Дорога для ангела

Вместо пролога

За окном билось о скалы море. Я смотрел на своего сына и едва сдерживал слезы. Вновь мне предстояло выбрать то, что выбрать не мог. Вспоминаю весь пройденный путь. Но у меня все не выходит найти ответ, который помог бы.

Я так долго не мог восстановить свою жизнь от начала и до конца... Так старался собрать все осколки прошлого, а потом склеить из них целого и понятного себя. Казалось, что собрал. Казалось, что себя-то понял. Но вот понял ли я что-то вне себя? Что-то настолько важное, что могло бы помочь мне решить судьбу другого человека. Видимо, все еще нет...

Перебираю осколки мозаики еще раз. Тщетно. Теперь уже не могу поверить, что когда-то мог забыть все это. Я помню. Знаю. Понимаю. И все же… ответа так и не имею.

Глава 1. Первое пробуждение

Черное. Белое. Размытое серое. Тусклый свет. Что-то падает на меня из этого серого нечто. Мелкое. Холодное. Мокрое.

Шорохи и шум. Тихие и робкие, но такие настойчивые.

Неопределенность, разбитость, слабость... Вспышка. Это боль. Новая вспышка, другого цвета. Это память. Еще одна вспышка... и гром. Это молния – всплывает откуда-то слово, понятие, клубок ассоциаций. Сверху, надо мной – небо. С неба падает дождь.

Размываются и становятся четче контуры перед глазами. Линии скрещиваются, переплетаются. Вертикальные черные. Красные. Плавные – желтые.

Кисточки наверху. Камыш. Без кисточек, красные – вербы. Слова. Образы. Все новые и новые. Перемешиваются, просачиваются и текут куда-то.

Понятия. Ощущения. Больно. И холодно. Ветер мягкий, но настойчивый. Что-то царапает, впивается мне в спину. Я не властен над образами и словами, властен ли я хоть над чем-то?

Картинка меняется. Я лежал на камнях. Уже не лежу. Встал. Вижу перья. И кровь. Камни. Шершавые, гранулированные, зернистые, разноцветные. Красный, черный, серый, белый... Зернышко к зернышку, складываются в жилки одного цвета, как линии света и тени в сером небе.

Перья. И кровь. Мои перья и моя кровь – начинаю понимать это. Кровь связана с болью. Перья – с крыльями. А крылья – с падением.

Все еще смотрю. Камни темнеют. Покрываются слоем воды. Воды, что мелкими каплями падает с неба. Дождь. Идет дождь, дует ветер, поэтому так холодно.

Пахнет серой сыростью, прозрачным невесомым холодом, острыми красными веточками, торчащими вверх, черной землей. Камни не пахнут. Может, потому что в них слишком много цветов? Шершавость заменяет им запах.

Пахнет кровью, чуть-чуть. Сырым пухом. Совсем немного – гарью. Гарь. Костер. Пожар. Огонь. Но ничего этого нет. Дым... Только запах от него. Я пахну гарью и дымом. Я... Кто я?

Опять молния. Резкий свет. Небо белеет на миг. Вспышка гаснет, дождь словно затихает, а потом кругом разносится грохот. Что-то словно раскалывается. В воздухе, в небе, во мне.

Страшно. Холодно. Я хочу не слышать этого, не чувствовать, я хочу, чтобы что-то отделяло меня от этого грозного неба.

Скрыться. Спрятаться. Забиться куда-нибудь.

Ветви мешают бежать. Они все выше, их все больше. Впереди виднеется просвет. Нежно-розовый, вопреки серому небу позади. Я вышел к свету. Передо мной – вода. Она отражает небо. То, розовое, не серое.

Стало тише. Свистит ветер. Шуршит небесная вода по кустам, где-то позади. Ничто не отделяет меня от неба. Кругом трава. Высокая, сухая. Высохшая от солнца, намоченная дождем. Камни.

А потом стало тихо, совсем. Ни звука. Ни ветра. Ни капли.

Небо словно кружит меня. Розового все больше, отражения в воде все яснее.

Я не в силах устоять на ногах. Слишком много места. Слишком много всего.

Вот что-то прощелкало надо мной крыльями. Что-то запищало, тихо, едва слышно, тонко. Это насекомые – вспомнил я. Вскрикнула птица в кустах.

Я просеивал образы, словно тысячи песчинок, а они ускользали сквозь пальцы моей памяти. Вода – озеро. Небо.

Цветы на прогалинах. Бледные вперемешку с яркими. Словно светлячки, танцующие с призраками.

Мысли текли так легко... Стоило только немного углубиться в видимое, как появлялись более сложные понятия.

И хотя среди них все еще легко можно было заблудиться, как в лесу, где за каждым деревом идет следующее, порой почти не отличимое... Все же это было лучше пустоты, что поначалу была во мне.

Я кидал камешки в воду. Это действие казалось мне таким незыблемым, словно я всегда лишь это и делал. Может, и правда?

В отражении на воде я видел не только облака и камыш. Я видел себя. Искаженно, темно, смутно... Я пытался представить, как могу выглядеть на самом деле, сравнивая камыш с его отражением и облака – с их.

Все еще скакали мысли, так зависимые от того, что видели глаза. Тело иногда делало что-то, будто бы само. Я устал удивляться и понимать.

Нашел лодку, вполне целую. Решил спрятаться в ней, надеясь, что веревка, связывающая суденышко с берегом, не отвяжется. В лодке было теплее, чем на земле, к тому же она была укрыта от дождя. Ткань. На мне тоже была ткань, только другая. Почему я сразу не заметил?

Еще я вспомнил о людях. Лодка принадлежит им, значит, стоит побеспокоиться о том, чтобы хозяин не обозлился, заметив меня. Почему-то это вызывало беспокойство.

Люди… Я не видел их, но почему-то верил, что они есть. Никак не мог представить их себе, части образов путались и перемешивались друг с другом. Наверно, потому что людей так же много, как камушков на берегу. Представить один – конкретный – я так и не могу.

Новое чувство. Странное. Тело само наклонилось к воде, зачерпнуло ее рукой. Подальше от берега. Сделал глоток. Жажда. Вода утоляет жажду. Тогда мне нужна и еда. Но ее нигде нет. В лесу, кроме цветов, были темно-синие ягоды на невысоких кустиках, похожих на крошечные копии больших деревьев. Вспоминаю, что они не всегда еда, иногда и наоборот. Лучше смерть от голода или от отравления? Снова сложные образы, которые уже выстраиваются сразу в слова. Тело решает, что плоды с этих кустов безвредны.

Поел немного ягод и лег спать в лодке, спрятавшись от ветра под большой тканью. Перестал замерзать, очень удивился этому ощущению.

Проснулся. Гомон и крики. Птицы. Злые насекомые, от которых всю ночь я пытался укрыть лицо и не задохнуться.

Розовое небо. Но уже другое, светлеющее, голубеющее с каждым мгновением. Волны едва-едва бьют о борт лодки. Я встаю. Шорох в кустах. Из-за спины слышу голос:

– Ты кто?

Глава 2. Одиночка в пути

Не то крупная пыль, не то мелкая снежная крошка запорашивала все кругом. Все же снег – он таял, едва коснувшись кожи.

Крылья особенно сильно мешали сегодня, я все пытался прижать их к телу так, чтобы порывы ветра не вырывали, не выкручивали, не выламывали их.

Ветер судорожно налетал, взметал все, что плохо держалось, стучал всем, что держалось за землю не слишком надежно, и уносил все, что за землю не цеплялось вовсе. Я подумал, что мог бы расправить крылья и так же улететь, не то воздушным шариком, не то сломанной деревяшкой куда-то вдаль.

Прошел месяц с тех пор, как я проснулся у озера. Понимал я все больше, но память о событиях именно моей жизни – так и оставалась скрытой за крупчатой холодной поземкой. Простые вещи, вроде еды, одежды, природы и ее сезонности, узнавать и использовать было легко. А вот люди, их взаимоотношения, в рамках глобального мира ли, в рамках личных взаимодействий – ускользали от моего понимания по-прежнему. Я часто ошибался, но пока мне везло.

Как повезло с тем человеком, которого я встретил первым. Теперь я с уверенностью могу сказать, что тогда он держал в руках универсальный излучатель, направляя его точно мне в голову. И все же Леонид – так звали того рыбака, это он рассказал мне позже – сначала задал вопрос, а не выстрелил.

Неделю я прожил в его доме, на отдалении от поселения. Я довольно быстро уловил, что для жизни с человеком стоит быть хоть немного полезным. Что-то давалось мне легче, чем Леониду, что-то – несоизмеримо сложнее. Только позже я понял, сколько терпения требовалось приютившему меня.

Я помогал ему с рыбалкой, мы вместе расставляли странные ловушки на рыб, которые Леонид называл "морды". Способ из прошлого. Такой же странный и архаичный, как лодка, от которой остался лишь пластиковый каркас, без антиграва. Удивительно, но люди смогли додуматься использовать корпус таким образом. Научились делать ловушки для рыбы. Леониду было проще – он давно увлекался жизнью в старом стиле, путешествиями по диким местам.

Вода, что плескалась у дома, всегда успокаивала. Я не очень понимал, изучаю ли я все детали чуждого мира заново, или действительно вспоминаю уже когда-то известное. Разжигать огонь, управляться с разными приспособлениями как примитивных, так и сложных конструкций…

Вместе с Леонидом мы узнали, что мои крылья не дают способности летать. Человек говорил что-то про логичность и площадь поверхности, силу и бессмысленность, но там было сложновато разобраться.

А потом рыбак потребовал, чтобы я ушел. Наверное, это можно было назвать неожиданностью, хотя я и не ожидал от него ничего. Ощущал что-то странное, но не мог понять что.

Вечером Леонид уходил в поселок менять улов на хлеб и что-то еще. А когда утром вернулся, сказал, что мне нужно собирать вещи. Вещей у меня, правда, не было, но хозяин организовал какую-то сумку с запасным плащом, перекроенным так, чтобы крылья не мешали его носить, вяленой рыбой, сухарями и всякими полезными мелочами. Я не спорил. Но не понимал.

***

И вот, месяц минул. Холодало все больше, и, казалось, все неприветливее становились люди.

Ливни сменились дождями, грозы – градом. А я все шел. Куда, зачем? Скорее от чего и откуда.

Прочь из одного места, где я слишком быстро надоедал людям, к другому месту, где я также был ненужным чужаком. Странным, непонятным, и, как думали многие, опасным.

Я и сам был себе непонятен.

Еду доставать было трудно. Мне нечего было предложить тем, кто торговал и обменивался пищей. Один раз я набрел на развалины, откопал там гермопакеты с готовой едой. Это было замечательно, и целую неделю я не переживал о пропитании. Но в остальное время приходилось искать какое-то дело, за которое могли покормить те, у кого еда была. Или полезные предметы, которые можно на еду поменять.

Я не понимал ценности многих вещей, не понимал того, что люди называли традициями и законами. А рассказывать о них во всех деталях никто не желал. Интересно, почему? Из-за траты времени?

Сегодня вновь пришел к очередному городу. Его, кажется, называли Сорополь. Такие же руины, как и предыдущие двадцать три города. Говорят, была большая война и все они теперь такие. Какие-то разрушены войной, какие-то самими жителями, бандами, вернувшимися военными... Слово “война” отзывалась во мне как-то по-особенному. Но сколько ни пытался вспомнить, мысль ускользала от меня словно рыба, резвая, склизкая. Руками ее не поймать... И я снова смотрел на воду. Воду внутри меня, которая отражает небо.

***

Дома здесь хоть и невысокие, но непривычно закрывают горизонт. Пустынно, тихо, замусорено. На окраинах городов всегда мало народу. Те, кто встречались, пялились пару секунд, а потом отворачивались. Пока я осматривался и думал, где можно найти дело за еду, внезапно, меня окликнули.

– Эй, крылатый. Ты че, мутант?

Этими словами меня уже назвали. Я знал, что они значат, но...

– Откуда мне знать. Это вы – люди – даете другим названия или ярлыки.

– Дерзишь, чужак?

– Нет. Просто я действительно не знаю, кем именно являюсь.

– Слыш, че-то он мелкий какой-то? Щуплый, хоть и высокий, да и лицо…

– И что? Какая нахрен разница.

Это уже явно было не мне. Или раз они говорят это так, чтобы я слышал – то?..

Два человека. У них нет излучателей, значит, они не так опасны. Оба мужчины. Одеты довольно удобно, и что важнее – тепло.

– Заработать хочешь?

И это я уже слышал. Обычно после такого вопроса мне предлагали что-то странное… А если отказывался – ругались, или даже нападали. Нужно отвечать нейтрально.

– А что нужно?

– Дело плевое. Ты тут чужак, седня пришел, завтра уйдешь, и ничего не будет. Поднимешься наверх, ну взлетишь типа и откроешь мне чердачное окно, – ответил тот, что был повыше ростом.

– Но я летать не умею.

– Тьфу. А крылья тогда тебе на что? На что ты тогда годишься?

Действительно. На что я гожусь? Для чего я нужен? Нужен ли?

Люди называли меня иногда ангелом. Кажется, по какой-то старой памяти, за крылья, беловатые, с серыми вкраплениями. Я отличался от всех – был чужаком. Только потому, что имел за спиной крылья? Но зачем нужны крылья, не дающие способность летать? Я не мог найти ответа.

Мою задумчивость прервали:

– Ну, так че? Значит, бесполезный ты? А хоть че-то умеешь?

Глава 3. Дороги – люди

Удар. Плавный, с широким замахом. Медленный. Для меня. Можно просто отпрянуть назад, ведь я не загнан в угол. Пока.

Рывок второго противника, щелчок. Отпрыгиваю еще дальше. Слишком настораживающим был звук. И правда – парализатор у одного, нож у второго, долговязого.

Может, сбежать? Предполагал же, еще по первому вопросу, что все так и кончится…

Не дали. Напали уже парой, чередуя удары, ритмично и довольно слаженно. Вот теперь – загоняют в проулок.

Опять, как с ягодами, как с камушками – тело двигается само. Словно оно знает все лучше меня. Какое странное чувство.

Шаг в сторону, пригнуть голову. Держать обоих противников с одной стороны. Еще шаг. Человек с шокером приотстает, тот, что с ножом – вырывается вперед.

Взмаха крылом напавший не ожидал. Конечно крылья слабее рук, но, если бить по глазам, – неприятно. Дезориентированный противник – уязвим. Бью его в ответ в открывшийся живот. Совсем не задумываясь. Потом в голову. Сверху. Человек падает. Нож тоже.

Теперь второй. Волна воздуха от активированного парализатора и снова неприятный щелчок – слишком близко. Поджимаю крылья. Разворачиваюсь и прыгаю, отталкиваясь еще и от воздуха. Человек выставляет руку, на нее я и приземляюсь ногой. Крик боли. Шокер тоже падает. Теперь локтем в голову. Все.

Как быстро… Я даже не успел подумать ни о чем. Снова.

Нагибаюсь за оружием, но останавливаюсь. Отступаю на шаг. Могу ли я забрать это? Мне кажется, что я должен. Но разве это не будет кражей? Я уже знал, что люди запрещают забирать вещи друг у друга. Но почему-то не всегда. Когда же можно?

Пока я думал, меня окликнули. А потом опередили.

– Ловко ты их, – встрепанный худощавый парень в не по сезону легкой одежде нагнулся, подобрал нож и шокер. – Не агрись. Ты странный, но крутой вояка. Может, обсудим взаимный интерес?

Я напряженно вглядывался в лицо незнакомца. Что ответить? Опять не знаю. Но на миг мне показалось, будто бы я уловил черты Леонида. Как странно.

– Я ищу еду.

– И что готов предложить?

– Дело? Я не знаю…

– Ладно. Пойдем, обсудим в другом месте. Иди за мной. Только не дергайся резко. Я видел, как ты крут в боевке.

Я плохо понимал слова этого человека. Но почему-то не беспокоился. Почему же? Что-то внутри меня знало ответ, но опять не выдавало его мне…

***

Мы пришли к небольшому двухэтажному строению, скрытому в тени разрушенных высоток. Серая дверь сбоку, плохо освещенный коридор, под ногами – металлическая стружка, мусор и пыль.

Небольшая комната. Посредине – сколоченный из грубых досок стол, заваленный множеством деталей. Человек обходит его. Останавливается. Еще раз оглядывает меня в некоторой задумчивости. Я молчу.

– Ладно, проверим, что ты умеешь. Выбери что-нибудь полезное и почини.

