DemoVersion 1.8.8.6

Бал

Первые лучи солнца нехотя прорезали серое, как тротуар, небо. Отразившись в осенних лужах, солнечный свет растворился в грязной воде, разбившись на миллионы радужных пятен. Деревья потянулись сухими ветвями к небу, на котором к тому времени кофейная гуща облаков уже достигла грязного шершавого тротуара, и полилась густой приторной патокой.

Извилистая парковая аллея, с ее дорожками и тропинками, преображалась: густые зеленые лужайки, засыпанные опавшими желто-красными кленовыми листьями, оживали — приходили в движение, бурление, чуть постанывая спросонок. Где-то вдалеке послышался хруст досок — это заборы хрустнули под давлением нового дня. Доски выдержали. Лишь слегка дрогнула табачная дымка, стелющаяся по земле глухих смрадных подворотен. Запрыгали тени. Взвизгнула кошка в помойном баке. Эхо подхватило звук и унесло.

Тишина.

«Динь-динь-динь», - неуверенно залепетали позолоченные бубенчики и смолкли. «Динь-динь-динь», - неуверенно раздалось снова. В ответ зашелестели вчерашние обрывки газет. Вспыхнул фонарь, зафыркав лампой. В его тусклом свете переломились тени.

«Динь-динь-динь», - донеслось снова. Перепачканный грязью и кровью шутовской колпак нервно подрагивает, звеня золотыми бубенцами. Маскарадный костюм изорван. Покрытые струпьями пальцы впились в сырую землю. Изломанная женская фигура приподнялась, и, шатаясь, направилась к фонарю. Из рваных ран на женском теле, ручейками потек темно-желтый гной. Комья земли хлебными крошками посыпались на землю из пустых глазниц. В тусклом электрическом свете, на изрезанном бритвой лице, заблестели кровавые слезы. Тело дрогнуло в судороге и свалилось на землю, по-паучьи заерзав в конвульсиях. Фонарь треснул, и потух.

Залаяли собаки. Запищали кролики. Алая плоть обнажила себя под натиском клыков, разлетелись ошметки шерсти, пролилась кровь. Кошка взвизгнула в помойном баке, и все стихло. Лишь гул мотора слышался вдалеке.

Вдалеке, мимо железной парковой изгороди, пронесся автомобиль.

В салоне душно. А за окном монотонно тянутся перекошенные белые дома, да ржавые торговые домики жадно скалятся беззубыми ртами разбитых витрин. Ольга отвернулась от окна и уставилась перед собой. Впереди была спинка водительского кресла, а чуть дальше, за лобовым стеклом, тянулась безликая дорога. Вдоль по обочине причудливо изогнулись фонари, и их фиолетовые, лиловые, красные, желтые, бардовые и оранжевые огни мелькают перед глазами. Дорога незаметно закручивается в спираль, и уходит нитью к горизонту. Туда, где небо уже начало приобретать грязно-желтый оттенок. А дома все больше и больше кренятся к земле, напоминая горбунов в замызганных белых одеждах.

Водитель молчит.

Из приемника льется музыка на FM-волнах — тихо и незатейливо. Диезы и бемоли оседают на стеклах. Пейзаж рвется на куски. Душно.

Скрип тормозов. Ольга осторожно выбирается из машины. Захлопывает дверь. Машина срывается с места. Визг тормозов. Тишина. Дорожная пыль скрипит под сапогами. Платья не было, а был малиновый плащ. Вместо туфель — черные лакированные сапоги. И кружева заменила белоснежная блузка. Брюки.

Благородные холодные аристократичные черты лица не выражают эмоций. Рыжие волосы немного спутались, но не беда. Сердце бьется учащенно. Зрачки слегка расширены. Эйфория.

На дороге мертвая лиса. Разложившийся труп кишит разными формами жизни. Лису подхватил поток и унес неизвестно куда. Огни. Метрополитен. Прохладно и пусто. Одинокие пассажиры ютятся в промозглом вагоне, кутаются в теплые пальто и жакеты. На полу слякоть. Стены исписаны базарной руганью, а окно разбито. Из окна дует. Ошметки черных перьев летят в лицо вперемешку с песком. Слякоть. Снег. Душно. Впереди бал.

На пороге стоят мрачные security в строгих черных костюмах.

Пышное готическое убранство, дамы потрясают своими нарядами. Тут и латекс, и шелк, и кожа. Эпохи перемешались! Винтажные наряды двадцатых годов двадцатого века соседствуют с пышными платьями времен Екатерины Великой и пикантной униформой разнообразных покроев. Запахи духов перемешались в один терпкий неразличимый аромат. Во рту ощущается привкус алкоголя.

Столик. На столике стоит лампа. Рядом стоит искусная ваза с одной красной розой. Тут же расположился поднос с закусками. Недопитый бокал мартини стоит на самом краю стола. Воздух пропитан сладковатым сигаретным дымом. Слышится звук дождя. Мужчины и женщины в маскарадных костюмах весело кружатся в танце. На пол нечаянно выплескивается содержимое бокалов. Веселые разноцветные зонтики вертолетами кружат в воздухе. Конфетти хрустит под ногами. Об пол звякают ненароком опрокинутые бокалы. И, кажется, веселью нет предела. Толпа не гудит – ревет в едином порыве веселья. В этом неукротимом водовороте все смешалось. На лицах многочисленных гостей красивые венецианские маски. Тут присутствовали и Баута, и Венецианская дама, и Доктор Чумы, и Вольто, и даже Кот. Судьи-заики, глупые слуги, хвастливые вояки, Изабеллы и Коломбины лились безудержным потоком навстречу. Полный dell'arte.

Бокалы в руках танцующих на глазах меняют форму. И уже отдаленно напоминают те стандартные бокалы и фужеры, что пылятся на барной стойке. Это уже не те штамповки из стекла, что жеманно вертятся в руках скучающих барменов-корсиканцев. Нет, это настоящие произведения искусства.

Высокие потолки выгнулись в дугу. Лак на столешницах зловеще поблескивает, будто это и не лак вовсе — фактура лака подобна змеиным чешуйкам. Мистическая феерия вокруг.

Напротив, на большом просторном кожаном диване с низкой спинкой, расположилась женщина лет двадцати пяти. На ней надет эффектный красный корсет и длинная юбка-карандаш, на ногах - красные туфли на высоком каблуке.

- Вы задремали. Я не хотела вас беспокоить. Как вам бал? Устали и решили вздремнуть? – дама засмеялась.

- Да, пожалуй.

- Одолели кавалеры?

- Да, пожалуй.

- Вы часто бываете на балах?

- Нет.

- Я тут впервые.

- Какое совпадение.

- А как Вы позиционируете себя?

- Потом, все потом...

-На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! - хрипло прокричал пронизывающий ветер, невесть откуда налетевший.

Хруст позвонков, и застывший в удивлении взгляд не задавшейся молодой любовницы. Красное платье растеклось желе.

- Что у вас тут?

- Захмелела. Уснула.

- Позвольте Вашу руку?

- Позволю.

- А ваша подруга не будет против вашего маневра?

- А мы ей не скажем. Ведите, о мой Вергилий!

Ольга схватила его за руку. И они пошли. Через короткий коридор, в большую залу, где веселился народ, и играла музыка. Миновав танцпол, они проскочили мимо барной стойки, за которой сидели растрепанные и взъерошенные мужчины и женщины. Концентрация никотина в радиусе метра была близка к критической отметке. Кинув на них беглый взгляд, пара направились к дверям, что укромно укрылись в самом дальнем углу заведения. Там за дверью, в уютном квадратном холле, скрывалась две просторные светлые комнаты. В комнатах царила чистота и порядок. В воздухе витал запах хвои, кафель ослеплял своей белизной, а огромное зеркало во всю стену делало помещение нереальным.

Жаркие поцелуи. Узкая кабинка. Нож. Удар. Еще удар. Сдавленные хрипы. Кровь хлынула из горла, оросив белую рубашку едким малиновым цветом. Труп застыл в нелепой позе пьяного моряка отплясывающего брейк-дэнс. Отмотав значительный моток перфорированной двухслойной туалетной бумаги, Ольга принялась оттирать с рук и ножа кровь. Затирать кровоподтеки на плаще. Вытерев с блестящего лезвия кровь, Ольга вышла прочь.

В глазах двоится. Неожиданно низ живота прорезала резкая боль и согнула ее пополам. Сердце - бешеный мотор, с троекратным усилием принялось разгонять к телу кровь то, ускоряя то, замедляя свой ход. Учащенное хриплое дыхание. Минута. Другая. Белый коридор. Прохлада.

- С Вами все в порядке? Может врача позвать? Женщина, Вы слышите меня?

- Да — прохрипела Ольга.

Ольга открыла глаза. Обнаружилась, что она сидит на полу, прислонившись к узкому куску стены между дверными проемами. Когда удалось сфокусировать взгляд, она увидела, что над ней склонилась миловидная женщина в очках. На вид ей было лет тридцать-тридцать пять. Может, сорок. Жидкое каре красноватых волос смотрелось нелепо, подчеркивая скрытую вульгарность. Ольга пришла в голову мысль, что если с незнакомки снять очки, то тогда она будет вульгарна и вся ее миловидность растает как дым.

По белым стенам стекает черная патока. Кафель забрызган кровью. Разбитые очки. Нож. Хрипы. Труп женщины подхватил поток и унес в неизвестном направлении. Сквозняк. Разбитое окно. Трамвай. Холод. Разбитое стекло. Улица. Нож. Разноцветные огни. Ошметки шерсти. Лязг. Вой сирен. Разноцветные огни. Дорога. Мимо проплывают перекошенные дома, ржавые ларьки и разбитая посуда. Снег, и никто не найдет нас в этом снегу, никто не найдет тебя в этом снегу — наш покой охранять будут снежные барсы...

Небо озарило северное сияние — это отблески пожарища затеяли игру с ночным звездным небом. Удушливо пахнет горелой резиной. Мимо проезжает запоздалый рейсовый автобус. Автобусы давно не ходят, да и метро закрыто в столь поздний час.

Вот он останавливается и тяжело отворяет свои двери перед Ольгой.. Зеленая краска на бортах облупилась, а номер маршрута скрыла копоть на окнах. Внутри спящие пассажиры встречают Ольгу молчанием. Проводят ее взглядом. Кашель. Шепот. Сип мотора. За окном снова поплыл пейзаж: белые дома сменили деревья, по левую сторону непроглядная чаща, по правую — блестит река, отражая надкусанную пятнистую луну. По стеклу проходит одинокая трещина. Сквозь него видно, как по речной глади плывут разложившиеся куски человеческих тел, распластанные тушки птиц и мышей.

Напротив сидит дряхлый седобородый старик. На нем надето изъеденное молью пальто цвета прокисшего молока, дырявые брюки, такие же башмаки, изношенные до предела. На широкополой вытертой шляпе осел прах вечности. По ней плывут века кровавой кашей: сменяются эпохи, одни тираны свергают других, танки едут по аллеям и площадям, и вскоре время опять уходит на новый виток развития, меняя только лица и места действий.

Старик спит. Его угнетенное сознание мечется по телу, не зная, как ему быть. Внутренние органы наполняются кровью, но, увы, уже неравномерно. Красно-белые кровяные свертки заполняют сосуды. Давления нет. Сознания нет. Кровь застывает в жилах и холодеет.

Остановка.

Ольга встает со своего места и выходит прочь. Сонные пассажиры провожают ее взглядом. Дряхлый старик напротив — спит.

Автобус подхватывает поток и уносит.

На улице ни души. Только изломанные причудливые тени водят на каменных стенах свой хоровод.

***

Молния прорезала черную массу туч, разорвав небосвод подобно фотографии. На землю хлынул малиновый дождь. Гром, словно взрывная волна, выбил все стекла и двери. Сочные спелые капли ударились об асфальт. Порвали осторожные шепчущие листья, растоптали входы, разметали мусор по округе. Шквалистый ветер хрустел и чавкал сухими ветками. Под ногами хлюпал асфальт, превращаясь в топкую кашу, затягивающую в свои недра все и вся.. Трава пожухла и побагровела.

Очередной раскат грома сотряс землю.

Прибитые дождем обрывки газет беспомощно лежали, наблюдая с земли, как небо распростерлось над их головами.

Небо опускалось все ниже и ниже, и вот оно уже не так призрачно и далеко, как раньше. Достаточно протянуть руку, и вот она — пуховая поверхность облаков. Но нет сил поднять руку. Нет желания смахнуть назойливые капли с бледного лица или просто отвести взгляд в сторону. И зрачки так быстро перестали быть зелеными, а стали голубыми. А потом пожелтели, а потом почернели, а потом стали оранжевыми и застыли. И нет возможности отвернуться. Поэтому безжалостные дождевые капли истязают и ранят глаза. Дождь холодной рукой заползают в волосы, проникая в черепную коробку, замыкая нервные окончания, разъедая кровеносные сосуды своим ядом.

Ольга неподвижно лежала на траве — вся промокшая, озябшая, а дождь все лил и лил, выдавая бесконечную порцию осадков. Монотонный шум дождя упрямо нагонял сон. Тело было словно чужое — инородное. Мигрень жжет виски, силясь выжать из ран последние остатки мозгового вещества. Руки и ноги будто набиты ватой, грудная клетка вся сжалась и сломалась, обнажив неподвижное сердце.

Липкое сновидение встало комом в горле. Перед глазами проплывают трупы мертвых котят. Их уносит в никуда — вдаль по измерениям, и будто не было их, разбившихся о промокшие крыши домов. И Ольге становится спокойнее. Вдалеке слышно, как промчался автомобиль... В салоне душно...

Второй день осени

Ветер налетел неожиданно. Солнце скрылось за тучи, и первый осенний гром прорезал теплый воздух. Голуби вспорхнули в испуге ввысь, все дальше и дальше удаляясь от неприветливой городской романтики в сторону теплых стран. Хотя наступающая осень была слабым оправданием для вынужденной эмиграции, но все же, кто не успел — тот опоздал, а кто торопился — обрел временный покой на одном из лобовых стекол мчащегося автомобиля.

Воздух был пропитан сырой полуразложившейся палой листвой и разнообразными атмосферными выбросами, что незатейливо оседали масляными разводами на городских постройках из стекла и бетона. И чем ближе к центру - тем меньше бетона, и тем больше стекла, как Габриэль Гарсия Маркес завещал.

Лужи отражали в себе стеклянное великолепие небоскребов, перевирая и искажая действительность. Жирные бензиновые пятна на дороге переливались всеми цветами радуги, разбавляя водную гладь луж на асфальте. Вот еще одно овальное зеркало Сведенборга хрустнуло под ногой и печально зачавкало. Тишину и безмолвие сменила медная труха духовых труб, что обильно сыпалась в воздух заунывной монотонной похоронной мелодией.

Процессия мрачно следовала по узкой сырой улочке, шаг за шагом приближаясь к своей цели. Впереди, как водится, несли тело усопшего. Четверо голубоглазых здоровяков несли на своих уставших жилистых руках неподъемный монолит дубового гроба. Покойный слегка покачивался в своем ложе, не выражая каких бы то ни было эмоций к происходящему. Гримаса смертной муки, падающая тенью на лицо трупа, скорее выражала презрение к минувшей жизни, нежели умиротворение. Даже пышущий жаром начищенный военный мундир сидел как-то нелепо.

Следом шел духовой оркестр, наигрывая себе под нос что-то невнятное и тягучее. С почерневшими трубами наперевес они шли отрешенно вперед. Музыканты, все как один, были одеты в черные парадные фраки. То тут, то там, на фраках жемчужинами поблескивали дождевые капли.

За оркестром несуразно ковыляла толпа карликов в разноцветных костюмчиках. По их раскрасневшимся лицам текли слезы. Они нервно сжимали в своих маленьких ручках большие кумачовые подушки, на которых возлежали ордена, медали, сковородки, вилки и ножи. Позади хаотичной толпы карликов, на лафете, словно охапками роз, были набросаны разноцветные знамена. Далее шла конница.

Взмыленные лошади привычно гарцевали, раскачивая в седле седоков - щуплых сонных парней в выцветшей дореволюционной униформе не по размеру, и не по уставу. Наездники, скалясь, прижимали к сердцу проржавевшие винтовки Мосина, готовые в любую минуту пустить их в ход против бесноватой толпы. Толпа же в свою очередь робко выглядывала из-за оцеплений безликой серой зареванной кашей.

Застигнутая врасплох тысячами объективов кинокамер, толпа металась из угла в угол загнанным зверем, сминая то себя, то отряды ОМОНа, то черные траурные флажки. Под ногами чавкала грязь, хрустели разбитые стекла очков и чьи-то кости. С каждой минутой грязь багровела, монотонно размазывая по асфальту кишки. Куски теплой дымящейся плоти смешивались с размокшей дорожной пылью, бензином и слезами, чтобы через полметра размазаться на подошвах сапог и туфель.

Молниями сверкали фотовспышки. Свет софитов ослеплял и манил. На матрицах фотоаппаратов застывали люди в несуразных позах, растекаясь на плёнке будто небо с молоком. Журналисты были верны себе и выискивали в толпе добычу. За добычей дело не стояло, поэтому, снова и снова сотни алчных рук разрывали очередное мясное тело на сотни тысяч кусков и осколков.

Над всем этим горела звезда, одиноко запутавшись в проводах. Ее тусклый свет еле-еле пробивался сквозь густую гарь мегаполиса, едва касаясь острия пятиконечной звезды Кремля. Чуть ниже петлей изогнулась река, где в мутном смрадном вареве смешались изъеденные опарышами человеческие останки...

За окном лил первый осенний дождь.

Разлетелись кто куда герои-любовники — коты, оставив своих недавних подруг в гордом одиночестве. Исчезла детвора. Лишь одинокий велосипед мок возле дверей подъезда. Брошенный и никому ненужный, он являлся одним из свидетельств того, что лето уже прошло. А на его смену детворе пришел тугой гранитный ранец, что могильной плитой лег на плечи сегодняшних первоклашек. Вот они как раз бегут растрепанные домой. Из портфелей птицами вылетают учебники и тетрадки. Ручки и линейки звонко ударяются об асфальт. Звонкие смеющиеся голоса школьников подхватывает ветер. И вот уже тишина. На улице безлюдно, только размокшие книжки и тетрадки пузырятся в лужах.

На подоконнике стоит чашка кофе. Его аромат разносится по квартире, и кажется что весь мир — сон. Хочется сделать глоток горячей черной жидкости, чтобы вновь вернуться в реальность. Но в тоже время хочется еще на минутку остаться во сне, и насладиться последними уходящими моментами.

Ольга взяла кружку, и направилась из кухни в комнату.

В полутемной комнате на столе, работал старенький телевизор. На черно-белом экране демонстрировали очередную жертву моды. Через пару минут приговор будет вынесен, и приведен в исполнение в зале суда на потеху зрителям. Потом будет беседа о хлебе, а следом зрелища, на которые так падок электорат. Еще одна ненужная человеческая жизнь будет публично загублена. Осталось только элегантно выбить табуретку из-под ног. И вот уже задрались лацканы, по ногам течет жарким потоком моча, а тело отплясывает в воздухе жигу — совсем не долго, но как зажигательно и артистично. А потом тело отправят на помойку, где в овраге, под грудой таких же изуродованных и окровавленных женских тел, будет покоиться и это тело. Братскую могилу любовно засыплет бульдозер, при этом расплющив пару-тройку черепов.

Рекламная пауза.

В воздухе нарастает гул. Летят искры. Экран подрагивает, мерцая. По экрану пробегают помехи и шум.

За окном сверкнула молния. Раздался гром. Электрические лампы моргнули в ответ и все стихло.

Тем временем на экране телевизора ведущий со скорбным видом объявляет о кончине самодержца. То ли совесть не выдержала, то ли сердце, то ли в приступе чревоугодия подавился огурцом или вареником с черной икрой. Камеры беспристрастно фиксируют рыдающих людей. Минута молчания. Но через минуту молчание не проходит. Наоборот — гаснет экран. А по стенам волнами расходятся помехи и шум. В комнате пасмурно. Пахнет сыростью из подвалов.

Кофе остыл. Чашка покрылась плесенью, а внутренности чашки поросли тиной. На столешнице растрескался черный лак, дерево стола сгнило и расслоилось, лопнуло и раскололось на куски. Телевизор с шумом ударился об пол и разбился.

Над головой зажглась лампочка Ильича, как бы напоминая собой обо всех несбывшихся планах прошлого. А потом в ней что-то надрывно сломалось. Все выгорело и растеклось ртутью по колбе.

С улицы эхом доносятся голоса. И вот снова: «камень на камень, кирпич на кирпич»... И к полуночи Германа не будет — он будет там, где и все в эту минуту. Пока все, кто не поверил, пытаются заново взять Зимний дворец штурмом, а заодно и Останкинскую телебашню, раз пошло такое дело. Все равно она пылает зажженной спичкой. И седьмого неба не видно за этим пожарищем.

Старики и старухи устроили крестный ход. Они идут сквозь дерущуюся толпу повстанцев и призывают к покаянию. Пока кухонные Че Гевары насилуют санитарок на баррикадах.

Тысячи паломников организованно направились к месту захоронения отдать последний долг покойнику. Правда те, кто был должен деньгами — решили ограничиться комом земли и нечетным количеством хризантем.

Тем временем гроб торжественно внесли в Кремль. Два могильщика уже опохмелились и начали активно рыть кирками и лопатами последнее пристанище для тела. Вгрызаясь кирками в гранит, разрывая ковровую дорожку — дело спорилось.

Четыре крепких архаровца стояли у могилы, продолжая держать гроб на онемевших руках. Вены на руках давно вздулись, а сами руки побагровели и пошли язвами. Оркестр играл туш. А карлики побросали кумачовые подушки наземь и устроили клоунаду. Ордена и знамена затерялись под ногами скорбящих. В лица людей летела гранитная крошка с землей.

С каждой минутой могила становилась все глубже и глубже. И народ уже замер в нетерпении. Когда же начнут опускать тело? А тело все не опускали в яму. Вместо этого люди выстроились очередью к гробу, и каждый хотел проститься со своим кумиром, облобызать в омертвевшие уста, вкусить плоти и крови, как хлеба и вина. И Герман там — он тоже хочет проститься. Но ему не дает очередь. Попеременно в очереди возникают мелкие потасовки. Постепенно доходит до поножовщины. Кто-то неосторожный промахивается мимо обидчика, и лезвие протыкает грудь Германа. Он отшатывается. Кричит от боли. Кидается в самую гущу людей. Прорывается сквозь людской поток, чтобы упасть на колени перед гробом, да так и замереть. Да так и сгинуть под ногами аккредитованных кремлевских служак. Лишь по пиджаку можно узнать Германа: лицо треснуло как дыня, борода растрепалась, очки хрустнули и вдавились в глаза, рубашка порвалась, и из-под нее хлынуло малиновое исподнее. Руки оторвались как у куклы, а ноги сломались пару раз подряд. Глаза стекли по лицу. Герман сжался калачиком и замер. Но его все продолжали остервенело трамбовать ногами, пока, наконец, не лопнула черепная коробка, и мозговое вещество не забрызгало итальянские лакированные ботинки собравшихся участников траурной процессии.

По старой доброй традиции, уронили гроб. Тело в мундире глухо ударилось о дно могилы. Но никому до этого уже не было дела. Все забыли о покойном, и никого не трогала его нелепая поза на дне ямы, заляпанный грязью мундир и изодранные кумачовые подушки с орденами...

Ольга облокотилась на перила и уставилась на Москву-реку. Ночной город заблестел в воде тысячами разноцветных огней. Мимо проплыл полосатый пиджак. Через минуту он скрылся в темной пучине. А по реке продолжали плыть, воняя тихо, трупы, завернутые в шубы, пиджаки и манто.

На той стороне реки карлики бежали шумной стаей, распугивая бродячих собак. Один из карликов неистово колотил в барабан, его коллега нес красное знамя, а карлик, замыкающий длинную цепочку карликов, что есть силы дул в горн.

На землю упала снежинка. Она упала на мокрый асфальт и растаяла. Следом за ней упала вторая снежинка, третья... Ольга закуталась потеплее в плащ. Отойдя от перил, она направилась на кухню заварить себе чашечку крепкого ароматного кофе. Запах кофе всегда бодрит. Хочется сделать жадный глоток обжигающего напитка. Пускай на часах полночь, все равно сна нет. И Герман придет едва ли.

По стеклу, зажатому в оконной раме, паутиной дрожали помехи и шум. За окном шел снег. Лето безвозвратно ушло, а на дворе стоял второй день осени.

Прогулка

Резкий порыв ветра с шумом распахнул форточку. Ночная сонная идиллия разбилась на куски, как ваза, которая только что находилась перед форточкой на подоконнике. Теперь это груда плавающих в воде черепков. Желтые лилии, подрагивая, беспомощно распластались на полу. Разлившаяся по полу вода в темноте была похожа на большое нефтяное пятно, оставшееся от ушедшего на дно танкера в бездонном океане.

