Дорога

Глава 1

-Очнись! Очнись! Открой глаза! Открой глаза и поднимайся! – твердили они.

Глаза, широко распахнутые в приветствии восходящему солнцу. Постой! Солнцу? А почему тогда… оно качается? Нет. Никакого солнца – просто лампочка, болтающаяся на покрытом мятой изоляцией проводе. «Не смотри на солнце, доча, а то глаза заболят!» - фраза, всплывшая откуда-то из глубин сознания. Как же давно она её слышала… А ведь, если подумать – то на солнце нельзя, а значит – и на лампочку тоже? Глаза закрываются вновь, но ещё долго сквозь веки просвечивает отпечатавшийся в них ослепительно яркий луч. Наконец, растворяется и он.

-Вставай! Вставай же!

И она встаёт, пусть и не сразу. Первые несколько минут уходят на то, чтобы просто разобраться, как это делается. Будто ребёнок, она заново учится располагать руки и ноги правильным образом. Наконец ей это удаётся. Ещё нетвёрдо стоя на ногах, она оглядывает место, в котором очутилось. Вокруг неё – бетон. Стены, и стены, и стены, уходящие куда-то, как ей кажется, в бесконечность. Бесконечность облупившейся штукатурки, извивающихся трещин, обнажающих кровавое мясо бетона, пучков перевязанных проволокой проводов, протянутых под самым почерневшим от сырости потолком. То тут, то там их вырывает из темноты огонёк очередной лампочки. Слабой, жалко мигающей, раскачивающейся от сквозняка на проводе-пуповине. И почему ещё недавно эти стеклянные пузыри казались ей почти что солнцами? Если не смотреть прямо в центр – ничего особенного.

-Иди. Иди. Здесь небезопасно. Надо идти…

И она шла. Шла по этому лабиринту коридоров, мимо комнат с пустыми не заправленными кроватями, мимо столовой, на столах которой в мисках давно уже остыло добрых три десятка чьих-то обедов (а может завтраков, или даже ужинов – кто его знает?), мимо мастерских, работавших над чем-то несомненно очень важным… И куда бы она не пошла – они всегда были рядом. Их голоса, до боли знакомые, постоянно раздавались где-то за спиной, но стоило ей обернуться – и взору представали лишь всё те же пустые коридоры, комнаты и бесконечный лабиринт покрытых белой штукатуркой сверху и тёмно-зелёной краской снизу стен.

Снаряжение. Защитный комбез из прорезиненной ткани, берцы, защитные очки с резиновыми накладками, респиратор, лёгкий полицейский бронежилет, пустой рюкзак… Оружие. Мелкий «карманный» револьвер и карабин «Сайга», кем-то основательно доработанный. Она не думала, что ей самой – в голове ещё не до конца прояснилось, но что она могла сказать точно, так это что работать с железом ей раньше не доводилось. Но что всё это снаряжение, заботливо сложенное в шкафу с такой знакомой цифрой «22» принадлежит ей – она знала точно.

-Ну, не бросать же добро… - собственный голос, в отличие от призрачных, разнёсся в тишине коридоров не хуже автоматной очереди.

В других шкафах, вместе с «двадцать вторым» (который оказался по счёту, почему-то, двадцатым) выстроившихся ровным рядком вдоль стены в одной из комнат, оказались почти такие же комплекты. С небольшими отличиями – кто-то, например, как и она предпочитал чаще всего встречающемуся автомату другое оружие, где-то вместо защитного костюма была армейская форма, а в одном она даже нашла настоящий, пусть и выточенный из какой-то рессоры, меч-катану, но тем не менее – в общем и целом в шкафах было одно и то же. И лишь некоторые из них были пусты. А значит – куда бы не делись все остальные, большинство из них ушло совсем без защиты. В той же комнате, за специальной решетчатой перегородкой, дверь в которую была всё так же открыта, нашлось и всё остальное – металлические короба и картонные коробки с патронами, фильтры для воды и воздушные, к респираторам. И прикосновение к ставшей за прошедшие годы почти родной «снаряге» поменяло для неё всё. Теперь, когда она шла по этому лабиринту коридоров, залов, кабинетов и комнат, она понемногу вспоминала их обитателей, годы, прожитые ей самой в этих переходах…

Набив рюкзак припасами и рассовав по подсумкам несколько полных магазинов к карабину, она наконец двинулась наружу. Туда, где над входом в её бывшее жилище возвышалась громада недостроенной и уже начинающей понемногу осыпаться многоэтажки, где замерла у забора из бетонных плит пара потрёпанных и измятых до неузнаваемого состояния, но всё ещё, насколько она помнила, рабочих машин, а из-за распахнутых настежь ворот манил пробивающийся сквозь трещины в асфальте и понемногу заполняющий город лес. К этим воротам направилась и она – всё равно здесь, в этой в один день почему-то опустевшей норе, ей делать было больше нечего.