Взгляд скользит по куче железяк и пластика. Кажется, даже пара биокапсул. О, это… Я не задумываюсь ни на миг, руки опять действуют сами. Батарея подключена, предохранитель опущен, ствол направлен на противника… И только тут я понял, что делаю что-то не то. Опустил излучатель, не зная, что и сказать.

– Ловко, – нарушил молчание парень. – Хорошо, что ты не психованный. Батарея не просто так отдельно лежала. Верни ее, пожалуйста, на место, – его взгляд пристальный, тяжелый и… уверенный в своем требовании.

Разбираю, вспоминаю, где какая часть валялась на столе.

– Значит, я не ошибся. Ты точно вояка. Бывший. Еще и модифицированный. Хотя тормозной какой-то.

Парень помолчал. Я тоже.

– За еду, значит, работаешь? Смотри.

Человек встал с места и шагнул к одной из дверей. Открыл и кивнул мне на заставленную стеллажами комнату.

– Вот тут много артефактов разной степени потрепанности. Нужно все проверить и собрать из сломанных – рабочие. В идеале из каждой нерабочей пары – один рабочий. Но там как пойдет. Излучатели, парализаторы, медкапсулы, боксы, есть даже пара антигравов. Попробуй что попроще, я посмотрю. Ну и да. Решишь применить собранное против меня – пожалеешь.

Он посмотрел на меня хмуро. Потом продолжил. Только сейчас я заметил, что одежда, показавшаяся мне недостаточно теплой – на самом деле модификант.

– Кроме еды, в качестве награды – могу отдать что-то из того, что починишь. Так что не халтурь. Ну, что скажешь?

– Я… – мой голос звучал слишком неуверенно. – Я попробую.

***

Я перебрал весь склад. Руки сами восстанавливали агрегат за агрегатом. После нескольких попыток я запомнил алгоритм сборки каждого типа прибора и действовал уже более осознанно.

Потом, поняв принцип, я провел инвентаризацию, сгруппировал идентичные модели и пересобрал все более выгодным способом. Получилось примерно четыре рабочих образца на один нерабочий, ушедший на запчасти.

Только с антигравами ничего не вышло. По моим впечатлениям не хватило всего пары деталей – увы, они оказались разбиты в обеих установках.

Я проработал несколько недель с удивительным ощущением безмятежности и будто бы особого внутреннего тепла. Так спокойно мне не было даже в доме Леонида. Здесь я даже наконец-то смог найти время и отмыть крылья, осторожно и тщательно. Вычистить и высушить каждое перышко.

Я не видел никого, кроме того парня, что привел меня в дом. Тот человек так и не назвал своего имени и не спрашивал ни о чем сам. Я жил на втором этаже, завтракал, обедал и ужинал с хозяином, а остальное время проводил на складе. Еда была невероятно вкусной, горячей и приготовленной по-настоящему, не из концентратов и готовых пайков.

Мне даже жаль было заканчивать свою работу… Но мы договорились. И я нашел ту вещь, которую хотел бы забрать себе. В последний день, осматривая результаты моих трудов, упаковав какое-то количество концентратов в гермосумку, парень спросил меня, кивнув на стеллажи:

– И что тебе нужно?

Глава 4. Ищущий

После того как мне удалось заполучить утепленный свертывающийся бокс за работу в Сорополе, я уже не стремился всегда заходить в город. Иногда оставался ночевать в лесу, на полянах, или на окраинах, в разрушенных пригородах. Теперь мои переходы не ограничивались одним днем. Несмотря на холод и периодически налетающий снег – в боксе можно было ночевать без страха замерзнуть.

Я шел к морю. Зачем, точно сказать бы не смог. Мне говорили о том, что море это очень большое озеро. А еще “море” царапало почти так же, как и “война”. И я не понимал почему. Если саму войну я уже вряд ли увижу, то вот море… Море осталось неизменным. Скорее всего.

От города к городу, иногда в обход городов. По дорогам и бездорожью, стараясь экономить концентраты, помогая при случае с починкой парализаторов, или других простых приборов. Сделал “морду” как у Леонида и иногда, останавливаясь у водоемов – рыбачил. Собирал те плоды, которые мог найти и считал съедобными. Пока не ошибся ни разу. Я привыкал к пути. Я больше не терялся в своих действиях.

В одном из городов, наблюдая за дракой, я понял, что тот парень без имени, на которого я работал в Сорополе, как и я, скорее всего, не был человеком. По крайней мере, я видел кого-то похожего, по движениям, хотя и не по внешности. “Реактив” – назвал его один из зрителей. В драку никто не вмешивался, но и прочь люди не бежали. Вместо этого столпились вокруг.

"Реактив" двигался быстро, даже мне сложно было уследить за ним. Но его противники в импульс-броне. Несколько более медленных людей. И все же выиграл скоростной. Пара коротких серий, завершенных точным и более сильным ударом. Победитель совершенно спокойно собирал вещи побежденных. С парочки даже стащил броню. Люди торопливо расходились.

Я понял, что этих "реактивов" боялись. Снова непонятность человеческих, и не только человеческих, видимо, отношений. Странное чувство поселилось во мне – оно дрожало при мысли о том, что я никогда, никогда не смогу понять людей…

И вот сейчас я остановился на берегу огромного озера. Или это не было озером? Я не видел противоположного берега, и это было почему-то особенно красиво. Хотя возможно, я просто не смог разглядеть землю ночью? Раньше темнота мне не мешала…

Нужно было устраиваться на ночлег. Носить бокс мне, конечно, было очень неудобно, и тут крылья мешали, но я кое-как приспособился. Аккуратно снял сумки и распаковал свое временное жилище. Хорошо, что микрокомпрессор сам все надувает, а заряжается от солнца даже пока бокс лежит в сумке.

Хотя на воздухе было холодно, но все же я заметил, что здесь будто теплее, чем там, откуда я пришел. Конечно, мне говорили, что если идти на юг, где больше еды, то зима станет осенью, но я не очень верил в это. Кажется, рассказчики были правы.

Решил не ужинать и сразу заснул. Проснулся от шума воды уже утром. Какой странный и мерный звук. Почему он не беспокоил меня ночью? Я вылез из бокса, вдохнул сырой воздух и замер.

Солнце слегка проглядывало сквозь густую пелену. Казалось, весь мир заволокло дымом и где-то среди него, в глубине, тлели яркие оранжево-красные угли. Трава, хоть и мертвая, высохшая, была засыпана росой, звездчатой, искристой и обжигающе-холодной при прикосновении. Но не инеем, как в северных землях.

Сегодня птицы пели особенно самозабвенно. Быть может это, потому что я все же приближался к теплу и свету? К надежде… Это странное человеческое слово.

Я окончательно проснулся, сбросил оцепенение и подошел к озеру. Зачерпнул воды, попробовал, и… понял, что она не только холодная, но и соленая. Память, наконец, подсказала мне: эта вода без дальних берегов – море. То самое море. Тогда я сел на берегу и снова начал кидать камушки. Как и при первом пробуждении, это занятие давалось мне без усилий, и словно вело меня куда-то, успокаивало, подобно дыханию. Мне было так спокойно. К морю я и собирался дойти. Дошел. Но… что дальше?

Природную живую тишину нарушили шаги позади меня. Что же, значит тот, кто идет ко мне, не скрывается. Это хорошо. Звук шагов был странным, слишком расплывчатым. Я обернулся и увидел немолодого человека, седобородого, одетого в теплую куртку. В руках он сжимал трость.

– Я присяду с тобой? – спросил он, взглянув в упор.

После моего кивка человек расстелил что-то на камне рядом и тоже замер, глядя на воду.

– Ты чего-то ждешь? – внезапно нарушил он молчание.

– Нет. Мне нечего предвкушать, ведь я ничего не помню.

– Должно быть, в этом есть особое счастье. Ничего не ожидать. Ни на что не рассчитывать. Говорят, раньше были люди, что хотели достичь такого состояния, называли его «просветлением».

– Они хотели забыть все?

– Нет... Нет, скорее не тревожиться ни о чем.

Взгляд человека был странно расфокусированным. Глаза выцветшие, но чем-то запоминающиеся. Старик не казался мне опасным, наоборот. Он был чем-то монументальным и естественным, как часть этого берега и самого моря. Может, он не спешит, так, как прочие, и я могу задавать ему вопросы? Почему бы не попробовать? Пока этот человек был ничуть не менее странен, чем я. Не внешне. По поведению.

– Я ищу закономерности, но понимаю так мало… Особенно насчет людей. У них у каждого свои законы, хотя иногда и общие. Вы… Ты можешь объяснить мне про людей? Почему они такие сложные? Почему была война?

– Думаешь, кто-то из людей сам понимает это все? Почему была война? Тебе назовут сотни причин: ресурсы, вероломство, глупость, защита, агрессия… И среди них не будет полного ответа. И правдивого не будет.

– Как так?

Глава 5. Иллюзия гармонии

Я был несколько ошеломлен. Мне казалось, уж люди-то все понимают, не то что я.

Мужчина продолжал глядеть вдаль. На море. В небе кружили птицы. Ветер разогнал туман, солнце побелело и засияло в полную силу, приподнявшись над горизонтом. Человек ответил на мой вопрос: – Как? И это никто не скажет тебе… Мы выстраиваем свои собственные воображаемые законы, по которым якобы живет мир. А когда наш замок из песка размывают волны реальности, мы остаемся без дома, без опоры, но снова сгребаем в кучку песок и снова строим тот мир, который хотим видеть. Кто-то сдается после десятка тщетных попыток. Кто-то начинает таскать камешки и строить замок из них. Но мало кто может понять, что настоящий мир – это не пляж, на котором ты стоишь. А то море, что смывает все твои мнимые труды одной волной. Мир непостижим и огромен, всесилен и живет иными законами, недоступными смертным. Строя цивилизации мы раз за разом пытаемся оградиться от истинного мира.

Это был совершенно не тот ответ, который я ожидал. И, тем не менее, невозможно было не вслушиваться в каждое сказанное слово. Удивительно. Мужчина продолжил:

– На самом деле люди не "уходят в мир своих фантазий". Иллюзии они вплетают в реальность. И порой так тщательно, что уже не отделить одного от другого… Вот тебе и война. Вот тебе и законы.

– Отрадно спать, отрадней камнем быть.

О, в этот век преступный и постыдный

Не жить, не чувствовать – удел завидный...

Прошу молчи, не смей меня будить.*

Мой голос зазвучал неожиданно для меня самого. Что я несу? Почему я вообще это вспомнил? Это… Люди называют это стихами. Откуда они во мне? Оттуда же, откуда знание ягод и излучателей? Не может быть.

Мужчина заметил:

– Кажется, ты цитируешь неточно…

Я ответил невпопад, кажется. Все еще пытаясь разобраться в своих мыслях, выиграть время:

– Простите, я… вы… ты даже не назвал своего имени, а я не спросил. Я не назвал своего – потому что не помню.

Этот человек казался мне все больше отличающимся от прочих.

– Я Эдуард.

– Я своего имени не знаю. Или не помню. Поэтому не могу ничего сказать, – кажется, я повторился. Из-за смятения, в котором пребывал, услышав от себя то, чего не ожидал. Только вот, как ни напрягался – не мог больше вспомнить ни строчки из стихов.

– Тогда возьми новое имя. Не жалей о забытом. О том, что забрало море настоящего мира. У тебя есть возможность начать другую жизнь. Для имеющих память это гораздо сложнее.

Я никогда не задумывался над тем, чтобы придумать себе имя. Чтобы жить как есть, не пытаясь вспомнить… Удивительно.

– Но почему ты говоришь, что с памятью сложнее?

– Память – это наше спасение и гибель. В какой-то момент ты узнаешь, что весь мир кругом до этого дня врал тебе. Был ложью. И сам ты шел среди обмана ко лжи. Сам обманывал всех, даже не замечая этого. И тогда ты выберешь идти туда же, куда шел. Уже зная о неправде, ты выберешь ее осознанно. А знаешь почему? Тебе будет жаль уже пройденного, уже прожитого. Вот так вот. Мало у кого хватает смелости перечеркнуть свое прошлое. Да еще и без надежды, что новое будущее не вскроется однажды таким же обманом...

Я молчал. Морщинистое, такое странное и такое гармоничное лицо старца занимало меня, буквально приковывало взгляд. Он был таков, каким быть и должен. С ним не хотелось спорить, его хотелось слушать и слушать. Даже если он ошибается…

Я понял, что проголодался. Не хотелось тратить время на готовку, поэтому я полез в сумку за рационами в гермопакетах. Как-то без сомнений протянул один Эдуарду. Это ощущалось верным. Как броски камушков воду. Старик ощупал пакет, хмыкнул. – Юноша, а ты точно готов отдать завтрак первому встречному?

– Не знаю. Это кажется мне правильным. Так поступил человек, которого я впервые встретил. Мы поговорили, и он накормил меня.

– Что ж. Благодарю.

Мы ели и продолжали глядеть на море. На кружащих крупных птиц. Почему-то это не надоедало.

– А давай партеечку в шахматы? – внезапно, прервав молчание, оживился старик. Он достал небольшую коробочку, с узорами в виде ровных квадратов. Внутри лежали красивые фигурки. Кажется, я такие видел. – Увы, я не помню точно и об этом. Кажется, это старая игра? Да и не учился я никогда. Фигуры? Они, вроде бы, так назывались. У них были ходы? Кажется, как ходить я знаю. Думать не умею. – Вот ты сейчас про шахматы, а как будто про жизнь человеческую. Ну что ж, не настаиваю. Как жаль – совсем не с кем играть. Не с кем поговорить. Все торопятся. Раньше у меня был верный друг. Джой. Мой пес. Мы приходили сюда слушать море. Увы, Джой хороший слушатель, но в шахматы он играть не умел… А теперь я остался совсем один.

Я понял, что в голосе старика звучит тоска. Я раньше не слышал ее. Или не замечал. Но это правдивое ощущение словно пробралось мне в грудь и пронзило самые кости странной дрожью. Словно что-то изменилось. После нашей трапезы? Я сделал что-то не так?

– Ты сожалеешь… О чем? Я не могу уловить.

Мужчина взглянул на меня пристально.

– Я не сожалею, нет. Смерть меня более не печалит. Точнее, меня печалит не смерть. Она – часть моря. Но человек – не пес. Он может погибнуть гораздо раньше, чем его тело остынет. Для меня гибель наступит в миг, когда мне будет нечего сказать нового, и потому придется замолчать навеки. Этого я и страшусь, об этом сожалею порой… Даже если меня и так не слышит никто, кроме моря. Поэтому я веду записи. В них же меня пугает то, что будет после смерти. Что будет с моими трудами? Как они будут жить без меня? Ведь умерший творец не властен над своими творениями. И не в силах изменить ничего в своих идеях. Так хочу ли я оставить после себя то, что может стать мне вечным упреком? Вот в чем вопрос. А что хотите оставить вы, молодой человек?

*Федор Тютчев “Из Микеланджело” (цитата изменена)

Глава 6. Живущие во тьме

Эти руины привлекли меня тем, что в одном из провалов обнаружился тоннель, уходящий куда-то вглубь земли. Странный запах стоял в этом месте. Он тоже будоражил меня какой-то неуловимой узнаваемостью. После моря, которое само по себе не дало мне ответов, только одну странную встречу, я не знал, куда идти дальше. И надо ли идти вообще? Быть может, стоило просто остановиться?

Но я пошел вперед вдоль побережья. Казалось, что путешествие стало для меня таким же естественным, как ранее дыхание. Я будто бы уже не мог остановиться. Неужели это то, о чем сказал Эдуард? Даже приложив небольшие усилия для достижения какой-то цели – ты уже не можешь отказаться от нее. Я все еще хотел вспомнить себя. Но точно ли хотел? Когда я захотел этого?

Так или иначе, я все еще шел. Все еще что-то искал. В разрушенное небольшое поселение забрел случайно. Его планировка была необычной. Словно целый квартал вынули из одного города, разместили на дне оврага, а потом частично засыпали землей. И подземелья… по тоннелям я еще не путешествовал.

Прямой покатый спуск, плавный, с ровным полом, с кабелями и трубами вдоль стен. Подземный ход вел меня все ниже. Капала вода. Шуршало что-то живое, прячась по углам от звука моих шагов. Скорее всего – насекомые и мелкие грызуны.

Потом послышался более громкий шорох в глубине коридора. Метнулся луч света. Ничего себе – кто-то пытается красться, хотя и неумело. Свет все равно выдает его, но при этом скрывающийся старается ступать тише. И это явно человек.