В углу зашуршала большая жирная крыса. Ее красные глаза-бусинки внимательно уставились на дрожащие от сквозняка желтые лепестки. Крыса осторожно вынырнула из своего убежища, чтобы повнимательнее ознакомиться с интересной находкой. Резво перебирая лапками, крыса подбежала к разбитой вазе. Мохнатая длиннохвостая тушка привстала на задние лапки и принялась с энтузиазмом изучать цветок: рассматривать его, нюхать, трогать когтистой сморщенной лапкой. Горьковатый приторный запах растревожил обоняние и одурманил. Желтый цветок расплылся в кошачьей улыбке. Вода под лапками крысы незаметно загустела и стала липкой. Цветок начал покрываться радужной оболочкой, пока узкая щель зрачка зловеще не уставилась на крысу.

Еле слышно хрустнули позвонки. Сквозняк подхватил сдавленный писк и унес в темноту. Пушистое тело пару раз дернулось и обмякло. Крыса выпустила изо рта струйку крови и печально уставилась в пустоту красными глазами-бусинками.

Старый кот с любопытством посмотрел на маленькую лужицу крови своим единственным глазом. (Второй глаз чернел пыльной пустотой, а пушистую морду пересекал уродливый шрам, с гордостью пронесенный котом почти через всю сознательную жизнь.) Повел изодранным ухом и еще крепче сжал в клыках пушистый беспомощный труп.

За окном раздались шаркающие шаги.

Затрещала усталая трещотка в руках. Заскрипел песок на подошве: «Хрусть, шарк, хрусть», – миллионы песчинок взвизгнули хором, а потом еще и еще. Стыдливо прикрыв малосимпатичную обвисшую грудь материей, женщина прошла мимо окна одного из покосившихся дачных домиков. Следом за ней влачился грязный истрепанный шлейф разноцветной ткани.

Вдоль дачных домиков тянулся длинный железный забор, аккуратно покрашенный жителями в темно-зеленый цвет. То тут, то там, в кустах рядом с забором, раздавались шорохи. Умиротворяюще стрекотали сверчки. Хрипло каркали вороны откуда-то с вышины. Мимо проплыла щербатая луна, озаряя желтым светом себе дорогу. Звездное варево над ее головой старательно перемешивал ногами щуплый старик, облаченный в белую простыню. На ногах старика зияли багровые язвы – из них сочился гной. От каждого его удара ступней о черную поверхность небосвода звезды брызгами летели на землю.

Вот и сейчас одна из звезд, блеснув монетой, направилась к земле. С каждой минутой она становилась все больше и больше. И вот, это уже не монета, а огненный шар. Еще немного, и слышно как она потрескивает жарким угольком. А потом звезда начинает гудеть, и гул с каждой секундой все сильнее и сильнее. Вот уже кровля домов содрогнулась от оглушающей вибрации.

В окно дачного домика ударил яркий свет.

Кот поднял голову и увидел в ослепляющем ярком потоке вереницы мышей, лис, хомяков, песцов и одинокую ондатру. Оконное стекло треснуло, и в морду коту ударила едкая звездная пыль. Стена над окном пошла паутиной и затрещала. На кота посыпались осколки стекла, вперемешку с щепками и штукатуркой. Тело пронзила боль. Боль была невыносимой, и хотелось выть, но крик, вырвавшийся из пасти, натолкнулся на не успевшее остыть маленькое пушистое тельце и рассыпался какофонией. А потом стало все безразлично и тепло. А затем холод неожиданно прошелся по телу мягкой расческой. И прохладой пахнуло в лицо. Лапы в какой-то момент ухватились за звездную кашу, и их обжег нестерпимый жар. Грудную клетку сдавило...

...кости захрустели, сердце взорвалось радужными брызгами и потекло к желудку, который к тому времени уже успел разделить надвое жесткий ремень безопасности. Кабину наполнил металлический запах крови. И горячие брызги дождем полились на приборную панель. Штурвал проломил грудь. Рвотные массы хлынули из ноздрей пилота. Потом резкий толчок откинул его назад, и позвонки разлетелись в разные стороны.

Кот грустно посмотрел единственным глазом на пилота, сквозь мутное стекло кабины. Крыса все еще была зажата крепко в клыках.

Пилот посмотрел на кота… и замер.

По стеклу стекала бурая жижа, и кот становился все длиннее, и длиннее, пока не коснулся горячей обшивки, чтобы в последний раз зашипеть...

Ольга открыла глаза. Неровная побелка волнами размазалась по потолку как крем-брюле, а люстра повисла виноградной гроздью в центре. Хрустальные виноградины разбросали добрую сотню солнечных зайчиков по стенам и полу. И каждый из солнечных созданий решил затеять друг с другом игру в лапту.

Ольга повернулась на правый бок и уставилась на книжный шкаф, что мрачно стоял в противоположном конце комнаты, у стены. Шкаф вальяжно облокотился на обшарпанные стены, оклеенные отвратительными советскими обоями в цветочек. Из его нутра выглядывали корешки зачитанных книг. Русская классика подобно снобам-англичанам смотрела на мир свысока, и только Чехов смотрел на мир, улыбаясь самопальным корешком синего цвета. Остальные были мрачны — особенно Лев Николаевич Толстой, в обнимку с располосованным телом Анны Карениной. Его густая борода порозовела, а взгляд сделался каменным. В ногах Толстого лежал князь Болконский, любовно обнявший изъеденный молью красный флаг. На его мундире зияли черные дыры, а на погонах рубинами горели пятиугольные звезды. Поодаль сидел Пьер Безухов в кругу масонов и жадно ел шашлык. Масоны поочередно затягивались трубкой мира, и запах трав ласково разносился по округе.

Неподалеку, в луже, лежал изуродованный труп Раскольникова – его черепную коробку раскроил топор. А над ним возвышалась дама печального образа, в крепдешиновом платье – в левой руке она держала подсвечник с четырьмя оплывшими воском свечами из свиного сала, а в правой – грубый окровавленный топор. Мимо проезжали экипажи с людьми. В одном из экипажей, съежившись, сидел Достоевский. В его руке был зажат граненый стакан, в который его попутчик, доктор Борменталь, лил из железной фляги чистый спирт.

Ольга на мгновение прикрыла глаза, а потом откинула теплое одеяло и встала с кровати. Постояв с минуту в раздумье, она направилась к окну.

За окном лил дождь. Тускло светили лампы на высоких фонарных столбах. Угрюмые черные авто по лужам мчались в даль. Автобусы, набитые людьми, не хуже, чем консервные банки килькой, – проделывали свой привычным маршрут. По тротуару, журча, лилась вода. Канализационные люки, забитые мусором и оптоволокном, вырисовывались силуэтом на всем протяжении водного потока.

Ольга нашарила на подоконнике пачку сигарет. Обычную пачку, с незамысловатой надписью и не хитрой этикеткой. Достав из пачки сигарету, Ольга немного покрутила ее в руке и направилась на кухню за спичками.

На кухне привычно тарахтел шестидесятилетний холодильник. В раковине укоризненно поглядывала груда немытой посуды. По кухонному столу ползали пруссаки-тараканы. Рассохшаяся тумбочка раззявила свой беззубый перекошенный рот. На полуистлевшем диване спал кот. А возле дивана на полу валялся коробок спичек.

Ольга подняла коробок, достала спичку, и пару раз чиркнув спичку о красноватый шершавый чиркаш, высекла крохотный язычок пламени. Тонкий брусок дерева начал быстро чернеть, съедаемый пламенем. Ольга прикурила сигарету и отправила огарок спички покоиться на дно раковины.

Горький сигаретный дым поплыл по кухне.

Чашка кофе на завтрак. Ванна с ржавым душем и оббитым голубым кафелем. Объятия махрового полотенца. Платяной шкаф. Запах нафталина. Черные сапоги, брюки, блузка, плащ. Очки куда-то затерялись. Терпкий аромат одеколона. Входная дверь, обитая дерматином. Заблеванная лестничная клетка, облупившаяся желтая краска на стенах. Обитая железом дверь напротив. Лестничные проемы, уходящие вниз. Под ногами хрустят использованные шприцы с кровоподтеками. Ступени усеяны окурками. На стенах неуверенной рукой школьников нацарапана базарная брань, свастики и анархии. Кто-то высокохудожественно вывел поверх утверждения, что Цой, конечно же, жив, печать Бафомета.

Воздух пропитан подвальной сыростью.

Там в подвале, среди извилистых труб, покрытых зеленой краской, осколков бутылок, смятых пивных банок, плавающих в мутной зловонной жиже мертвых крыс и мышей, кошачьих экскрементов и трупа собаки со вспоротым брюхом, одиноко забившимся в темный угол, – больной промозглый воздух несет по этажам этот адский коктейль, оседая на грязных перилах и дверных ручках.

Ольга быстрыми шагами спускается по лестнице, отворяет массивную железную парадную дверь и выходит на улицу.

Дождь стих. Кругом лужи. В самой большой луже посередине двора, распластав крылья, лежит мертвая ворона. В луже неподалеку плескаются воробьи. По двору вереща, бегают неухоженные многоконфессиональные дети. Некрасивые прыщавые женщины с лицами грызунов толкают перед собой коляски, полные наивных пухлых грудничков. У женщин помоложе – в руках пиво и пресловутый Jaguar, с привкусом жженого полиэтилена, у женщин постарше – книга или журнал-глянец.

Аллея. Проезжая часть. Лотки с подгнившими арбузами и дынями под присмотром смуглого потного толстяка в засаленном спортивном костюме. По его небритой щеке стекают капли пота. В черных очах отражается холодное высокомерие и злость. На руке поблескивает китайский Rolex. Неподалеку стоит сгнивший Mercedes грязно-желтого цвета. Серые торговые лотки, крытые железом торговые помещения, с неприветливыми смуглыми торговцами в полосатых свитерах, таких же брюках и с нечищеными лакированными ботинками. Кругом антисанитария и слякоть под ногами. Запах овощной гнили бьет в ноздри. Заспанный краснолицый старик без определенного места жительства пьяно лыбится. От него смердит алкоголем и мочой. По одежде тошнотворно ползают паразиты.

Ближе к торговому центру автомобилей становится больше. Тайные знаки нумерологии на белых железных полосках повествуют нам о профессии их обладателей: ФСО, ФСБ, УРБ, МЧС, мент, бандит, священник, актер, многонациональный гость, ФСО, УРБ, МЧС. На встречу идут люди разной степени смуглости, с кривыми носами, изъеденными оспой лицами и гнилыми зубами. Между ними протискиваются широкоплечие русоволосые бородачи – в их руках зажаты секиры, а на головах рогатые шлемы. Кожаные доспехи покрыты болотной тиной, а на ногах изодранные noname-кроссовки. Огрубевшие от просоленного морского ветра лица испещрены шрамами. В глазах пустота.

Автомобиль на высокой скорости пронесся мимо, чуть не сбив Ольгу. Из тонированного салона, эхом сгинувших в Лете веков донеслась первобытная нотная энтропия. Следом промчался закутанный в черно-лиловый плащ всадник. Его лошадь – ночной кошмар. На асфальте от мощных ударов высекаются искры. Его приветствует трелью красный трамвай. Высокий долговязый кондуктор с лихо закрученными усами приветливо машет ему рукой. Всадник останавливается и машет рукой в ответ.

На асфальте раздавленная черепаховая кошка смотрит на них удивленным остекленевшим взглядом. Из лопнувшего шерстяного брюха на дорогу вывалились кишки. Селезенка обветрена. А желудочный сок смешался с кровью. Котенок испуганно мечется рядом. Ему страшно и он зовет маму. Рядом с ним опускается массивное лошадиное копыто. Крохотный пушистый комочек сжался, став еще меньше. Копыто размером с него, и от этого тело парализовал ужас. Всадник спускается с лошади и подходит к котенку. Наклоняется над ним, осторожно берет его в руки, подносит к лицу и согревает своим дыханием. От всадника пахнет мятой и луговыми травами. Тепло. Всадник осторожно залезает на лошадь. Его скрывает бессмысленный людской поток из торгового центра. Они сжимают в руках пакеты с разным тряпьем. Худосочная женщина средних лет, с выцветшими рыжими волосами, обернулась в дорогую разноцветную ткань. Ей не идет. Обвисшая некрасивая грудь вульгарно просвечивает наружу.

Компания подростков, облаченная в белые балахоны, шумно галдя, прошла мимо. На их головах бейсболки с аббревиатурой, состоящей из латинских букв «N» и «Y». Лица скрыты под однотипными фарфоровыми масками, а в руках они сжимают четки.

Ольга оглянулась им вслед – на спинах их балахонов нарисован странный арабский иероглиф. Его трудно разглядеть. Их спины изранены, поэтому балахоны на их спинах напоминают тягучий клубничный пудинг.

К горлу Ольги неумолимо подступили рвотные позывы.

Она отвернулась и пошла дальше: мимо мусорных баков и заборов, маленьких покосившихся домиков и высоких многоэтажных зданий, мимо парков и аллей, мимо железной изгороди, мимо лающих собак, мимо удушливых заводов и зудящих ТЭЦ, мимо дымящихся капищ, мимо некрополей, мимо забавных скульптур, мимо причудливых статуй, мимо постамента, на котором установлен бюст Адольфа Гитлера, выполненный из мясного фарша, мимо фонтана, мимо башни, мимо звезд, мимо захоронений, мощеных красным кирпичом, мимо озер, мимо рек, мимо луж.

Покрытый инеем асфальт хрустит под ногами.

Мимо проносятся электрички. За железнодорожными путями тихая заводь. За заводью – дачный поселок, сплошь из приземистых деревянных домов, с крышами, крытыми черепицей. Старики и старухи в лохмотьях, с факелами в руках идут по улице по направлению к пожарищу – полыхает разрушенный дом. Окровавленная разноцветная материя выстлала тропинку к дому. Из дома неразорвавшимся снарядом торчит закоптившийся Су-27. На него неподвижно уставился желтый кошачий зрачок.

По одной из главных улиц мчится кавалерия. Бегают люди с ведрами, полными воды. У колодца столпотворение и давка. Дерутся мужики, кричат бабы. За колодцем уже начинается лес – там только дом на отшибе и ничего интересного. Из-за дома показались четыре всадника. За ними едет машина ДПС, надрываясь сиреной и мигая, что есть мочи. За машиной ДПС пять пожарных расчетов и черный BMW седьмой серии с синей мигалкой на крыше.

На земле тихо дотлевали окурки, как бы пародируя звездное небо.

Ольга остановилась и закурила сигарету. С каждой затяжкой солнце становилось ближе.

На землю занавесом опускалось утро. Откуда-то из чащи донеслась песня Tequilajazzz. Как Ольга не прислушивалась – слов было не разобрать, но это было и не важно. Прогулка подошла к концу.

Ольга сделала последнюю затяжку и легким щелчком отправила тлеющий окурок в в полет.

- Земля, я твоих провожаю питомцев, – невольно сорвалось с ее губ, – долетай до самого солнца...

Проводив маленький оранжевый огонек взглядом, Ольга поймала извозчика. В экипаже было жестко и неприятно. От кучера пахло водкой.

- В острог Илимский, голубчик, – ласково обратилась Ольга к извозчику.

Извозчик недовольно крякнул. Время уже позднее, да и домой хочется успеть, пока метрополитен не закрыли. Но, делать нечего. Запросив в три раза больше обычной таксы, извозчик согласился. Щелкнув пегую кобылу кнутом, он крикнул хриплым басом: «Но, пошла, залетная!». Экипаж резко тронулся с места и помчался. Ольга закрыла глаза и откинулась на жестком кресле. Через пять минут она уже мирно дремала, но через сорок пять минут она проснется...

Один день

Я всегда любила снег. Белоснежный и хрустящий, он завораживает своим перламутровым блеском в свете ночных фонарей. Мертвый электрический свет не придает жизни и это, наверное, одно из достоинств бледно-желтого света ламп. В ночное время Зима должна быть именно такой: морозной, бездушной и безлюдной. Только я и хрустящий снег под ногами.

Из-под моста робко выглядывает скованная льдом река. Откуда-то издалека доносится шум автострады, гул зачумленного города и рокот одинокого трансформатора. Даже в свежесть морозного воздуха прокралась пара капель бензина. И, конечно же, заезженный каждым вторым писателем табачный дым – неотъемлемый атрибут любого литературного произведения о современном мегаполисе. Но это скорее прихоть изможденного плохой экологией организма, нежели намеренное действие деструктивного характера. Воздух и так отравлен, так что пара сигаретных гильз не сильно испортит положение.

Снежинки медленно опускаются на землю. При полном штиле они летят строго вертикально вниз, опускаясь на окружающие элементы ночного пейзажа: на длинные сгорбленные фонари из плохого металла, безлюдную улицу… Впору помянуть Александра Блока, да только зачем? Спустя четверть века ничего не меняется на этой бессмысленной картине человеческого бытия. Колеса времени мчатся мимо застывшего зимнего пейзажа, и исхода нет. После каждодневной мимолетной смерти во снах пейзаж все тот же.

Стоит на мгновение закрыть глаза, как перед мысленным взором начинают проплывать извивающиеся треугольники и квадраты, пятнистые кровяные тельца и никчемный ржавый хлам, раскиданный то тут, то там на обочине мироздания. Вокруг километры проклятой земли, из которой вздымаются могучие дубы-колдуны, с которых запретным плодом свисает алое сочное яблоко. Или какое иное зло в обличие плода запретного. Кто знает? В этой мертвой пустоте из деревьев в железобетонном лабиринте сложно что-то понять. Каждое мгновение какая-то часть мироздания отмирает, с шумом приземляясь на свое персональное место на обочине. Железные каркасы разъедает ржавчина и соль, каркасы из кости разъедает пот и кровь, а время разъедают бессмысленно прожитые годы и пыль минувших дней, с каждым годом больше похожая на прах.

И вот глаза открываются, а перед глазами – перекошенный квадрат потолка цвета крем-брюле, люстра и кусок шторы, неловко затесавшийся с краю. Объятия постели, что так трудно покинуть в пятом часу утра, слезно выпрашивают еще пять минут, обещая взамен повышенную дозу кофеина. Контрастный душ, вкус мятной зубной пасты и запах полосатого мыла с отдушкой из сирени. Утренний кофе с двумя кусочками сахара. Яичница с беконом, немного овсяной каши, апельсиновый сок и булочка с изюмом.

Лифт. Грязный неухоженный подъезд. Хмурая уборщица и запах хлорки. Холодный утренний воздух с привкусом нефтепродуктов. Прохожие бегут мимо, укутавшись в пальто и куртки. До обоняния доносятся обрывки запахов. Одеколон, средство после бритья, жевательная резинка «морозная свежесть», прогорклый табак и перегар таджика-дворника – все разом бьет по еще не проснувшемуся сознанию. Еще один день – еще один шаг в неизвестность, где нет ни запахов, ни таджика-дворника. Нет ничего, кроме пустоты. Но это потом. А пока кабина авто, просыпающийся город в ожидании заторов и пробок, цветастые билборды по сторонам и запах солярки от проезжающих мимо автобусов.

По дороге можно выкурить пару-тройку сигарет и подумать о вечном.

Потом душный офис. Телефонный звонок, отложенный на потом. Обрушилась почта. Сервер встал. И опять, в очередной раз, во мне что-то сломалось.

За окном продолжает падать снег.

День тоскливо догорает в проемах домов. Серое небо цвета асфальта смотрит на меня по ту сторону оконного стекла. У него такие же глаза: с красными прожилками лопнувших кровяных сосудов. Оно так же разбито, как и я. И оно, так же как и я, ничего не хочет.

Заблеванные лестницы тянутся в разные стороны. Эхо шагов уносит сквозняк. Кругом окурки, использованные шприцы и презервативы. Наркоманы бесцельно шатаются по улицам. В подворотне какая-то возня. Неподалеку в кустах заработал кот – это наш половой ответ Чемберлену. В наушниках гремит Машнинбэнд: «Я задумал огромное грязное дело – закат солнца вручную…». Следом звучит Адаптация пчел: «Думаешь, что всё тебе сойдёт с рук? Зря ты так думаешь. И даже маленький шаг твоего преступления… Переполняя все немыслимые чаши терпения, добро пожаловать в ад, добро пожаловать в жизнь…». Я думаю, что консенсус достигнут.

На душе тоскливо. И еще эти кошки…

Редкие звезды блестят бусинками на помутневшем небе. Задумчиво плывут параллели и меридианы. Парад планет растворяется вдалеке, словно в царской водке какой-нибудь iPhone. Млечный путь подернулся тонкой тошнотворной пленкой. А скоро и плесенью покроется. Недолго осталось: еще пара десятков лет – и молочные берега затянет зеленой плесенью. Неподалеку откроют бордель с музыкой, вином и блудницами. И в камине загорятся ярким пламенем бумажки и разноцветные фантики, открытки и календари, рекламные буклеты и книги, стихотворения и проза.

Я иду по ночной улице домой.

В кармане завалялось немного мелочи. Еще истрепанные квитанции, и пара мятых кассовых чеков, и просроченный проездной талон. Там же бряцает связка ключей. Бесполезный ключ от заглохшего автомобиля стыдливо притаился в самой глубине.

Брошенное авто уже, наверное, замело снегом. Да и черт с ним. Всегда под рукой можно найти станцию метро. Пара поездов, три-четыре улицы пешком – и вот он дом. Домофон, сошедший с ума от холода, подъезд, испещренный неприличными надписями, патриотическими и религиозными лозунгами, лифт с мигающей лампочкой и разбитой панелью с кнопками, лестничная клетка и дверь, обитая темно-синим грубым материалом. Горячий чай с медом и чайной ложкой коньяка. Теплый плед и книжка на ночь. Настольная лампа светит тусклым светом в полутемной комнате, как маяк посреди уснувшего океана.

На книжной полке плеяда мертвых писателей плывет в дырявом баркасе, освещая себе путь вторым томиком «Мертвых душ». Выцветшие фотографии передают привет из прошлого. На них отразились еще не оборванные линии жизни давно ушедших людей, исчезнувшие города и несуществующие ныне империи. Я улыбаюсь в ответ на улыбку из прошлого. Приветливо машу рукой, будто не было всех этих лет.

Тщетно.

Нелепое наивное время прошло. Праздник закончился. Океан – всего-навсего квартира в многоэтажном доме с отоплением, водопроводом и разнообразными счетчиками жизнедеятельности. А еще газ, горячая вода и много подсобных помещений. Но это совсем другая история.

Я откладываю книгу на стол и с недопитой чашкой теплого чая подхожу к окну. За окном идет снег. Он снова падает строго вертикально вниз, и я чувствую себя полковником Аурелиано Буэндия в ожидании расстрела. Это уже было однажды, когда было поздно что-то менять или отступать назад. Сила земного притяжения была такая же неизменная, а мироздание казалось высокопарным и надменным, как глупая тщедушная первая любовь. Тогда можно было стремительно взлетать вверх, оставив тело земле. Но для одних был полет, а для других – пропитанный собственной кровью тротуар. Красный цвет замерзал, превращаясь в хрупкие кристаллы, покрытые инеем. А вокруг – небоскребы из стекла.

Гигантомания прошла, максимализм перешел в стадию постепенного минимализма, романтики нет – один лишь цинизм, на который нельзя смотреть без иронии. И все. Я – церковь без крестов, как бы высокопарно это ни звучало.

Еще один день подходит к концу. С каждым новым прожитым днем приходит понимание того, что все мы здесь случайно. Мы всего лишь непродолжительный этап. После нас не останется ничего, что можно запомнить. Все достижения человечества пойдут прахом, а следом и само человечество исчезнет с лица земли, как когда-то исчезли динозавры. Мы уйдем в прошлое. И никакой кровожадный пустынный джин не поможет. Никакой творец не придет на помощь, чтобы все исправить. Эволюция и время разотрут на песчинки все, что было нажито непосильным трудом.

За окном снег.

Я всегда любила снег. Белоснежный и хрустящий, он, завораживает своим перламутровым блеском в свете ночных фонарей. Мертвый электрический свет не придает жизни и это, наверное, одно из достоинств бледно-желтого света ламп. В ночное время зима должна быть именно такой: морозной, бездушной и безлюдной. Только я и хрустящий снег под ногами.