-Иди же. Оставь всё позади. Ты не одна. Мы всегда будем рядом. Иди. Иди. Иди…

-Ну а почему бы и нет? – в последний раз обернувшись на оставленное убежище, прошептала она и шагнула за ворота.

Месяц спустя...

-Иди. Иди вперёд. Дальше. Дальше и дальше. Не останавливайся.

Голоса не отпускали её. Не отпускали с того самого дня, когда мир рухнул окончательно. Когда она осталась одна, посреди брошенного всеми убежища в центре города. Она не знала, куда все ушли – в один момент, бросив пожитки, оборудование, даже пару рабочих внедорожников, за которые каждый здесь пролил немало пота. Бросив её. С тех пор живых людей она не видела. Никого, кроме тех, что остались с ней навсегда. Лёша. Такой нежный, такой добрый, такой… Такой вот. Нина. Младшая сестра, что всё время пыталась выдать себя за старшую. Мама с папой… Она не встречалась с ними после… Того самого. Но, раз она слышит их – значит, думала она, уже не встретится. С тех самых пор, как она шагнула за обветшалые ворота убежища – они были с ней. Шли за ней неотступно. Она же… Она – просто шла. Куда – не знала. Даже не знала зачем. За новой жизнью? За новой надеждой? В поисках ответов? Возможно. Прочь от себя? Возможно.

-Иди вперёд. Не бойся. Наши крылья укроют тебя. Иди. Иди. Иди…

И она шла. Шла мимо покинутых многоэтажек, брошенных машин… Всего семь лет прошло, а их хрупкие корпуса уже осыпаются невесомой металлической трухой под её прикосновениями. Мимо брошенной бронетехники. «Тунгуска», когда-то осматривающая небеса в поисках ненавистных беспилотников, кажется огромной. Кажется гигантским, гниющим трупом какого-то зверя. Зенитные установки, бронетранспортёры, боевые машины пехоты, танки… То тут, то там замерли они на пустых, зарастающих понемногу травой и кустарником улицах. Порой ей кажется, что те, кто вёл их в бой до сих пор ждут своего часа. То и дело краем глаза замечает она огонёк сигареты, небритую фигуру мужичка в камуфляже, лениво привалившегося к ржавеющему борту. В отдалении, на самой грани слышимости – обрывки речи. «Потерпи, салага, скоро двинем домой»… «Спаси и сохрани нас, Господи, в трудный час»… «Эх, глотнуть бы сейчас «Балтики» - тут бы ветер и переменился. Скучно.»… Но нет. Это просто ветер. Теперь эти стальные гробы – просто логова крыс и пауков. «Гробы». Страшное слово бьёт по голове, заставляет броситься к одному из танков, так некстати вставшему поперёк дороги. Положить ладонь в толстой кожаной перчатке на люк. Она содрогается, уже зная, кто взглянет на неё из ржавой темноты. «Скучно»… Нет. Люк не поддаётся. Облегчённый вздох – она так и не заглянула внутрь.

-Оставь его. Иди. Тут для тебя нет ничего. Тут – их земля. Они спят. Деревья присмотрят за спящими ангелами. Иди.

И она идёт. Идёт всё дальше и дальше. Мимо превращающегося в парк города, мимо прекратившихся в болото дач, вдоль покрывшегося ржавчиной луча рельсового пути. Перед ней – завал. Груды, и груды, и груды товарных вагонов, скомканных, перекрученных неведомой силой. Сотни тонн перемешавшегося с грязью угля, заплесневелых брёвен, гнутых стальных труб… И снова танки. Огромные стальные короба, разбросанные по насыпи, закутанные в изодранные лохмотья чехлов. На этот раз – пустые. Мёртвые. Громадный электровоз, замерший, покосившийся на рельсах. Тоже пустой. Кто бы не был тогда внутри, он бежал из разрушенной машины. И правильно – кому она, такая, теперь впёрлась, вместе со своим бестолковым грузом? Теперь там только возится кто-то, устраиваясь поудобнее среди обгрызенных проводов.