Я замер, пытаясь угадать, кто идет ко мне и что ему может быть нужно. Приглядевшись, понял, что через несколько метров – развилка. Первая на моем пути. А потом из-за поворота вышел тот, кого я меньше всего ожидал здесь увидеть. Ребенок. На вид лет… шести?

Малыш наставил на меня излучатель с закрепленным направленным фонарем. Луч света дрожал, то слепя мне в лицо, то уходя в сторону. Несмотря на помеху я ясно видел, что батарея для фонаря – подключена, а источник импульса – замкнут какой-то железкой накоротко. Если этот воинственный ребенок нажмет на спуск, скорее подорвется сам или как минимум получит ожоги.

И что я должен сказать ему? Что сделать? Я же должен…

– Ты кто? – вспомнил я первые слова Леонида.

Рука мальчишки дернулась сильнее.

– Есть хочешь?

Я боялся сделать шаг.

– Мне уйти?

Нет ответа. Пляшущий свет.

Новый шорох из-за угла. Голос. Зовущий, но тихий. Отдаленный.

– Эри-ик. Э-э-эри-и-ик…

Мальчишка оборачивается на зов. Вместо раздумий – сразу действия. Ширина коридора позволяет распахнуть крылья. Взмах, чтобы подпрыгнуть выше и дальше. Приземление и аккуратный удар. Мне нужно только выбить оружие.

Излучатель летит на пол. Ребенок отскакивает назад, спотыкается, падает. Всхлипывает.

А сейчас. Что я должен сказать ему сейчас? Нужно сосредоточиться.

– Я не хочу тебе зла. Ты мог погибнуть от той штуки. Она – опасна. Она – сломана.

Я присел на корточки и старался говорить медленно.

– Э-э-эри-и-ик… – послышалось снова. И я, и мальчик обернулись уже вместе. Теперь я увидел в конце бокового коридора комнату. Без дверей. Там был кто-то еще.

***

Вода здесь была странная, горьковатая. Мальчик сначала напоил старика, свернувшегося на куче тряпья в комнате. Потом показал, где он берет воду, и мы притащили несколько бидонов. Кипятили чай на конвекторе. И разговаривали.

О том, что Эрик живет здесь с дедушкой давно. Сколько – Эрик не знает. О том, что дедушка не видит, а теперь и не ходит. О том, что это дедушка показал Эрику, как пользоваться излучателем. О том, откуда взялся я. Не удалось ли мне вернуться оттуда, откуда никто не возвращается? Я попробовал описать мир снаружи как мог, но много ли знал я сам?

– Небо?

– То, что над потолком, – я ткнул вверх.

– Но над ним земля.

– А над землей?

– Другая земля.

– А над ними – небо.

Эрик не понимал меня. А я никак не мог подобрать слов. Если бы я не увидел море – как бы я его узнал? Да даже и увидев ночью – не понял сразу, что это оно. Так как я могу объяснить что такое небо?

Все это время слепой старик тихо бормотал что-то свое. Рассказывал о каком-то волшебном олене, сотканном из яркого света. Долго, подробно, повторяясь.

– Они появились стадами. Целые… толпы. Каждый рассвет. Потом свет стал так невыносим, что мои глаза загорелись. Теперь все для меня – темно. Но если выйти наружу, когда дрожит земля, можно увидеть этих оленей с красными рогами и серыми мордами. Я их видел. Олень уводит всех, кто его видит, прочь. Прочь из пещер, на волю, наружу. Туда, где свет, ослепительный свет. Никто не возвращается. Нельзя наружу… Эрик! Э-э-эри-и-ик…

Это… правда не олень. “Боевой отравляющий газ. Триплекс. В малых дозах вызывает галлюцинации, потом потерю ориентации в пространстве, атрофию органов чувств, в первую очередь зрения, и при длительном воздействии – смерть. Этот газ не стелется по земле, а висит в воздухе примерно от пояса человека на метр в высоту. Хотя это сильно зависит от температуры. Точка росы нестабильная”. Впервые воспоминания звучали у меня в голове голосом. Чужим, и… пугающим.

Я задумался. Видимо, я замолчал слишком резко, потому что мальчик схватил меня за руку. Потом я понял, что дело не во мне. Земля чуть заметно вибрировала. Почему я так поздно заметил?

– Это Пожиратель, – прошептал Эрик. – Он все ближе и ближе. Однажды он доберется до нас…

Земля дрожала. Я спросил:

– Тогда как же вы тут живете?

Глава 7. Земля неправедная

Я прожил с Эриком и стариком около десяти дней. Почему-то я вполне точно мог определить прошедшее время даже под землей. Хотя часов у меня не было, раньше я и не задумывался о том, что они нужны. Освещение здесь почти отсутствовало, конвектор работал на гравитационном преобразовании, а на светильники энергии явно не хватало.

Но в подземельях скрывались огромные запасы еды. Пусть многое оказалось испорчено, но оставшимся, наверно, можно было кормить большое поселение не один месяц.

Мальчишка легко расправлялся с упаковками, находя на складе нужные даже без фонаря. А еще я понял, что ребенок не умеет читать. Слепец, конечно, его не научил бы. Других людей Эрик помнил плохо и рассказывал о них неохотно. Я понял только, что их было мало, и они ушли наверх, но не вернулись. Старик уверял, что это из-за оленя. Но я-то знал, что никакого газа на поверхности уже нет. По крайней мере, теперь…

Артефактов и техники тут было мало. Я не стал чинить тот излучатель, что был у Эрика, просто разобрал. Нашел совсем небольшой, шоковый, и отдал мальчишке его. Правда, фонарь теперь нужен был отдельный. С другой стороны, я бы предпочел, чтобы это оружие не пригодилось. Да и пережить заряд из парализующего излучателя, если что-то пойдет не так, мне, вероятно, будет проще. Эта мысль кольнула отдельно. Словно в ней крылась какая-то ловушка… Хотя Эрик достаточно доверял мне теперь. Да и плохо соображающий старик не выказывал ко мне неприязни. Себе я так и не завел излучатель. Почему-то – не хотелось.

Я нашел книги и дневники, которые, правда, сильно пострадали от сырости. Было среди них и что-то вроде отчетов. Кажется, люди действительно прятались здесь от газа, но мало кто выжил. Я не нашел никаких записей о количестве спасшихся, но в один из дней неосторожно открыл дверь в закрытый коридор. Тот запах, которым повеяло оттуда, показался мне четко знакомым. Это был запах старой смерти.

Остатков тел в том месте было невероятно много, и я запечатал проход снова. Возможно, по той части подземелий все еще бродили неведомые болезни… Не хотелось бы проверять это. Дед Эрика и так болел. А я никак не мог понять, как ему помочь. Им обоим. Еще меньше я понимал, а нужна ли им была моя помощь вообще?

Я читал остатки записей, несколько дней подряд. “Среди всех живых существ только люди обладают наибольшей гибкостью как вид, но наименьшей – как индивидуумы” – прочел я на одной из страниц. Странная цитата. Рукописная. Запомнил я ее, потому что сразу по прочтении с потолка посыпалась мелкое бетонное крошево.

А потом с жутким скрежетом рухнуло несколько перекрытий. Где-то в коридорах, судя по звуку. Я бросился туда, где должен быть Эрик. Пол крупно трясло. Противный треск и хруст стен не прекращались.

Затем все резко стихло. Эрика я нашел в том коридоре, где мы впервые встретились. Мальчик сжался в комочек, закрыв голову руками, лежал под пластиковой панелью. Вроде бы он был вполне цел.

Кажется, Эрик правильно нашел достаточно безопасное для себя место, поэтому я оставил его там и пошел проверить старика. Хорошо, что ребенка со мной не было. Та комната, где мы все спали, пострадала сильнее коридора или библиотеки.

Конвектор разбился, кажется, даже успел загореться и сейчас чуть дымился. Я залил его пеной из огнетушителя. Повезло, что он оказался рабочим. Но запах гари понемногу просачивался кругом. Хуже всего, что потолок явно рухнул там, где стояли кровати. Тело старика было завалено крупными обломками. Одна обрушившаяся плита, кажется, стала для него надгробием. Я осторожно, хоть и с трудом, разобрал этот завал. Слишком медленно…

Дед Эрика погиб. Очевидно. Чтобы это понять, достаточно было взгляда, но… Я почему-то минут десять пытался найти дыхание или пульс в мертвом теле… Разумеется, тщетно. Да и найди я пульс – как лечить такие переломы костей и повреждения головы в окружающих условиях? Я не мог помочь старику и раньше. А теперь. Что я должен сказать мальчишке теперь? И что сделать?

Пока решил осмотреть остальные помещения. Засыпало склад с едой. То, что раньше было регулируемым источником воды, стало грудой плит, из которых лился непрерывный поток, затопляя понемногу окружающие комнаты.

Теперь точно не стоило тут оставаться. Только вот Эрик не хотел уходить. Рассказал ему, как мог в общих чертах о старике. Я не мог объяснить ребенку, что такое небо, так как я должен объяснить ему, что такое смерть? День мне понадобился, чтобы убедить его, что Пожиратель, наверно, прогнал оленя, но скоро может съесть нас. Мальчишка, кажется, поверил. А я понял, зачем детям рассказывают сказки…

Тело старика так и осталось в подземелье. Мы засыпали его землей и завалили осколками плит. Потом собирались в путь. Мальчишка молча помогал мне таскать тяжести. Не проронив ни слезинки. Почему же я решил, что он должен был плакать?

Забрав немногие вещи мальчика, мы поднялись по тоннелям, наконец, выйдя на поверхность, там, где я нашел обвалившийся ход. Вышли на дорогу. Я легко определил направление на юг. Над нами было небо. Мальчишка долго и завороженно рассматривал его, щурясь от света. Хорошо, что дни стояли пасмурные. Задувал ветер, но снега не было.

Эрик шел рядом со мной, держась за руку. Он сам нес свой рюкзак с вещами. В какой-то момент малыш обогнал меня и, заглядывая в лицо, спросил:

– Ты же не бросишь меня никогда? Правда?

Глава 8. Один в поле

Я решил научить Эрика читать. Уж не знаю зачем. Просто мне казалось, что так будет правильно. Крупные буквы я написал на переплетенных листах, которые захватил с собой из библиотеки. С мелкими – реальными надписями было сложнее. Кажется, у мальчишки все-таки имелись какие-то проблемы со зрением от постоянного сидения в темноте. Стоило бы поискать врача, но Эрик боялся городов и людей.

Так что ночевать нам приходилось на природе. В боксе мы отлично умещались и вдвоем, там, наверно, влез бы и еще один человек. Шли мы неторопливо, мальчишка быстро уставал – с одной стороны, и был любопытен и непоседлив – с другой. Я старался рассказывать ему про разные вещи так, как хотел, чтобы кто-то рассказал мне, когда я ничего не знал. Проблема все еще заключалась в том, что сам я знал мало. Да и верно ли было то, что я как бы вспомнил?

Пейзаж кругом был в основном в черно-белых и серых тонах. Жаль, что Эрик не застал лесные цветы и закаты, которые видел я, когда только очнулся. Изредка проглядывало солнце и голубое небо. Тогда мы обычно делали остановку, потому что свет, отраженный от не стаявшего местами снега, очень беспокоил мальчика.

Еды из подземелья я набрал нам на неделю примерно. Дальше придется как-то доставать новую. Жаль, что у нас нет транспорта. Ехать, а не идти, было бы сильно веселее и проще. Да и запасы можно было бы брать побольше… Но, чего нет, того нет.

Говорят, транспорт стал редкостью, потому что антигравы выводили из строя целенаправленно какими-то спецсигналами. А более примитивный транспорт был теперь нарасхват. Так что, возможно, и к лучшему, с другой стороны, что у нас ничего такого нет. Я, в конце концов, понял, что что-то ценное может спровоцировать нападение. Правда, так и не понял, от каких факторов оно зависит. Только от того, кто тебе повстречался?

Скоростные антигравы я услышал, когда отошел от дороги, чтобы собрать алые подмерзшие ягоды с кустов. В воздухе повис очень раздражающий звук. Гораздо более тонкий и нервирующий, чем комариный писк. Он буквально угрожал мне. Не знаю почему, но я побежал обратно к дороге. Туда, где оставил Эрика с вещами, решив не тащиться в кусты с громоздким боксом.

И заметил лишь удаляющееся облако изморози, поднятое каким-то крупным объектом. Да просто огромным, судя по всему! Шире дороги, или мне так показалось из-за расплывчатости силуэта…

“Левиафан. Антиграв линейный, грузовой, скорость следования до 380 км в час. Требования к выравниванию составляют 2,3 по шкале Кейнела. Высота следования – до 0,3 метра. Левиафан совмещает в себе скорость, грузоподъемность и высокую скрытность при помощи системы типа “пелена”. Издает ультразвуковые колебания, неразличимые в среднем для обывателя, исключения…”

Снова этот голос. Почему он кажется мне таким ужасным? Пытаясь избавиться от диктовки, я мотал головой, немного потеряв бдительность. Мир замер и смазался.

Стон послышался откуда-то с обочины. Эрик! Ведь он оставался где-то здесь. Я на миг замер, подбежав к источнику звука. “Левиафан” был шире дороги… Он промчался и не заметил ребенка на своем пути. А Эрик не смог его услышать, в отличие от меня…

Кровь. Я видел ее. Кровь. Изломанное детское тельце. Как будто не в первый раз…

Мыслей совсем не было, как тогда, когда я только очнулся у озера. А потом они стали накрапывать, словно капли дождя по лужам. Я не смог помочь Эрику. Я был почти рядом и так чудовищно далеко… Ведь почти так же было в подземелье, когда старика завалило. Но будь я рядом… Будь я рядом с ними – я погиб бы тоже? Или… смог бы помочь? Я услышал левиафана, но что я мог сделать? Да и понял слишком поздно, и…

Я держал Эрика за руку, как тогда, когда мы вышли к солнцу... Если не считать того, что сейчас мальчик лежал на земле. Каким-то неизвестным себе ранее чувством, я понимал, что ему больно. Очень-очень больно. И я внутренне метался вместе с ним. Так и не понимая, что лучше: оставить его, не тревожить, или нести к людям?

“Кровоостанавливающее. Стандартный микроинъектор, маркер – зеленая точка в красном кругу. На ощупь – три линии рядом, вдоль корпуса. Конец с выемкой прикладывается к коже, лучше всего в месте с выраженным…”

Опять этот голос. Сухой, безэмоциональный. Но сейчас, возможно, он нужен мне. Из подземелья мы забирали аптечку.

Открываю, нахожу нужную инъекцию. Дальше тело снова знает, что делать. Я будто бы наблюдаю со стороны. Но сейчас это должно спасти Эрика. Где-то вдали мелькает вопрос о том, почему я не слышал подсказок, когда погиб старик… Неважно, все разбирательства потом.

“С такими травмами выживание возможно лишь при наличии реанимационного модуля и обеспечения синто-тканью для регенерации не позже, чем через сутки после ранения…”

– Заткнись, – говорю словно сам себе.

Не смотря на то что я использовал и обезболивающие препараты – Эрик стонет.

Я поднимаю такое легкое тело с обочины и иду по дороге в обратную сторону. Мы отошли от города всего на пару километров. Не заходили, ночевали рядом. Какова вероятность, что там будет этот “реанимационный модуль” и “синто-ткань для регенерации”? Какова вероятность, что даже если они будут – они будут для Эрика?

Глава 9. От Каина до тебя

Кажется, город назывался Вальта. Сумрачный, но довольно большой. Наполненный приземистыми зданиями до пяти этажей. Более высокие строения почти все были разрушены. Я шагал по пустым, продуваемым ветрами улицам, но не знал, куда иду. Сначала мне никак не удавалось найти того, кто согласился бы ответить на вопрос, указать дорогу.

Я прошел чуть дальше к центру города. Здесь стало попадаться больше людей. В конце концов, несколько человек остановились, когда я попросил их об этом. Показали, куда идти. Описав кратко путь и махнув рукой в нужную сторону, люди прятали лица и уходили прочь. Спешили не видеть.

– Медик вон там есть. Да толку-то…

Я все же дошел. Эрик у меня на руках больше не шевелился. Но я ощущал его слабое дыхание.

Двухэтажный серый дом с обвалившейся плиткой на фасаде. На лавочке рядом с широким крыльцом, замусоренным и неопрятным, сидел взъерошенный молодой человек. Искусственный мех его комбинезона был засаленным и линялым. Сфокусировав взгляд сначала на мне, потом на моей ноше, парень вскочил. Подошел ближе.

– Что, тоже линейки? Не стоило сейчас из города выходить, тут опять движуха пошла…

– Линейки?