Из-под моста робко выглядывает скованная льдом река. Откуда-то издалека доносится шум автострады, гул зачумленного города и рокот одинокого трансформатора. Даже в свежесть морозного воздуха прокралась пара капель бензина. И, конечно же, заезженный каждым вторым писателем табачный дым – неотъемлемый атрибут любого литературного произведения о современном мегаполисе. Но это скорее прихоть изможденного плохой экологией организма, нежели намеренное действие деструктивного характера. Воздух и так отравлен, так что пара сигаретных гильз не сильно испортят положение…

Зефир

Дирижабль «Zephyr» – это роскошь! Это изящная мебель из благородных пород дерева, это обильный слой позолоты на изогнутых дверных ручках, это шелк и бархат штор, это миловидные официантки, изысканная кухня и, конечно же, дорогой алкоголь. А по сути, это один большой воздушный Disneyland с блэкджеком и шлюхами класса «Люкс». И сервис соответствующий: все крутятся вокруг тебя, пытаются услужить, прогнуться, лишь бы ты был доволен. Через каждые десять минут тебе предлагают сигары, коньяк, девочку, не обремененную тяжелым поведением, игру в покер или партию в бридж с лучшими представителями высшего общества, лишь бы ты расстался с деньгами тут и только тут. Деньги тут батюшка Царь и единый Бог, объединивший народы! Наверно, поэтому здесь десять заповедей не в чести. У собравшихся есть свой свод законов, который заключается в названии десяти купюр разного номинала, идущего по возрастанию. И каждый желающий может попробовать стать царем и богом одновременно, лишь бы финансы это позволили. Не удивительно, что на дирижабле собирался исключительный в своей массе сброд всех мастей: тут и дворяне, и купцы, и торгаши низшего звена, и чиновники, и наркобароны, и аптекари. Приглашенные фотографы не успевают за своими магниевыми фотовспышками, а гости медленно, но верно слепнут под натиском импульсных фотоосветителей. То и дело кто-то роняет массивный фотоаппарат на пол, но окружающим не было до этого никакого дела – на место павшего героя становился добрый десяток его коллег. Бедолагу буквально затаптывают, и вот уже новая порция света вовсю слепит глаза.

Воздух насквозь пропитан алкоголем. К нему робко примешивается кисло-сладкий per fumum и терпкий cocaine – причудливая забава столичных модниц. От барышень, склонных к мигрени, исходит тонкий, еле уловимый аромат laudanum'a (крепкой опийной настойки на спирту), и поэтому вычислить их в толпе не составляет особого труда. Все, что я могу сообщить о женщинах из высшего общества образца 1885 года, можно уместить в четыре фразы: Eau De Cologne, laudanum, la miranie, cocaine. Джентльмены к этому набору добавляют изумрудно-зеленый absinthe. Особым шиком считался rouge absinthe (красный абсент), который изготовляется только на дирижабле «Zephyr» по особому секретному рецепту. Не секрет, что большая часть здешних доходяг крепко сидит на этом пойле, именуемом «sangre diablo», что с испанского переводится как «кровь дьявола» – одна из самых известных марок абсента с дирижаблем на этикетке. Как вы уже догадались, этот напиток производится «в небе под сенью грозовых облаков». Так гласит рекламный лозунг в самом низу этикетки. И покупатели знают, что это чистой воды правда. «Правда», которую можно смело назвать неразбавленной.

В разбавленном виде «правда» представляет собой смесь laudanum и absinthe в равных пропорциях – коктейль, ласково прозванный в народе как «Любовный эликсир». Почему любовный? Наверное, потому, что им чаще всего травятся наивные влюбленные юноши и девушки от неразделенной (или разделенной частично) любви. Также этот эликсир употребляют декаденты, последователи сатаны, анархо-аморалисты и другие наивные романтические натуры. Даже тут, на дирижабле, таких личностей находится с избытком. C'est La Vie. Полный relax and non-stop круглые сутки, пока не околеет в радужном припадке какой-нибудь поэт оригинального жанра. Тогда бренное тело выкидывают за борт, и веселье с новой силой бьет в воспаленный мозг толпы. Вновь продолжается чад кутежа всем смертям назло. Это все и есть знаменитый дирижабль «Zephyr».

В моем стакане типа Collins Glass плещется дынный ликер, cointrau и лимонный сок, а поверх этого мини-айсбергами плавает крошеный лед. Все вместе четыре с половиной унции. Жизнь хороша! Только и остается, что вальяжно потягивать коктейль через соломинку и наслаждаться происходящим вокруг, украдкой записывая интересности в блокнот. Все-таки журналист даже на дирижабле остается журналистом. Главное – оставаться инкогнито. Тогда тебя гарантированно не выкинут за борт. Ну а если все явки и пароли провалены, то приятного полета и покойся с миром, куда бы ты ни приземлился. Пусть в ином мире тебе будет лучше, чем в этом бренном. Но не будем о грустном.

Итак, я на борту «Zephyr». В моем паспорте на имя Виолетты Вельсин стоит отметка о прохождении таможенного контроля. Не важно, что настоящее имя мое другое, да и фамилия, в общем-то, тоже. На горизонте предменструальный синдром, а в голове шумит опийная спиртовая настойка. В глазах нет блеска. А если и есть, то это все опиум и алкоголь. Радость жизни кончилась тогда, когда я захотела изменить мир и встала на этот скользкий путь журналистики. Как мне хотелось изменить мир! Как хотелось найти точку опоры и перевернуть к чертям с ног на голову эту унылую реальность! Но, как бы я ни не хотела, переделали меня по своему образу и подобию люди толпы. Мальчики и девочки могил с пустыми глазами и смазанными лицами. Именно они проткнули мою душу штыками, чтобы выпустить весь мой ливер электорату на потеху. Что мне осталось? Опиум для народа. Как и все для народа в целом – опиум не такая уж и плохая замена реальности. Особенно во время многочасовой мигрени. Также можно добавить изумрудного или красного. Но тогда мне будет не до творческих порывов, а это не есть хорошо.

Мимо проносятся люди.

Вон побежал главный редактор одного политического еженедельника – кокаинщик и морфинист со стажем. Все ждут, когда он отправится на интервью с Богом, но он вопреки ожиданиям электората, живее всех живых.

Следом за ним бежит длинноногий старикан во фраке – именитый писатель и настоящий буржуа – Вениамин Апельсинов. В высшем обществе больше известны его гомосексуальные наклонности, его громкие романы с известными женщинами и его boy Смит – коренастый африканец лет двадцати, нежели его брутальные, полные пафоса произведения. На то он и писатель Апельсинов – второго такого эпатажного чудака нет и не будет.

За этой странной парой увязался еще один известный персонаж – популярный паяц Анатолий Викторович Недоршевич, известный своими едкими фельетонами в адрес властей.

Куда держит путь эта троица, догадаться не сложно. Сегодня дает выступление знаменитая певица Катерина Мергаси – блудливая девка, которую за какие-то неизвестные заслуги природа наделила чудесным голосом морской сирены. Видимо, матерью ее была сама Мельпомена – муза трагедии и мать сирен.

В прошлом Катерина была известной дешевой проституткой. Как показала жизнь – с хорошими связями в верхах. По слухам, сам Главный способствовал ее продвижению на сцену, поэтому о ней принято говорить как о покойнике – либо хорошо, либо ничего. Этот неприятный для журналиста факт, тем не менее, не мешает народным массам складывать красивые легенды и похабные стишки о знаменитых оргиях великой певицы Катерины. Народу все равно терять нечего, кроме собственных оков.

Помимо творческих личностей, на дирижабле присутствуют личности политические. Например, Вячеслав Николаевич Торгуев – известная политическая проститутка и соавтор основных атинародных законов. Наполовину спившийся обрыган, лишившийся на почве алкоголизма нескольких жизненно важных органов, ненавидящий избравший его народ. Типичный представитель политической элиты сегодняшнего дня. В свои пятьдесят три он полон решимости извести этот проклятый народ, чего бы это ему ни стоило. В его стремлении политика поддерживают его коллеги – такие же полупившиеся старики – ум честь и совесть нашей эпохи.

Единственное светлое пятно в этой клоаке народных деятелей – Анатолий Дмитриевич – реформатор, правдоруб и технолог. Не беда, что Анатолий слабохарактерный, безвольный и легко управляемый. С ним страна придет к новым свершениям! Я гарантирую это! Возможно, его свершения увидят свет раньше, чем все вокруг накроется медным тазом и с братских могил повсеместно начнут рушиться кресты. Хотя, надежды на это у меня с каждым днем все меньше и меньше. Сам Главный держит его в узде. Но это и правильно. Столь неусидчивая и слабая личность нуждается в хозяине в силу своих инстинктов. И Главный как нельзя лучше подходит на роль добродушного хозяина. Веселый и улыбчивый, он, распахнув объятия, встретит отеческим теплом любого страждущего. И так же легко переломит ему шейные позвонки, если тот пойдет против него. Политика – грязное дело. Только Главный умудряется не запачкаться во всем этом. Как итог: рейтинг растет, народ не ропщет и все довольны. Все недовольные либо на кладбище, либо одной ногой там. Инновационные технологии требуют жертв. Не все вписываются в погоню за XX веком. Да упокоятся их беспокойные души в червивой земле между перекошенными часовенками.

Между тем в поле моего зрения попадает известный эстрадный певец – лауреат премий и наград, а также морфинист с ярко выраженными гомосексуальными наклонностями некто Д. Его сопровождает белокурая бестия – мечта всех женщин Б. Оба в стельку пьяные. Первый явно под морфием, а второй под алкоголем и эфиром. Дурными голосами орут какую-то песню. Слов не разобрать, но зато с душой. Именно за душу я уважаю современную эстраду. Вот как раз на горизонте появляется русская душа современной музыки Ю. Он, спившийся вконец, в толпе держится уверенно. Временами на него находит delirium tremens. В такие минуты Ю. готов часами напролет вещать о том, как нужно правильно жить. Жертва неоклассицизма с пеной у рта доказывает все прелести свободы, равенства и братства, но ничего, кроме едкой иронии, в свой адрес не вызывает. Всем безразличны его монотонные монологи. Аплогет русской души в музыке – в делах мирских наивен и глуп. А может, это всего-навсего амплуа? Народ любит простых парней, которые за народ, за державу. И готов тратить последние деньги на виниловые пластинки любимого кумира. Особенно молодежь из народа – такие же спившиеся индивиды холопского происхождения, как и сам Ю. Для полноты картины не хватает К. – воцерковленного чудака – такую же наивную русскую душу в музыке, но, в отличие от Ю., ведущего скромный образ жизни приходского священника-гусляра, что песнями своими вселяет скромную надежду в день завтрашний. Малограмотный народ не знает, что их любимый гусляр был последователем школы сатаны и пил любовный эликсир в умопомрачающих количествах. Да и зачем народу знать об этом? Народу нужны герои и народ с лихвой получает их в любых количествах. Таких вот Ю. и К. без роду и племени.

Чад кутежа тем временем идет строго по расписанию. Народный депутат Ж. голый отплясывает джигу на барной стойке. Его антипод З. пьет горькую и тоскует о народе. Вокруг вальсируют дамы в пышных французских нарядах от лучших кутюрье. То тут, то там зловеще поблескивают золотые дамские монокли – последний писк моды, пришедший из далекой Германии. Главное украшение немецкого офицера в этой стране превратилось в элегантную дамскую безделушку. И это логично. В высшем обществе все не как у людей.

На главной сцене играет джаз. На второй сцене спокойная lounge misic, а на третьей сцене неровные ритмы opiafag'ов. На третьей сцене можно задумчиво дымить кальяном в обществе таких известных личностей как Б. и Г. – яркие представители мелодий и ритмов позапрошлого десятилетия. Или раскурить ароматную трубочку с писателем Сергеем Ванеми и его лучшим другом писателем в эмиграции Гибаровым. Или пойти на главную сцену и поплясать вместе с Ксюшей и Тиной. Или окунуться в легкую музыку вместе с Иосивом и Львом. Выбор велик даже для меня. Поэтому я предпочитаю побыть вдали от музыки за прохладным коктейлем.

Мимо пробегают люди. Тысячи их! И каждый занят своим делом. Официанты с блюдами шныряют туда-сюда, кокетки официантки заигрывают с первым встречным, шеф-повара с криками носятся из угла в угол, непрерывно тираня нерадивое подмастерье. Офисный планктон высшего звена стайкой бежит в солярий погреть выросший за годы работы живот.

Мимо саранчой пробегают корреспонденты. Следом плывут прикормленные приглашенные фотографы, снова и снова наполняя воздух магнием. В иллюминаторе плывут облака. Такое ощущение, что кто-то случайно в аквариум с рыбками напустил сливок, и рыбки барахтаются в этой молочной вязкой жиже с претензией на воздушность.

На часах без пятнадцати три.

Вечер или день? О, не спрашивайте меня! Я и сама хотела бы это знать! Битый час я тут активно симулирую здоровье и вот-вот умру от расширения фантазии. Всю свою жизнь проплавала стилем баттерфляй, чтобы оказаться в этом позолоченном клоповнике. Работа есть работа. Пускай мне попадаются не лица, а личное оскорбление, я выживу! Я обязательно выживу!

– Извините… – смазливый официант-турок лет двадцати пяти склонился надо мной с мерзкой улыбкой на лице. – Вам записка.

– От кого?

– Это не важно, мадам.

– Зачем мне принимать записку от анонима?

– Я бы ОЧЕНЬ РЕКОМЕНДОВАЛ это сделать, – ласково сказал официант с детской простодушной улыбкой волка в овечьей шкуре.

– Хорошо.

Я беру из смуглых рук официанта маленький белый листок:

«Любезная Виолетта Вельсин.

Вот уже несколько дней Вы находитесь на дирижабле «Zephyr».

Я благодарю бога за то, что мне посчастливилось лететь вместе с Вами на этом воздушном корабле. Я уже люблю в Вас красоту, но я начинаю любить в Вас то, что вечно и всегда драгоценно – Ваше сердце, Вашу душу. Красоту можно узнать и полюбить в час и разлюбить так же скоро, но душу надо узнать…»

– Ну и? – спрашиваю я турка, прочитав записку.

– Не соблаговолите ли спеть сегодня на главной сцене?

– Я?!

– Вы, – все так же улыбаясь, процедил турок.

– Я подумаю… – уклончиво попыталась ответить я.

– К шести часам прошу быть на сцене. Не опаздывайте.

Турок посмотрел на меня, как волк на свежеиспеченную добычу и удалился. Его тон не терпел пререканий и тем более отказа. Такой, не задумываясь, выпустит тебе кишки и продолжит весело улыбаться тебе в лицо во время нелицеприятного процесса вторжения во внутренние органы. Их специально тут держат как цепных псов. Природная наглость и изуверская кровожадность – вот два основных качества, за которые их ценит начальство. Такие не задумываясь, убивают по указке руководства. Поэтому за всю историю полетов на дирижабле не было серьезных происшествий. Не удивительно, что на дирижабле часто неожиданно исчезали разного рода неугодные деятели. Посему лучше не шутить с цепными псами и выполнить их требования. Что ж, нож к горлу уже приставили. Терять больше нечего. Если удастся добраться до редакции живой, то я все выскажу руководству. Сдам статью и положу на стол заявление «по собственному желанию без сохранения заработной платы» – кризис. Ну, а если мне не суждено дожить до вечера, то гулять нужно на полную катушку. До моей казни осталось три часа…

…Cocaine, laudanum, absinthe… Кальян заряжен лучшим опиумом. Страха нет. Мир вокруг похож на радугу. Мыслей нет. Хорошо, что мыслей нет. Я не хочу за три часа сойти с ума. Лучше умереть от передозировки…

…в голове играет какофония звуков. Хочется пить. В глазах солнечные зайчики играют в чехарду. Кажется, что я уже вижу будущее. Более того, я знаю, что будет на двадцать лет вперед. О, не фотографируйте меня! Фотографии все равно не получатся… Лучше возьмите салфетку и запишите цифры… или вообще ничего не записывайте. Хочется одарить каждого бутылкой хорошего коньяка, но все равно никто не оценит. Все пьют это красное пойло… и я пью… Кажется, что я знаю дату смерти каждого, кто находится здесь. И самое обидное, что моя дата в этом каскаде чисел стоит на первом месте. Кто-то из гостей сейчас в другом городе. Я это чувствую. Возможно, это последствия полыни, а может, опиум расколол мой мозг на куски? Или cocaine разъел в труху последние остатки мозга? Не знаю. Мне душно. Хочется метаться из стороны в сторону. Хочется окунуть голову в ведро со льдом. А после разорвать грудную клетку и выпустить весь жар. Высыпать на пол раскаленные угли, что сожгли мне уже все внутренности…

– Пора, – слышу я издалека.

Что ж, вот оно – место для шага вперед…

На сцене прохладно. Вокруг тишина. Зрители замерли в ожидании. Они ждут, когда я начну петь. Там в центре зала сидит сам Главный, а вокруг него истерично мечутся лакеи – подхалимы и лизоблюды – первоклассные подонки ее величества… Что вы все хотите от меня? Хотите, чтобы я вам спела? Неудобно петь с ножом у горла, но я попробую…

Слова льются из меня неконтролируемым потоком. Я совершаю самое страшное преступление – говорю что думаю. Но я не могу остановиться. Мой язык не слушается меня. Я говорю и говорю. Мне нужно выговориться. Мне надоело, что пули вечно летят в нераскрытые рты. И пусть меня остановит пуля. Зато я не буду раболепно молчать перед сильными мира сего. Я умру достойно, как и подобает человеку. Пусть меня убьют. Я жду не дождусь этого. Пусть меня раздавит танк под парусами. Пусть меня переработает без остатка государственный аппарат… пусть. Зато я впервые в жизни встану с колен, как бы глупо это ни выглядело…

Тишина. Лишь слова летят в разные стороны дикими испуганными птицами. Слова не вечные. Слова иссякают и в какой-то момент больше нечего говорить. Остается петь… …Мы любим зло. Мы мальчики могил. Мы срам, что матерям не превозмочь. Мы любим зло. Мы убегаем прочь к тем, кто боится нас, от тех, кто полюбил.

Любовницы от нас уходят в туалет, И их глаза надменны и пусты. Мы мальчики. Мы носим им цветы И любим зло кого в помине нет…

Мы длим порок. Нам надобно успеть. У нас глаза космических детей, На нас следов кармических идей И прочих мифов век не разглядеть.

Мы господа бессмысленных начал. Всего испив, желали люди власть. Рабы немы. Но чуток их оскал. И жаждет рот несъеденную часть… Мы обрастем бородками легенд. Мы день за днем постигнем краткость лет. Мы наследим, но не оставим след. Мы не умрем… [1]

Песня струится из меня как кровь, будто распорота сонная артерия. Льется песня неудобная, песня звонкая, как пощечина общественному вкусу. Мне нечего терять. Ешьте меня, грызите, рвите на куски! Я не буду больше молчать…

Я чувствую, как первый осколок стекла проходит через меня шрапнелью. Второй, третий… Они проходят сквозь меня, как раскаленный нож сквозь сливочное масло. Из горла хлещет кровь. А песня льется, как лилась, словно где-то рядом поет мое другое «Я».

Мимо проносятся испуганные лица пассажиров. Пули свистят над головой. Они летят сквозь иллюминаторы, кроша стекло в прах. Густые облака заползают внутрь взбитым яичным желтком, разрывая дорогую обшивку в клочья. Вокруг бушует пожар, давка, крики. А я пою. Со мной в унисон поют все раздавленные пятой режима – нищие, оборванные, малограмотные – они как будто стоят за моей спиной и не позволяют мне упасть. Вместо меня падает этот летающий вертеп. Через какие-то считанные минуты он встретится с землей и auf wiedersehen. А пока следует завершить банкет. Это будет весело и вкусно… это будет…

…здорово и вечно…

Patria о muerte

Зима. За окном вовсю бушует метель. Острые осколки снежной трухи кружатся в воющем вихре, заметая улицы и дома ослепительной белизной. Хрустящая ледяная корка саваном расстелилась по безлюдному городу. Фонари и деревья похожи на заледенелое эскимо. Трамвай под окном по горло увяз в снегу, в его промерзшем насквозь салоне никого нет. Снаружи так же пустынно, только одинокий пешеход, похожий на призрака, идет сквозь метель мимо. Через пару мгновений он исчезает в снежном вихре, не оставив следа. Лишь вой и пронизывающий до костей ветер.

На подоконник намело средних размеров сугроб. Из оконной рамы нещадно сквозит, но сквозняк тут – дело давно привычное. Как наледь на стекле, как холод, с которым никак не справиться, как застывшая на пару часов котельная в подвале. Человек ко всему привыкает быстро. Вот уже и белые стены не так нервируют, как раньше. Длинные коридоры уже не кажутся обиталищем Минотавра, и Дедал с каждым днем все больше похож на дешевого шабашника с улицы новоделов. Нет того блуждающего страха. Запах хлорки стал обыденным, недоваренная овсяная каша на воде – амброзия, пища богов, а медперсонал – ангелы, сошедшие со страниц божественной комедии. Особенно после инъекции морфия: нестерпимая боль уходит на задний план, а перед глазами тысячами огней играет ранее неизвестный мне мир, полный ярких ослепительных красок. Сон, да и только.

На соседней койке второй час агонизирует неизвестный юноша. Я иногда поворачиваю в его сторону свою налившуюся свинцом голову. Все пытаюсь разглядеть его, но какое-то непонятное свечение застит глаза. Может, это душа не оставляет попыток вырваться наружу? Или алкалоид опия окончательно помутил мой разум? Не знаю. Я не верю ни в душу, ни в бога, ни в отечество. Даже стоя одной ногой в могиле, я продолжаю быть законченным атеистом. Если что – на том свете разберемся. Ну а если нет, то и суда нет. Что толку в фанатичной истоме убивать друг друга ради сомнительных и не совсем проверенных данных? У Эллина и Иудея ливер ни чем не отличается. Он одинаково чавкает под подошвами сапог, одинаково свисает ошметками со штыка и по вкусовым данным отличается мало. Можно сказать больше: человек от курятины не далеко ушел. Сегодня ты – царь и самодержец, а завтра с тебя снимают голову, ощипывают, потрошат и кладут в суп. И все что остается – плескаться в горячем бульоне и ждать готовности.

Одни ждут готовности в глубоких ямах, затерявшись в обрубках тел, кишках и опарышах; другие, сидя высоко на троне, поплевывая на малограмотный народец. А фоном идет распродажа последних материальных ценностей. Следом за золотыми кулонами убитых благородных девиц, идет пенька и лес, газ и нефтепродукты. Ну, и кровь, все это омывающая, конечно же.

Сваленные в кучу, трупы сгнили и укрылись снегом. Этакие полуфабрикаты в ожидании весны. Без рук, без ног и без головы, в братской могиле под снежным покровом, они, как и я, ждут лучших времен. Без морфия в шприце, без героина в маленьких стеклянных колбах и без какой-либо надежды на завтрашний день. Я тоже скоро лишусь этой надежды. Дело времени. Очередной задержавшийся гость пойдет на корм червям и все. День раньше, день позже, так какая разница?

Обезболивающее уже не помогает. Увеличение дозы дает временное облегчение, но через пару дней все возвращается на круги своя. Внутренности горят раскаленными углями, грудная клетка саднит и ноет, как бульварная проститутка, избитая хозяином, суставы и сухожилия сводит и выкручивает. То тут, то там проносятся фантомные боли.

Отсутствующая левая рука и болит, и чешется одновременно, а правая нога напоминает о себе легким покалыванием в ступне, потерянной где-то на поле сражения с остальными такими же конечностями, оставленными там такими же, как я. Не смотря на громкий лозунг «С нами БОГ!», потерь не стало меньше. Скорее наоборот: оборванные крестьяне с криками «За царя и отечество» бессмысленно гибнут сотнями – бестолково и глупо. У них ничего нет, кроме него, Отечества, и крепостных цепей. Покосившийся домик в какой-нибудь глухой губернии и некрасивая жена с кучкой оборванных вечно голодных детей – не в счет. Да и государственные обязательства перед другими державами все же отличаются от благополучия близких и дорогих людей. Особенно, если за этими обязательствами нет ничего, кроме дутой гордости голого короля и уязвленного самолюбия.

Неотапливаемые вагоны один за другим грохочут по рельсам. Грязные ржавые конструкции, полные плесени, мочи, холеры, тифа, туберкулеза и пушечного мяса. За ними следует обогретая и накормленная творческая интеллигенция в лице дворян. По сути – такое же пушечное мясо, но с привилегиями и понятиями о чести. Поэтому, в перерывах между сражениями, они не хлещут водку, а пьют коньяк и стреляются из-за женских платочков. И те и другие – конченные идиоты. Только у вторых в голове, кроме помоев и рабства, светлые мечты о героической смерти с флагом в руках. Понимание этого приходит только сейчас, когда жить-то осталось час-другой.