-Стой! Шум! Ты слышишь шум? Они тут! Тут! Стой!

Рука привычным движением ложится на свисающий с правого боку автоматический дробовик. Обычная «Сайга», умелой рукой доведённая до нынешнего облика грозы любого клыкастого отродья. Лёша, ты всегда умел возиться с железом. А вот в сталкеры идти не стоило… Ох, Лёша… Перед ней – пара упырей, склонившихся над трупом бродячей собаки. Перемазанные давно свернувшейся кровью лица медленно, будто башни давнишних танков, разворачиваются к ней. Зубов почти нет. Губ – тоже. Зачем нужны губы, если они – сочный кусок мяса, доступный каждому? Упыриный поцелуй, как его называли, был одной из самых частых ран, что получали сталкеры.

-Целься! Стреляй! Для них нет спасения. Нет пути. Они – лишь помеха. Стреляй!

Лающий рёв дробовика. Мерные толчки в плечо. Жакан – страшная штука. Куда страшнее, чем мелкие автоматные пульки. Упырь может вырвать стрелку кишки, словив пару очередей из АК, но тяжёлые свинцовые блямбы легко срывают руки, разбрызгивают чёрным всплеском головы, пробивают в тушах дыры размером с кулак. Одна секунда – и обе твари растягиваются на шпалах, прямиком на уже остывшей добыче.

-Хорошо. Хорошо. Будешь жить. Жить… Иди.

И она, на ходу вщёлкивая в магазин патроны, идёт дальше… Вновь перед ней дома. Однотипные сборные конструкции, обнесённые высоким бетонным забором. Эвакуационный пункт. В такие в первые месяцы с конца Той Самой войны стеклось чуть ли не всё человечество. В основном – лишь для того, чтобы после, неважно – через три года, через пять ли, разбежаться обратно, по нычкам, убежищам и деревням, халупам и хибарам. Разбежаться, когда выяснилось – что бы не случилось с миром, возвращаться в прежнее состояние он не собирается, а техника и оборудование ветшает с каждым днём, а запасы утекают сквозь пальцы с каждым мигом. Этот эвакпункт – тоже из таких. Разлёгся посреди дороги, уставившись на неё беззубой пастью забранных драной стальной сетью решетчатых ворот и миллионом безжизненных глаз мёртвых бараков. Лишь в одном окне из тысяч, в бывшем штабе – свет.

-Иди туда. Там огонь. Там тепло. Там… Кто-то. Иди. Иди. Иди…

Тяжёлая броня – армейская, ещё довоенная, истрёпанная в многих и многих передрягах. Глаза, смотрящие через два слоя стекла – очков и тяжёлого забрала шлема. Странный какой-то сталкер. Вот зачем, спрашивается, упаковался в штурмовой комплект? Ясно ж дело – считай, разом минус десять кило полезной нагрузки. Чёрный, у ДТК – весь в радужных потёках от частого использования ствол ручного пулемёта, смотрящий прямо в грудь.

-Кто такая, чем знаменита? Мародёрить пришла? Так давай, бери что хочешь, тут на всех хватит, а ко мне не лезь. У нас с тобой общих дел нет, так что предлагаю разойтись без скрипа. – шлем искажает голос, делая его глухим, гудящим. Таким мог бы говорить волк или медведь, но человеку как-то… Не подходит.

-Лиза. Или Синица, если клички предпочитаешь. Я не враг, но пришла, действительно, прибарахлиться. – странно, почему собственный, впервые за месяц с лишним услышанный голос кажется ей менее живым, чем сопровождающие её голоса мертвецов?

-Вил. Да, погремухи вернее. Ну вот и барахлись, мешать не буду. – «броненосец» опустил своё коробчатое чудовище – Тут, правда, хабара негусто, склады – это во-он ту обвалившуюся халупу видишь? Так вот, от неё двумя халупами направо, я там патронами запасся, да ещё кой-чем, по мелочи.

-Не бойся его. Крыльев не видно за рюкзаком. Не тронет. Не бойся.