Кажется, мое непонимание человек заметил и махнул рукой.

– Тащи быстрее, – проговорил он, поднимаясь на крыльцо и распахивая дверь. – Только шансов мало. Те же линейки все и захапали из хирургического оборудования и модуляторов синто-клеток… Короче, я обезболю, а там… Что руками смогу – то смогу. Но я не автомат.

Больше парень ничего не уточнял. Я догадался, что он, вероятно, и есть тот врач, о котором мне говорили. Просто молча занес Эрика внутрь помещения. Взъерошенный человек открыл еще одну дверь, показал на какой-то отливающий металлическим блеском стол.

– Ждать будешь?

– А можно?

– Долго. Сиди тут и ничего не трогай тогда. Я один долго провожусь.

– Я обещал его не бросать, – на миг я замолк. – Себе обещал.

В ответ мне только кивнули.

Я прождал часов пять. Все это время прокручивал в голове “записи” того странного голоса и свои навыки. В итоге все же убедился, что в хирургии познания у меня отсутствуют. По крайней мере, вспомнить ничего не вышло. Хотя порой накатывало такое странное гнетущее чувство, от которого хотелось спрятаться или сбежать прочь. А дышать становилось тяжелее. Я никак не мог понять почему.

В конце концов, взъерошенный, а теперь уже и мокрый человек вышел из дверей. Стянул прозрачные шапку, перчатки и нагрудник. Их я раньше на нем не видел.

– Олег, – протянул он мне руку.

Кажется, это опять было имя…

Олег наблюдал, как нагревается чай. Сначала врач сидел молча, откинувшись в кресле, потом, наконец выдохнув, уточнил:

– Я сделал, что смог. Но могу я мало… теперь, – снова пауза. Вздох. – Так что у вас случилось?

Вздохнул уже я. Постарался рассказать, что знал. Объяснил, как смог. Подумав, спросил, чем могу помочь Олегу. Или самому Эрику… Наверное, я должен какую-то плату. Так было бы правильно.

– А что, с тебя есть что взять? – усмехнулся врач и взъерошил свои пропотевшие волосы еще сильнее.

– Не знаю… Я умею чинить некоторые приборы. Хотя не совсем чинить, скорее, пересобирать.

– Чинить… Как бы те же линейки не прознали про тебя и не заинтересовались. Очень уж ты приметный.

– Крылья?

– Или твои навыки, если про них начнут болтать.

– А кто эти линейки, про которых ты говоришь все время?

– А, это… ну, военные. Не спецчасти, а те, что уцелели то тут, то там. Собираются где-то недалеко на базе, на побережье. Все сколько-нибудь целое и ценное оборудование они из больницы и вывезли. И поди поспорь…

– Значит, это их транспорт сбил Эрика?

– Думаю, да. Мы поэтому пока никуда и не высовываемся. Хотя и в городе небезопасно. Некоторых несговорчивых владельцев техники линейки просто из излучателей пристрелили.

– Но… как же так?

– Кого волнует еще одна жизнь? Две, десяток… Не их же.

– Меня. Меня волнует каждая жизнь. Кажется. Из тех, что я вижу. Тебя вроде бы тоже. Разве нет? – Да нет. Без некоторых было бы поспокойнее. Нет, не подумай, я не убийца. Просто… Люди боятся. Люди ненавидят. Все считают всех психами, сами при этом таковыми являясь. А наша планета – один большой дурдом, где кто первый надел халат – тот и психиатр. Иногда, чтобы выжил один, лучше бы умереть другому… Вот мальчик. Ты говоришь – переехало военным антигравом на большой скорости. Так, может, лучше бы умер тот, кто вел этот антиграв?

Молчание. Я не знал, что ответить. Смерть предотвращает смерть? Это… как-то неправильно. Душу скребло непонимание:

– Так тоже… страшно. Где же правда? Где верное решение?..

– Знаешь, истины в мире давно не было, а с некоторых пор не стало и правды, – Олег снова вздохнул. – Так один человек мне сказал, когда война началась.

– А когда не стало истины?

– Со времен изгнания из рая, если верить священникам… – он вяло усмехнулся.

Мы пили чай. Я достал из кармана гермопакет с каким-то печеньем. Все остальные вещи так и остались брошенными на дороге.

– Так как там Эрик? Не уверен, что пойму детали, но…

– Хочешь – пошли, покажу.

Я долго смотрел на застывшее среди каких-то трубок неподвижное тело мальчика. В голове крутился вопрос. Такой назойливый, что я произнес его вслух. Задал Олегу.

– Скажи… Что же я должен был сделать верно?

Глава 10. Смерть и ангел

– Я – Рика!

Рыжеволосая девушка с огромным для столь хрупкого телосложения рюкзаком. Она смотрела на меня со странным выражением лица. Словно ее имя значило нечто большее, чем прозвучало сейчас.

Но я все еще не понимал, чем один набор букв, называемый у людей именем, отличается от другого. Да, я и не припоминаю, чтобы слышал его раньше. Хотя я и своего имени не назову, так что это плохой критерий. И все же никаких образов не всплывало, хотя я слышал, что у этих слов есть какие-то значения, иные, тайные, скрытые. Или Рика ожидала чего-то еще? Какого же знания?

Молчать слишком долго у людей не принято...

– Я не назову тебе имя. Люди почему-то зовут меня ангелом. Можно сказать, что это могло бы быть моим именем, наверное.

– Нет. Ангел – это не имя. Скорее, я сказала бы, что это титул, должность, но не имя...

Я мог только развести руками. Меня все меньше беспокоило происходящее вокруг, и все больше – внутри.

Но девушка, однако, не отстала. Уселась рядом со мной. В ней не было того равнодушия и тусклости, что проросли в других жителей города. Наверно, тех, что проросли теперь и во мне…

Я часто сидел на той лавочке, где впервые увидел Олега. Здание, куда я тогда принес Эрика, считалось больницей, но скорее номинально. Здесь было тихо, пусто и холодно. Ветер раскачивал уцелевшие серые деревья и шелестел мусором. Люди иногда приходили к Олегу за помощью, кто-то даже оставался в больнице, как Эрик. Я старался помогать врачу, по крайней мере, там, где нужна была просто физическая помощь. Несложная.

А по вечерам просто сидел и смотрел, как качаются ветви деревьев. Я все больше не понимал ни себя, ни свои действия. Где эта разница между "я хочу сдаться" и "я хочу бороться"?! Где она? В чем она? Можно ли считать решимостью решимость принять поражение? Когда мне следовало остановиться? Или идти до конца? Если остановиться и не бежать, а просто сидеть, глядя на небо, то возникает вопрос: а зачем бежал вообще? И сейчас этот вопрос терзал меня день за днем. Зачем я шел? Куда я шел? Все, что я сделал – зачем оно было?

Бессилие было хуже смерти. Потому что ты будто мертв заживо. В Вальте я жил целый месяц. Пока что меня не гнали. Пока я помогал Олегу в больнице. Смотрел на Эрика, лицо которого словно подернулось ледяной корочкой, скрывшей волны, характер, саму жизнь… Он спал и больше не стонал. Олег, однако, сказал, что это просто отсрочка неизбежного.

И правда. Спустя еще неделю – Эрика похоронили на кладбище за странным разрушенным зданием. Я смотрел на холмик земли, на конструкцию с табличкой. И не понимал. Это то, что я совсем не понимал.

Вот мальчик держит меня за руку, вот я думаю, чем его накормить, о чем рассказать… А вот от него остался лишь холмик на окраине города. Но вот же он – Эрик. Я представлял его лицо раз за разом, пока оно не стало расплываться в моих мыслях.

Связи, логики и смысла нет. Я не способен понять, как и почему это случилось. Не способен понять, что было правильным. Если бы я оставил мальчика в подземелье… Он был бы сейчас жив? Если не на самом деле, то хотя бы для меня?! Нет, я не мог его не забирать оттуда. Но ведь мог оставить где-то у людей. У тех, кто никуда не идет. В конце концов, мог сам никуда не идти…

Я задумался: а жив ли Леонид? А Эдуард? А те неприятные люди, которых я встречал, или даже приятные, но чьих имен я не вспомню? Существуют ли они все сейчас? Существует ли за моей спиной мир, которого я не вижу?

На мое плечо из-за спины внезапно опустилась рука Рики. Я выдохнул.

– И все-таки он существует…

– Кто? – девушка обошла меня и заглянула в глаза.

– Мир за моей спиной. Тот мир, которого я не вижу.

Но жив ли при этом сам мир? Я внезапно представил его таким, каким он должен был быть. Таким, каким он, быть может, когда-то и был. Идеальным и правильным. Светлым и ярким. Теплым и ласковым. Наверняка мир был таким!

А потом пришла война. Нет, не так. Она медленно подходила, скрываясь среди других болезней, что терзали и мучили мир. И мир умер. Неужели из-за людей? Наверное, так и было. Потому что зачем жить миру, если в нем нет ни света, ни надежды, ни справедливости?

Но это же не может быть правдой? Слишком бредовая и кошмарная картина, чтобы она была реальной. Правда же? Откуда ко мне вообще пришли такие дикие идеи и образы? Это потому что я понял смерть? Ближе, чем раньше. Смерть и… вину? Я встряхнул головой. Волосы спали на лоб. Я мало обращал на них внимания, но, оказывается, они отросли…

Нигде поблизости не было большой воды. Но я понял, что мне может ее заменить. Даже если я не смогу кидать камушки… Мне нужно побыть с небом.

Облака двигались повсюду единой огромной линзой по неведомым законам. Завораживали и зачаровывали. Словно дыхание. Все казалось таким мелким, таким расплывчатым… Словно я растворился в небе.

– Пойдем? – прозвучал голос Рики. Только сейчас я понял, как созвучно ее имя с именем Эрика.

Глава 11. Новое небо

Рюкзак помогала застегнуть Рика. Он неудобно сдавливал крылья, хотя и был какой-то странной формы, не такой, как другие рюкзаки, что я видел. И все же такие крепления оказались сильно удобнее любых сумок. Даже не смотря на то, что лишь с большим трудом я смогу надеть эту амуницию самостоятельно.

За боксом и запасами я тогда вернулся, несмотря на все предупреждения Олега на следующий день после того, как отнес Эрика в больницу. Сумки просто отбросило с дороги в канаву. Бокс приобрел пару вмятин, но пока работал нормально. Теперь он лежал в рюкзаке вместе с гермопакетами, запасной одеждой и аптечкой.

– Откуда ты достала рюкзак, который не мешает крыльям? – уточнил я волнующий вопрос.

– Он был у меня с самого начала. Давно.

– Ну… Ты просто носила его с собой? У тебя ведь явно другой рюкзак.

Рика долго и пристально на меня смотрела. Потом ответила, но… как-то невпопад:

– Ты слишком заметен. Думаешь, тебя сложно было бы найти? Если бы кто-то захотел…

Она снова смотрела на меня этим странным взглядом. Выжидающим. Но чего именно Рика ждала?

– То… что? Он взял бы для меня рюкзак? Ты хочешь сказать, что специально пришла ко мне?

– Все может быть.

Я не знал, что еще спросить, и мне стало как-то равнодушно и безразлично. И правда, какая разница? Дальше мы шли молча. Торопливо, стараясь быстрее миновать зону, где могут появиться линейки. Мы шли на полуостров, где знают о людях с крыльями. Так, по крайней мере, сказала Рика. Мне было все равно. Доверить кому-то принимать за меня решения стало облегчением после смерти Эрика. Я не хотел ошибиться снова, но, кажется, не ошибиться я не мог.

Сам бы я, наверно, сидел на той лавочке в Вальте вечность, не в силах совершить хоть что-то. Рыжеволосая девушка говорит, что знает, куда мне нужно идти? Что я смогу вспомнить что-то там, на неведомом полуострове? Что же. Пусть будет так. Не уверен, что у меня остались желания и воля. Хотя без них было спокойно.

Только ближе к вечеру у какого-то поселения Рика снова заговорила. Ее вопрос был внезапным и странным:

– Хочешь посмотреть на ангелов?

– Что?

– Ну, точнее на рисунки. На нарисованных ангелов.

Я кивнул. Сам не зная почему.

***

Голубая, небесная, краска слезала крупными, почти снежными хлопьями. Там, на фресках, под осыпавшимся небом я действительно увидел крылатых людей. Это на них я был похож? Вряд ли они на меня… Одежда, нарисованная на ангелах, казалась довольно странной и выглядела неудобной. Слишком длинной. На некоторых рисунках в руках у ангелов были цветы, на некоторых – старинное оружие: мечи, копья. Они были садовниками и воинами?

Высокие своды отражали эхо шагов. Рика назвала это место храмом. Мы пришли сюда рано утром. Когда в тиши застыли деревья, и даже ветер не дул.

Снаружи здание было похоже на то, возле которого похоронили Эрика. Только наше осталось целым. Почти. Ярко-голубая, тоже чуть облупившаяся крыша снаружи. Белые стены, высокие окна. Странные навершия, увенчанные металлическими фигурами. Несколько перекрестьев, некоторые под прямым углом, некоторые – нет. В основании серп, кажется, на концах что-то похожее на звезды... Эти украшения стояли на вершине каждой крыши. Хотя, скорее, это были не просто крыши, а купола, что по форме походили на пирамидку и сферы или даже капли. Тоже ярко-голубые, застывшие. И правда, похоже на стекающие к земле в солнечный день небеса. Но сейчас было пасмурно, промозгло и сыро. Солнце пробивалось сквозь облака на мгновение, а потом скрывалось вновь. Безветрие при таком стремительном движении облаков казалось мне пугающе неестественным.

Внутри тоже ни ветерка, ни звука. Золотистые подставки под свечи, светлые стены и очень много рисунков. Под самым потолком – ангелы, на которых указала мне Рика. На стенах – люди.

От рассматривания меня отвлекают шаги за спиной. Здесь они звучат гулко и заметно. Человек. Он заходит и приветственно нам кивает. Он не удивлен, и идет к Рике так, будто знает ее. У этого человека довольно странная одежда, я никогда не видел такой. Темная и длинная, должно быть, она была не очень удобной… И совсем не теплой. Хотя чем-то это показалось похожим на одежды ангелов с картин. Только цвет не тот. Поверх наброшена куртка.

Рика говорила с этим человеком о чем-то в стороне. Я не вслушивался. Внутри храма было тихо и как-то торжественно уютно. Утренние лучи, падающие через окна, можно было проследить по пылинкам, висящим в воздухе. Свет казался здесь материальным. Он исчезал и появлялся вновь.

Странное ощущение. Этот свет был для меня словно давно забытый вкус. Сладость и горечь, и что-то еще, добавляющее в горечь тепла. Не острота специй, а именно покой и безмятежный уют. Светлый и мягкий. Я вспомнил тот настоящий, не изъеденный болезнями мир. Был ли он где-то в глубинах моей памяти или только в глубинах воображения? Я снова взглянул на цветы и мечи в руках ангелов.

Мне почему-то начинало казаться, что тот настоящий мир действительно был. Когда-то. Как говорил Олег? Истина исчезла со времен изгнания из рая? Он говорил что-то еще…

Здешнее небо было мягким, теплым и… родным. Откуда ко мне пришло это слово, интересно? Родным был Эрик для старика. И наоборот. Для меня же… Эрик был родным тоже. По крайней мере, я бы мог это сказать на счет него. А еще… Рика. Но почему? Это осознание было немного внезапным. Что делает нас родными?

Глава 12. Бог и ангел

– Нужно ему немного помочь, – сказала Рика, после того как человек в одежде ангелов снова куда-то ушел. – Его зовут Георгий. Он очень хотел тебя увидеть. Мы побудем здесь день, потом переночуем, а утром или днем пойдем дальше. Согласен?

Что-то в ее словах меня насторожило… Но я никак не мог уловить что. И лишь пожал плечами в ответ.

– Не хочешь? Мне показалось, что храм тебе понравился.

– Здесь… – я долго пытался подобрать слово, и, наконец, закончил: – Мирно.

– Тогда останемся до завтра?

– Ладно. Что ты говорила про помощь?

Ветер все же спустился к земле и растрепал мне волосы, когда мы вышли из храма. Позади двора стоял крошечный домик со странной печью. Что это именно печь, мне объяснила Рика.

– Здесь было что-то вроде музея.

Рика показала сарайчик, набитый сухим деревом. Я вспомнил, что видел такой же у Леонида. Но мы ничего не делали с теми… дровами. Эти же нужно было перенести на крыльцо домика. А более крупные – разрубить и сложить под навес на место тех, что мы забрали. Сначала у меня совсем не получалось разбить цилиндрическое дерево на более мелкие куски. Но в конце концов я понял, как это делать.