Война не меняется. Это только в книжках все возвышенно, героически и с привкусом романтики. Только в книжках нас пытаются чему-то научить. Каждый из кожи вон лезет, чтобы прочитать мораль и поразглагольствовать на тему «русской души». А на деле нет ничего, кроме трупов и некрофилии всех мастей. Даже обед не по распорядку. Но кого это волнует? Для грамотных и образованных – романтика превыше всего, а безграмотное мясо должно только одно: беспрекословно сдохнуть за «Фаберже» на царской полке и престиж страны. У них за копейку тысяча новых найдется. Народа в избытке – не жалко.

Между тем газеты молчат. В газетах нет ничего кроме позерства и лизоблюдства. Нет ничего, кроме ханжества, хвастовства, бога и отечества. Иногда мелькнет рубрика «Знакомства», где каждый уважающий себя кавалер со средствами найдет себе женщину по карману. И что им пара сотен тысяч жизней? Вот убийство проворовавшегося чиновника – дело иное. Государственной важности инцидент. А крестьяне и прочий сброд… Кто их считает?

Мне повезло. Койка в палате – за выслугу лет, морфин – за чин, а за титул – кокаин и спиртовая настойка опиума. И сверху медалька посмертно в качестве благодарности. Мы с государством в расчете. Я согласился на эту цену. Еще один романтик пал на поле брани за страну, которая существует только у него в голове – нелепая светлая мечта, не соответствующая реальности. Не лги себе! Тщетно. Ну, и покойся с миром…

Мой сосед уже покоится. Ему не до всех этих мелочей. Он отбыл вслед за своими заблуждениями. А еще месяц назад он и я кидали себя в штыковую атаку, мечтая опрокинуть неприятеля в грязь. Теперь все в прошлом.

Теперь он мертв, а я еще пока что готовлюсь перешагнуть пределы. Неподалеку, чуть дыша, спит сестра милосердия. Ей снится отчий дом и пастушки из грошовых любовных романов. И из кавалеров у нее только потрепанные жизнью калеки, да рябой фельдшер-еврей.

На полке неподалеку от нее разложены таблетки, склянки, полные живительных жидкостей и порошков, жестяные коробочки, наполненные кофе и ампулы с диэтиламид d-лизергиновой кислотой. Это все когда-нибудь вылечит нас. А пока мы в ожидании…

***

Утро. Метель кончилась. Меня больше нет. Мертвых выносят вон из помещения вперед ногами: сначала моего соседа, а следом – меня. Санитары похмелились и поэтому удалы и небрежны. Я для них не важнее вязанки дров. Для всех остальных – окоченевшее тело. Живые провожают санитаров взглядом. В воздухе витают запахи еды, чая и хлорки.

Меня сначала отдадут на исследования молодой поросли будущих фельдшеров, а потом, когда предмет будет исследован досконально, спустят в котельную на топливо.

Я выполню свою функцию до конца и послужу отчизне всем, чем могу: у фельдшеров будет вкусная похлебка, а у госпиталя – тепло. Крыс давно не осталось, как и дров. Так что довольствуются тем, что есть. Не стоит их винить. Они лишь пешки в этой безумной шахматной партии, они выживают, как могут. Это на балах высокоморальные светские львицы ломаются перед денежными кавалерами, играя в целомудрие. Это там в почёте пространные игры в права человека и равноправие всего и вся. Все делают вид, что они самые духовные и правильные. А потом их находят в петле в номере какой-нибудь дешевой гостинице вместе со шлюхой, умершей от передозировки в ванне. На телеэкране HD-телевизора типа Ynos обязательно серая рябь, вода в ванной льётся через край, куда ни глянь – сплошные кровоподтеки. И обязательно – опасная бритва на холодном кафельном полу среди воды и сгустков свернувшейся крови. Классическая кончина прожигателя жизни. Те, кому не нравится петля, идут в армию и выбирают что-нибудь поизощреннее. Потом это называют моралью и патриотическими чувствами. Только безграмотные крестьяне искренне верят во всю эту чушь ввиду своей тотальной серости и рабского положения. Им нужно во что-то верить и как-то оправдывать свое существование. Иначе им впору самим толпой выстраиваться перед дверями котельной «Камчатка» в поисках спасения от всего мирского. Или в храм.

Завтра телеведущая сообщит им о «некоторых потерях» на всех фронтах. Это будет сделано между рекламой пива и презервативов. Выдающиеся трупы будут опубликованы в газетах: дворяне разместятся на первой полосе в «МК», а те, кто приторговывал ресурсами, травкой и оружием, – в «КоммерсантЪ». Народ соединится в едином порыве жевания соплей. А завтра народ будет жевать сопли и соединяться в едином порыве по поводу новых трупов в новостях. Они же как дети.

Хорошо, что для меня «завтра» – неосуществимая мечта. Я слишком долго бредил и заблуждался, слишком много нюхал и курил по клубам и балам, как московский озорной гуляка. Я устал. Я нашел то, что хотел. Теперь я хочу только одного – покоя. Не нужен мне Лондон далекий и Швеция мне не нужна. Не нужна мне переполненная турками Германия, загаженная арабами Франция и разрушенный третий Рим. Мне ничего не нужно. Я – труп.

Я – мелкий муравей на отдельно взятой примитивной планете где-то на окраине вселенной. Очередная бездарная попытка построить Эдемские кущи на безжизненном куске территории. Неудачный научный эксперимент моих предшественников. Лабораторная крыса, которой вбили в голову, что есть всепрощающая метафизическая субстанция с ворохом индульгенций в кармане. Эта информация притягивает и дурманит, как бесплатный сыр в мышеловке.

Щелчок тумблера, эхом раздавшийся из непроглядной густой темноты приводит в чувство. Нет ничего, кроме ДНК и биологии. Человек – животное. Выживает сильнейший. Все остальное – плоды естественного отбора, где нет ни морали, ни милосердия…

Поздно.

Пьяный кочегар уже зачерпывает лопатой мои остывшие останки. Он не знает, что спустя какие-то пять минут после того, как я окончательно превращусь в прах, в госпиталь врежется пассажирский «Боинг». От удара и последующего взрыва захваченная исламистами польская делегация на борту превратится в мультикультурное жаркое. Стены госпиталя обрушатся, а не многих оставшихся в живых съест пламя пожара.

Какая ирония, не правда ли?

Поезд до Эдинбурга (Часть I)

Сочельник. На улице стоит трескучий мороз. Обледенелые деревья согнулись под тяжестью прозрачного льда, напоминая причудливые карамельные изделия. Сгорбленные по-стариковски ели то и дело похрустывают ветвями в свете ночных фонарей. Массивные клены застыли в холодных гладких латах и грустно роняют обломанные ветки себе под ноги на жесткую шершавую серо-белую корку из грязи и снега. Покрытые инеем парковые скамейки тихонько притулились под навесом из ветвей возле пустых жестяных урн. И фонари, нехотя одаривающие случайных прохожих своим тусклым светом, молча тянутся по аллеям сонного парка длинными белесыми леденцами с импровизированной бородой из сосулек. Но стоит выйти из этого пустынного темного царства, как в нос ударяет пряный запах выпечки: корица и ваниль заключили сегодня союз и витают в воздухе, фактически оккупировав все свободное пространство бакалей и булочных.

Из окон льется теплый желто-розовый свет. Бегают дети, ходят прохожие, туда-сюда проезжают экипажи, запряженные вороными лошадьми. Иной раз из трактира к ним наперерез выпрыгивает какой-нибудь хмельной мужичонка в рваном тулупе. И тогда лошади в испуге встают на дыбы. Перепуганные пассажиры вместе со свирепым извозчиком бранят почем зря незадачливую жертву обстоятельств и трактирной «паленой» водки. Возница не упускает случая стегануть пьяницу кнутом, чтобы в другой раз неповадно было. Быть может, шевельнется что-то в мозгу, и на Рождество одним трупом будет меньше. Хотя, сколько не учи – один черт, они гибнут под колесами экипажа. Судьба у них такая. Как ни крути.

Группа молодых парней и девчонок в ярких нарядах ходит по улице колядовать. Их веселое праздничное пение и смешные красные колпаки с белыми помпончиками несут в себе дух праздника: «Тра-ля-ля, тра-ля-ля», – молодые звонкие голоса разносятся по всей округе. Они заглушают пьяные песенные вопли и другой малоприятный шум. Только «Тра-ля-ля... ля-ля... ля-ля» и ничего больше. И на душе как-то теплее от этого пения. Но это временно. Это пройдет.

Дома ждет запах сургуча и мандаринов, хвои и парафина, традиционный салат «русский Оливье» с майонезом «Провансаль», что отдает уксусом, и мясо по-французски (все с тем же майонезом), коньяк, порезанный тонкими дольками лимон и плитка шоколада в качестве десерта. После будет обжигающий черный чай с двумя ложками сахара и ворох бумаг на письменном столе как завершающий штрих к праздничному ужину. В открытое окно выброшу связку пожелтевших писем, предам огню записки на салфетках и прочее ненужное. И пусть прохожий в лисьем полушубке удивится моему внезапному душевному порыву. Пусть измученная чернилами бумага раскиснет в талом киселе утренних луж и гулко зачавкает под ногами безразличных ранних скитальцев да дворников. Завтра Рождество, а это означает, что миру явят того, кто придет и все поправит. Значит, сегодня можно на миг сойти с ума, выбить ногой дверь скучной, обыденной реальности, погрузиться в сказку и всего на пару минут почувствовать себя Гоголем. А поутру с похмелья дивиться произошедшему.

Завтра мороз сойдет на нет. Деревья на короткое время освободятся от оков, воспрянут духом, вознесут свои ветви к небу да поплачут украдкой над потерянными вечером конечностями.

Очнется ото сна удушливый кашель с кровью. Легкие словно наполнятся ватой. Тело разобьет ломота, и мягкая прохладная слабость пригвоздит налившуюся тяжестью голову к подушке. Крепкий растворимый кофе из далекой Японии (с красной этикеткой на банке) исправит положение. Ледяная вода ободряюще польется из крана в белоснежную раковину. В обшарпанной ванной будет по-зимнему холодно. Придется звонить управдому, чтобы тот шел пинать ногами спящего кочегара Василия, которому как всегда плохо «после вчерашнего». И весь дом, в который раз, будет скидываться ему на опохмел, состоящий из литра водки и незатейливой закуски: черного засохшего хлеба, печеной картошки и двух луковиц среднего размера. От недостатка тепла люди становятся излишне мягкими и податливыми, как пластилин. Тем более что замену Василию найти можно, но всем станет только хуже. Иной кочегар с бодуна и дом спалить может, а этот – проверенный десятилетием безупречной работы. Так что для хорошего человека ничего не жалко. Лишь бы дом был цел.

Я буду стоять на лестнице вместе с другими жильцами. Вместе с ними буду дышать плесневым прогорклым воздухом.

Вот моя рука опускает в шапку управдома заветные гроши. Он как всегда мрачен и неразговорчив. На нем надета кожаная тужурка, рваные мятые полосатые брюки и кирзовые сапоги. Не хватает только нагана на поясе. А так бравый революционер. За его спиной неловко мнутся его помощники – местная шпана, корчащая из себя таких же бравых революционеров, но, по сути, они уголовники и быдло. От всех разит прокисшими щами и сыростью. Глядя на них, в горле встает жесткий солоноватый ком. Хочется зайтись кашлем. Очень хочется, но чувство собственного достоинства не позволяет этого сделать. Греховная гордыня не позволяет проявить тщедушной слабости. Нет, только не при них. Нельзя. Ни в коем случае! Лучше мучительная смерть, чем наглые кривые ухмылки и напускное сострадание. Чем жалость, такая вот безысходная, что возникает к бродячим собакам, одиноким котятам и пенсионерам из далекой губернии.

В кармане заблудился окровавленный липкий платок. Хочется курить и кашлять. Еще хочется вывернуть наизнанку легкие и почистить их от скопившейся в глубинах пыли. Не судьба.

Еще пара минут бесполезной болтовни: заготовленные фразы, лицемерные улыбки, натужный смех, неуместный сарказм, чопорные леди в полуобморочном состоянии и вечно лающие мелкие шавки у них на руках – бессмысленные, трусливые, нежизнеспособные существа – очередная малопонятная дань моде. Интеллигент-неврастеник и сосед пропойца сошлись в споре на грани поножовщины. Суматоха. Шум. Кого-то спускают с лестницы. Слышно, как человеческое тело ударяется о мраморный пол.

Но я уже далеко от этого безумия. Меня от него отделяет входная дверь. Я стою, прижавшись к ней спиной. Мою спину пронизывает холод. И кашель рвется наружу вместе с бурыми сгустками крови. Следом идет желтоватая слизь. Колючая боль разрывает желудок. Прихожая кружится вокруг меня, смазанная, она играет разноцветными красками. Сознание покидает меня. А дальше час или два беспамятства, жар, озноб, легкие судороги по всему телу, бессвязный поток бреда и крика. На это давно перестали обращать вниманиие. Даже в стенку давно никто не стучит, потому что знают – бесполезно.

В следующий миг дрожащие руки сжимают фарфоровую чашку с синим цветочным орнаментом. Горечь во рту. Преодолевшая границы тошнота. Улыбчивое лицо Карла. Его добрые глаза и такая родная отеческая улыбка, как у Фрэнка Синатры. И кашель...

– Пей, пей. Тебе вредно так вот.

– А тебе? Выпей и ты глоток этого зелья, а я на тебя посмотрю.

– Нет, спасибо. Я воздержусь.

– Почему же?

– Ну как... Все лучшее – детям.

– Детям?

– Ага.

– Это я-то ребенок?

– Ну а кто же? Так глупо отключиться и даже не закрыть дверь на щеколду. Вот это как?

– Иди к черту. И это травяное пойло возьми с собой... И горите оба в аду. А лучше гори ты один в этом травяном вареве. Ненавижу!

– Спасибо за добрые слова, Ольга Йозефовна Штернберг. Ты само добродушие. Не бойся, вместе гореть будем. Я прослежу.

– Меня убивают в тебе две вещи, Карл. Первое – твое жизнерадостное настроение, даже когда кажется, что вот оно все...

– А второе?

– Твоя сияющая улыбка голливудской звезды. Ненавижу...

– Ну-ну. Улыбайся – это всех раздражает. Даже тебя. Это стимулирует, знаешь ли.

– Ты тарантул с лицом ангела.

– Я знаю. Ладно, вставай. Попьем чаю?

– Лучше водки.

– Никакой водки. Чай!

С этими словами Карл подхватил меня как пушинку и на руках понес на кухню. Грубо усадил за стол и принялся нагло хозяйничать, словно он у себя дома.

На нем надет строгий черный костюм. Седые волосы, еще сохранившие у корней признаки жгучего брюнета, аккуратно зализаны назад. Немного бледное меланхоличное лицо отставного придворного, закрученные усики и неизменная бородка, подернутая сединой. Он не меняется. Сколько себя помню, он выглядит именно так. Кажется, у него нет возраста. На вид ему лет тридцать, а сколько на самом деле – знает только он и Создатель. Уж десять лет как знакомы, а я все не решаюсь спросить про возраст. Все равно наверняка отшутится. Я его хорошо знаю. Даже лучше чем себя. Чертов дамский угодник.

– О чем думаешь?

– О Вселенной.

– Лучше б о материале для завтрашней статьи подумала. Вообще, как у нас со сплетнями? Апельсинов на коне? Лененид Коршенов все так же агитирует и печатает заметки о недалеком прошлом? А может быть, наш самодержец обзавелся злобным близнецом? Ничего от меня не таи! И мяса побольше! Например, промышляет ли графиня Аволакич каннибализмом до сих пор? Страдает ли писатель Осокин приступами извращенного садизма? Подорожает ли водка? Правда ли, что вчера в соседней подворотне трое рюмочных товарищей съели дворника? Пойдет ли Мармышкин на второй срок? Расстрелян ли декабрист Ходовский с товарищем? А? Я тебя спрашиваю? Ты у нас пресса или чахоточная барышня в припадке?

– И то, и другое. Ты готовил чай? Вот и готовь!

– С материалом не густо? Понимаю. А как у нас с личной жизнью?

– Иди-ка ты, сын мой, со своим травяным варевом. И по контексту слова сам подбери. Хорошо? Мне так паршиво, что мысли в голове путаются. А тут ты пристал со своими сплетнями.

– Кстати, с Рождеством!

– Ах, да. Я и забыла. Ну-с, кажется, кто-то обещал праздничный ужин? И?

– Обещал – будет.

– Или опять на горизонте возникла симпатичная юбка?

– Оль, ты за кого меня принимаешь?

– Седина в бороду...

– И как только не стыдно?

– А тебе не стыдно за каждой юбкой волочиться?

– Неа.

– И ведь никакая холера тебя не берет.

– Я держу себя в тонусе. В отличие от тебя. Пьешь, куришь, кашляешь кровью, а потом валяешься в прихожей, как мешок картошки. А тебе всего двадцать девять!

– А тебе сколько? Ну?

– Мне вечно восемнадцать. А так, я стар... я очень стар... я очень-очень стар. Старенький я. Вот и прожигаю остатки жизни в кабаках да домах терпимости с Жоржеттами и Жанеттами. Мне можно. А ты вперед меня в могилу лезешь. Ну, и где уважение к моим сединам? Где? Я тебя спрашиваю?!

– А кто не пьет? Покажи!

– Не пьют только покойники. Они в глубокой завязке от всего. Даже от жизни. На их костях археологи танцуют pogo-dance [1] и закладывают за воротник с ловкостью балалаечника на свадьбе. А вот с огненной водой ты поосторожнее... Здоровье у тебя не такое крепкое.

– А как иначе жить в этом террариуме?

– С улыбкой! – Карл улыбнулся своей фирменной улыбкой.

– Скрой с глаз этот ужас. Тошнит.

– Тебя тошнит совсем от другого.

– «Другого» найдешь в шкафу. Его скелет мне достался от Апельсинова.

– Вот! Пошел жир! Дальше! Еще! Давай-давай! – С чайником в руках Карл резко развернулся и с ловкостью мартовского кота прыгнул на стул. Развернув его на сто восемьдесят градусов, он уселся, опершись свободной рукой на спинку стула и положив свой подбородок на тыльную сторону ладони.

– Чаю?

С этими словами он отсалютовал мне чайником.

– Погоди, я чашки достану...

– Не-не-не! Пара прыжков по кухне – и вот уже на столе аккуратно разложено печенье, пара конфет, чашки с чаем, серебряный портсигар и зажигалка. – Так, курить мы не будем.

С этими словами он достал свернутую в трубочку десятидолларовую купюру. С ловкостью уличного мага он извлек из нагрудного кармана пластиковую карту Handwerker Card [2] и прямоугольное зеркальце, бережно завернутое в носовой платок. Портсигар раскрылся, и оттуда посыпался подозрительный белый порошок.

– Ты опять за старое?

– Это «подарок» от моего братца бездаря. Не пропадать же добру? Я ж его, дурака, спасаю от этой отравы. Да мне памятник ставить надо!

– И молоко бесплатно.

– И его!

– Делай свое мерзкое дело. Не хочу на это смотреть.

– Ну и не смотри. У нас вся свободная журналистика на это сквозь пальцы смотрит.

– У нас вся свободная журналистика сидит на этом! Где ты видел либерального журналиста без этой гадости?

– В морге. Лет эдак двадцать назад. Правда, его застрелили... Вот недавно твоему коллеге пальцы сломали, голову проломили, а после покарали... хм... жестоко и цинично. Гречкина. Помнишь такого?

– Да, помню. После этого показательного избиения все стали как шелковые. Ходят по струнке, как гусары – с высоко поднятой головой. Ну и?

– Как?! Ты не слышала обличающую речь Лененида?! Ох он и расстарался. Читал по бумажке, как диктор с нашего радио. Пыхтел, сопел и исходил всем, чем только мог.

– А то! Шкура-то не казенная. Вдруг когда-нибудь сам окажется на месте Гречкина? Так хоть поблажку сделают за выслугу перед почтенной публикой.

– Будешь?

– Нет, я лучше чайком...

– Как хочешь.

Пауза. Дальше все уже понятно. Излишне говорить о вреде веществ полусинтетического происхождения. Бессмысленны разговоры о вреде здоровью, расшатанной нервной системе и разрушенном мозге. [3]

– И не страшно?

– Чего?

– Что мозги вытекут от этой дряни.

– Страшно. Но, как говориться, все мы ходим под Богом. Кстати, напротив главного храма недавно открыли очередной дом терпимости. Ничего святого в людях! Вот он их и не берет к себе. На кой ляд ему эти гулящие, пропойные и деклассированные элементы отечественного гламура? – Рано или поздно...

– Вот тогда и поговорим.

– С кем?

– С моим душеприказчиком. Я даже разрешаю тебе плюнуть на мою могилу.

– Десять против одного, что ты первым плюнешь на мою могилу.

– Пари?

– Пари.

– Я не спорю с народом и женщинами. Так что извини.

– А с кем споришь?

– Более ни с кем.

– А раньше?

– Раньше с алкоголичкой Эллой спорил. В молодости. Ну, та дрянная бездарная писака постбальзаковского возраста. Да с ее подругами – морфинистками, кокаинщицами, и прочим сбродом. В общем, с элитой спорил я.

– Они же женщины!

– Они уже давно не женщины.

– А кто? Мужчины?

– Они же вашего Василия перепьют. И мозг у них давно в кашу превратился. Ты только вчитайся в их бредни! И это они называют «женским» романом! «Легкая литература»! Каковы? А?

– Тебе не нравятся очень любовные романы?

– Романы нравятся. Очень любовные – тоже.

– Так в чем же дело?

– В дозах их «вдохновения». Я бы давно издох, а они еще книжки при этом пишут!

– У них просто очень богатый внутренний мир.

– На пару миллионов долларов...

– Что?

– Внутренний мир. Обогатили они его за эти годы разной гадостью типа той, что в портсигаре.

– Тебя это волнует? У нас каждый второй такой. А в независимой прессе – каждый первый. И писатели устремились за ними. Вон уже черновики принялись публиковать один за другим.

– Один парень как-то сдал редактору ворох разрозненных записок. Даже на салфетках и туалетной бумаге. Его вся наша интеллигенция до сих пор перечитывает. Какая книга вышла!

– Так это у них в Америке. У нас не дотягивают.

– А как же Василий Окненякул?

– Косноязычный бред доморощенного фельдшера.

– Ты не права. Он неплохо пишет.

– Не плохо, а очень плохо. Трехгрошовые романы и я писать могу.

– И где они?

– В помойке.

– Где та помойка?

– В моем подсознании. Что ты пристал ко мне? У меня непереносимость отечественных бумагомарателей местного пошиба. Один написал слезливую истории о том, как какой-то шизофреник старушку топором порешил, а после на этой почве сошел с ума и прикончил еще полгорода в извращенной форме. А потом жандармы его распяли на главной площади. И все кончилось массовым жертвоприношением парнокопытных животных на улицах Москвы. И это финал? Это финал?!

– Это очень хороший финал.

– А вот эти вот бредни о патруле? «Потупив взор, мы крутим руль. Берегись маньяк – ночной патруль!». И конца не видно этому многотомнику.

– А что по этому поводу думает Лев Николаевич?

– А Лев Николаевич на даче устроил пасеку. У него очень правильные пчелы делают очень правильный мед. Так что ему не до современной литературы. Ну, ты понял, да?

– Пчелы... И этот туда же. Эпидемия. – Дай ты старику отдохнуть от жизни мирской.

– Но пчелы...

– Адаптация пчел – дело сложное и хлопотное. Тебе не понять.[4]

– Да не так уж я и стар.

– Ты как вино.

– С годами все кислее?

– Нет, с годами расцветаешь, как вкусовой букет какого-нибудь Chablis.

– О Франция! О парижанки!

Карл мечтательно уставился в потолок.

– Так, с материалом у нас что?

– Ты опять завел старую пластинку?

– Мне-то все равно, а тебе влетит. Вот увидишь!

– А давай позвоним Апельсинову и Коршенову?

– И что мы им скажем?

– Пригласим на марш.

– И?

– Обоих. В одно и то же время и место.

– Они же убьют друг друга. Чего стоит лозунг Коршенова: «Moscow for all»! [5]

– А чего стоит лозунг Апельсинова: «Niggaz for all! Collect and share»! [6]

– Мне кажется, они оба наркоманы...

– А мне не кажется – я знаю.

– И эти люди...

– Да, эти люди вершат судьбы толпы, да, эти люди крутят народом, разжигая братоубийственную. А чем им еще себя занять? Алкоголем? Скучно. А так хоть повод есть. К тому же под любое резонансное убийство всегда можно организовать шествие. А там хоть трава не расти. Убивай, жги, грабь – все одно всех в кутузку.

– И дубиной по башке.

– И по почкам.

– И по печени...

– По всей конституции.

– Им себя не жалко?

– А зарплату отрабатывать кто будет? Я вот тоже недаром свой хлеб ем. Думаешь, приятно писать обо всех этих светских львах и львицах во главе с этим любителем niggaz? Наверное, считаешь, мне нравится копаться во всем этом?

