в полки ногами, но деревянные лестницы его даже немного расстроили. Он уже начал замечать как строго в монастыре относятся к неправильной работе, даже в мелочах, и сразу же догадался что по шкаыам прыгать ему на дадут.

— Хочешь по шкафам попрыгать? Хе-хе... — улыбнулся отец Сергий — Я тоже постоянно об этом думаю, когда картотеку шерстить поручают.

— Нет, отче не думаю... — засмущался Чико.

— И правильно. Они очень тяжелые, но не устойчивые. — сказал отец Сергий, и потёр голову, как старую рану.

Монах провёл Ччико по лабиринту из шкафов к длинному письменному столу, за которым стоял табурет на поперечных колёсиках, как воз на переправе.

После непродолжительного объяснения, монах вручил мальчику плотную бумажку, с картинками и буквами, а сам расселся за столом и стал разбирать папки с бумагами.

— Вот видишь, Чико, это надписи. На каждой папке своя, неповторимая.

— Вы все их помните, отче? Мне тоже придётся запомнить?

Монах усмехнулся и подозвал Чико поближе.

— Это букавы, Чико. Сами по себе они просты и понятны. тебе достаточно запомнить вот эти тридцать штук, и ты сможешь прочесть всё что захочешь! Начиная от Священного Писания, и заканчивая рецептом пирога.

— А сколько их всего? Разве хватит букав описать всё на свете?

— А это Чико, настоящее чудо! Чудо даже не в самих букавах, а в людях, единственных тварях Божиих, что способны их распознать и постичь.

— Как, это "постичь"?

— Вот смотри.

Старец взял толстую книгу, очень похожую на Евангелие, и раскрыл её. Он осторожно и торжественно раскрыл её, и стал записывать на обрывок бумаги отдельные надписи с разных страниц, одну за другой.

— "К", "а", "т"... "Каталог" "Ш-5" "П-8" "Т-9". Каталог, шкаф пять, полка восемь, том девять. Находишь нужный шкаф, добираешься до нужной полки...

Чико слушал внимательно. спокойный и уверенный голос старца как будто заставил его онеметь. Чико сам не заметил, как на его лице сама собой образовалась улыбка. Он ещё не осознавал причины, но глубоко в своей чистой душе догадывался: его коснулось божественное тепло, вызванное светом. Светом знаний. Весь оставшийся день Чико старательно подносил тяжелые папки с бумагами отцу Сергию, он делал это с таким удовольствием, и таким рвением, что заходившие монахи смотрели на мальчика с благоговением.

Весь день мальчик приносил и относил папки. Стол то заполнялся, то опустошался. Некоторые папки Отец Сергий даже не открывал. Он только сверял надписи с каталогом, что-то помечал в своих записях, и тут-же приказывал Чико возвращать их на место. Когда стол наполнился высокими стопками папок, отец Сергий разложил их внахлёст, как перья в голубином крыле. монах пробежался пальцем по корешкам, приподнял свои очки и приставил палец к губам.

— Вечно одной не хватает. Но в данный момент недостаёт целых пять. Кто-то наверное работает над данными.

Монах надел свои очки, посадил Чико на табуреточку и тихо но строго спросил:

— Будешь себя хорошо вести?

— Буду, отче.

— Подожди меня здесь, а я пойду соберу недостающие. Я мигом. — Монах вышел за дверь.

Чико сидел за столом, облокотившись локтями на гладкую деревянную поверхность. На столе, помимо книг, стояли гусиные перья, с остро заточенными кончиками, испачканными в чернилах. Чико понравились коричневые прожилки пера и он захотел его потрогать. Но лишь только он за него ухватился, чернильница покатилась по столу и Чико парализовал ужас.

Чернильница оказалась сухой. Но пока мальчик ловил её, он налёг животом на папку, и бумажные листки расползлись. Чико осторожно поставил чернильницу на место, и осмелился взглянуть на странички. Первые странички были сплошь заполнены мелкими буквами, как будто хранили в себе несметные знания. Но кое где на страничках появлялись и рисунки. Нарисованы били шарики, как будто пирожки. Чико попытался прочесть надпись прямо под картинкой, но совершенно ничего не понял.

Чико расстроился, он почувствовал себя лишним в этом помещении, как будто книги хотели ему что-то рассказать, но боялись ему доверять . Чико сложил странички как было, и грустно вздохнул, уставившись на сияющие пылинки, летавшие в солнечном лучике.

Мальчик подумал, что возможно, книги обладают желаниями, не даром он раньше не видел ничего подобного. Для невежественного человека, книги скорее всего несут опасность, так же как в траве скрываются гадюки и тарантулы, так и среди строк могли быть опасности, от которых монахи старательно берегли людей. Чико взял папку, и прикоснувшись к ней лбом, торжественно обратился к ней:

— Но я ведь хороший человек. Я обещаю вам, что не буду применять знания во зло, клянусь!

Мальчик взял другую папку, осторожно положил её перед собой и стараясь в точности повторять действия отца Сергия, наслюнил пальцы.

В папке оказались картинки. Невероятнейшее мастерство, с которым чернильные лини сплетались в образы заставило спину мальчика напрячься и похолодеть. Он даже не подозревал, что обычные чернила, и желтоватая бумага могут дать такой простор для творчества. Линии сплетались и перепутывались как шерстинки на молодом ягнёнке. За этот день Чико увидел больше чем за всю свою жизнь.

На картинках изображались и овцы, и козлы с длиннющими рогами, и тучные коровы. Каждая картинка точно знала своё место, не мешала другим и выглядила как монастырский скотный двор. Затем пошли полезные картинки. Чико узнал десять способов как стреножить скотину, узнал пятнадцать узлов и наконец. Пошли картинки внутреннего устройства.

Художник знал что находится внутри животного так, как будто он сам же это животное и сотворил. Картинки изображали одну здоровую овцу, и десятки больных. Каждая животная хворь изображалась в мельчайших деталях, а описания того как варить травяные отвары для лечения были подробно наолнены картинками трав, которые мальчик легко узнавал. Но то что он увидел дальше, заставаило его тело похолодеть полностью.

Он увидел гигантские, невероятно большие, загоны для скота, в них собирались тысячи, десятки тысяч голов. Все животные были разделены железными перегородками, а загоны были сделаны так искусно, что для одного лишь цеха понадобился бы труд тысяч кузнецов. А дальше. А дальше Чико увидел то, что просто вынудило его прочесть название под иллюстрацией.

— Элктрчскй пдёмннк. Тэль-фр. — Прочитал Чико и замер.

Механическая рука держала подвешенным в металлической машне огромного быка, как котёнка.

Чико чуть не заплакал. Его отец и мать, с таким трудом содержали держали десяток овец. Пара коров считалась невероятной роскошью, а тут. Тысячи коров. Драгоценнейшего молока так много, что его небрежно сливают в огромные бочки, озёра, молочные реки, да целые моря молока... Молока так много, так много...

Чико захлопнул папку. Он запустил пальцы в голову и не мог поверить своим глазам. Но картинки были нарисованы так убедительно, не мог же писец нарисовать их из головы. Нет не может быть. Где-то существуют такие богатства, а монастырь запрещает людям их видеть.

Чико пристально уставился на пространство между полками. Комок от горла отступил. Он узнал то, что не снилось его отцу. Он не мог позволить эмоциям напугать его. Он должен был узнать, что скрывает от него монастырь. он обязан. У него просто нет выбора. только вперёд. Вперёд к знаниям.

В архив вернулся отец Сергий. По глазам мальчика монах понял: за сорок с лишним минут, мальчик повзрослел на много лет.