Из дома к нам вышел хозяин. Теперь я заметил, что Георгий был бородат, худ, а взгляд его как-то застенчиво-ясен. Другого определения бы и не подобрал. Мужчина улыбнулся мне как-то очень тепло…

– Спаси вас Бог.

Эта фраза зацепилась, застряла у меня в голове. Она была странной. Рика опять что-то тихо говорила Георгию, но я снова не слушал. Наконец они примолкли, и я влез в их диалог и спросил то, что меня так заинтересовало:

– От чего?

Георгий обернулся, недоуменно посмотрел на меня. Нахмурился, задумавшись, потом вновь улыбнулся.

– Спаси Бог? В целом – от всего. Хотя верующие, скорее, подразумевают спасение души человека, когда так говорят.

– Душа – это часть человека? А если я не человек?

– Не думаю, что вы не человек. В любом случае, предположу, что душа есть и у вас.

Я хотел спросить еще многое, но никак не мог сформулировать – что. Кажется, Георгий это заметил.

– Вы можете спросить о том, что вас волнует, тогда, когда будете готовы. Даже, – он взглянул на Рику, – ваша знакомая пока не уверена, хочет ли она знать о нематериальных понятиях. Верит ли она в них. Но она приходит сюда иногда. И вы приходите.

***

Холодал вечер. Небо расчистилось и засверкало звездами. Я долго глядел на него, пока Рика не позвала пить чай.

Только войдя в комнату, я сразу почувствовал запах гари. В уголке слабо метался огонек в странной емкости. Георгий, тяжко вздохнув, пробормотал:

– Масло кончатся.

Он, аккуратно стянув куртку, расправил ее, повесил возле печки. От одежды пахло сырой шерстью и уличным воздухом.

– Топить на ночь или подождать утра? Не так-то сейчас и холодно…

– Мы могли бы поискать что-то более современное для освещения и обогрева, – заметил я.

– Нет-нет, лишнее искушение…

– Что-что?

– Помнишь больницу Олега? – вмешалась Рика. – И что он говорил? Техника – приоритетная цель линеек. Если они узнают, то у Георгия будут проблемы.

Она помолчала. Потом добавила, совсем тихо:

– Как у того, кто жил здесь до…

Я зажег портативный фонарик, чтобы подсветить человеку. Печь так и не стали затапливать.

Мы сидели за столом. Рика распоряжалась какими-то принесенными запасами. Георгий доставал что-то неконсервированное. Запахло сушеной травой и чем-то еще. Григорий обратился ко мне:

– Меня волнует один вопрос, с тех пор как я о вас узнал. Скажите, а каково это – чувствовать за своими лопатками силу небес?

– Не знаю. Ведь я никогда не летал.

Рика снова смотрела на меня своим странным взглядом. Почему мне начинает казаться, что ей что-то не нравится в моих ответах?

– Правда?

– Ну… да?

Мы замолчали. Поужинали в свете моего фонаря. Разложили что-то вроде складных кроватей. Георгий не торопился спать. Он перебирал, стоя на коленях, одну за другой бусины, нанизанные на одну нить. Неровные, крупные, красные при свете и почти черные в темноте. Какой-то камень.

– Боже, помилуй мя, – разобрал я.

Помилуй, спаси… Эти слова отдавались ужасом, словно эхом. Если бы они звучали не голосом Григория, наверно, я бы предпочел бежать прочь. Спаси и помилуй. Пощади.

Я не выдержал и прервал Георгия.

– Простите, но зачем вы повторяете это все? Боже, спаси, помилуй?

– Это называется молитва. Бог и правда спасает, помогает.

– И вам?

– Всем.

– И кто такой этот Бог, в таком случае?

– Тот, кто создал все и всех. Творец мира.

– То есть Бог – творец и помощник? И вы считаете, что он заботится о... нас? – Я примолк не в силах найти логики. – И как тогда… Как тогда получилось это? Это все? – я обвел руками вокруг. Я вспомнил Эрика. Олега и его тщетные труды. Подземелье…

Георгий смотрел на меня пристально, но как-то мягко.

– Трудности тоже могут быть посланы Богом. Чтобы человек чему-то научился, чтобы его душа изменилась к лучшему. Чтобы, в конце концов, сам человек мог творить добро подобно Богу, пусть и в меньших масштабах.

– Но я… Я не мог тогда ничего сделать!

– Возможно... возможно, тогда стоило смириться. Я не могу сказать, я не знаю ваших испытаний. Но ведь вы здесь. И все еще что-то ищете. Не так ли?

– Вы говорили про изменения. Но что, если душа не станет лучше от тех трудностей? Тогда все и рушится? Тот мир, созданный творцом? Настоящий... Наверно, тогда толпы превращаются в тупые стада, а потом в хищные стаи? Но ведь Бог мог бы...

– Это не причина, а следствие, – вмешалась Рика. – Все рушится, и люди теряют разум. От страха, от горя… Один камешек влечет за собой лавину.

– Простите, что отвлек.

Я решил замолчать. Слишком сложно было еще сформулировать вопросы.

– Ничего, я закончил. Если я смогу вам помочь с поиском ответов, то буду рад. Обращайтесь. – Григорий загасил тот робкий мерцающий свет и шагнул к своей постели.

Я прекрасно видел его во тьме. Он же ориентировался на память, наощупь, как слепец, поводя руками. Я протянул ему руку, но он испугался, повстречав нечто, чего не ожидал на своем пути, и отпрянул. Звякнуло коротко стекло шкафа.

– Это я.

– А-а. Напугали.

– Вы же знали, что я здесь?

– Я забыл, где именно.

Он признался в этом так просто… Словно забыть что-то совсем не было проблемой. Как и не видеть.

***

Мы ушли из домика у храма поздним утром. Трещала печь, в воздухе кухни пахло травяным чаем и чем-то печеным. Рика сказала, что это были оладушки. Мы макали их в варенье и ели. Григорий снова улыбался. Снова молился. Я неожиданно подумал, что и правда хочу вернуться в это место.

Дорога весь день шла в гору. К ночи мы вышли на плато, и я увидел огни. Огни до самого горизонта, мелкие, словно россыпь звезд, не разгоняющих окончательно тьму ночи, но все же ярких, явственных.

Сколько же впереди еще людей. Эта мысль и воодушевила меня, и неприятно потрясла. Рика, казалось, услышав ее, проговорила, взглянув на меня:

– Впереди многое.

Глава 13. Туман на побережье

Здесь огни мерцали во мраке ночи и свете дня. Воздух был тяжел и будто бы осязаем. Пригород, а, скорее, припортовье. Корабли здесь больше не ходят, а мост через залив разрушен. Тишь и туман застыли, распластались над этим местом.

Я наблюдал за тенями в тумане, замерев среди балок, образующих переплетение, похожее не то на металлическую сеть незримого паука, не то на клетку для голубиных стай, что никак не могут разделиться на отдельных птиц. Такие стаи и летали тут. Рои. Дроны. Нам нужно было перебраться на другую сторону залива, не потревожив их.

"Скоростные средства перемещения: индивидуальные, коллективные, грузовые. Наземный, надземный, подземный, водный, подводный и воздушный транспорт. Визуальные отличия..."

Я наблюдал за тенями, и каждое здание, балка, конструкция, машина, силуэт в воздухе здесь пробуждали во мне тот ужасный, надоедливый голос. Как определитель, он выдавал сухие данные. Наверное, они были даже полезны, если бы я мог в них толком разобраться. Почему у этого проигрывателя нет кнопки выключения?

Я лазил по лесам, кранам и опорам уже несколько часов, но так и не увидел с высоты безопасного маршрута через залив. День переходил в вечер, сумерки приближались. Интересно, Рике повезло больше? Она ушла узнавать про окружающую обстановку у тех, кто здесь живет.

Дрожь пробежала по балкам. Гул отдался эхом где-то в вышине. Я вспомнил шепот Эрика: "это Пожиратель, он вернулся за нами". А ведь я тогда так и не выяснил, что вызвало обвал...

"Алгоритм уничтожения найденных укреплений противника следующий: термопластовые заряды устанавливаются непосредственно в опорных точках при помощи дронов. Резонансный подрыв осуществляется по команде из единого центра, расчет выполняется системой псевдо-интеллекта, образованной весами из цепочки вычислительных машин…"

А теперь голос что-то мне припоминает. Стискиваю зубы. Понимать бы еще то, что звучит в моих мыслях…

"Время на эвакуацию и переговоры по электронной связи от четырех часов, до шести дней в зависимости от загруженности дронов, командования и линейных частей, а также размеров захватываемого убежища, контингента и количества укрывающихся в нем..."

Голос буквально зудел внутри головы, и я ненавидел его снова. Сейчас он не помогал, только причинял дискомфорт. Да и тогда, в прошлый раз, он не помог тоже...

А потом пришло какое-то другое чувство, то, что было гораздо полезнее "мысленного лектора". Чувство повело меня прочь, вниз и левее подъемника, на котором я стоял до этого. Наверное, если бы это чувство могло говорить, оно кричало бы "беги!"

Но оно не умело кричать. Оно просто гнало меня прочь подобно ужасу, но не являясь им.

Буквально скатившись с ажурной металлической конструкции, задевая по пути крыльями и руками выступающие части, я бросился по бетонной дорожке прочь от подъемника.

Глухой удар, в воздухе пронесся странный свет. Потом звук – грохот и… ветер. Нет, буквально сам воздух уплотнился и повалил меня с ног. Нет, это был не удар. Я вспомнил. Это взрыв и его последствия – ударная волна.

Со скрипом и скрежетом накренилась опора подъемника, с которого я сбежал. А потом рухнула, теряя части конструкции. Плеск волн и грохот металла.

Эти балки падали со знакомым мне скрежетом и скрипом. Только сейчас – над землей, а не под. Звук разносился в приморской тиши и множился эхом. А потом я увидел рой над грудой искореженного металла.

Я поднялся и побежал прочь. Почему-то во мне бился страх погони дронов. Но нет, они не последовали за мной. Был ли я их мишенью или обрушение именно того подъемника оказалось случайностью? Стоит обсудить все с Рикой.

И неужели это и есть лицо "Пожирателя"? Но ведь эти летают?

"Дроны-копатели, модификации с третьей по восемнадцатую, имеют линейные размеры…"

– Заткнись! – я буквально проорал это. – Я понял! Понял, что дроны бывают подземными!

Какой-то человек посреди пустой дороги между ангарами недоуменно обернулся на мой крик, но потом, пожав плечами, исчез в тумане.

А я побрел, кусая губы, на место встречи с Рикой. Может, со мной правда творится что-то такое, что люди называют помешательством?.. Но чувство опасности меня спасло. Быть может, и "голос" тоже полезен?

Но я буквально не мог ничем заняться, пока слышал его в своей голове. Рика, кажется, заметила, что я совершенно рассеян, и предложила не ходить лишний раз по порту.

К тому, что я рассказал про дронов, она отнеслась очень серьезно.

– Повезло, что ты засек, как они установили заряды. Можно сделать вывод… – она примолкла. – Хм. Логично предположить, что их цель – уничтожение наблюдательных постов, а не конкретно кого-то: меня, тебя. Но стоит быть осторожнее. И, думаю, мне стоит предупредить тех, кто, как и мы, ищет способ переправы. Дронов становится больше, и они зачищают территорию вокруг своих зон, просто следуя стандартным протоколам. Но нам это сильно помешает…

Она ушла куда-то. К людям или реактивам, с которыми наладила связи, судя по всему.

Я сидел возле нашего бокса, поддерживая бездымный огонек костра. Мы остановились на вершине обрыва, чуть в стороне от припортовья. Я наблюдал за тенями. В тумане звуки разносились дальше. Даже шепот казался громким, несмотря на расстояние. Прибой был искаженным, неправильным, слишком многомерным. Само место было странным, чужеродным и будто-то бы угрожающим.

Хищные стаи мелких дронов. Редкие более крупные машины на антигравах. За такими не поохотишься, я явственно различал резкие обводы мощных инфро- и свч-излучателей.

Люди. Такие же опасные, как и машины. Наверное, другие бы тут не стали селиться. Наверное, большая часть из обитателей порта были реактивами. Впервые я пожалел об отсутствии излучателя. Хотя помог ли бы он?

Туман кишел хищниками, уничтожающими друг друга, пополнялся новыми химерами и чудовищами. И что здесь делал я? Что здесь делала Рика?

Протяжный вой сирен приходил по вечерам. Как сейчас. Словно где-то в тумане гибли громадные чудовища. Этот электрический крик что-то вновь возмущал в моей памяти. За шумом из звуков, мыслей и чувств я даже не заметил, как вернулась Рика.

– Нам придется провернуть кое-что, чтобы добыть транспорт и перебраться на ту сторону, – заявила она. – И я нашла нам помощников.

Глава 14. Цепи небес

– Я бы предпочла сделать это сама, но, увы, не могу. Я объясню тебе, что нужно, скорее всего – ты вспомнишь, как и раньше, просто начав действовать, – голос Рики почему-то дрогнул.

Я никогда не видел ее такой серьезной. Но все же я не сомневался в том, что нужно следовать сказанному. И почему я ей так верил?

– Все очень просто и сложно одновременно.

Слушал Рику и верил ей не только я. Нас было около пятидесяти в небольшом зале, кажется, вспомогательном помещении одного из портовых складов. На крупном листе – не очень подробный, но понятный план местности. Рика продолжала говорить, очерчивая на импровизированной карте место действия:

– Вот эти две башни возвышаются на мысе, у входа в залив со стороны моря. Одна из них, "Кей-си", – ближайшая, полуразрушена, а вторая, “Пи-рэй”, – цела. В ней центр управления дронами побережья, судя по всему, с частично функционирующим ИИ. Дроны, правда, патрулируют оба здания. Внизу же, под ними, есть ангар. Он нам и нужен. Там, судя по всем данным, остался транспорт, в том числе на антигравах. Неповрежденный. У нас есть шанс попасть в ангар через разрушенную башню. Сначала запустим помехи, а потом используем блокатор связи. На все здание его, правда, не хватит, но перебив связь где-то в центре небоскреба и постепенно спускаясь ниже, мы себя вполне можем обезопасить от дронов.

Новый лист представлен на всеобщее обозрение – на нем уже разрушенная башня в разрезе, а еще – тоннели под ней.

– Основная проблема – отсутствие подходов по земле и под землей. Вокруг башни расставлены взрывные блоки с довольно чувствительными сенсорами, разнонаправленными. Дроны реагируют на их активацию, дополнительно атакуя чужаков с воздуха. С тоннелями – еще хуже. Остались только технические, где могут проходить микродесантные и ремонтные боты, но вот человеку – места нет. Остальные проходы обрушены, причем очень тщательно. А при попытках разобрать завалы – всегда следует реакция дронов, которые, пройдя по техническим путям, атакуют со спины тех, кто пытается проникнуть в башни. Это то, что удалось собрать из разрозненных источников и проверить лично некоторым из присутствующих.

Люди и реактивы переглядывались, кивали, кто-то обменивался полушепотом какими-то комментариями.

– Путь с воздуха. Фактически тоже отрезан, так как летательных аппаратов у нас нет, а дроны в воздухе господствуют круглосуточно. Хотя на закате и при рассвете их сенсоры перестраиваются не одномоментно, и есть некоторый шанс остаться незамеченными. Что еще из плохого? Дроны методично уничтожают окружающие здания и конструкции, возвышающиеся более, чем на пару этажей. Они явно хотят укрепить свою позицию на господствующих высотах. И скоро добьются своего. Уцелело пока несколько объектов: грузовые подъемники на окраине порта – ближайшая возвышенность. Оттуда можно было бы попробовать быстро перебросить группу с постановщиком помех и блокатором связи по “навесному мосту”. И все же никакими устройствами мы не сможем перекинуть оттуда тросы напрямую к башням.

Пауза и тишина в зале. Даже шорохи стихли.

– Предварительно, мы все рассчитали. Нужно закрепить тросовый подъемник вручную. Да, антигравов нет, но есть один вариант… – Рика смотрит на меня. – Помнишь, ты говорил, что никогда не летал? Нужно будет взлететь. Я объясню как.

Это было вчера. А сейчас мы стояли в одном из тоннелей, ведущих к группе пока еще уцелевших грузовых подъемников.

Нас было много, но мы с Рикой – отдельно. План разработан, и я – основная его часть. Мои крылья. Рика сказала, что они могут наконец помочь. Крылья не дают летать, слишком мала подъемная сила, но… можно парить. И у моря почти всегда есть восходящие потоки. Они смогут донести меня до башни… Теоретически.