– Зачем ты пошла в журналистику тогда?

– Любопытство сгубило кошку.

– И не только кошку. Гречкина вот сгубила.

– И меня губит.

– Тебя чахотка губит, алкоголь и сигареты.

– Мне уже все равно.

– А...

Неожиданно в прихожей раздался телефонный звонок.

– Я сейчас.

Карл молча проводил меня взглядом.

В прихожей телефон разрывался от трелей. И кому неймется в этот выходной праздничный день?

Делать нечего – сняла трубку.

– Алло?

– Привет, Оленька, солнце мое. Это я – твой начальник. Помнишь меня?

– Вениамин Николаевич, Вы ли это?

– Я, голубушка. У меня для тебя пренеприятное известие. У нас минус один госпиталь. [7]

– Как?

– А вот так.

– Когда?

– А шут его знает. Ты же знаешь, что у них там полный бардак и безвластие.

– Кто?

– Граф.

– Граф?

– Тот самый. В общем, убит. Генерал Ермолаев тяжело ранен. Кто с кем воюет – непонятно. [8]

– А я тут причем?

– А ты у нас поедешь... Куда ты у нас поедешь? Правильно! Никуда! Сиди дома, и даже думать не смей высовывать нос на улицу.

– Почему?

– Ты у нас как? С мозгами или без? У нас же народные волнения с завтрашнего дня. Марши, шествия, демонстрации. Коршенов звонил. Говорит, что митинг проведет.

– А Апельсинов?

– Какой Апельсинов? Ты что? Это вчерашний день. Вот Лененид... Короче, с завтрашнего дня все полосы мы занимаем под народный праведный гнев. И не спорь! Твоя светская хроника на ближайшую неделю никому не сдалась. Тут происходят вещи посерьезней. Крестьяне бастуют – толпами ходят. Ты где живешь?

– В Москве.

– А, в Москве. Да, Москва не Россия, но нужно же быть в курсе событий! Жандармы тушат отдаленные губернии, гнев народный унимают, а ты?

– Что я?

– Апельсинов, Апельсинов, – передразнил меня начальник.

– Ладно.

– Что ладно?

– Ваше слово – закон.

– И завтра чтобы дома сидела!

– Хорошо.

– И сиди тихо. Я не хочу потерять ценного сотрудника.

– Меня, что ли?

– Тебя, голубушка, тебя. Тебя всем жалко, чахоточную такую. Охрана не бьет, министры жалостливо смотрят. Любят тебя, жалеют. Материал ценный подкидывают.

– Да пошел ты, Веня...

Короткие гудки.

Пожалел волк овцу...

Вернувшись на кухню, я застала Карла, смакующего дольку лимона. На столе стоял графин с коньяком и рюмка.

– Кто там был? – живо поинтересовался Карл.

– Товарищ «Вэ».

– Чего хотел?

– Да волнения, говорит.

– Волнения?

– В отдаленных губерниях.

– Ах, вот оно что. Да, слышал. Поэтому и пришел. А ты не в курсе?

– Нет.

– И хорошо.

– У нас минус один госпиталь. Генерал тяжело ранен, граф убит.

– Слышал... – как-то странно произнес Карл.

– И?

– И все. Политика – грязное дело. Не суйся туда, Оленька. Побурлит, побурлит, да успокоится.

– А если революция?

– А мы на вашу революцию – контрреволюцией. И черкесов с шашками!

– Ты серьезно?

– Сам не знаю. В голове шумит – обстановку трясет. Выкинь из головы плохие мысли. Давай штормящего порошка? А? И к ужину начнем готовиться.

– «Вэ» сказал дома сидеть.

– Вот пусть и сидит. Может, ко мне?

– У тебя слишком претенциозно, поверхностно и педантично.

– Тогда у тебя останусь. Подстрахую, если что. Вдруг там волнения какие?

– У нас из всех волнений – кошка окотилась недавно. Котят раздали в добрые руки. Кошка на ПМЖ у старушки. Еще интеллигент Иеримей с лестницы упал...

– Знаю я, как он упал.

– Вот видишь?

– У тебя сигареты есть? – А как же тонус?

– У меня тонуса на три жизни.

– Держи.

Я достала из кармана теплой кофты пачку и положила на стол.

– О, Rodopi!

– С длинным фильтром.

– Божественно.

Чиркнула зажигалка. Терпкий дымок заструился по кухне синеватым шлейфом.

– Да, умеют же делать... – задумчиво протянул Карл.

– Да... – согласилась я в ответ.

– А давай рогаликов закажем?

– Рогаликов?

– Вообще ужин закажем?

– Значит, я зря продукты закупала?

– Ну... – затянул Карл, поправляя воротник своей накрахмаленной белоснежной рубашки.

– Цыпленка разогреть можно. Он вкусный. Рогалики со вчерашнего дня в пакете в тумбе. Запеканку из картофеля, мяса и сыра только в духовку засунуть.

– Я тебя обожаю...

Я хотела сказать что-то в ответ, но удушливый кашель рваными комьями заполнил горло. Кровь тонкой струйкой полилась изо рта на пол. В глазах потемнело. Я упала на колени, да так и застыла. Легкие разрывались от жара. Каждый вдох давался с трудом, а каждый выдох каленым железом прожигал грудную клетку. Сердце бешено колотилось. Мое сердце с каждой минутой набирало обороты, а я все ждала, когда оно, наконец, разорвется. В следующий момент из горла раздался душераздирающий хрип. Последнее, что я увидела, – испуганное лицо Карла. Впервые он не улыбался...

***

– Доброе утро, – прозвучал незнакомый женский голос у меня над ухом.

– Доброе...

– Напугали Вы нас, Ольга Йозефовна. Ох, напугали.

– У меня бывает такое...

– Ничего, все позади. Если бы не Карл – Вы бы справили Рождество в сырой землице.

– И на моих костях археологи танцевали бы pogo-dance? – откашлявшись, прохрипела я.

– У Вас еще есть силы шутить? Невероятно!

– Кто вы?

– Любовь Михайловна Беттельгейзе – врач.

Я попыталась приподняться, но силы окончательно покинули меня. Я уронила голову на подушку. Из груди вырвался сдавленный стон. В следующую секунду надо мной склонилась бледная рыжеволосая женщина в очках. Над ее головой сформировался нимб из фиолетово-красно-желтых разводов.

– Вы ангел? – только и смогла выдавить из себя я.

А потом была темнота.

То и дело до меня доносились обрывки слов. Два голоса наперебой о чем-то спорили. О чем? Сложно сказать. Какой-то бессвязный бред мужского и женского голосов. Звенящее это, казалось, вот-вот разорвет мои барабанные перепонки. И вдруг все стихло. Начался полный штиль. Стало спокойно и тихо.

– Как она? – донеслось до меня издалека.

– Кризис миновал.

– Жить будет?

– Будет.

– Как долго?

– Дольше, чем возможно. Я не понимаю, как она эту ночь пережила.

– Скажи прямо. Мне важно знать.

– Я не Бог, а врач. Я не медиум, духов вызывать не умею. Они знают точно. Я же могу сказать одно – она пережила эту ночь, а, следовательно, переживет и следующую. Жар спал. Смотри, как сладко спит. Тихо, не шуми. Ей нужен полный покой.

– Хорошо.

– И другой климат. Холодная немытая Россия за окном – не лучшее место для нее.

– Что ты предлагаешь? – Я предлагаю отправить вас обоих в Эдинбург – второй по величине город Шотландии. Там есть хороший диспансер... Новый.

– Она не согласится.

– Согласится. Я с ней поговорю, и согласится.

– Ты думаешь?

– Посмотри в мои честные глаза.

– Нет ничего тяжелее твоего взгляда. Не дави на меня. Ты же знаешь, что у меня от тебя мороз по коже. И если бы не Ольга, я тебя вряд ли позвал. Скорее Ад замерзнет.

– Я врач. Это моя работа. То, что у тебя мороз по коже, – твои проблемы.

– Я боюсь тебя. Никогда не знаешь, что ты выкинешь в следующий момент. Ты и убить можешь...

– Поверь, не только могу. Первым делом меня учили убивать, а уж потом спасать жизни.

– И после этого ты считаешь себя нормальным человеком? И думаешь, что рядом с тобой можно быть спокойным?

– Да. Ведь это – моя работа.

– Закрыли тему. Когда можно брать билеты?

– Ближе к лету. Не раньше июня.

– А если она не согласится? Я же ее знаю.

– Будет мне тело для опытов.

– Это не смешно.

– А кто сказал, что я шутила?

– Ты – бездушный циничный монстр.

– Издержки профессии. Все мы всего лишь биологический материал. Бесполезная субстанция в поисках смысла своего существования. Ей уже будет все равно, а мне нужен рабочий материал. Я хирург как-никак.

– Уговори ее.

– Это не проблема. Она девочка взрослая – все сама поймет. Я даже вам билеты куплю.

– Это так великодушно...

– Великодушно то, что я пришла. Я же клятву давала. Как тут бросить умирающего ближнего своего? – Спасибо тебе. Если бы не ты...

– Если бы не я – она была бы мертва.

– Что дальше надо делать?

– Вот порошки. Каждый в пакетике своего цвета: розовый – три раза в день, синий – один раз натощак, а желтый – на ночь разводишь в половине стакана теплой воды. А вот эти пилюли в обед. И не забудь этот ингалятор. Пусть дышит, как только начнется приступ кашля. Дышит глубоко. Когда кончится, я принесу новый.

– Угу...

– Сваришь мне кофе? Я третьи сутки на ногах без сна. Мне без кофе никак. Как раз проснется твоя боевая подруга.

– Поговори с ней...

– Поговорю. Иди. И дверь закрой – сквозит.

Дверь хлопнула.

– Ты все слышала? Да, ты. Я к тебе обращаюсь, Ольга. Ничего не говори. Тебе пока лучше не напрягаться. Так вот, слушай внимательно. Если ты не поедешь в Эдинбург, то протянешь от силы до октября. И это в лучшем случае. В худшем – ты умрешь в мучениях, не дожидаясь сентября. В агонии мучительной и долгой. Будешь молить меня убить тебя, но я этого делать не стану. Я буду наблюдать, как на протяжении трех-пяти дней ты будешь захлебываться кровью и биться в судорогах. Ничего личного. К тому времени ты будешь согласна стать моим подопытным экземпляром, будешь готова на все, чтобы прекратить свои муки. А когда ты все-таки отмучаешься – я тебя аккуратно вскрою и изучу. Разложу тебя по баночкам-скляночкам, разолью по пробиркам. А из черепа сделаю красивую подставку. Будешь у меня украшением рабочего стола. Выбор за тобой.

Что ж, предлагаю немного расслабиться. Я уже выпила коньяка, и меня тянет петь. Так всегда со мной бывает после алкоголя. Именно поэтому я не пью. Но сегодня я сделала исключение. Надо же было отметить твое внезапное воскрешение. Да, сильно не дергайся. Я тебя немного порезала. И пей аккуратно! Не хватай кипяток – дай остыть. У меня больше нет запчастей для твоего горла. Эх, если бы ты только знала, как я за эти дни с тобой намучалась. У меня, знаешь ли, тоже были планы на Рождество. Да и к лучшему все. Спи. Утро вечера мудренее. Я буду тут рядом в кресле дремать. Если что – буди. У меня сон чуткий. Ты не против того, что я воспользовалась твоим теплым пледом? Надеюсь, что не против...

Я лежала на постели в полном мраке. Шторы были плотно задернуты. Сложно было понять: день на дворе или вечер. Время для меня перестало существовать. Да и я, как мне казалось, не существую. Я всего лишь иллюзия – смешная, малопонятная, выдуманная мной же. Я лежу на постели и снюсь сама себе. И все, что есть за пределами моего сна, – туманная неизвестность. Мое мясное тело окутала знобливая неопределенность. Где-то позади остался очередной бездарно прожитый год. Все, что мне остается, – пережить ночь после Рождества. У меня нет ни прошлого, ни будущего. Оно стерлось за эти дни. Если бы оно было мылом, то его вряд ли хватило бы даже на самую короткую веревку.

Пожелтевшие листья давно покрылись промерзшей водой. Смерть незримо сидит у моего стола на ворохе истлевших писем. Или, быть может, это голос моей спасительницы разлегся в кресле под теплым шерстяным пледом? А ворох писем – всего лишь бессмысленная бумага из давно минувшего прошлого? Самое смешное, что это все, что останется после меня, это все, что возьму я с собой. Прощайте, дорогие друзья. До завтра. Ведь завтра обязательно наступит. Пусть и без меня.

__________________________

[1] Pogo-dance – популярный молодежный танец. Из разных источников стало известно, что pogo – танец, ассоциирующийся с ранним панк-роком и состоящий в подпрыгиваниях на месте, как правило, с выпрямленной спиной, соединёнными ногами и руками, прижатыми к туловищу. Назван в честь прыгательной палки пого-стик, на которой можно исполнять подобные движения.

[2] Международная пластиковая карта первого немецкого банка.

[3] Полусинтетические наркотические вещества стали популярны в России в конце 1845 года. И держались вплоть до 1887 года.

[4] Адаптация пчел – модная тенденция 1885 года. Метод адаптации пчел для подсобного хозяйства впервые был открыт в 1883 году неизвестным (по понятным причинам) кибернетиком-натуралистом. Метод заключается в обработке пчел специальными химическими веществами, благодаря которым мед получается не только разноцветным, сладким и питательным, но еще и галлюциногенным.

[5] Москва для всех

[6] Не переводимая игра слов.

[7] См. рассказ «Partia o muerte»

[8] К 1885 году ситуация на всех фронтах «империалистической войны» зашла в тупик. Между тем Германия продолжила сохранять нейтралитет из-за первого немецкого банка, которому война была крайне невыгодна.

Поезд до Эдинбурга (Часть II)

На дворе конец июня. Жаркое лето только начинает набирать свои обороты, сжигая все на своем пути. Лесные пожары окружили изможденную Москву плотным кольцом. Едкий дым густой завесой перекрыл подступы к городу. День-другой – и станет нечем дышать. «Синяя борода», рожденная заревом пожарищ, прорвется через шлагбаумы и без спросу просочится в каждый дом. Тогда хоть капитулируй, хоть беги прочь из этого проклятого места куда глаза глядят. Не ровен час, грянет очередное сожжение города назло врагам, как когда-то. Знаменитый большой лондонский пожар 1666 года покажется нелепой детской забавой. Кажется, что Храм Христа Спасителя вот-вот заалеет, будто Собор святого Павла. А следом за ним огонь поглотит близлежащие дома терпимости. И все эти люди в парче, эти вульгарно размалеванные продажные леди сойдутся в едином порыве бегства крыс с тонущего корабля. Будет слышен пронзительный визг, чьи-то крики и проклятия. А ярко-красные языки пламени будут облизывать строения. Москве не впервой пылать. Особенно в такую знойную пору. Если что-то не предпринять, то и мне гореть в этом импровизированном летнем аду. Неделя-другая – и...

– Мы уезжаем, – холодно сказал Карл, с интересом листая новый выпуск журнала «ЧипадроссЪ». [1]

С отстраненным видом он сидел за кухонным столом. Перед ним стояла недопитая чашка черного кофе, а рядом на тарелке лежал надкушенный рогалик, из которого вытек практически весь клубничный джем. На Карле была надета белоснежная рубашка, теперь украшенная красными пятнами от джема.

– Ты рубашку испачкал, – сказала я в ответ, с трудом сдерживая кашель.

– Мы уезжаем, – повторил Карл. – И немедленно! Из этого духового шкафа, из этого подгоревшего на солнце мегаполиса. И не перечь! Билеты привезут в течение двух часов. – А меня спросить?

– Тебя я спросить не успел. Извини.

– И куда мы едем?

– В славный город Эдинбург.

– Да, я помню. Ты хотел отвезти меня на лечение, – прокашлявшись, выдавила из себя я.

– Можешь не лечиться. Я не заставляю. Но в таком случае на цветы на могилке не надейся.

– Я согласна. Поехали. Мне нужно развеяться. Тем более отпуск пропадает.

– Другое дело.

Я села напротив Карла и зашлась очередным приступом кашля. Зажатый в руке платок был темно-бардовым от крови.

– Ну, тише, тише. Скоро мы вырвемся из этого летнего зноя. Потерпеть осталось не много. Давай собираться. Я, например, свои вещи уже собрал.

– Что-то чемодана не вижу.

– А зачем мне чемодан? Запасной костюм и сменная пара белья и в твой влезут. Бритвенные принадлежности: станок и мыло – умещаются в кармане. Тем более что мылом можно разжиться в поезде.

– И полотенцами.

– И полотенцами!

– Ты еще ложки и подстаканники утащи в качестве сувенира.

– Не одобряешь мелкое воровство?

– Тебе не идет.

– Ладно, возьму твое. С запахом сирени.

– Бери. Не жалко.

– Вот и ладушки. Иди собирай чемодан. Или лучше иди сядь где-нибудь в тени, а я сейчас кофе допью и приду.

– Рубашку потом новую одень. Или поедешь весь перемазанный вареньем?

– Чертовы рогалики, опять испачкался!

– А ты их не ешь.

– Завтрак без рогалика – не завтрак. Это как яичница без бекона, сосиски без томатного соуса, кофе без кофеина...

– Это как резиновая женщина...

– Теперь ты меня понимаешь.

– А ты гурман.

– Я люблю получать удовольствие от еды, а не бездумно насыщаться, как дикарь.

– Ты делаешь из еды культ, а это смертный грех.

– Когда придет время, я извинюсь за свое поведение.

– Поздно не будет?

– Отнюдь. Я каждое воскресение жертвую на храм и не спрашиваю, откуда у святого отца новый автомобиль премиум класса.

– Откупаешься? И не стыдно?

– Ну, им же не стыдно напротив храма открывать дом терпимости, а почему мне должно быть стыдно за красиво сервированный ужин, завтрак или обед?

– Как эти вещи связаны друг с другом?

– Эти вещи оскорбляют мои религиозные чувства.

– Ты атеист.

– У меня тоже есть религиозные чувства.

– Допивай свой кофе, а я буду ждать тебя в комнате, с чемоданом наготове.

С этими словами я поднялась со стула и вышла из кухни прочь.

– В журнале «ЧипадроссЪ» всего шестьдесят страниц! – донеслось мне вслед. – Как раз на полчашки кофе.

– Если что, дочитаешь в такси. К тому же за завтраком вредно читать желтую прессу отечественного разлива. От переизбытка желчи может открыться язва, – уже из комнаты крикнула я Карлу.

– А у меня нет язвы, – услышала я его голос.

– От этой макулатуры обязательно появится, – крикнула я в ответ.

Чертов кашель, накинулся на меня с новой силой. Я обессилено упала в кресло, беспомощно сотрясаясь от очередного приступа.

– Я сам соберу чемоданы! От тебя пользы сейчас... никакой, – снова послышалось из кухни, но я не стала отвечать.

Через пятнадцать минут Карл уже бодро скидывал мои вещи в большой саквояж, ибо чемодан для этой цели оказался непригоден. Сырость, плесень и моль сделали свое черное дело, поэтому он отправился на помойку.

Карл небрежно скомкал пару моих выходных платьев и запихал в сумку. Следом отправился очередной черный костюм и пара галстуков красной расцветки. Далее туда легли мыло, пара склянок с одеколоном, пузырек лауданума, пара зубных щеток и коробочка с мятным зубным порошком. Да собственно и все.

– Все, что нужно, купим там, – резюмировал Карл. – И не надо на меня так смотреть. Я не люблю путешествовать с грудой чемоданов, как барышня из благородного семейства купцов. Нужно быть налегке. Это всем облегчает жизнь.

– А есть в дороге мы что будем?

– Ты издеваешься? – изумился Карл. – Ты меня за идиота держишь? Или ты думаешь, мне не по карману билет бизнес класса? Или предлагаешь, как крестьянство, трястись в ржавых грязных вагонах без каких-либо удобств?

– Нет, я...

– Тогда не задавай глупых вопросов. В любом поезде бизнес класса есть вагон-ресторан с хорошей кухней. Только лично мне в такую погоду не до еды. Я еле с рогаликом разделался. Сейчас бы побольше ледяной минералки, имбирного мороженого и купе с кондиционером. Сюрприз – это все будет!

– Билет тебе стоил целое состояние. Выигрыш в лотерею?

– Ну нет. Я не верю облигациям государственного займа, равно как и различным мероприятиям, где обещают деньги, практически не прося ничего взамен. Скажем так: у меня скончался очередной богатый дядюшка. Все.

– Ты их банками солишь? – отхаркивая очередную порцию крови, поинтересовалась я.

– Я их трупы в подвале складирую. Они находятся аккурат между сокровищами ацтеков и пиратским сундуком с золотыми дублонами. Как-то так. И я каждую ночь провожу страшный ритуал по вызову очередного богатого родственника из небытия.

– И все-таки откуда у тебя деньги?

– Тебе это важно?

– Как бы да. Я не хочу оказаться в руках преступных элементов или кого хуже. Так откуда?

– Накопления. Я пару лет назад хорошо зарабатывал на государственной службе. Вот теперь уничтожаю остатки былого великолепия. Не бойся, все честно.

– Как-то слабо верится.

– Деньги мои. Негоже тебе их считать в моем кармане. Мне средства позволяют съездить летом в Эдинбург. И не одному, а с тобой. А ты лезешь в бутылку и все усложняешь. Оставь свои журналистские штучки. Лучше напиши, откуда у новоназначенного пастора новая машина, – съехидничал Карл.

– У него умер очередной богатый дядюшка, – парировала я.

– А я думал, это все алкоголь и табак, подаяния на храм и все такое.

– Ты же не спрашиваешь, откуда у пастора...

– Спрашивать – твоя работа, – перебил меня Карл. – А я – тварь дрожащая.

– Но жертвуешь на храм.

– Иначе мне вход в высшее общество заказан. Быть меценатом модно. Помогать африканским детям, прощать миллиарды долларов сирым и убогим странам, натужно думать о проблемах бытия... Я играю по их правилам. Не более. Мне хочется видеть на столе не ломоть черствого хлеба, а запеченную курицу.

– А как же голодающие дети Африки? – наигранно удивилась я, то и дело кашляя.

– Скажи честно, тебе до них есть какое-то дело? Или ты просто спрашиваешь?

– Просто спрашиваю. Мне до Африки как до Коршенова с Апельсиновым, их никчемных маршей и всей этой мышиной возни под кроватью.

– Вот и мне нет дела до Африки.

– Тогда смысл?

– Помогать ближнему своему удобнее на расстоянии. Это облагораживает.

– А как же наши некормленые дети?

– А как же ревизия и утомительные, мучительные финансовые отчеты? Ты что? И как только в журналистику попала? Как ты вообще выживаешь в этом жестоком мире, тепличное чахоточное растение?

– Спасибо за комплимент.

– Это не комплимент, а мой непредвзятый реализм. Ты не знаешь правил игры, но играешь. Ты словно самоубийца, ищущий заветные девять грамм свинца. Зачем?

– Мне в отличие от тебя уже нечего терять.

На миг мне показалось, что Карл изменился в лице. – Через десять минут нам нужно быть у парадного входа с саквояжем в руках. Такси подъедет именно туда. Собирайся. Я жду тебя внизу.

С этими словами он опрометью кинулся к выходу. Дверь со скрипом растворилась. Громкий хлопок. Шорок обсыпавшейся штукатурки. Тишина.

Делать нечего, надо собираться.

Пошатываясь, я поднялась с мягкого уютного кресла и принялась за сборы. Из шкафа было извлечено серое легкое платье прямого кроя без рукавов с ассиметричным подолом, зауженной талией, скромным вырезом на спине и кружевными вставками по бокам. К нему я подобрала серые лакированные туфли-лодочки и забавную шляпу «клоше» с узкими опущенными полями. Последний штрих: химическим карандашом рисую на каждой ноге по тонкой линии, будто это шов капроновых колготок. А что делать нищеброду с такими заоблачными ценами на капрон?

С этими мыслями выхожу на лестничную площадку, где сталкиваюсь нос к носу с интеллигентом в потертом пиджаке «тройка», сине-зеленых брюках, которые ему велики на пару размеров, лимонного цвета туфлях и фетровой шляпе им в тон. Как же его зовут? Не помню. Таких людей быстро забываешь. Карма у них такая.

– Ой, извините, Оленька. Я не знал, что Вы выходите. Простите, нижайше прошу. Поверьте, мне так неловко, – поправив пенсне, начал распинаться этот странный бородатый мужичонка без индивидуальности и возраста.

– Все хорошо. Не волнуйтесь.

Бегом спускаюсь по лестнице, оставив незадачливого вечного студента в растерянности.

Выпорхнув из подъезда, обнаруживаю Карла, запрыгивающего в такси.