И снова решётки. Бледный лунный свет, струящийся через выбитые окна на гору растрескавшихся ящиков, раскисших коробок и пластмассовых бочек – этим, кажется, вообще ничего не страшно. Страшно ей – раз когда уходили всё бросили… Значит уходили в большой спешке. Нет, обнаружить тут чьё-то логово или гору обглоданных костей – не страшнее. Страшнее всего – когда не знаешь, чего ждать.

В армейских ящиках – гражданский хлам. Ружья, пистолеты… Оно и понятно – армейское ценнее, его и надо забирать в первую очередь, а дальше – чему на хребте место останется. Ей, впрочем, только в кайф – «сайгу» автоматной «пятёркой» не заправить. Решила взять с запасом – мало ли, сколько километров до следующего шанса. Заодно – пистолет, свой давно уже где-то посеяла. Ещё до того, как оказалась одна. Остальное – и правда, по мелочи. Немного съестного, пачка завалявшихся в углу таблеток для очистки воды, фильтры для маски – вот и всё. Пошарилась по самим баракам. Ещё немного провизии, едва хватило плохонько набить рюкзак. Консервы семилетней давности выглядят подозрительно, но жрать подножный корм она больше не может. Надоело. Свет в том окне всё ещё горит.

С треском горят угли в ржавом ведре на полу. Булькает, плещется наружу и с шипением испаряется на них кипящий бульон из банок с консервами. Голод голодом, но такое дело прокипятить как следует сам бог велел. Который час они сидят, смотрят друг на друга да вяло перебрасываются словами. Первая возможность поговорить за такой долгий путь – а поговорить и не о чем.

-Куда путь держишь?

-Не знаю.

-Как так – не знаешь?

-А вот так – не знаю.

-Тяжёлый случай… А откуда?

-Не знаю.

-Дела-а… А я вот – в Питер иду.

-Зачем?

-Надо. Большего сказать не могу.

-А откуда?

-Из Новосиба.

-Ого! Давно идёшь?

-Давно.

-Ну, тогда, доброго пути!

-Тебе того же!

Вил ушёл на заре. Она – на следующем закате.

-Иди. Иди. Дальше, к городу с высокими стенами. Ворота открыты. Город пропустит тебя. Иди.

И она шла. Вновь шла по брошенным улицам, заваленным ржавыми машинами, всё ещё ждущими хозяев. Шла мимо витрин, за разбитыми стёклами которых приветливо улыбались безрукие-безногие пластмассовые фигуры в разноцветных лохмотьях, оставшихся от дорогущих платьев. Шла через дворы, на которых когда-то шумно гоготала гопота, а теперь только щебечут в ветвях разноцветные птицы. Как странно – таких она раньше никогда не видела… Да и разве были когда-нибудь вообще птицы… с шестью крыльями?

На мгновение она замерла у двери в тёмный подъезд. Бросила взгляд на стену со стёршейся надписью «Нинка из 9а даёт бесплатно!». Шагнула внутрь. Мимо застрявшего навеки между пятым и шестым лифта, мимо стаи бродячих собак, спящих на голой плите лестничной клетки. Выше и выше, до тех пор, пока перед взглядом не замаячила дверь с до боли знакомой деревянной табличкой с номером 77. Дверь не заперта – видать, город и правда пропустил её.

-Домой. С возвращением домой. Ты дома… - вновь зашелестели голоса.

Войдя, она лениво отшвырнула дробовик на покрытую плесенью кровать и, взяв с полки выцветшую на солнце фотографию, безвольно плюхнулась рядом. С фотографии на неё смотрели мужчина в цветной гавайской рубашке и кепке набекрень, женщина в лёгком платье и две почти одного роста девочки.

-Папа… Мама… Нина… - закрыв глаза, прошептала она, и чувства оставили её, успев напоследок сверкнуть лишь едва заметной вспышкой – «мы рядом». В следующую секунду мир для неё померк.

Луч закатного солнца медленно полз по щеке, добираясь до заветного глаза. Стоило ему достигнуть цели, как она поморщилась и медленно, потихоньку приходя в себя, уставилась в потолок.

-И что теперь? Только идти дальше.– едва слышно прошептала она и, взглянув на фотографию, отправила её в рюкзак, после чего обернулась за спину. На миг ей показалось, что она видит там не истлевший ковёр, а их всех – Лёшу, Нину, папу с мамой…

-Пойдёмте. – кивнула она и забросила рюкзак за спину.

-Пойдём. Пойдём. Пойдём. Иди. Иди… - прошелестело за её спиной.