Башня "Кей-си". Ангар, спуск к которому есть в ней. Там морской транспорт. Там антигравы. Там охранные дроны, которые стерегут все это добро и ближайшее побережье… Я все повторял себе в голове, раз за разом последовательность шагов, пытаясь выбить ее в своей памяти. И не думать о том, что совершенно не представляю, как реализовать свою часть, и тем более – как будут справляться все остальные. Реактивы, люди… Рика? Я почему-то совсем не хотел, чтобы она шла вместе с нами. Но ведь она придумала это все, она подробно объяснила, что мне делать, как… Даже движения крыльев показала. Откуда у нее такая уверенность и знания о полетах?..

Она сказала, что нужно, чтобы все получилось с первого раза, а иначе ИИ, скорее всего, среагирует на появившуюся угрозу с воздуха, и у нас ничего не выйдет. У меня не было шанса попробовать, потренироваться перед первым полетом… Правда, Рика почему-то все время говорила, что я “вспомню, как только начну”.

Я понял, что волнуюсь, стоя под подъемником. Снова надо мной ажурная конструкция, уходящая в небо. Темное и туманное. Где-то там, в дымке, скрываются хищные машины, которых мне нужно обмануть.

Поодаль – куча народу из тех, кто хочет перебраться через залив. И как Рика с ними всеми договорилась? А смог бы я так? Если нет, то почему? Потому что все еще не хочу действовать и скован страхом ошибиться? Кажется, пора что-то менять… Я должен сделать все верно. Не как с Эриком. Не как раньше. Я не должен больше никого подвести.

Память такая странная. Она дает мне стихи. Стихи о башне.

Звуча в тишине,

И с ангельским схожий,

– А речь обо мне, –

Стал голос чуть строже:

Ты видишь, их тьма

Вопросов, сомнений,

Что сводят с ума,

Таят опьяненье.

Признай эту башню

Веселья и света:

То волны и пышность,

Семья твоя это! *

Но мне не до них. Я даже не могу вспомнить, кто написал эти стихи, и гоню лишние мысли прочь.

Подъемник. Путь наверх. Площадка. Дух моря, туман и ветер. Поток меняется, как по часам. Мы наблюдали за ним несколько дней. Он не сбивается. Восходящий появляется каждые девяносто пять минут. Он и нужен нам. А еще он нужен нам в сумерках. Когда дроны еще полагаются на обычные объективы, а тепло рассеивает коллоидный туман…

Проверка снаряжения. “Бесконечный” синтотрос, на котором можно менять натяжение, и который почти невозможно оборвать. Блок для его креплений. Излучатели и запасные заряды к ним, а еще – одноразовый генератор электромагнитного импульса большой площади. Коротко – ГЭИ-граната… Я готов?

* Артюр Рембо “Празднества терпения/Золотой век”

Глава 15. Падение Вавилона

Рика тоже смотрит на снаряжение. На меня. Кивает и улыбается, как-то не слишком естественно…

– Готовься, – таймер у нее в руках ведет отсчет.

Прямо передо мной скрытая за клочками тумана темная поверхность моря. И красные огни башен на входе в залив. Они далеко… Они впереди.

– Пять, четыре, три… Давай!

Я почувствовал дуновение ветра прямо перед лицом, решился и прыгнул. В крайнем случае – я скреплен тросом с подъемником.

– Поймай поток! – кричала Рика, где-то позади.

Но сейчас я сам отвечаю за себя. Моя жизнь в моих крыльях.

Ветер бьет меня в лицо и по телу. Резкий и… упругий. Про себя я считал. Тоже. Мне казалось, что так уже было. Мысленный свет ослепил меня на миг, но я не мог позволить ему занять мой разум, а потому отбросил прочь.

Три, два, один… Распахнуть крылья. Лопатки странно покалывает, но мне не больно. Я развернул крылья ровно той плоскостью к земле, которой мне показала Рика. И… меня понесло вверх!

Еще пара движений, крыльями, телом, всем корпусом… И красные огни приближаются сквозь туман, застилающий все вокруг. У него странный запах, резкий и раздражающий. Снова что-то зудит в памяти, но сейчас мне не до того.

Мелькание светлого и темного слилось в расплывчатую рябь. Я как будто потерял счет времени. Этот полет казался мне чудом. Словно я смотрел чужими глазами, глазами птиц. Слишком нереальным казалось мне движение к цели. И все же… я управлял им! Так значит, я действительно могу летать? Пусть это и другое слово, но ощущение… Я летел! Я держался в воздухе! Я двигался над ветром и был близок к небу как никогда!

И стал он петь песню

Веселья и света,

Был видим так ясно,

– И пел я с ним вместе, –

Признай эту башню

Веселья и света:

То волны и пышность,

Семья твоя это! *

Но не стоит позволять эйфории взять верх. Я очнулся, когда уже почти долетел до "Кей-си". Пока мне удалось остаться незамеченным. По крайней мере, ни одного дрона не приближалось.

Приземляюсь, стараюсь сделать это тихо, но не выходит. Под ногами не совсем ровная поверхность, спотыкаюсь и почти падаю, складывая крылья синхронно. Хотя инерцию удается погасить как-то интуитивно-легко. Это непривычно и странно, но… я знаю, что делать. Рика была права. Неужели я летал раньше? Парил… и приземлялся? Нет, все позже. Сейчас я уже не был бесшумен, а значит, стоило поторопиться.

Нужно закреплять трос. Расстегиваю крепления и скидываю держатель со страховкой. Бокс по нажатию кнопки сам вгрызается в бетонированную опору. Я точно запомнил, куда крепить. Проверка, потом активация системы натяжения… Теперь – сигнал.

Впереди настоящее испытание – по тросу ко мне должен перебраться первый из так называемого “десанта”.

Гул за спиной. Снова не успеваю осознать, сначала делаю. Разворот с одновременным перехватом излучателя. Я нажимаю на спуск быстрее, чем понимаю, что это дрон, и что мой выстрел его сбивает успешно. Противный писк, а потом грохот внизу, видимо, у подножья башни.

Блеск красных огней словно становится ярче. Я не успеваю испугаться, лишь понять – теперь меня точно заметили. И дроны этого так не оставят. Теперь они точно знают обо мне. После падения своего “собрата”.

Что дальше? План был в том, что постановщик помех и трос одновременно – я не подниму, поэтому придется ждать следующего из нашей группы… Значит, придется отбиваться от дронов, раз уж остаться полностью незамеченным у меня не вышло.

Снова приходит мысленный счет. В этот раз меня хотя бы не отвлекает голос в голове. Только сами действия, которые помогают выжить. Кажется, это и называется “рефлексы”. Стоп. Выжить? Я могу погибнуть как Эрик, и только сейчас я это понимаю по-настоящему.

Прошло около полутора минут. Тихий гул приближается. Целый рой мелких дронов. Быстро. Кидать ли гранату? Она одна. Пока бью по центру скопления из излучателя, на максимуме мощности. Поначалу эффективно, но потом “стая” распадается на мелкие отдельные цели и начинает окружать меня. Вот же!

Слишком много зарядов тратится на поштучное уничтожение, да и попасть сложнее. Теперь сами дроны выпускают импульсы, подобравшись ближе. Мой излучатель мощнее и бьет дальше, но что толку, когда я уже окружен. Несколько я даже просто сбиваю руками, мелочь, но… приходится отступать от троса. Провал обрушившейся стены и площадка внизу. Шум моря. Я не чувствую восходящего потока. Смогу ли я взлететь тут?

* Артюр Рембо “Празднества терпения/Золотой век”

Глава 16. Неотступный край

Не собираюсь отступать. Просто методично расстреливаю попадающие под прицел машины. Заряд одной попадает мне в бок. Больно, но отвлекаться нельзя, разберусь позже. Противников все меньше, становится легче.

Запоздало понимаю, что кто-то еще стреляет по дронам. Реактив. Не помню его имя. Для плана это было не так важно. Хотя… кажется, я почему-то просто не хотел знать их имен. Только никак не мог сформулировать – почему? У реактива дублирующий трос, значит мне удалось проложить путь. Теперь третий должен перебраться быстрее, и доставить постановщик помех… Если дроны не перехватят его.

Но отвлекаться некогда, в этот раз гул снаружи звучит мощнее и опаснее. Огромный модуль спускается к проему в стене. Без излучателей, зато с микродесантом. Сам-то он не пролетит между перекрытиями… Почему дроны не пытаются накрыть весь этаж чем-то мощным? Не важно, нам бы с этим справиться. Вот тут точно нужно использовать гранату.

– Свет!

Кидаю, зажмуриваюсь. Вспышка сквозь веки. Гул и рокот, а потом взрыв у подножья башни.

Новый гул. Тот же модуль? Нет, другой, очень похожий, на подлете. У него вместо десантного блока – ракетная установка! И он не один… Какое-то движение на краю поля зрения привлекает меня.

"Сети связи. В локальных точках доступа необходимо постоянное поддержание ретрансляторов, для обеспечения стабильной коммуникации. Широкополосный импульс может длительно вывести из строя большое количество приборов, и..."

У них есть ретрансляторы! Пока не дождались постановщика помех, можно сбить передатчики. Просто перебью им связь, и на нас перестанут нападать!

Главное – попасть. Вспоминаю нужные настройки излучателя, выставляю. Слишком большой расход энергии, осталось мало блоков питания. Долго целюсь. Стреляю. Несколько минут тихо. Все объекты снижаются и пропадают из зоны видимости. Что-то снова разбивается внизу, но звука взрыва нет.

А затем большой модуль поднимается на наш уровень и продолжает сближение. Я вижу, как ракетная установка начинает выравниваться…

"Однако некоторые модели могут иметь автономную программу или же управляться через спутник, в таком случае выведение из строя ретрансляторов не возымеет эффекта..."

Мне почему-то внезапно захотелось заорать что-то вроде "да что же ты раньше молчал?!"

Но кому? Себе? Что же делать? Кажется, сейчас тело уже ничего не знало само, голос тоже не мог подсказать… Накатила какая-то слабость, и я вспомнил про рану на боку.

Подумалось, что так до ангара мы не доберемся. Ракеты накроют этаж, рухнут перекрытия и тросы. Дальше события смешались в один ком, который с трудом разбивался на кадры.

Одновременно на площадке появляется второй реактив с постановщиком помех. Его еще нужно успеть включить… Но он вряд ли помешает дрону, что работает без ретранслятора.

Одновременно, как в замедленной съемке дергается модуль, выпуская серию боеприпасов.

– Ракета!

Отскакиваю за одно из перекрытий. Взрыв. Инстинктивно прикрываюсь руками и… крыльями. Зря.

Воздушная волна выбивает меня за край опор. Напоследок замечаю, что реактив с постановщиком помех “ныряет” с троса куда-то вниз, вместо приземления на этаж, который должно накрыть ракетами.

Мелькание серого и темноты, попытки ухватиться за край площадки. Миг неустойчивого равновесия… Какой-то человек. Нет, опять реактив. Узнаю того, который перебрался на башню сразу после меня. Он хватает меня за руку. Новый взрыв. Новая волна. И мы падаем вместе. Вниз, на заваленную каменным крошевом и арматурой посадочную площадку для антигравов. Пустую.

Ветра нет совсем. Свистящая пустота и ужас. Чужая рука. Боль. Я не хочу умирать!

Выворачиваю крылья, распахиваю их как можно шире. Боль кромсает мне спину. Я не могу нормально пошевелить лопатками, но мне нужно! Нужно взмахнуть еще раз, чтобы увеличить шансы. Наши шансы.

Не хочу думать, что один я бы приземлился мягче… Я не могу отпустить руку человека. Ведь он не отпустил мою там, наверху! Так вот чем падение отличается от полета. Вдвоем нас тянет к земле неумолимо, беспощадно. Наверху слышится очередной взрыв.

Мысленный счет идет фоном. Мне нужно еще одно усилие! Складываю и распахиваю крылья еще раз. А потом переворачиваюсь, так, чтобы оказаться под телом реактива. Да, спиной вниз. Сложить крылья в самый последний момент… Меньше секунды. Боль и свист ветра в ушах. Удар.

Снова боль, кажется, что в этот раз она пронзает мне спину насквозь, добираясь до сердца. Не давая больше вздохнуть, в один миг выбивая весь дух. Пустота.

Это смерть?

Глава 17. Домой возврата нет

Это смерть? Я уже умирал. Я уже был низвергнут с небес ранее, подобно этому. Я вспомнил наконец. Тогда небеса еще пылали алым…

Война, кровь, море… Запахи и звуки, что были тогда. Но… но мир не погиб. И мир не всегда погибал. Что было до войны? Что-то же было?

Ниже. Глубже в бездну памяти, во тьму прошлого, словно я низвергаю сам себя с пьедестала, дарованного мне незаслуженно. Кто-то рожден летать, кто-то ползать, а кто-то – падать. И лишь в падении я жив. Я помню все вновь.

Я падал, но слишком медленно. Наверное, правильнее сказать, что я погружался. Все глубже в недра своего угасающего разума, дальше от тяготящей реальности. Дальше от боли, страха и смерти. Сквозь шум то ли ветра, то ли воды.

Качели. Просто детские качели. Облупившееся покрытие, истертое сидение. Ветер колеблет их и треплет волосы. Не мои. Чьи-то рыжие волосы. Знакомые рыжие волосы. Я хочу увидеть лицо, но… девчонка убегает он меня прочь. Я вижу лишь крылья. Крылья? Такие же рыжие, как и волосы. Ускользающие, с будто бы прощальным взмахом.

Остается синее небо и пыльный бетон. Шум волн где-то далеко, на самой грани слышимости. Слишком привычный, слишком монотонный, чтобы обращать внимание. Шелест листвы, тянущейся к небу. Деревья похожие на зеленые столбы. Узкие и высокие. Дом. Нет, скорее, здание со светлыми стенами. Жаркий воздух улицы и холод помещений. Системы вентиляции и охлаждения. Их почти незаметный гул, чем-то подобный морю, но неживой. Длинные коридоры, пронизанные солнечными лучами, бьющими в окна. Бежевые стены, двери, двери… Некоторые из них пугают меня.

Тишина и память шагов. И детских встревоженных голосов. Реже – смеха. Их нет сейчас здесь, но они тут бывают. Были. И будут?

Вот они. Быстрые шаги позади. Голос. Детский голос. Зовет… меня?

– Нево! Не-е-ево! Твоя очередь!

Я оборачиваюсь и смотрю. Взъерошенные волосы, каштановые, чуть тусклые. Кауро-пепельные крылья. Красивый цвет…

– Сора.

Я называю его имя, и он исчезает. Слишком быстро, словно промелькнувшая тень.

Что значат его слова? Твоя очередь. Очередь для чего? Я смотрю на одну из дверей, рядом с тем местом где стоял Сора. Она без табличек, просто ровный белый пластик. Прохладный.

Дверь распахивается, и с потоком воздуха на меня налетают странные запахи: горьковатые, сухие, шипучие. Я бегу прочь. Почему-то они пугают меня. Коридоры, мелькание дверей. Холод сменяется жарким воздухом – я выбегаю из здания.

Вниз по бетонным дорожкам, по ступенькам, через ограду, перемахнув ее одним прыжком. Мне помогают крылья. Крылья? Да. Вниз, дальше по высохшей от жара траве. Главное, не споткнуться о колючку. Их тоже можно перепрыгивать. Вместе с ветром.

Море. Мелькает впереди, приближается с рокотом и криками птиц. После тени деревьев – резко просвет и… простор. Море тянется так далеко, что я никак не могу различить границу с небом. Блики волн слепят. Солнце греет и обжигает, а ветер треплет мне волосы и перья.

Пляж – справа, обрывистый берег – слева. Посередине, на тропинке, я вижу еще две пары крыльев. Имена. Если я вспомню их имена – они тоже исчезнут? Я прислушиваюсь к разговору, незаметно, издалека. Ветер ненадолго стих и мне слышно все.

Это Ирида и Мику. Так их зовут. Нет, не исчезли. Спорят о чем-то так живо, так уверенно.

– Мы вырастем и станем как хозяева замка!

– Глупости! Мы – крылатые, они – нет!

– Ты видел птичек? А мух? Если мухе оторвать крылья – она станет жуком.

– Ты мучал мух?!

– Да нет же, я не…

Их голоса стихают, перекрываются ветром. Их силуэты скрываются за спуском к морю.