– Мы уже опаздываем, – выпалил он.

– Ты побегай в туфлях на каблуках по лестнице, а я на тебя посмотрю.

– Я предпочитаю теннисные тапочки. Поехали!

Следом за Карлом быстро запрыгиваю в автомобиль.

Такси – самый дорогостоящий вид транспорта в Москве. Его могут позволить себе лишь богатеи, бандиты да чиновники среднего пошиба. Ну, и Карл. Ведь он у нас большой оригинал.

Тысячу лет не ездила на такси. Последний раз это было лет восемь назад, не меньше. С тех пор все изменилось. Такси больше не какая-то там скрипящая ржавая колымага без роду и племени, а Voisin C28 Ambassade Sedan. [2]

Первое, что впечатляет, – отделка салона: белоснежная кожа сидений и приборная доска со вставками из черно-серой кожи и красного дерева. Конечно же поражает воображение радиоприемник последней модели (он же проигрыватель третьего слоя кодирования звуковой дорожки MPEG, прозванный в народе MP3)[3] и стерео система.

Я не любительница дорогих авто. Более того, я в технике подобного плана разбираюсь как свинья в апельсинах. Но после обзора поездки самодержца на желтом, «цыплячьего» цвета, Voisin C20 пришлось научиться разбираться. И в этих самых Voisin'ах, и двенадцати цилиндровых двигателях, которые состоят из двух шести цилиндровых. Про три заглохших по дороге авто я вообще молчу под подписку о неразглашении государственной тайны. Несмотря на это, на такой автомобиль любо-дорого посмотреть. Не столько любо, сколько дорого, но кого волнуют такие мелочи?)

Из колонок ревет: «I can't wait for you to shut me up, and make me hip like badass. I can't wait for you to shut me up. Shut up!».[4]

Наверное, за рулем молодой представитель российского альтернативного мейнстрима. Да, так и есть. Водитель двадцатилетний паренек в синей ливрее и такой же форменной фуражке, из-под которой выбиваются благоухающие шампунем смоляные патлы. На его переносице блестят элегантные очки из тонкого благородного металла, который обрамляет толстые сиреневые стекла. Водитель долговяз и необычайно бледен, как все бывшие наркоманы его возраста. Даже бледнее меня. На его лошадином лице уже пробились редкие черные усики и небольшая курчавая бородка. Он чем-то похож на недавнего вечного студента, но только более высокомерен, нагл и нарочито груб. Таких парней любят брать на работу в таксомоторные парки. Они – тертые калачи: и за себя постоять умеют, и без чаевых не остаются, и, вопреки здравому смыслу, умеют понравиться пассажирам.

– На вокзал! – скомандовал Карл, чуть ли не срывая голос в крике. – Будет сделано, ваше благородие. Музыка не мешает?

– Нет! – заорал Карл. – То, что доктор прописал. Гони!

И мы поехали. Я бы даже сказала, полетели. Машина с ревом рванула с места, распугав всех, кто находился в непосредственной близости от автомобиля: кошек, сварливых старух, дворника и управдома.

– Пошла, залетная, – констатировал водитель, уставившись на дорогу.

Музыку он все-таки сделал в разы тише. Так, на всякий случай. Видимо, мое бледное уставшее лицо рассказало больше, чем следует.

Из колонок доносится: «Die, mother fucker, die, die, mother fucker, die!».[5] Да, то, что доктор прописал.

Я смотрю в окно, а Карл читает свой мерзкий «ЧипадроссЪ». За окном летний зной раскаляет крыши домов, плавит асфальт и высушивает попавшуюся под руку растительность. То и дело на глаза попадаются цинковые коммерческие лотки, за которыми сидят изнывающие от жары продавцы – сморщенные старики и старухи, продающие разную недорогую безделицу, произведенную в Китае. На втором месте после лоточников идут бичи и иные подозрительные криминализированные элементы. Иногда среди этих раскрасневшихся лиц попадается какой-нибудь гусар, благородная девица или какой завалящий государственный служащий, случайно забредший на этот плавящийся кусок улицы.

И конечно же бесконечные клубы пыли. Сухой раскаленный мелкий порошок из размолотой в муку дорожной пыли и цветочной пыльцы, так искусно забивающий легкие. Хорошо, что машина оборудована климат контролем, а окна плотно задраены. Иначе мне можно было бы смело попрощаться с этим неприветливым разгоряченным миром.

– Как ты можешь читать (это) эту мерзость? – не выдержала я.

– Какую? – не отрываясь от чтения, безучастно отозвался Карл.

– Ту, что ты держишь в руках, – зло проскрипела я.

– Это не мерзость, а патриотический журнал.

– Это мерзость, – прорычала я.

– Это любовь к Родине! – откинув в сторону журнал, с нравоучительным видом изрек Карл.

Было непонятно, шутит он или говорит серьезно. Его добрые глаза саркастично горели, а уголки рта изогнулись в хитрой улыбке.

– Ничего ты не понимаешь в патриотизме, Оленька. Ни-че-го.

– Зато ты понимаешь!

– Я тоже не понимаю. Но мне нравятся статьи Ильи Табличенко. Хорошо пишет. Один из лучших представителей русской патриотической журналистики. Намного лучше этого выкидыша отечественного бумагомарания Андрея Газонова, который, к слову, работает в этом же чипадросском журнале. Газонова не спасают и его две тысячи пятьсот статей. Даже известный журналист с распространенной фамилией Иванов не дотягивает до уровня Ильи.

– Мне кажется, что они все там не в своем уме.

– Это ты зря. Не суди весь журнал по паршивой овце Газонову. Он ярко выраженная завистливая падаль, которую даже вороны клевать не будут. Но Далибор Иванов и Илья Табличенко – совсем другое дело. Илья вообще создал новый стиль ведения репортажей.

– Ну да. Чего стоит их фирменное «Bonjour, cher ami!».[6]

– Они к людям с добром, и люди к ним тянутся.

– Особенно к этому безмозглому прапорщику Газонову. Понимаю, какой народ – такие и кумиры. И ведь есть к кому тянуться. – Глупая ты. Журналу нужен паяц, иначе рейтинг стремительно падет. Тебе ли не знать?

– Теперь у нас рейтинг любой ценой? Он же общественно опасен, агрессивен, туп, неряшлив. Газонов ест во время каждого интервью. Меня тошнит от одного вида его набитого едой рта. Он даже на телевидении жует при ответе на вопросы коллег. Это омерзительно!

– Хлеб и зрелища в одном флаконе.

– И ведь никак не подавится.

– Он жалкая, никому ненужная тень Ильи. Успокойся.

– О, вижу у тебя новый кумир. Идол! Поклоняешься?

– Читаю.

– А этот Иванов? Он же провокатор первостатейный.

– Интеллигентный провокатор.

– Ну да, ну да.

– Как-то скептически звучит.

– Мне не нравится этот цирк с карточными играми и продажными женщинами.

– А кому нравится?

– Тогда зачем?

– Без них скучно. Они разбавляют поток всей этой безысходной черноты, что штампует твоя дурно пахнущая газетенка.

– Я не вправе обсуждать политику газеты. Ты же знаешь.

– Понимаю. Корпоративность, мобильность, винтики и гаечки, бизнес-процесс, креатив.

–Подписка о неразглашении...

– Подписка о передаче всех авторских прав газете...

– Подписка о передаче души дьяволу...

– И другие подписки...

– Вот поэтому я не вправе обсуждать политику газеты. Думаю, в твоем патриотическом журнале такая же ситуация.

– Неважно. Их читать намного интереснее. Они, в отличие от Апельсинова, не маршируют по площадям. В отличие от вашего брата, не шагают вместе со всеми этими странными людьми, записывая каждый их шаг. Они пишут для народа, а не для власти. И народным языком. Русским!

– Матерщина и нецензурщина.

– Ты не народ! Ты журналист!

– Я пишу для народа.

– Ты пишешь для рефлексирующей интеллигенции, а они – для простого русского народа, которому доступна хоть толика грамоты.

– Я отрабатываю свою зарплату. Они отрабатывают свою. Народ счастлив.

– Да, вы все молодцы!

– Да, мы повелители народа, мы лучше народа, но в целом такой же народ – соль земли Русской!

– Публика в восторге! Люди вообще любят тех, кто все отрицает, глумится и срывает покровы. Ну, или как ты – копается в корзине с грязным бельем...

Я ничего ему не ответила. Что тут отвечать? Зачем оправдываться, мол, так получилось, так выстроились планеты, карма не та, да и вообще, моей вины здесь нет, и во всем виноваты они – плохие люди, сидящие в кожаных креслах, а я всего-навсего винтик в этой безумной бумажной мясорубке. Не стала ему объяснять все перипетии глум-журналистики, где основной девиз: «Show must go on!».[7] И что в этом entertaiment journalism [8] я словно крыса с вживленными в мозг электродами. Зачем? Стоит ли игра свеч, когда все это невозможно уместить в простой, но в то же время очень сложной теории о том, что человека влечет не только к жизни, но и к смерти. Смерти во всех ее проявлениях, а не исключительно в банальном физическом самоустранении. Что умирать можно не только от чахотки, но и от ежедневного копания в этой смердящей помойной куче с красивой этикеткой «светская жизнь». И я умираю каждый раз, когда пропускаю через себя всех этих абортированных жертв «связи с общественностью».

Куда проще промолчать, тупо уставившись на дорогу, чем продолжать бессмысленный разговор о пользе тех или иных винтиков в управлении толпой. Народная масса бездумна, агрессивна и слепа. Она примитивна, и не в состоянии понять всей глубины нашей не такой уж веселой действительности. Все эти желтоватые куски бумаги – всего лишь очередной гвоздь в гроб общественного самосознания. А эта борьба против всех делает наши страдания неизбежными и неотвратимыми.

Весь оставшийся до вокзала путь мы провели в гордом молчании.

Из колонок бодро звучит: «Samayon sugata wa sanagara rumba, yoromeku sugata mo mechakucha rumba...» [9] Машина мчится вперед на всех парах, то и дело уходя в занос на поворотах. Музыкальное сопровождение как нельзя лучше подходит под стиль вождения водителя. Неспроста каждый водитель подбирает своеобразную звуковую дорожку под свою манеру управления авто, чтобы во всем было согласие и стиль.

Спустя двадцать минут мы уже стояли перед стеклянными дверями вокзала, который был выполнен в безумной смеси стиля ампир и готики. Это было нечто среднее между Собором Святого Вита в Пражском Граде и Казанским Собором в Петербурге: крестовый свод опирается на массивные стены и колонны, аркбутаны и контрфорсы с примесью архаичного греко-римского декора. Так мог выглядеть какой-нибудь замок Кесаря, будь он построен в глубоком средневековье. Но это всего лишь обыкновенный вокзал.

– Пошли, – скомандовал Карл. – У нас в запасе полчаса, но это так мало. Так что поспешим.

– Да, сэр, – сказала я, и в очередной раз зашлась кашлем.

Мне очень хотелось вернуться в такси с климатконтролем и хотя бы минут пять насладиться всеми прелестями свободного, не обремененного пылью и зноем дыхания. Но, увы, такси умчалось в ту же минуту, как мы покинули его комфортабельный салон. (И Карл стал беднее на довольно крупную сумму).

Мы сделали шаг по направлению к дверям. Сразу же сработал датчик движения, и они беззвучно растворились перед нами.

Внутри как всегда многолюдно. Пахнет подгоревшей вокзальной едой и прокисшим творогом. То тут, то там снуют люди с чемоданами. Между ними петляют предприимчивые арабы, нараспев рекламируя свой некачественный и дешевый товар. Много цыган. Изредка в этой толпе мелькают мускулистые афроамериканцы. Эдакие «бро» [10] с Брайтона на побывке в Москве. Все остальные неучтенные граждане нашей многонациональной страны смешались в одну вечно спешащую кучу малу. Непонятно было кто где, зачем и почему. Лишь звякают колесики огромных тележек и чемоданов.

– Нам к четвертому терминалу. А потом можно посидеть в кафе, – озираясь по сторонам, сообщил Карл куда-то в пустоту. Он словно разговаривает не со мной, а с неведомым призраком.

– Не имею возражений, – ответила я.

И мы направились вглубь здания, к самому загруженному терминалу, что был на вокзале. Вопреки моим ожиданиям, возле терминала было пустынно. Лишь уставшая кассирша, охранник, пара скучающих пассажиров с чемоданами и регистратор в строгом красном двубортном мундире с золоченым кантом по борту и нелепой фуражкой на голове.

– Ваш ID, [11] – оживился регистратор, закручивая по-гусарски правый ус.

– Вот наши ID, – одаривая регистратора голливудской улыбкой, сказал Карл и достал две пластиковые карты из левого кармана пиджака.

– Так, Карл Генрихович Бауэр и Ольга Йозефовна Штернберг. Так-так. С какой целью едите в Эдинбург?

– На лечение, – как можно более трагично произнес Карл.

– Так...

– Вот нужные бумаги.

Карл ловко извлек из внутреннего кармана связку каких-то бумаг.

– Проверяйте. У нас все в порядке.

Регистратор взял у Карла документы и принялся изучать. Просмотрев досконально каждую страницу, он как бы нехотя вручил пачку обратно. Его лицо исказила недовольная гримаса, полная разочарования. Он провел наши ID-card через считывающее устройство. Аппарат, черная плоская коробочка с двумя лампочками на верхней стороне корпуса, замигал зеленым светом левой лампочки. Удостоверившись в том, что все прошло успешно, регистратор отпустил нас с миром, вернув карточки обратно.

Через пять-семь минут мы уже заходили в близлежащее кафе «Сказка» – среднестатистическое арабское заведение вокзального типа с претензией на «русскость». Тут и «баба на самоваре», и сам самовар, и связки баранок и кренделей, подвешенные на арке посреди помещения, и всякий хлам в виде древних ржавых утюгов да прялок для интерьера. И конечно же близкий к тошнотворному запах еды. Или это просто мое состояние не давало мне насладиться всеми прелестями русской кухни в восточной интерпретации? Неважно. Мы заказали у мужеподобной тощей официантки в заляпанном жиром фартуке по чашке кофе и принялись коротать время.

Посетителей в кафе было не много: седой старик за столиком напротив, молодая пара чуть поодаль, а где-то в углу – местный запойный. Не густо для кафе, но всяко лучше, чем в других заведениях подобного формата.

Кофе, кстати, был омерзителен. От этого вкуса сгоревших в муках зерен никакая обстановка не спасет. Да, это не кафетерий Франции, да и вязкая прогорклая жижа в надтреснутой фарфоровой чашке совсем не «Frenchcafe» [12].

Разделавшись с кофе, мы пошли прочь, не расплатившись. Не стоит этот кофеиновый яд заявленных в меню денег. Плохой поступок, не скрою. А что делать? Надо идти против системы!

На полпути к перрону хриплые динамики над головой возвестили о прибытии нашего поезда. Медлить было нельзя, и весь оставшийся до перрона путь мы проделали в легкой оздоровительной пробежке.

И вот мы уже вваливаемся в тамбур. Меня душит кашель, а Карла мучает отдышка. С его лица стекают крупные капли пота. И бодрости в его глазах значительно поубавилось. Про свой вид я вообще молчу. Единственное, что меня радует во всем происходящем в данную минуту, – мы уже в поезде.

Эдинбург ждет нас!

***

Паровоз – замечательное изобретение. Зловещая паровая машина, источающая из огромной трубы густые сиреневые клубы пара, свистящая, скрипящая и грохочущая время от времени. А собственно за ним идет сам поезд – сформированный и сцепленный состав из чертовой дюжины вагонов. Нам достался шестой. В девятом вагоне, как и положено, – вагон-ресторан. С десятого по двенадцатый – вагоны для крестьян и малоимущих. Вагон номер тринадцать – для неизлечимо больных, чахоточных, умирающих и уже умерших в дороге. Каждую остановку из проклятого вагона обязательно кого-то сгружают ногами вперед. Мне повезло. Стараниями Карла я еду в комфортабельном вагоне, а в это время кто-то далеко позади нас отдает богу душу. Хрестоматийная жизненная несправедливость во всей красе.

Миловидная проводница расставляет на маленьком столике тарелки с бутербродами и чай. Серебряные подстаканники поражают воображение своим великолепием. А разлитый в граненых стаканах чай навевает воспоминания об Англии.

На проводнице дышит свежестью темно-синяя униформа: приталенный пиджак поверх белоснежной блузки, юбка-карандаш и лакированные синие туфли.

За окном неспешно плывут то утопающие в стремительно желтеющей зелени покосившиеся избушки, то кирпичные здания опустевшей промышленной зоны, то тлеющий лесной массив и бесконечные линии электропередач. Иногда этот идущий по кругу пейзаж прерывается длинными выжженными солнцем полями. Там за окном царит отчаяние и безысходность. Каждая тлеющая соломинка, каждый сгоревший колосок застыли в томительном ожидании завтрашнего дня, который им уже не увидеть. Их срезал пожар своим острым серпом. Я уже различаю вдали бредущую с косой старуху Смерть. И ее будущая жатва мне известна – она едет в последних вагонах и скоро окончательно переселится в последний. Но сгрузят их из него значительно позже. А пока пусть живут в ожидании, как сгоревшие колоски.

– О чем думу думаешь?

Голос Карла внезапным порывом вернул меня в реальность.

Проводница уже ушла, оставив нас в гордом одиночестве. На столе в тарелочке с голубой каймой грустно лежат бутерброды с копченой колбасой. Остывший в стаканах чай монотонно подрагивает, вторя стуку железнодорожных колес.

Напротив меня сидит Карл и листает невесть откуда взявшуюся газету.

– Да так. Зима будет лютая.

– Будет. Эти выжженные поля за окном... Ладно, давай не думать о плохом. Хотя бы сейчас отвлекись от этого мрака российской действительности.

– Тебе легко говорить.

– Отнюдь! Этот удручающий пейзаж за окном ранит мое сердце. Эта обгоревшая немытая Россия причиняет мне невыносимые душевные страдания. Хочется спросить: «Кто виноват?» и «Что делать?». Только пользы в этом ни на грош. Вот и остается уйти с головой в газету, чтобы не видеть этого пейзажа в окне.

– Прячешь голову в песок?

– А как же? Или в песок, или в могилу. Третьего не дано.

– Для кого-то из последних вагонов эта могила в одном шаге.

– Отечество не выбирают. Иным суждено умереть в нем, если судьба не дала им другого выбора. Это жизнь. Их будущее было предначертано при рождении. Пойми, они не умеют иначе жить. Необучены. Все, что у них есть, – клочок государственной земли и оковы пожизненного рабства. И то все не так плохо, как кажется. Городские субсидии, надбавки.

– Деревянный ящик в подарок, и яма два на два в качестве благодарности.

– Вот видишь, как все хорошо? Ящик. Бесплатно! А ты знаешь, сколько нынче стоит древесина? То-то же!

Неожиданно дверь в купе открылась, и на пороге возникла черноволосая женщина в однобортном немецком мундире серо-зеленого цвета. Воротник униформы был изготовлен из дорогостоящей ткани светло-коричневого цвета с серо-зелеными петлицами, без каких либо нашивок и знаков отличия. На мундире имелись четыре накладных кармана, которые были застегнуты на медные пуговицы. Застежки на форме располагались в один ряд и имели такой же серо-зеленый цвет, только чуть темнее. На поясе был подвязан солдатский ремень из коричневой кожи с медной гравированной бляшкой. Сбоку висела кобура оливкового цвета, из которой торчал бельгийский самозарядный пистолет Five-seveN [13] – личное оружие «специального назначения», получившее широкое распространение среди военных в начале 1883 года.

Брюки-галифе, несмотря на значительную потертость, имели приличный вид и неплохо сочетались с мундиром. Единственное, что резко контрастировало с этим всем, – стоптанные походные сапоги темно-коричневого цвета на трехсантиметровом каблуке. Не то чтобы они были жуткими. Нет. Но вид их был пугающим: растрескавшаяся по бокам кожа с тисненым узором оливкового цвета с желтоватыми прожилками, сбитые мысы и изодранные голенища сообщали нам о серьезной изношенности. Тем не менее, они были еще способны выдержать пару-другую километров пешком. Так, по крайней мере, казалось на первый взгляд.

Женщине на вид было лет тридцать. Ее аристократические мягкие черты лица плохо сочетались с ее одеждой, но все уравновешивал холодный орлиный взгляд. Светло-голубые глаза, казалось, были наполнены под завязку крошеным льдом. И все сразу становилось понятно.

Время будто остановилось. Прошла максимум секунда, но было ощущение, что целая вечность. Время остановилось и потекло в обратном направлении.

Повисла пауза, долгая и тягучая, способная деморализовать даже самого хладнокровного человека.

– У нас занято! – завопил Карл, резко вскакивая с места.

– Меня это мало волнует, – холодно отрезала женщина. – Я поеду здесь.

– Вы не имеете права! – срываясь на фальцет, закричал мой спутник.

– Стоимость билета Вам вернут по прибытии на место.

– Я протестую! – взвился Карл, теряя последнее самообладание.

Я никогда не видела его таким напуганным. Более того, я никогда не видела, чтобы он так стремительно терял самообладание. Он был в первобытном ужасе и со стороны напоминал загнанную в угол мышь.

– Протестуешь? – насмешливо процедила сквозь зубы дама. – Какая наглость!

– Наглость? Наглость – это врываться в купе к людям! – на грани истерики завопил Карл.

– Будет вам, милейший. И прекратите истерить как барышня. Я поеду с вами. Это не обсуждается. Вы можете жаловаться кому угодно. Хоть до государя дойдите. От этого ничего не изменится. Как я уже сказала, деньги за билет Вам выдадут по прибытии. Если же дело не терпит отлагательств, то я немедленно верну вам всю стоимость проезда.

С этими словами она достала из правого кармана несколько смятых купюр вперемешку с монетами разного достоинства.

– Вот.

Женщина с неприязнью швырнула деньги на стол, будто какую милостыню. При этом «милостыня» была эквивалентна четырем, а то и пяти билетам на поезд VIP класса.

– Можете не утруждать себя математическими подсчетами. Тут стоимость билета и компенсация всех доставленных неудобств. Берите.

Карл так и замер с открытым ртом. Его глаза округлились как пятаки, а в горле застрял весь заготовленный словарный поток, который он собирался вот-вот выплеснуть на незнакомку.

– Сидеть! – рявкнула она что было мочи куда-то в пустоту.

Карл беспомощно сел напротив меня. Он уже был на другой волне. Глядя на него, было не совсем понятно, на этой ли планете его сознание или оно заплутало где-то еще? Мой попутчик был потрясен и морально подавлен.

Дама бросила на него насмешливый взгляд.

– Буду считать, что консенсус достигнут. Заносите! – снова крикнула она.

Следом за ней вошел толстый запыхавшийся кондуктор с раскрасневшимся лицом. В его руках были два тяжеленных чемодана. Он был похож на большую испуганную помидорку.

– Закиньте вещи на верхнюю полку справа и подите вон! – скомандовала она.

Кондуктор подчинился. Промучившись добрых десять минут, он наконец закинул багаж на полку. Все это время надменная брюнетка безучастно наблюдала за ним. Как только второй чемодан оказался рядом с первым, она холодно изрекла:

– У всех здесь присутствующих все в порядке, как с билетами, так и с документами. Вы меня поняли?

– Д-д-да, – пропищал кондуктор.

– А теперь вон! И дверь за собой закрыть не забудьте.

Кондуктор как ошпаренный выскочил из купе. Задвижная дверь с шумом захлопнулась, рискуя сорвать петли, на которых хлипко держалась.

Повисла гробовая тишина. Я слышала, как в моих легких хрипит воздух, как пульсирует в венах кровь и в груди бешено бьется сердце. Воздуха в купе с каждой секундой становилось все меньше и меньше. Скоро мне стало совсем нечем дышать. Я начала жадно хватать ртом воздух и хвататься за горло.

– Успокойтесь. Я не такая страшная. Вам окно открыть? Или кондиционер сделать прохладнее? – обратилась ко мне женщина уже совершенно спокойным голосом. – Извините, что так грубо нарушила ваш покой. Так вышло. Но, я надеюсь, что инцидент полностью исчерпан? И передайте вашему кавалеру, чтобы попил пустырника. Говорят, при расшатанных нервах помогает. Мое имя Софья Александровна Шварц. А как зовут Вас?

– Ольга Йозефовна Штернберг. А это Карл.

– А, вы тот самый корреспондент желтой бульварной газетенки, ответственный за сплетни. Читала. Что Вас привело в это четырехместное купе бизнес класса?

– Да, на лечение я... – промямлила я.

Софья весело уселась рядом со мной. На лице ее сияла улыбка, по всем показателям затмевающая улыбку Карла. Ее глаза горели озорным весельем.

– Ну-с, как там поживает Апельсинов?

– И Вы туда же? Дался он вам всем.

– Он же ваш любимчик.

– С чего Вы это взяли, любезная Софья Александровна? Я просто делаю свою работу. Все, что я умею, – писать светскую хронику. И я делаю это вне зависимости от своих политических пристрастий.

– Понимаю.

Софья встала с места и направилась к кондиционеру. Вернее, к его регуляторам, что располагались на стене напротив. И принялась их внимательно изучать.

– У Вас чахотка?

– Да.

– Очень интересный климат тут выставлен. Кто настраивал? Вы?

– Карл.

– О, месье знает толк в хорошем климате. Снимаю шляпу.

Карл ничего не ответил. Он улегся на своем жестком, обитом холодным кожзаменителем сливового цвета спальном месте и уткнулся в газету.

– Обиделся Ваш кавалер. Ну и дьявол с ним. На обиженных в России воду возят. И не только.

Софья с задумчивым видом вернулась на свое место подле меня.

– Итак, любезная, далеко ли путь держите?

– В славный Эдинбург.

– Да, там хорошо. Я слышала, что там недавно открыли противочахоточный диспансер. А может, к нам в Германию? У нас тоже есть санаторий подобного типа. Или брезгуете?

– Для немки Вы очень хорошо говорите по-русски. Даже никакого акцента не слышно.

– Вы хотите, чтобы я разговаривала с вами с четким немецким акцентом, который чем-то смахивает на британский? Я могу. Мне не сложно. Но сколько вы сможете поддерживать со мной беседу? К тому же мой отец был подданным его величества – истинным русским офицером. И я не хочу омрачать его память, разыгрывая полоумную немку. Я знаю русский язык наравне с немецким. Поэтому в России я привыкла изъясняться на русском. Правда, что в России, что в Германии – со всех сторон слух режет грубая восточная речь. Особенно в этих грязных арабских кварталах, что растут, будто грибы после дождя.

– Грустная примета нашего времени.

– Да. Грязь, антисанитария, полчища насекомых и крыс – это пока все, что исходит из этих кварталов. Не говоря уже о повышенном уровне криминалитета. И еще эти мерзкие закусочные.

– Да Вы экстремист!

– Нет, я адекватно оцениваю информацию о массовых пищевых отравлениях. Также я имею счастье знакомиться с реальной криминальной хроникой, которую не принято печатать в газетах. Надеюсь, у Вас хватит ума не цитировать нашу беседу на страницах вашей помойки?

– Послушайте, зачем Вы изливаете нам душу? – подал голос со своего места Карл.

– В каком месте? Мы мило беседуем на отвлеченную тему. Правда, все темы, так или иначе, сводятся к политическим или около политическим. Так уж повелось. Ибо если ты не занимаешься политикой, то политика рано или поздно займется тобой. Но мы не люди, а твари дрожащие – весь наш экстремизм сводится к кухонной морали табуреточных революционеров. Не будем отрицать, что ни Вы, ни я, ни Ольга не можем повлиять на государственную машину. Этот «поезд» в огне: сгоревшие поля и как следствие – обнищавшее крестьянство, препарированная интеллигенция, напоминающая распятую и разрезанную лягушку на столе юного медика с однопартийной моралью дешевой проститутки. Здесь больше нечего ловить. Мой вам совет – не возвращайтесь обратно. Такие понятия, как «Родина», «Отечество», «Патриотизм», – всего лишь ваши личные болезненные фантазии. Вы каждый день умираете за Родину, которая у вас в голове. Она засела в мозгах ржавым осколком. Жалкая иллюзия, которой нет и никогда не было. И все, что остается, – умереть с флагом в руках за химеру. Это не ваша война. Бегите прочь, как крысы бегут с корабля. Пусть ваше лечение превратится в вынужденную эмиграцию, где-нибудь подальше от кишащих крысами восточных закусочных. Бегите!

– Вы тоже бежите? – осведомился Карл, небрежно перелистывая газету на новую страницу.

– Бегу.

– И куда же? – На туманный Альбион.

– Будьте осторожны, у них хорошая химическая промышленность.

– Я не боюсь химической промышленности – я и есть оная.

– Вот как? – оживился Карл, откидывая в сторону газету. – И кто же Вы?

– Всего лишь простой химик-технолог в поисках пристанища.

– Смотрите, как бы ваше пристанище не стало последним.

– Время покажет. А Вы, Ольга, как думаете?

– По поводу чего?

– По поводу вынужденной эмиграции?

– Везде хорошо, где нас нет.

– Как говорил Франсуа Вольтер: «Рай там, где я». И с этим трудно не согласиться. Наслаждайтесь оставшимся временем! Жизнь слишком коротка, чтобы предаваться всем этим бредням про царя и отечество. И выкиньте из головы весь религиозный опиум – живите! Жизнь дана нам всего лишь раз. Умейте ею наслаждаться. В грехах будет время покаяться на том свете. Или вы хотите, как какой крестьянин, разбивать себе лоб в ожидании лучшей жизни на небесах? Тогда мне искренне жаль вас, друзья. Жизнь нам дана не для этого. Хотя, не мне вас учить.

– Я не верю ни в Бога, ни в черта, – отозвался Карл. – У меня давно нет Родины. Я даже не боюсь Вас. Если на следующей остановке люди в штатском выведут нас из поезда и пустят нам пулю в голову возле железнодорожной насыпи – пусть будет так. Что толку бояться? Этих боишься, тех боишься, перед третьими рабски преклоняешься, а с четвертыми маршируешь. Рано или поздно наступает момент, когда люди в штатском прерывают этот круговорот бреда в природе. Где-нибудь у насыпи на следующей остановке. Я прав?

– Вы трусливый параноик. Вы не заслуживаете уважения, Карл.

– А Вы заслуживаете, да? Бежите на туманный Альбион от закусочных. Вам не стыдно?

– Это лучше, чем всю жизнь бояться всего и вся. Устали бояться? Выход есть: «от насиженных липких следов, от краплёных дорог, от наклеенных блёклых вершин, от настенных побед, босиком по разбитым, бегом, по умеющим тлеть, исчезая из праздничных куч обронённым зерном» [14] бежать, прочь от насиженных мест. Это лучше, чем гнить в придуманной стране. Из этой страны есть только выход в окно. Без крыльев, без фонаря, без каких-либо поблажек и послаблений. Пусть все мы непокорные, но по сути – пленные, похороненные. Если вам приятен жесткий асфальт в конце жизненного пути, то можете все мои слова пропустить мимо ушей. Я не настаиваю. Но все же подумайте о вашей спутнице. Нужно ли ей все это? Если ответ все еще не очевиден, то посмотрите в окно. Это не просто сгоревшие поля – это голод, чума и миллионы загубленных жизней. Хотите, чтобы вас на пару везли в тележке с гниющими трупами?

– Хватит! – рявкнул в ответ Карл.

Это было так неожиданно, что теперь пришла очередь быть потрясенной Софье.

– Я все это и без Вас прекрасно знаю. Я смотрю в окно, надеясь вернуться сюда на следующий год. Это глупо и никому не нужно. Но это моя придуманная Родина точит меня изнутри. Меня тянет к ней. Умом я понимаю, что пути назад нет. А Вы, понимая это, сыплете соль на мои душевные раны. В душе я ненавижу Вас и ваш мундир немецкого офицера. – Ваше право. Не бойтесь, на следующей остановке никто не придет за вами. Бегите прочь. Я понимаю Вас, Карл. Мне безразлично, что и кто движет Вами. Мне нет резона губить вас и ваши жизни. И нет никакого желания препятствовать этому побегу. Но помните, что Эдинбург не край света. И другого глобуса у нас нет. Лечите свою спутницу и помните, что я сказала. В ответ я прошу об одной услуге.

– Какой?

– Вы забудете все сказанное мной до тех пор, пока государственная граница не окажется далеко позади нас. Потом делайте что хотите. А вы, Ольга, забудьте о своем долге журналиста. В Эдинбурге будет о чем писать. А пока что побудьте обычным человеком. Болезненным и утомленным от родного отечества настолько, что хочется забыть его, как страшный кошмар. Хорошо?

– Хорошо, – ответила я, до этой поры храня молчание.

– А Вы, Карл?

– По рукам. Но и Вы забудьте о наших не совсем ясных целях. О нашем двойном дне.

– Пожалуйста. Кстати, у наших общих друзей к Вам наказ, милый Карл. Берегите свою спутницу. Теперь вы отвечаете за нее. Не всегда талантливые хирурги будут под рукой. Помните об этом. И... давайте без лишних вопросов предадимся всеобщей амнезии? Это так весело. Ну? Молчание – знак согласия? Великолепно! Радио?

Софья встала с места и потянулась к тумблеру радио над окном. Щелчок, второй – это регулятор громкости неохотно сдвинулся с места. Еще пара щелчков, настройка радиоволны – и вот уже из динамика раздался веселый голос диск жокея: «А теперь несравненный Акира Ямаока и звуковая дорожка под названием “Promise”, что в переводе с английского означает “Обещание”».

Мягкий «электрический» гитарный перебор, присоединившиеся следом ударные, нежное соло – все это бальзамом разлилось у меня на душе. Уже ничто не тяготило. Даже приступы кашля перестали терзать мои легкие. Можно было наслаждаться временной передышкой.

Я закрыла глаза, и в моем сознании возник наш поезд.

Он мчится вдоль горизонта в закат. Из его трубы вьется сиреневый дым. И огромное красное солнце, наполовину закатившееся в недра земли, словно монетка в щель игрового автомата, красное солнце окрашивает горизонт алым цветом. Великолепное завершение для какого-нибудь фильма. Но, как известно, где в кинематографе конец – в жизни только робкое начало. Я не знаю, что ждет нас там, за горизонтом, не думаю об этом. Я плыву в лодке по волнам звуковой дорожки. Меня здесь уже нет – я на другой волне. И надеюсь, что мне позволят эти пару минут покоя...

______________________

[1] Журнал «ЧипадроссЪ» или «Русский ЧипадроссЪ» – патриотический журнал.

[2] Voisin – популярная марка автомобилей премиум класса с 1885 года. Автомобиль был разработан французским пионером авиации Габриэлем Вуазеном еще в далеком 1834 году, но поставлен на поток совсем недавно.*

[3] MP3 – распространенный формат музыкальных произведений с 1801 года. Находится на втором месте после теплого звука винила.

[4] Песня «Shut me up» группы «Mindless Self Indulgence».

[5] Песня «Die, mother fucker die» группы «Dope».

[6] Здравствуй, дорогой друг! (фр.)

[7] Шоу должно продолжаться! (англ.)

[8] Шоу-журнализм (англ.)

[9] Песня «Kuusou Rumba» исп. Ohtsuki Kenji & Zetsubou Shouj.

[10] Bro – принятое в штатах обращение друг к другу, распространенное среди чернокожих.

[11] ID (data name, identifier) – паспорт, объект доступа, права доступа.

[12] Марка кофе.

[13] Бельгийский самозарядный пистолет Five-seveN фирмы Fabrique Nationale of Herstal (бельгия). Калибр 5,7 (который равен .224). Зачастую используется как пистолет-компаньон к пистолету-пулемёту FN P90 (бельгийский пистолет-пулемёт той же фирмы, что и пистолет).

[14] «от насиженных липких следов, от краплёных дорог, от наклеенных блёклых вершин, от настенных побед, босиком по разбитым, бегом, по умеющим тлеть, исчезая из праздничных куч обронённым зерном» – строчки из песни «Побег» (сл. Евгений «Махно» Пьянов).

* На самом деле Voisin C28 Ambassade Sedan был разработан Габриэлем Вуазеном в 1934 году, но мы, же в альтернативной реальности.

Фантасмагория

Лезвие прошло по касательной. Сперва оно распороло вымокшую до нитки блузку, а после вгрызлось в мягкую плоть. Но, удар вышел смазанным. Скользнув по ребру, сталь разворотила лишь мягкие ткани. Нож непривычно завибрировал и ушел в сторону. Второй удар был более удачен: острие прошло аккурат между ребер. Кончик лезвия едва дотронулся легкого, и в уголках рта жертвы мгновенно выступили большие сочные красные капли.

Небольшая кровавая клякса пустила свои корни по одежде, будто кто-то случайно опрокинул чернильницу на чистый белый лист бумаги. С каждым новым вздохом пятно становится все больше и больше. Вот оно уже не алое, а багровое. Оно темнеет сильнее и сильнее, так что становится сложно понять, каков его истинный оттенок. Да и нужно ли вглядываться в этот поток эритроцитов, тромбоцитов и лейкоцитов? Куда интереснее смотреть в остекленевшие глаза. Они испуганно смотрят куда-то мимо меня. Зрачки расширены, вокруг плещется угасающее зеленовато-синее море.

Валгалла уже распахнула для нее свои врата. В просторном зале накурено. Могучие воины пьют разбавленное водой вино, едят жареное на углях мясо и ждут ее ласк. Чуть поодаль в печи горит рыжее пламя. Пахнет хвоей, табаком и потрескивающими в огне ветками. На стенах развешаны коптящие факелы. Широкие дубовые столы ломятся от снеди. Между нехитрых блюд в грубых деревянных чашах, плачут массивные желтые свечи. Раскаленный воск выливается через край на затертую клетчатую скатерть и там застывает.

А может, ничего этого нет? И все, что нарисовало воображение – обман? Есть только этот стеклянный взгляд, а за ним лишь вакуум и чернота: сон без снов среди заблудившихся звезд бескрайнего космоса. Там черные дыры жадно вдыхают в свои воспаленные ноздри млечный путь. Размолотый кофемолкой порошок прожигает насквозь уходящее навсегда сознание и безжалостно стирает обрывки памяти. Слов больше нет. Нет мыслей, чувств, страхов. Мир еще не родился – мир спит вместе с ней, чтобы в один прекрасный момент проснуться. Чтобы, наконец, приподнять тяжелые шторы век, напрячься всем телом и пролиться на грешную землю малиновым дождем. Забрызгать сладким ягодным соком дома, проспекты, бульвары, аллеи, трамваи, автобусы и одинокие дирижабли. В один единственный раз ощутить подлинную свободу от себя, пока бездыханный труп трогательно лежит у моих ног на размокшей земле.

Почва хлюпает, чавкает и клокочет под подошвами моих сапог. Над головой слышны раскаты грома. Сверкает молния. Где-то вдали гремят проржавевшие небесные литавры, сотрясая нутро. Я стою в одиночестве под напором атмосферных осадков и чего-то жду. Но ничего не происходит.

В руке по-прежнему зажат итальянский выкидной стилет. Рукоятка до омерзения липкая. На лезвии разводами застыла сворачивающаяся кровь.

Здесь больше нечего делать. Я ухожу прочь, в сторону автобусной остановки. За спиной, свернувшись калачиком, осталось лежать мертвое тело. Надеюсь, что завтрашний день будет к нему более благосклонен, чем сегодняшний.

В голове прочно засел безликий женский призрак. Измазанное губной помадой размытое лицо перемешалось в некое подобие томатного супа.

Очередная безликая тень устремилась за мной в след, как сотни других таких же безымянных жертвенных агнцев. Они, молча, идут за мной нестройными рядами, а я шагаю от них прочь, ускоряя шаг. Скрываться от мертвых бесполезное занятие. Поэтому я просто шагаю без надежды на бегство.

На языке застыл вяжущий металлический привкус – проклятая мигрень вежливо стучится по вискам своим молоточком. Эйфория сошла. Но меня все еще штормит время от времени. Так будет еще где-то с четверть часа, пока по нервным окончаниям будут гулять остатки опиума. Опийные все еще алкалоиды раскачивают лодку с нервной системой.

Пейзаж пугает четкостью линий. Целлулоидная пленка кадр за кадром отсчитывает пройденный мною путь. Тяжелое похмелье позади, а впереди – похмелье от жизни. В глубине души скребутся кошки. Вокруг пасмурно и сыро. Полная луна скрылась за черными как смоль облаками. Редкие фонари тускло освещают мой путь. Холод пробирает до костей.

Хочется две вещи: «Кровавую Мэри» и спать.

Расстройство личности в очередной раз затеяло со мной игру в кошки-мышки. И я, повинуясь неясному инстинкту, играю с ним в эту бесполезную для нас обоих игру. Таков быт еще не сошедших с ума хирургов. Постоянное недосыпание превратилось в издержки профессии. Легкая раздражительность, головная боль и беспричинные приступы тревоги стали моими постоянными спутниками. Еще немного и нервный срыв обеспечен. То и дело мерещатся истлевшие куски человеческого мяса, разбросанные по дороге части тел и внутренних органов. На фонарных столбах слабо мерцают фиолетовым светом еще бьющиеся сердца. Они монотонно отстукивают, вторя бьющимся об асфальт дождевым каплям.

На остановке пусто. Это и не удивительно. Ржавая конструкция с навесом укрыла меня от потока ледяной воды. В такой ливень все вменяемые люди сидят дома, попивая чай возле зашторенного окна.

Я чувствую, что коченею: зуб на зуб не попадает, руки дрожат. Какого черта я тут делаю? Особенно если учесть весь ужас недавних событий...

Издали слышится грохот. Две светящиеся бусинки выглядывают из темноты. Они неспешно двигаются в мою сторону, становясь ярче и ярче. Пауза. Последний рейсовый автобус со скрипом распахивает мне свои двери. Добро пожаловать в маленький уютный мир, где тепло и сухо.

Далее следуют полчаса спокойствия.

За окном глубокая ночь. В разбавленном желтоватым светом черно-синем мраке голые ветви деревьев чем-то похожи на нервные волокна. В такие минуты можно вполне сойти с ума. Остается закрыть глаза и расслабиться.

По телу расползается судорожный озноб. Нечто склизкое и тошнотворное копошится в моем теле подобно червю. Кисти рук прошила насквозь тонкая острая проволока. Стальные нити впились мне в позвоночник, причиняя адскую боль. Словно куколка, подвешенная на нитках, я совершаю механические движения. Из ран на ладонях вытекает тонкая кровавая струйка. Подошвы сапог скользят по полу - черно-белая шашечка из кафеля тает под ногами подобно мороженому. Еще немного и твердая блестящая поверхность превратится в зыбучее сливочно-шоколадное месиво.

Если поднять взгляд вверх, то в глаза начинают бросаться подвешенные за ноги, обезглавленные человеческие тушки. Покачиваясь и шелестя, они перешептываются друг с другом.

Между полом и потолком бродят невзрачные тени бывших людей. Им больше нечего терять. Даже кандалы с цепями у них отняли. Ничего не осталось у бесплотных призраков – ни рода, ни племени, ни отчизны. Из их праха давно растут зеленоватые цветы зла, а даты истерты до дыр.

Посреди этой мешанины я отыгрываю чужую роль. Сценария нет, как и смысла. Импровизация и только импровизация позволяет мне существовать, а, следовательно, мыслить. Мои руки как ходят из стороны в сторону. На изгибах кости, будто хрусталь, крошатся в труху. Кости растрескались, но боль совершенно не ощущается из-за своей невыносимой силы. Тяжелым прессом боль давит меня, выжимая последние соки...

Я открываю глаза и обнаруживаю себя на пороге большого массивного пятиэтажного здания, облицованного большими каменными плитами. С географической точки зрения это выглядит так: по левую сторону тянется сретенская улица, а справа – первая мещанская. На сретенке находится крестьянский базар, зловонные мясные ряды, лавки скупщиков краденого, ломбарды и букмекерские конторы. На первой мещанской улице расположены доходные дома, дома терпимости, три-четыре шикарных особняка, трактир, ночлежка, церковь святой Марии Магдалины, районный совет рабочих депутатов и райком партии. Если повернуть на первую мещанскую и пройти в сторону Рижского вокзала, то мы быстро оказываемся у искомого дома. Тут, почти у самого неба – на чердаке – находится моя небольшая съемная квартира.

Покопавшись немного со связкой ключей, я отпираю дверь. Оказавшись внутри, я запираю за собой и отправляюсь к себе, стараясь ничего не опрокинуть по дороге. Далее все обыденно и буднично: скрип лестничных ступеней, звон ключей, щелчки замка, скрип двери и вот он, дом, милый дом.

Истертый кожаный плащ отправляется на вешалку. Вся остальная одежда раскидывается хаотично по полу.

Пока блузка, стоптанные сапоги и рваные синие джинсы на полу устраивают свальный грех, я отправляюсь в ванную комнату.

Не включая света, нагибаюсь над раковиной и дрожащей рукой поворачиваю ручки крана. Слабый напор ледяной воды льется мне в ладони. Кое-как смыв с рук кровь, отправляюсь в душ.

В душевой кабинке с подачей воды лучше, но воды хватает лишь на десять минут контрастного душа.

Завернувшись в полотенце, я покидаю ванну.

На столе в комнате тлеет огарок свечи. На столе кружка со вчерашним чаем, вазочка с сушками и томик Канта в оригинале. Напротив небольшое деревянное окно с грязными стеклами, а за окном ночь. Из оконных щелей тянет сквозняк. За окном не видно ни зги, лишь откуда-то с улицы доносится рокот сверчка.

Прогорклый вкус заварки вяжет рот. Не спасают положение три кусочка сахара и ломтик лимона. Чай с оптимистичным названием «Бодрость» на поверку оказывается помоями.

Еще один бездарно прожитый день позади. Очередная маленькая смерть под названием «сон» наступает незаметно. Глаза закрываются сами и мир исчезает. Я падаю вниз, а в это же время звезды палью рассыпаются по бездонному космосу. Планеты выстроились в ряд. Они с шипением пролетают сквозь меня маленькими янтарными шариками. А я смотрю из стороны в сторону, в надежде увидеть другие вселенные. Но вижу лишь бесконечный звездопад. В такие минуты мне кажется, что я могу поведать невидимому слушателю все тайны вселенной. На каких орбитах, где и когда парят мертвые космонавты в истлевших скафандрах. Какие планеты погибли, а какие явились миру яркой вспышкой. О, мироздание, я раскачиваю тебя мыслью, но ты равнодушно смотришь на мои жалкие попытки.

Я падаю и падаю, пока, наконец, твердая поверхность не прервала мой полет.

Шум. Брызги воды летят в разные стороны. Мой полет закончился...

Сантиметровый слой воды покрывает растрескавшийся черно-серый настил. Мутная вода слегка подрагивает от монотонно падающих откуда-то сверху капель: проржавевший водопровод дал течь. Импровизированное соло жестяных труб подхватывает сквозняк и уносит в распахнутый настежь дверной проем. Глухое эхо несется по коридору прочь.

Остатки светло-фиолетовой кафельной плитки висят на стене рваными неровными заплатами. Кафельные обломки разбросаны по полу. Неуклюжие айсберги возвышаются над водой посреди окурков, мусора и слизи. Их кривое отражение расплывается большим чернильным пятном.

Слева на грязной стене висит мигающая галогенная лампа. От лампы к потолку тянется спутанная змея трескучих искрящих проводов – это придает ощущениям остроты. Один неловкий поворот и тончайшая линия жизни оборвется, навсегда исказив нежность, живущую в сердце моем. Распроданный на органы мир изумленно покачнется и растает. Гнетущий сон кончится. Но пока нелепые случайности судьбы милуют.

Лампа светит себе и ждет своего рокового выстрела. А вода все течет с потолка, как делала это все дни до этого.

Тошнота тугим комом бежит по пищеводу.

Я делаю шаг в сторону узкой кабинки с большим треснутым унитазом. И падаю перед ним на колени.

Рвотный позыв вхолостую прошелся по пищеводу. Остатки вышедшей вон желчи нарушают кислотно-щелочной баланс. По стенкам расколотого фаянса стекает густая светло-коричневая рвотная масса.

Сердце крепко сдавлено в тисках: с двух сторон идет наступление иноземных войск. Еще немного и огонь прожжет грудную клетку. Стоит сделать движение, как бегущие по венам реки мгновенно прекращают свой ход.

Приходится приложить не дюжие усилия, чтобы подняться на ноги.

Пошатываясь, я выхожу из уборной вон. За спиной слышен шум дождя – рукотворно и лживого, как вся обстановка вокруг.

Впереди черным квадратом простирается длинный коридор. В его конце виден свет. Этот «свет в конце тоннеля» манит к себе. И я послушно иду на этот свет.

Заветная цель не становится ближе. Хотя, цель ли это? Вопрос.

Мимо летят дни, недели, годы, а я иду себе прямо, пока в один прекрасный момент передо мной ни выросла дверь. Даже не дверь, а какой-то изорванный лист железа, неравномерно покрытый зеленой краской. Он уныло висит на верхней петле, качаясь из стороны в сторону на сквозняке. От прикосновения дверь с грохотом падает. Раздается эхо. И вновь слышны завывания сквозняка.

Я делаю шаг через порог...