Они уходят, не исчезают. Идут к пляжу, спускаются к воде. А я не хочу им мешать. Обрыв впереди и иллюзия свободы. Огромного мира, центр которого – ты. Словно весь мир гигантский пузырь, радиус которого измеряется от тебя… И окружающий вид искажен подобно линзе. Небо и море очерчивают круг. Меня же беспокоит только одна мысль: похожи ли мы на мух?..

Шум ветра и моря вымывает лишние вопросы, растворяет меня в себе. Я иду вдоль обрыва, поднимаясь выше, к скале, той, что слева. Слышу кузнечиков, что стрекочут в пожухлой траве. Тени птиц изредка закрывают солнце, но ни облачка на небе нет. Печет голову, и я прикрываю ее руками. Мне так спокойно, и даже радостно.

Впереди снова рыжие волосы, которые треплет ветер. Сильный, равномерный, мощный. Плотнее, чем внизу. Вижу крылья, перья на них тоже топорщатся от ветра. Самый край обрыва, внизу – бегущее бесконечно море.

Девчонка замерла над этим морем и ветром. Может, даже над самим миром… Я хочу сказать ей, чтобы она не прыгала. Не успеваю. Шаг…

– Ария!

Рыжие крылья распрямляются против ветра. Над обрывом на фоне сияющего неба – уже не птичий силуэт.

Вспомнил!

Глава 18. Былое величие

– Планировать ты должен уметь сам!

– Почему?

– Не понимаешь? На случай, если антигравитационная система вместе со страховкой выйдут из строя!

Сегодня безветренно, так как мне планировать? Прыжок вниз. Распрямить крылья. Боль в лопатках, такая острая и резкая, что я невольно сжимаю их обратно. А потом боль в руках и щиколотках – я болтаюсь в сетях страховочного поля.

– Трус! Смотри как надо!

Рыжие крылья сияли. Они, вытянувшись, став единым целым, расправились. Распахнулись почти ровным треугольником. Снижение. Резкое движение, сути которого я не уловил. Скачок. И вот крылатая фигура оказывается чуть выше площадки приземления.

– Ария! Не летаем. Только планирование! Прекрати самодеятельность!

Она никогда не боялась за свои крылья, и боль ее не пугала, казалось. За ней и мы все, постыдившись быть трусами – прыгали с крыш, даже без страховок. За что нам неизменно попадало.

Крыши. Крыши для крылатых. Не для настоящих хозяев замка, что были бескрылыми. Мы так и сидели часами где повыше, словно древние горгульи, замерев и охраняя нечто незримое. Так мы слышали больше, чем должны были. Знал ли об этом кто-то кроме нас? Наверняка. Но настоящим жителям нашего замка, вероятно, было все равно.

Чем старше мы становились, тем сильнее менялись пропорции. Подростки уже не могли взлететь без антиграва. Так, кажется, Ария в первый раз переломала себе несколько костей. Потому что, разумеется, по-прежнему прыгала без страховки…

Через месяц после выхода из больничного блока Ария сказала мне:

– Крыша – это слишком мало. Я покажу тебе место получше. Ты должен его помнить. Ты его уже видел. Я все рассчитала.

Скалистый обрыв над морем. Тот самый. Но теперь все уже иначе. С тех пор как мы подросли, попытки взлететь со скалы заканчивались неизменным, чуть отсроченным купанием. Но сейчас… Восходящий поток, точно по часам. Прыжок Арии, и… мой шаг назад. Это, кажется, осталось прежним – я так же отступал, прятался и трусил…

А рыжие крылья поднялись снова ввысь. Теперь – вместе с ветром. Спираль. Долгая, но все же нисходящая. Несколько минут завороживших меня пируэтов и явно видимая борьба с ветром, попытка подчинить себе его, как необъезженную лошадь. А потом морские брызги внизу. Почти как раньше.

– Трус! Смотри, как надо! – вынырнувшая растрепанная голова дразнит меня.

Снова… А ведь у меня сердце замерло, когда Ария начала снижаться. Если бы она была над скалой, а не над морем тогда?

Это были краткие мгновения свободы, к которой примешивались страх и сомнения. А после зачастую и сожаления.

Мгновения эти сменялись часами и днями монотонной учебы, странной, казавшейся ненужной… Математика, физика, языки, логика. Биология. Ее мы почему-то учили без учебников, только по презентациям и лекциям – не так, как другие предметы.

Особенным откровением для меня стала литература. Она была красивой. Как море и небо. В ней я тоже ощущал себя центром мира. Выдуманного, зачастую, мира. Увлекшись ей, я стал ходить не только к морю, но и в библиотеку. Совсем небольшую, но с отличными книгами. Многие были электронными, лишь на экранах, но некоторые – старыми, на бумаге. Там я узнал стихи. Микеланджело и Гете в переводе Тютчева, Артюр Рембо…

Ее обрели.

Что обрели?

Вечность! Слились

В ней море и солнце!

О дух мой на страже,

Слова повтори

Тьмы ночи ничтожной,

Зажженной зари.

Людей одобренье,

Всеобщий порыв -

Ты сбросил их бремя

И воспарил. *

Казалось, он пишет про меня. И я перечитывал строки раз за разом, каждый день, даже зная их наизусть. “Одно лето в аду”, “Празднества терпения”, “Озарения”. Я не знал, что Артюр Рембо писал вовсе не о моем прошлом. А словно о будущем.

Еще мне нравились осваивать так называемые “прикладные специальности”. Лучше всего у меня получалось разбираться с техникой. Сначала по схемам и инструкциям, потом – самостоятельно. Жаль только, доступных образцов было немного, но стандартные модификации я мог пересобрать, казалось, и с закрытыми глазами за считанные минуты. Несмотря на это разбирать и собирать снова и снова простые приборы мне не надоедало.

Но гораздо больше времени, чем любые другие занятия, отнимала у нас физподготовка. Хотели мы этого или нет. Хотя никаких мыслей о том, чтобы не заниматься тем, что нам не нравится – никогда не возникало, пока нам указывали бескрылые.

А потом еще были соревнования. Или показательные выступления. Оценка преимуществ маневренности у крылатых с антигравами относительно людей с ними же…

Когда мы попали первый раз на соревнования, поняли, как много на самом деле похожих на хозяев замка. И как мало похожих на нас. Даже просто – как мало нас. Мы стояли, словно в тиши и тени относительно всего остального мира. Мы снова слушали. Слушали и молчали.

“Да это как смешать Паралимпиаду и Олимпиаду” – говорит кто-то. На него смотрят косо. Интересно, почему?

Я не был лучшим среди крылатых. Совсем нет. На соревнованиях с людьми я, конечно, обгонял их. Но восторг полетов без антигравов над морем, без страховки – настоящий! – был сильнее любых побед с техникой. Пусть это только парение. Пусть только лишь миг, ошибка в расчетах, не тот ветер – и ты будешь сброшен и сломлен, но… наверно, именно поэтому оно было настоящим.

Нам запретили ходить к морю, когда в конце концов нарушения открылись. А потом выставили забор из воздушного поля. Море теперь навсегда осталось видимой, но недостижимой границей на горизонте. О нескольких месяцах свободы мы – те, кто успел попробовать способ Арии, – вспоминали с тоской и жгучей жаждой вернуть эти полеты. Увы, мир, в тени которого мы находились, менялся и влиял на нас все больше.

* Артюр Рембо “Вечность”

Глава 19. Не отец наш

Горгульи слышали все. Но не все понимали… Сейчас, во тьме, я не представляю, как мог забыть что-то настолько важное. Точнее – кого-то. Алана.

Мы называли его отцом. Мы не думали, что человек не может быть отцом для пары сотен… существ. Мы, затаившись на крыше, слушали то, что люди называли шутками. И пытались понять, в чем же заключается их смысл? Алан часто шутил, мы даже научились замечать это. Но понимать – нет. Еще шутить любил Кайнен. Над Аланом, или вместе с ним. Их обычные разговоры, похожие, повторяющиеся…

– Папаша.

– Ну, не создателем же им меня называть. В конце концов, я не претендую на вотчину Бога.

– Да? А мне казалось обратное.

– Нет. Я не создаю землю из ничего.

Мы не знали, кто такой Бог. Пусть мы и были уже совсем, совсем не дети. Как странно все стало. Мир словно тоже стал другим. Солнце скрылось за тучами. Ветер больше не трепал перья, он ломал нам крылья. Навсегда.

Я никогда не видел могил, пока жил у моря. Мы просто исчезали. В одну ночь. Я не знал, что это называется смерть.

– Аноре.

– Этра.

Я называю их имена, и они исчезают. Я хочу вспомнить их лица, но помню лишь голоса. Я почти не помню Сору, хотя понимаю, что он, наверное, исчез так же, но намного, намного раньше.

Я снова горгулья на страже чего-то. Мы думаем слишком много, а остается нас все меньше. Шестьдесят три. Раньше я не считал. Но если записать все имена, что я помню, то получится почти две сотни. Но помню ли я все имена? Нет. И то, что я помню имена – не дает ничего, кроме беспокойства и серого чувства, которое жалит, словно медуза, но где-то внутри, под сердцем.

Будь я ребенком – придумал бы сказку про то, что проглотил медузу, пока плавал, и теперь она жалит меня каждый раз, когда я вспоминаю запретное. Исчезнувшее. Исчезнувших. Может, их как раз и съело что-то вроде медузы… растворило изнутри.

Я просто горгулья. Каменное крылатое изваяние. Я просто не хочу исчезнуть. Я просто смотрю. Просто пытаюсь запомнить все и не чувствовать ничего. Потому что серая медуза иначе съест меня изнутри. Я слышу разговор Алана и Кайнена.

– Хватит их нянчить, они не люди!

– То, что у них есть другие органы – ничего не меняет. Мозг у них такой же, как у нас. – Алан смеется. – Может, чуть поразвитее твоего!

– Другой! Те синапсовые надстройки, что обрабатывают данные с нервной системы наращенных органоидов и управляют ими! Те, что заточены на вполне определенные вещи. Их нет у нас. Они – другие! А ты относишься к ним, как к живым детям!

– Это не влияет на мышление.

– Ты не знаешь! Покажет только время. Которого у вас не будет теперь! – сейчас смеется уже Кайнен. Но как-то странно.

– Не смей…

– Да и чем они полезнее дронов? Признай уже, вы с Рофоном просто отмыли на проекте хорошие деньги. А теперь тебе жаль, что вас вот-вот кинут в жерло вулкана войны вместе с прочими неудачными или частично успешными “образцами”!

– Ты не понимаешь! Военные дали нам возможность провести исследования, которые любое другое ведомство запретило бы! Но у нас получилось! Модифицированный человек сможет жить под водой, в космосе, где угодно! Освоение или исследование новых областей все равно так или иначе было связано с военными. Имея дополнительные адаптивные гены и методику…

– Ага, только людьми их считать нечего. Они ими уже не будут. Повторяю: чем они лучше дронов?

– Будут! Посмотри на них. Нормальные дети. Ничем не отличаются от моих, кроме внешности. Они личности, а не машины! Новое будущее для цивилизации в целом!

– Твои дети эту войну не переживут. Теперь.

Звук удара и тихое “заткнись”. Молчание и шаги. Последнее, запомнившееся мне у моря.

Алан. Кем он был нам? Он тоже исчез. Хоть и был человеком. Он всегда прилетал к замку на больших антигравах вместе с другими бескрылыми хозяевами. Но однажды – улетел и не вернулся.

***

Быть может, улетели мы? Но я не мог вспомнить этого.

Мы больше не жили у моря. Сначала мы не могли к нему приблизиться, а теперь и вовсе перестали его видеть. Только серые стены. Много людей. Мы среди них были снова лишь тенями. Лишними.

Голос, который я возненавидел. Звучащий и днем, и ночью, не всегда даже звучащий… Кажется, периодичность у него была длиной в несколько дней. Цикл повторялся вразнобой. Часто под звуковые комментарии плыли изображения на всех подходящих поверхностях. Через какое-то время начинало казаться, что ты и перестал слышать этот голос. Но стоило позже в тишине возникнуть одному слову из тех фраз, проявиться подходящему образу – и они снова всплывали в памяти полностью.

Это называлось “ускоренное обучение”. К диктовке, конечно, добавлялись и тренировки в костюмах с кучей датчиков и генераторов. Казалось, они управляют нами, как марионетками. Тоже специмпульсы для наработки “мышечной памяти”. А потом нужно было повторять все то же самое уже без костюмов. Рукопашный бой, обращение с излучателями, даже ремонт простой техники, первая помощь. Все эти действия, казалось, не требовали от нас участия сознания в итоге. Нас было немного, но нам нашли какое-то “отличное применение”.

В том месте, среди серых стен на многие этажи вверх и вниз без неба и моря, мы провели несколько месяцев. Я все никак не мог вспомнить, как попал туда. Даже тренировки с антигравами проходили в больших пустых залах. Совсем одинаковых. Здесь все казалось похожим. Комнаты, этажи, мебель, двери, одежда, люди…

Там мне впервые встретились реактивы. Что-то в них было одинаковое, схожее друг с другом. Схожее во внешности. Правда, лишь на первый взгляд. Как бескрылые люди – сначала были для нас на одно лицо. Или как мы – крылатая модификация – одинаковы для обычных людей, наверное, и реактивов. На первый взгляд.

Потом я узнал про морских. Тех, кто напоминал русалок из сказок, только вместо хвостов, ноги у них сочетались с плавниками. Раньше никогда не видел таких вживую. Нас учили взаимодействовать друг с другом. Теперь мы все – солдаты, и только. Я знал кучу всего, хотя, скорее, помнил. Но ничего не понимал. И ничего не хотел.

Я заметил, что я быстрее людей, и даже быстрее некоторых реактивов. Я быстро учился, я легко побеждал в учебных боях. Но это не имело никакого значения. Хотя я и помнил, как Алан просил нас выжить. Выжить, победить и вернуться. Или мне это лишь приснилось? Алан не был нашим отцом, но… Я вырос у моря, чтобы впервые погибнуть вдали от него.

Глава 20. И смерть проходит

Это смерть? Я, и правда, уже умирал. Я уже был низвергнут с небес ранее, подобно этому. Я вспомнил наконец. Тогда небеса пылали алым. Не от заката. От пламени войны.

– Он крылатый! Пусть летит!

Смешок.

Слабость и боль в теле.

Да, так все и было. Я уже вспоминал пройденный путь. Или я хотел его забыть?

Мы покинули серые стены почти окончательно – ночью. По крайней мере, нас разбудил сигнал тревоги и вездесущий голос. Он вещал о том, что активированы системы ПРО, диктовал последовательность действий и что-то еще... Тело снова двигалось само. Мне кажется, что оно часто двигалось само. Словно бы еще с самого детства, сначала – когда мы слышали слова хозяев замка. Определенные слова. Потом в каких-то конкретных ситуациях, как в серых стенах, во время тренировок. И в боях, что были похожи на эти тренировки – позже.

Сборы. Трюмы десантных антигравов. Снаружи – и правда ночь, видимая только по визорам. Оказывается, мы были под землей все это время. Транспорт разделился, мы сели уже у другого здания. Но ненадолго.

Снова сборы и взлет. Дроны. Десантирование. Бой. Дроны. Эвакуация. Сон. Дроны. Эвакуация. Бой. Десантирование. Бой. Дроны. Обед из гермопакетов. Атака. Сон. Взлет. Сборы. Похороны… Потому что тела тоже эвакуировали, в отличие от предыдущих боев…

Чаще всего мы ставили ретрансляторы в труднодоступных для машин местах. Потом шла волна дронов. Иногда – наоборот. Одно и то же, разве что локации менялись. Иногда приходилось отбивать атаки чужих дронов. Реже – людей. С противоположной стороны не было крылатых. Еще реже нам нужно было атаковать самим. Может, и к лучшему, что все получалось само. Я не помню, как убивал. Я не хочу помнить. Не тогда ли я захотел все забыть?

Все – как зацикленное видео. Много дней. Много одинаковых действий. Много людей. Все слилось в один непрерывный серый поток. Серый с вкраплениями крови, отблесками пожаров и едким дымом.

Те, с кем мы покинули серые стены, постепенно исчезали. Приходили другие и занимали их место. Теперь я понимал, как исчезают некоторые люди – я видел их мертвые тела. Неужели мы исчезали так же? Я перестал запоминать имена. Я даже перестал хотеть запоминать чьи-либо имена. Слишком быстро они исчезали. Безвозвратно, уступая место все новым. Я перестал называть свое имя кому-то. Наверное, я забыл свое имя еще тогда.

Я перестал думать о том, что делаю, хотя, кажется, я изначально не думал. Я не понял, в какой момент исчезли Ария, Ирида и Мику, которые долго были рядом со мной.

Я… Кто я? Я перестал понимать даже это.

Небо пылало красным, когда меня подстрелили. Не только меня. Нас было много в тех блоках, разбитых и искореженных. То, что осталось от наземного убежища. Бронебойные снаряды и мощные энергоизлучатели разрушили почти все.

Нам просто некуда было деться оттуда. Казалось, пришло затишье. Но нет. На самом деле, антигравы, которые должны были нас забрать, как это было всегда, – оказались уничтожены, ретрансляторы – тоже. Спутниковая сеть не отвечала, и, возможно, ее уже не существовало. Почти ни у кого не оставалось идей, кроме как отбивать атаки на блоки, захваченные нами. Без спутника мы даже не смогли определить, где должны сейчас быть союзники. Значит, отступать – некуда. Но так не могло продолжаться долго.

Я очнулся от странной вибрации пола и голосов рядом. Парализатор был явно с убойной дозой… недостаточно убойной. Почему не летальный излучатель?

– Погоди, этим-то парашют бы пригодился. Все повеселее будет. Что, без антигравов-то кишка тонка? Теперь все! Рожденный ползать…

Смех. Какой-то нерадостный, болезненный смех…

– Не забудь проверить, как идет запись.

Голоса. Они слышатся откуда-то со стороны, но голову к ним не повернуть.

– Готово.

Я слышал только звук.

– Давай!

Смешок. Возня.

– Если попросишь как следует, примем тебя к нам. Давай! Умоляй! Ну, что ты молчишь, как мешок с дерьмом, а?

– Идите вы к…

– Мы-то пойдем. А ты вот – лети давай.

Снова смешок. Громкий звук, словно что-то металлическое сдвигается в сторону.

– Ну че, видели? Кто еще хочет послать нас?

– Да я вас всех, таких…

– О, еще один идиот. Че, смелый?

Грохот. Еще один новый голос.

– Заканчивайте развлекаться. Скоро прилетим, скидывай уже оставшихся. Они все равно ничего не знали. Бесполезные марионетки.

– Но я не закончил!

– Куда ты эти ролики денешь, если сеть давно рухнула? Шизик.

– Себе оставлю. Не ворчи. Не твое собачье дело, как я развлекаюсь.

Чувствую, как меня куда-то тащат. Картинка меняется, и я вижу пылающее алым небо через люк винтокрылой машины. Теперь я четко слышу звук лопастей. Не зря пол вибрировал. Обычно такие системы – вспомогательные, для маневров или приземления при поломке антиграва. Краем глаза отмечаю еще несколько тел на полу грузового отсека.

Я осознал. Нас хотят просто сбросить вниз. Зачем? Я не понимаю людей.

– Да че его спрашивать! Он крылатый! Пусть летит.

Высоко. Даже у реактивов никаких шансов пережить это падение. Что говорить о линейках… Они просто люди, хоть и со спецтехникой. И у меня тоже шансов нет. Я не могу шевельнуться. Земля внизу, пятнистая, расплывчатая. Солнце где-то близко к горизонту, огромное, алое. Или это зарево от огня? Это то, что я успеваю разглядеть из распахнутого люка.

Сзади кто-то пытается сопротивляться, судя по звукам. Крики. “Умоляю! Пощадите! Помилуйте!” Меня и еще несколько безвольных тел толкают вниз. Время замедляется.

Мы вот-вот упадем. И исчезнем. Умрем. На самом краю, ко мне тянется чья-то рука. Незнакомая. Все равно не могу шевельнуться. Обе руки. Крошечный тубус – стандартный микроинъектор. Синяя полоска, зигзагом. Стимулятор. Шепот.

– Не помри вместе с нами, ангелочек.

Мы летим вниз, а меня держат за руку. Тогда все было также… Какой-то реактив. Почему он решил попытаться меня спасти? Почему я побоялся тогда запоминать его имя? Еще до того, когда нас захватили у блоков. Смогу ли я узнать это когда-нибудь? Только если выживу. Как просил Алан. Как просил этот реактив, как просила… Ария!

Инъектор, опустев, щелкает. Я ощущаю, как покалывание расползается от места введения стимулятора. Реактив отпускает мои руки. Я его даже не вижу, все еще не могу повернуть голову. Как же я бессилен, пуст… и зол! На самого же себя. На странный мир. На людей…

Секунда падения. Две. Ветер бьет мне в лицо, но не только в лицо. Я почти могу пошевелить пальцами. Но все еще не крыльями. Если не будет ветра – все тщетно. Но я не хочу умирать.

Могу шевельнуть крылом! Рывок, кажется, я поймал восходящий поток… Кажется. Рывок слишком резкий. Земля все ближе, серый лес. Смягчат ли падение кусты? Взмах крыльев. Боль в лопатках и свист ветра в ушах. Кувырок и падение. Тишина.

Тусклый свет. Размытое серое. Закат догорел. Нет. Только сейчас я понял – это был восход солнца.

Моя война закончена. Нам осталось так мало. Нас осталось так мало. Еще столько всего не сделано. Но уже ничего не сделаешь.

Больно. Если я умер. То почему же мне так больно?

Глава 21. Ангел больше никуда не полетит

Круглое сверху. Светится. Это не солнце. Потому что оно не двигается.

Боль в лопатках и ощущение пустоты. И почему я не умер? Иллюзорно-тихо. Звуки словно спрятаны до какого-то момента от моего сознания. Белое и серое, все расплывается. Что из того что я видел – реально? Сейчас я лежу не на камнях, на чем-то почти мягком.

Шорохи теперь кажутся слишком громкими, а мир вокруг – слишком зыбким. Было ли падение с башни реальным? А падение с воздушного транспорта? Может ли это быть сном?

Я пытаюсь подняться и понимаю, что нет. Что все было на самом деле. Серая комната, свет бьет в окно и из ламп. Слишком яркий. Что же не так? Кроме слабости и боли, есть что-то еще. Есть? Или…

Я не один. Рыжие волосы рассыпаны по спинке кресла, голова девушки лежит на сгибе руки. Она спит? Проснулась. Взяла меня за руку. Молчит и смотрит в глаза. Я вижу уже почти четко. Это место похоже на медблок. А девушка…

– Мы... ампутировали их. Невозможно было срастить, у нас нет каркаса, нет синто-клеток для регенерации. Некоторые кости были раздроблены чуть ли не в порошок… – она проговаривает все это резко, испуганной скороговоркой, а потом замолкает и отводит глаза.

А я смотрю на рыжие волосы… Рыжие крылья, которых больше нет. Я ведь окончательно вспомнил. Мне так хотелось спросить только одно: “почему?” Но я смолчал.

– Ария.

– Вспомнил?

Пристальный взгляд. Печаль и боль. Участие. Понимание. Когда же ты возненавидела свое старое имя? Рика. Рикки. Как же мало я знаю о том, кем ты стала. Да и знал ли я, кем ты была? А кем был я и кем стал?

– Ты больше не сможешь…

Перебиваю ее:

– Я никогда и не летал. Нет, не так. Я летал однажды… Поднялся так высоко, что приземление было слишком болезненным. Больше и не хочу.

Верю ли я сам в то, что говорю? Тот миг, когда я взлетел к башне "Кей-си"… Пусть это называлось лишь парением, но каким нужным, каким особенным и всемогущим я себя ощущал! А раньше? Боже. “Боже, помилуй мя” – всплывает голос Георгия.

Рика проводит рукой по моей щеке, и я понимаю, что плачу. Значит, я не могу обмануть ни себя, ни ее. Я, словно ребенок, утыкаюсь ей в плечо.

А тебе очень шли крылья, Ария. Но вслух я этого теперь никогда не скажу. Неужели мы оба стали людьми?

Радость и горе в живом упоеньи,

Думы и сердце в вечном волненьи,

В небе ликуя, томясь на земли,

Страстно ликующей,

Страстно тоскующей,

Жизни блаженство в одной лишь любви. *

А вот это скажу. И почему только вспомнил? Опять стихи. Странное человеческое звучание мыслей. Но ничего. Теперь я помню все. Я обязательно со всем справлюсь, ведь я знаю, кем был… И кем хочу стать. Правда же?

А еще спрошу все то, о чем должен был спросить раньше.

– Как ты меня нашла? Там, в Вальте?

– Там – легко. До Вальты долго искала. Может, потом? У нас будет много времени, а ты, наверно, устал…

– Я хочу тебя слушать. Всегда, или почти всегда. Расскажи…

И Рика рассказывала. Про конец войны. Про падение антигравов из-за сверхмощных электромагнитных импульсов и уничтожение незащищенной техники. Про исчезнувшую связь и сбитые спутники. Про хаос и самоорганизацию.

Что все это было уже после того, как она лишилась крыльев. После того, как погиб Мику. Рика рассказывала, как их нашли сначала Азур и Есения, а потом – помощник Алана. С его поддержкой крылатые вернулись на полуостров, даже будучи теперь бескрылыми. И продолжили искать тех, кто не погиб…

Рика рассказывала про то, что я исчез на одной из старых северных границ. А потом кто-то из добравшихся до полуострова беглецов упомянул о крылатом путнике, посетившем город на пути к морю. Я действительно был слишком заметен со своими крыльями. И именно они помогли Арии меня найти. Но при встрече я ее не узнал…

Несколько дней я спал, ел и слушал рассказы Рики о мире и всем, что произошло без меня.

Оказалось, что теперь мы уже на другой стороне залива. Действительно в медкомплексе. Потому что антиграв все-таки удалось отбить и даже поднять в воздух. Многие образцы техники, что оставались на земле, а еще лучше – под землей, от электромагнитного импульса не пострадали. Норман – так звали реактива, с которым мы вместе упали, тоже выжил. С ним я смог поговорить гораздо позже.

Автономный дрон удалось уничтожить, а связь обрубить окончательно. А спутникового канала у ИИ не было вовсе. Хотя, наверно, тут все-таки дело в том, что самих спутников и правда больше нет. Из башни "Кей-си" много чего можно было бы вывезти, там осталась еще техника. Многие из тех, кто участвовали в захвате антиграва, теперь планируют вернуться за ценными образцами.

А нам – в другую сторону. Вперед, ведь по сравнению с уже пройденным осталось дойти совсем чуть-чуть. До приморского полуострова, где все началось. Ария и немногие уцелевшие крылатые и морские теперь считают это место домом. Туда она и вела меня все это время. Да, там мы и выросли… Почему я не спросил? Почему Рика все мне не рассказала, когда заметила, что я не помню? Или так важно, чтобы я понял все сам? Пожалуй – это действительно было важно.

* Федор Тютчев “Из Гете”

Глава 22. Взгляни на дом свой, ангел

Поначалу редкую ночь я не просыпался от боли в крыльях. В крыльях, которых у меня больше не было. Вновь и вновь я падал с вавилонской башни и просыпался от боли в сломанных костях. Живя каждый день, за рутинными делами я мог заставить себя забыть о потерянном. Но ночь была временем памяти. Мог ли я подумать раньше, что память может быть столь кровожадным монстром? Я ведь хотел помнить… Сейчас же – жаждал забыть.

Мы дошли до нужного места на побережье примерно через месяц после того, как я окончательно смог встать на ноги. Пусть в этих теплых землях зимы толком и не было. Не было морозов и снегов, как там, откуда я ушел, все же времена года менялись достаточно отчетливо.

Начиналась весна. Цвело и зеленело все кругом так нежно, так самозабвенно и искренне, стягивая шрамы пожарищ и рытвин. Мы шли пешком, и теперь я еще больше наслаждался окружающей красотой. Весна совсем не то, что осень. Она словно зовет следовать за собой даже против воли. Тогда как красота осени и зимы, казалось, всегда требовала пристально всматриваться и искать глубину в своих образах. Мне показалось, что я понял чувства Эрика, которого привлекало все на нашем недолгом пути.

На полуострове жили другие измененные, как я и Рика. Немного, людей и реактивов все равно больше. А еще здесь был Рофон. Он поддерживал Алана, но всегда был в его тени. Расстраивало ли его это? Кажется, совсем нет. Возможно, это помогло ему не исчезнуть, как Алану…

Лаборатория, уцелевшая на полуострове, восстанавливалась под контролем Рофона понемногу нашими общими усилиями. Даже удалось запустить один модулятор синто-клеток. Может, со временем получится довести медцентр хотя бы до половины его реальных возможностей. С одной стороны, мы могли бы тогда вылечить почти что угодно, но с другой… Хорошо бы нам не пришлось защищать полуостров с оружием в руках.

Рофон сказал, что никакие биомодуляторы не отрастят нам новые крылья. Слишком сложно это рассчитать, а записей Алана, которые могли бы помочь – больше нет. Остается смириться и быть людьми. Или почти людьми. Наша скорость реакции и регенерация все равно лучше человеческих и даже лучше, чем у реактивов. Хотя, кажется, это было не главное.

Однажды я все же рискнул спросить про свободу воли. Про то, что мы никогда и не думали жить иначе, чем нам скажут. Рофон недолго размышлял, ответил:

– А что ты хотел? Вы сильнее людей. Конечно, каких только систем безопасности не придумали ваши “создатели”. Кодовые слова – одна из них. Я, правда, сомневаюсь в их надежности. Война окончена, и теперь мы на руинах империй просто играем в чет-нечет с историей. Что-то осталось, что-то исчезло, что-то нужно восстанавливать огромными усилиями. Можешь считать себя свободным, просто потому что… создавшим тебя от тебя ничего больше не нужно.

Потом покой и монотонность человеческой жизни понемногу помогли затянуться былым ранам. Серый кокон памяти и забывчивости все больше разделял меня с прошлым. А реальность была такой яркой и почти безмятежной...

За окном билось о скалы море. Убаюкивал меня шум прибоя, будил – лай собаки и гомон чаек, переходящий в одиночные крики к полудню.

Рика была невероятно человечной. Я раз за разом спрашивал о том, что же ей так нравится в этой жизни мелких фермеров, их хозяек, возне с птицами, животными и растениями. Всем тем, что теперь занимало время, место и умы жителей полуострова. И каждый раз засыпал под бесконечные перечисления, восторженные, искренние.

Мы жили подобно людям. Возможно, мы оба хотели забыть о том, кем были рождены. Смирились почти со всем. Предпочли вести жизнь тихую и невзрачную. Но вместе с тем, пожалуй, впервые истинно живую.

Почти обретенный рай, подобно описанному в книгах. Я снова много читал. Много работал. С любимой техникой – как мог много. И немного – чисто физически. Сейчас я учился не по принуждению, а с искренним желанием. Но только тому, что хотел. И тому, чему мог научиться у жителей полуострова и из пособий, которые здесь сохранились…

Первый раз все изменилось в тот день, когда мы поняли, что у нас должен родиться ребенок. Странное и новое чувство. Доктор посоветовал Рике побольше общаться с теми женщинами, кто вырос в человеческих семьях. Я тоже старался присматриваться к семьям и детям. К тому, как каждый отец ведет себя со своим ребенком. Невольно вспоминал Эрика. Вспоминал, кем был для нас Алан, и почему Кайнен его назвал тогда папашей…

Но в день рождения сына…

– Взгляни, – в глазах Арии стояли слезы. – У него крыло.

Действительно. Неоперившееся, крошечное. И как только оно не изломалось при родах? У моего сына были крылья. В тот момент я не мог понять, в ужасе я или же рад. На мои глаза так и норовили набежать слезы.

Я думал о том, что ждет моего ребенка. Неужели ему суждено познать всю ту же боль, что и мне? Неужели его судьба подобна моей? Подобна нашей с Арией.

Так, быть может, стоит решить все прямо сейчас? Избавить его от боли, которую принесут ему эти крылья, еще до того, как он осознает их наличие.

Но имею ли я право на это? Я не мог дать себе ответ. Взглянув на Арию, понял – она не знает тоже.

Мне казалось, что я покинул тот белесый северный туман навсегда и вышел, наконец, к свету. К четкому знанию, чего я хочу. К простой жизни. Смирился с тем, что было, с тем, что стало и будет. Распланировал нашу жизнь, научился радоваться настоящему моменту.

Я вспомнил слова Эдуарда: “В какой-то момент ты узнаешь, что весь мир кругом до этого дня врал тебе. Был ложью… Мало у кого хватает смелости перечеркнуть свое прошлое. Да еще и без надежды, что новое будущее не вскроется однажды таким же обманом…”

Дважды… нет, трижды мир обманул меня. И сейчас, возможно, этот раз не последний. Что же мне сказать Рике? Что я должен сделать правильно?

Я держал на руках своего крылатого сына, но сказать лишь смог:

– Мы решим все завтра.