Удар. Боли нет – удар прошел смазано. Клинок распорол вымокшую до нитки блузку, а после распорол кожу до мясных волокон. Скользнув по ребру, сталь разворотила мягкую ткань. Нож непривычно завибрировал и ушел в сторону. Второй удар был более удачен: острие прошло аккурат между ребер. Кончик лезвия едва дотронулся легкого. Клокочущая пена мгновенно заполнила полость рта, и в уголках рта выступили капли.

Вечный покой обретен. Жизнь осталась где-то позади. Она неуклюже сбилась на обочину дороги, да там и застыла. Нелепая и бездарная – она скорчилась в позе эмбриона, увязнув по горло в пыли. Застыла в ожидании, но чуда не произошло. Выдуманные по образу и подобию homo sapiens божества молчат. Эволюция идет своим чередом. Из поколения в поколение передается великое наследие, но благодарные потомки бездумно развеивают по ветру все, что попадается им под руку. Я лечу над землей, подобно крупице праха. Надо мной проплывают бескрайние просторы Российской Империи.

С высоты люди кажутся мелкими муравьями, которые только и заняты поиском смысла своего существования. Они сжигают себя в огне своих заблуждений, а я бесцельно лечу мимо них вдаль. Горизонт завален немного вправо. От этого закат кажется лужицей красно-желтой крови, что льется из воспаленных глаз мироздания. Вся эта густая гнойная кашица стекает прямиком в подрагивающую морскую гладь, образуя некое подобие яичницы.

Завтра будет завтра.

Спустя четыре часа я проснусь, а пока позвольте мне побыть бесплотной тенью – фантасмагорией под «волшебным фонарем».

Валгалла вот-вот появится за горизонтом. Там уже вовсю идет пир. Не хватает только меня. А пока – пока...

Я открываю глаза.

Салон автобуса по-прежнему пуст. Даже водитель ушел в дождь, не дождавшись меня.

За окном глубокая ночь. В разбавленном желтоватым светом черно-синем мраке голые ветви деревьев чем-то похожи на нервные волокна. В такие минуты можно вполне сойти с ума.

На остановке пусто. Это и не удивительно.

Я поднимаюсь с места и выхожу прочь.

Через секунду я обнаруживаю себя на пороге большого массивного пятиэтажного здания, облицованного большими каменными плитами. С географической точки зрения это выглядит так: по левую сторону тянется сретенская улица, а справа – первая мещанская. На сретенке находится крестьянский базар, зловонные мясные ряды, лавки скупщиков краденого, ломбарды и букмекерские конторы. На первой мещанской улице расположены доходные дома, дома терпимости, три-четыре шикарных особняка, трактир, ночлежка, церковь святой Марии Магдалины, районный совет рабочих депутатов и райком партии. Если повернуть на первую мещанскую и пройти в сторону Рижского вокзала, то мы быстро оказываемся у искомого дома. Тут, почти у самого неба – на чердаке – находится моя небольшая съемная квартира.

Покопавшись немного со связкой ключей, я отпираю дверь. Оказавшись внутри, я запираю за собой и отправляюсь к себе, стараясь ничего не опрокинуть по дороге. Далее все обыденно и буднично: скрип лестничных ступеней, звон ключей, щелчки замка, скрип двери и вот он, дом, милый дом.

Истертый кожаный плащ отправляется на вешалку. Вся остальная одежда раскидывается хаотично по полу.

Пока блузка, стоптанные сапоги и рваные синие джинсы на полу устраивают свальный грех, я отправляюсь в ванную комнату.

Не включая света, нагибаюсь над раковиной и дрожащей рукой поворачиваю ручки крана. Слабый напор ледяной воды льется мне в ладони. Кое-как смыв с рук кровь, отправляюсь в душ.

В душевой кабинке с подачей воды лучше, но воды хватает лишь на десять минут контрастного душа.

Завернувшись в полотенце, я покидаю ванну.

В комнате за столом дремлет мой двойник. Порой мне хочется достать из лежащего на полу плаща элегантный итальянский стилет. Неслышно подойти к ней. Тихо-тихо. Тут же после щелчка сделать роковой выпад. Чтобы все было кончено. Но я не могу – я призрак. Я «Оно» без «Я». Все, что я могу, сказать: «Любовь Михайловна, просыпайтесь».

Еще одна бездарная ночь позади. Очередная маленькая смерть под названием «утро» наступает незаметно. Глаза закрываются сами и мир исчезает. Я падаю вниз...

Последний антигерой

Еще немного, и острая длинная игла пробьет черепную коробку. Всего мгновение, и нестерпимая боль пронзит тело насквозь. Поневоле забудешь все на свете. Хотя, наверное, стоило бы забыть. Но не сейчас.

Считывание информации – нудный и крайне болезненный процесс. Особенно забавно заниматься всем этим посреди разрушенного космического корабля. К тому же под завязку набитым трупами. Что делать? Такова жизнь.

Конец времен вот-вот настанет, а капитан, как назло, не успел сделать свою виртуальную копию – голографический образ, состоящий из ощущений, мыслей, обрывков воспоминаний и цифр. И теперь, что есть силы, пытается исправить это досадное недоразумение.

От запаха крови тошнит сильнее, чем от вида выпущенных наружу кишок. Тем не менее, чуть кисловатая желчь пикантно дополняет застывший на языке металлический привкус. Под подошвами ботинок чавкает густеющая красно-бордовая жижа… Все-таки, быть капитаном космического корабля здорово! Столько впечатлений! Правда, от них скоро не останется и следа. Но кто об этом вспомнит завтра? Особенно если завтра больше никогда не настанет?

Я уже чувствую, как у меня во рту подобно насекомым копошатся звезды. Красные-красные… Как разлитая по полу вязкая кровавая субстанция, или как разбросанные повсюду титановые экзоскелеты правительственных солдат, или как гниющие фрагменты их тел. Или это фрагменты тел войск сопротивления? Какая разница? Они давно трупы. И заслужили… что заслужили. Люди – мусор. Миллионы уничтоженных планет тому доказательство. И пусть я никогда их не видела, не беда. В любом случае я их больше не увижу. Никогда. Осталось на ближайшей стене выцарапать несбывшийся план эвакуации из этой проклятой вселенной, полной астероидов и смерти.

Вы думаете, что капитан межгалактического боевого крейсера Вирджиния Юджил монстр?! Вы думаете, что плохо уничтожать людей вместе с планетами? Ну и думайте себе что хотите. Вы ничтожная горста призраков, живущих в моей голове. Кто из нас оказался прав? А? Вы призраки, а я еще нет.

Корабль на полной скорости летит в никуда. Сказал бы кто-нибудь вчера, что все так получится. Никто бы не поверил. Видели бы вы лица моих бывших друзей и коллег, когда солнце расплавилось, растекшись на миллионы тончайших лучиков. Наступила ночь. Непроглядная чернота смыла их тени без следа. Тысячи душ устремились навстречу к догорающим звездам. Оставшиеся в живых подняли ввысь боевые крейсеры, осветив небывалым салютом их последний путь.

Вирджиния Юджил оказалась в числе тех блаженных идиотов. Увы, игра не стоила свеч.

Кто сказал, что путешествия в параллельные миры должны заканчиваться хорошо? Разноцветная сказка закончилась одним из самых мрачных ночных кошмаров. Почему? Люди – идиоты. И я тому пока еще живой пример.

Смерть – это одно из естественных состояний любого живого существа. Это логическое завершение жизненного пути. Рано или поздно умрут все. Значительно веселее отправляться на тот свет в большой компании. Желательно, чтобы это были враги. Но сегодня так вышло, что умерли практически все. И подобравшаяся компания уже выстроилась в гигантскую очередь в оба конца. По такому случаю в аду похолодало, а в раю стало нестерпимо жарко. Лишь бескрайний космос холоден, как и прежде.

Жалкие неудачники…

Знаете, как это обычно бывает? Когда безумное человеческое стадо пытается играть в демократию, выжигая друг друга за какую-нибудь химеру? Или за деньги, что за пару часов способны из великой ценности превратиться в туалетную бумагу? Или у кого божок правильнее? Какая разница?! Все стало куда трагичнее и хуже, когда люди открыли для себя параллельные вселенные. Хотя куда им параллельные миры и мультивселенные? Шлюхи, дешевое виски и кокаин – вот их удел. По крайней мере, это убьет их и их последователей куда медленнее и приятнее, нежели лазеры космодесанта. Но, увы… Они предпочли путь демократии и свободы. К большому сожалению, маниакальное навязывание демократических и религиозных догм иным мирам уничтожили мироздание.

Ну а я? Что я? Я? Орудие в руках нечистых на руку дельцов. Наемник. Но не из-за денег, нет. Просто мне нравилось убивать. Нет ничего веселее, чем уничтожать стариков, женщин, детей… Всех. Неважно, кто стоит на пути. Убийство ради убийства – это весело. Религиозные догмы – чушь! Любой политический режим – хлам и ересь. Есть только смерть. И, кажется, ее пиршество будет длиться вечно.

Что плохого в том, чтобы уничтожить человечество? Эту раковую опухоль на теле космоса? Отдает безумием? Возможно. Но это действительно весело…

Игла с хрустом входит в череп. Тело дернулось и замерло.

Считывание информации.

Когда ползунок доходит до ста процентов, игла принимает исходное положение.

Раздается душераздирающий крик.

Судороги. Из носа фонтаном хлещет кровь. Невыносимая головная боль.

Ах да. Эту операцию производят под присмотром специалиста, пока пациент под наркозом.

Не сложилось.

Запас кислорода на исходе. Астероиды бьются об обшивку корабля, норовя пропороть ее насквозь. Лучше бы люди переварили сами себя в едином порыве потребления. Модные гаджеты, тотальная деградация и люди, представляющие по своей сути один бездонный желудок. Но, нет, людям подавай Марс, путешествия в космосе, власть над Вселенной и иными мирами. Поиграли в богов. Довольны?

Есть классы планет, с самого рождения обреченные на самоуничтожение. Есть вселенные, с самого своего появления обреченные на тотальное самоуничтожение. Чтобы обезопасить остальные миры от этих вырожденцев, как раз и были придуманы параллельные вселенные. Чтобы они никогда – слышите, НИКОГДА! – не пересекались. Но потом кто-то решает поиграть в бога, и создаваемый на протяжении триллионов лет механизм рассыпается за считанные часы.

Я – один из непокорных винтиков. Уничтожив систему, я уничтожила себя. Стоило ли оно того? Конечно же, да! Не стоит, друзья мои, доверять людям с куском шрапнели в голове. Вообще не стоит доверять людям. Особенно таким, как я, психованным садистам с маниакально-депрессивным синдромом. Все-таки убийства людей накладывают свой отпечаток. Но кто-то должен делать грязную работу. И страшно даже не это. Страшно, когда грязная работа превращается в милое хобби.

Когда цинизм начинает лить через край, начинают гибнуть вселенные.

Время героев прошло. Настало время антигероев. Неважно, сколько продлится их царство – пять минут или пять часов. По сути, я единственный герой и антигерой в этой истории. И ему пришло время умирать.

Было бы преступлением пропустить конец времен, мои бывшие враги и друзья. Поэтому пришлось создать свою голографическую копию – сгусток разрозненных мыслей, обрывков воспоминаний и цифр. Голограммы могут жить вечно. Только кто им даст?

Еще немного, и время закончится. Но прежде закончится моя жизнь.

Поверьте, смерть от удушья не такая страшная, как кажется. Гораздо страшнее одновременно захлебываться собственными рвотными массами вперемешку с кровью. А также обливаться кровавыми слезами, постепенно превращаясь в кровоточащий кусок мяса с вывернутыми наизнанку внутренностями. Что ж, все пройдет. И это тоже.

Экипаж корабля прощается с вами. Капитан Вирджиния Юджил желает вам приятного полета… приятного полета… приятного полета… Да черт! Меня заклинило. Я словно голограмма. Хотя погодите… Я и есть голограмма. Еще немного, и настанет конец времен. Он наступит скоро, надо только подождать. А пока мы все ждем, я расскажу вам одну историю. Итак, вначале было слово. Вы меня слушаете? Вы, гниющие куски плоти. Итак, вначале было слово. Или нет? Да какая разница, что было вначале! Вы хотите узнать, что же все-таки произошло в конце? Когда время кончилось? Бездушный космос рассыпался на мириады битых пикселей. Понимаете? Пикселей! И все! Никого пафоса. Ну а я? Ну а что я? Я всего лишь голограмма. Еще немного, и я исчезну навсегда. И вот, стоя на пороге смерти, я никак не могу понять одного. Зачем мне была дарована жизнь? Чтобы отнять ее у всех остальных? Да, видимо, кто-то должен делать грязную работу. Быть может, мой изуродованный труп нашел ответ этот вопрос? И узнал, наконец, что там за пределами? Ну а я? Что я? Я всего лишь голограмма…

Гоблин (Версия 2018 года)

Юрий Дмитриевич старательно заколачивал парадную дверь своего особняка. Окна были уже заколочены, а двери... они тоже. Даже санузел не избежал этой участи, поэтому приходилось гадить в изрядно переполненный тазик. Единственное, что было по-прежнему открыто, – крышка погреба, ведущая в импровизированное бомбоубежище. Украденная из ближайшего склада тушёнка манила, но расслабляться было рано. Скоро придут они! И надо как следует подготовиться к прибытию незваных, но вместе с тем горячо ожидаемых гостей. Благо короткоствол всегда был с ним, неприлично выпирая из штанов. Не до приличий.

Перепачканный засохшей кровью полимерный фартук мясника был громоздок и неудобен, толстые резиновые перчатки на пару размеров больше, штаны порваны и также залиты кровью. На лицо натянута хоккейная маска, обтянутая остатками чьего-то лица. Под ногами валялся топор. Липкая рукоятка неприятно поблескивала. На обухе прилипли ошметки мозгов. Нет, это не зомби апокалипсис – все намного хуже.

Возле особняка гудит расстрелянный бульдозер. Его водитель уже несколько часов как валяется на кухне, расчлененный на фрагменты. Все, что влезло в переполненный человечиной холодильник в убежище, – пара отрубленных рук. Остальное пришлось оставить валяться на окровавленном полу. Там же лежал кишащий вшами ватник. Валенки валялись чуть поодаль, рядом с лохмотьями, некогда бывшими джинсами. Шапку из невинно убиенных кошек Юрий Дмитриевич решил оставить себе в качестве сувенира.

Лохмотья стыдливо прикрывали остатки сторожа Бронислава. Они покоились там уже несколько дней, и от них пахло. На самом деле в особняке витал адский смрад. Но Юрия Дмитриевича это не смущало. Он уже давно принюхался, и висящие на люстре кишки не вызывали приступов тошноты, как раньше. Даже растерзанный на глазах сторож казался чем-то обыденным. Все, что удалось отбить у бродяг-каннибалов, отправилось в холодильник. Остальные трупы так и остались валяться во дворе. Некоторых из них успел раздавить бульдозер, прежде чем врезаться в недавно отстроенную баню. Но это уже были мелочи.

Отбросив в сторону молоток, Юрий Дмитриевич уставился единственным глазом в щель между досками заколоченного окна. Где-то в дали полыхал соседский особняк. Он горел спичкой, озаряя окрестности. В спускавшихся на землю сумерках он сиял путеводным маяком для них. И скоро он встретится с ними снова. Но на этот раз у него будет короткоствол и пара десятков патронов, позаимствованных у покойного сторожа. Потому что во всем доме из оружия у Юрия Дмитриевича был топор, наручники и сорокасантиметровое дилдо, замаскированное под полицейскую дубинку. Огнестрел же приходилось держать в руках второй раз в жизни. И это за двадцать с лишним лет руководства тюремного оперативно-режимного отдела. Потом голодные годы сменились сытыми и нефтяными. Из тюрьмы его выгнали за взятки, но по-тихому, чтобы не подмачивать и без того сомнительную репутацию исправительного учреждения. Так как денег в те годы было столько, что люди по ним чуть ли не ходили, единственный путь был в бизнес. Переводы пиратских фильмов и игр гнусавым голосом с последующей их перепродажей обеспечили кусок хлеба с маслом. Этого было катастрофически мало и поэтому пришлось срочно искать продюсера. На эту роль прекрасно подошел тучный бородатый мужик, чем-то напоминавший лесоруба из американского кинофильма. Днем они занимались кропотливой монотонной работой, а ночью предавались плотской любви, пока жена Юрия Дмитриева трудилась юристом в одном из футбольных клубов. И пока она каталась по городам и весям с одиннадцатью потными кривоногими надеждами российского футбола, Юра и Вова запирались в подсобке, чтобы насладиться друг другом. Вован был лесорубом, а Юрец – его жертвой. То ли все дело в жене, согревавшей пару раз в год щуплое костлявое тело успевшего облысеть к сорока годам незадачливого бизнесмена. То ли работа в тюрьме, где общение между сотрудниками и их подопечными строились по принципу «кто сильнее – тот и прав». То ли виновен контингент, состоявший из убийц, садистов и насильников. Причем, персонал мало чем отличался от подопечных, что поначалу принесло немало психических страданий. И не только психических. А потом втянулся. Порой было мерзко, но деньги в день зарплаты не пахли, в отличие от обгаженных истерзанных допросами зеков. До допросов, конечно, Юрия Дмитриевича не допускали. Оставалось эротически фантазировать темными холодными вечерами в подсобке.

После бегства из тюрьмы в бизнес, был отстроен шикарный особняк. Он был и домом, и местом работы, и любовным гнездом. Жизнь шла размеренно, без каких-либо потрясений. Дмитрий вел псевдопатриотический блог, восхваляя культ личности одного мёртвого диктатора, пока вся остальная челядь делала всю грязную работу. Благодаря нанятым за копейки литературным рабам, деньги текли рекой. Увы, идиллия не могла продолжаться долго. Однажды на пороге появился бывший прапорщик Тимур, некогда бежавший из рядов советской армии и до сих пор ведущий партизанскую войну против моджахедов в тылу глубокого Подмосковья. По виду Тимур был великовозрастным гопником с района, каких тысячи. Но было в нем что-то такое, что зацепило бывшего вертухая. Образовался классический любовный треугольник, о существовании которого в огромном особняке с кучей разношерстного народа знали лишь трое.

Напряжение росло. Оно снежным комом росло изо дня в день. И в какой-то момент уровень накала достиг апогея. Копившиеся годами взаимные упреки внезапно прорвались вскрывшимся нарывом. В итоге особняк разделился на два противоборствующих лагеря. Сперва все было более-менее мирно, но, как говорится, от любви до ненависти один шаг. С подачи бывшего прапора, которого к тому времени отмыли, одели в гражданское и успели откормить, разразилась настоящая война. Вначале обходилось без жертв. И так бы продолжалось бесконечно, если б на Москву внезапно не упали бомбы...

В три часа ночи небо озарила гигантская вспышка, донося отголоски ударной волны до погрузившегося в сон Подмосковья. Военные на танках и БТРах, даже не думающие защищать местных жителей. Мародерство, грабежи и убийства прокатились по округе, наводя ужас. Военные от мародеров отличались мало. Единственное отличие первых от вторых – наличие униформы. Набеги на особняки жители отбивали как могли. Выжили не многие, но кто выжил – успел обзавестись оружием. Не был исключением и особняк Дмитрия. И если у выживших соседей это событие было со знаком «плюс», то здесь наличие в доме пистолетов и винтовок обернулось знаком «минус». Война вспыхнула с новой силой. Появились первые убитые и раненные. Магазины были разорены, кругом террор и разруха, сравнимая с «лихими» 90-ми. Поэтому убитые быстро пошли в пищу.

Былые разногласия постепенно стали забываться. Прапор расчленял трупы в подвале, а остальные уходили на охоту в поисках заплутавших путников. Всех, кто был не согласен с новой политикой импровизированной партии, Тимур убил ночью спящими. После хладнокровной расправы над «врагами партии», единственный оставшийся в живых противник массовых бессмысленных убийств – бывший продюсер – бежал. По его следу отправился Тимур. Своих отморозков он брать не стал, рассчитывая быстро расправиться с грузным неповоротливым беглецом. Но ошибся. Рано утром Тимур появился на пороге, зажимая глубокую рану на животе. Рана оказалась довольно-таки тяжелой. Пошел сепсис. Заражение крови не самое приятное, что могло с ним произойти. Аптечка давно была пуста. Все антисептики, включая водку, также давно были выпиты. Дурная слава уже ходила об этом месте, поэтому случайных прохожих было мало. А те, что встречались, были хорошо экипированы и сражались до конца. Помощи ждать было не откуда. Состояние Тимура с каждым днем ухудшалось. А дальше мучительная агония, длившаяся больше суток, и смерть. На этом мучения прапора не закончились – его тело, подобно всем остальным трупам, оказавшимся в особняке, расчленили и съели. При этом никто больше не заморачивался готовкой – ели сырое мясо так. Юрий Дмитриевич, сидя за столом, жадно поедал своего бывшего любовника, а по лицу его катились жаркие слезы. Он жаждал мести и каждую ночь с оставшимися тремя отморозками из «литературных негров» выходил на вылазки, убивая и грабя выживших. Но Вована нигде не было.

Прошло полгода. Вылазки стали реже. В борьбе за куски подгнившего мяса приходилось драться не на жизнь, а на смерть. Былой союз пал. Теперь каждый был сам за себя. Наступившая ядерная зима лишь усугубляла положение. Черный снег валил днем и ночью. Невыносимый холод и отсутствие еды заметно ослабили бывших компаньонов Юрия Дмитриевича. Лишь хозяин дома чудесным образом оставался полон сил. Между тем его внешность за время войны успела сильно измениться. Юрий изрядно исхудал и растерял остатки волос. Ребра обтянула сухая, изошедшая синими пятнами кожа. Скулы жутко выпирали. Остатки зубов пожелтели, ороговев. Для того чтобы быть более пугающим, Юрий Дмитриевич заточил клыки. В одной из схваток он лишился глаза, отчего его вид был куда ужаснее, чем он себе представлял. У выживших подельников он получил кличку «Гоблин».

Как бы ни старались подельники спастись от Гоблина, изнуренные голодом и погодой, они в итоге были убиты. С этого момента началась совсем другая жизнь. Время летело незаметно. Все это время Гоблин только и делал, что грабил, убивал и поедал трупы. Однажды к нему прибился бродяга со странным именем Бронислав. Его Гоблин не стал убивать, превратив в своего раба. Ночами они выходили на охоту в поисках жертв, а днем спали, в промежутках предаваясь страстной любви.

Время шло, а вместе с ним менялись и жертвы Гоблина. Сперва это были безоружные напуганные войной люди. Но с годами жертвы разучились бояться. У них было оружие и каждый сопротивлялся до последнего. Убивать и грабить становилось сложнее. Появлялись новые банды, отбивая жизненное пространство. Однажды Гоблин с Брониславом обнаружили, что их жизненное пространство сузилось до размера особняка. Начались нападения на дом. Толпы бродяг раз в месяц устраивали набеги в поисках наживы. Завязывался бой, бомжи отступали, оставляя напоследок пару трупов, и можно было хоть как-то жить. Но потом они перестали их оставлять.

Проследив за отступающими, Гоблин с удивлением узнал, что поедает мертвечину не только он, но и его враги. Это открытие шокировало Гоблина. Это уже не законы военного времени. Никаких законов вообще не было. Но страшнее было другое – в одном из бродяг он узнал своего бывшего продюсера Вована. Он за эти годы тоже успел измениться: похудел, осунулся и оброс бородой. Его глаза хищно поблескивали в ночи, пугая Гоблина до оцепенения.

Вован в свою очередь узнал в потерявшем всякий человеческий облик монстре Юрца. Он повидал немало жертв радиации. Много его друзей за эти годы превратились в хищные плотоядные куски плоти. Каждый раз нажимая на спусковой крючок любимой двустволки, отправляя в мир иной очередного бывшего знакомого, Вован испытывал чудовищную душевную боль. Он старался не подавать вида, тем более что никакого другого выхода не было. Но сейчас им овладела навязчивая идея отправить как можно скорее на тот свет этого мерзкого психа-каннибала. Он и сам был не прочь полакомиться человечиной. Не потому, что это ему нравилось... когда-то он был против таких методов выживания, но судьба распорядилась иначе.

Нацепив хоккейную маску и вооружившись огромным тесаком, он повел свою банду громить ненавистный особняк.

Первые атаки Гоблин со сторожем успешно отбивали. Вован изо дня в день терял людей. Многих приходилось бросать на поле боя. Тяжело раненых приходилось добивать, либо они сами пускали себе пулю в лоб, чтобы не достаться кровавому монстру.

Незаметно прошел месяц. Атаки стали реже, но куда масштабнее. Больные израненные бродяги с небывалым остервенением атаковали особняк, сметая все на своем пути. Прошлой ночью им удалось прорваться в дом и разодрать сторожа. Васян откуда-то пригнал покрытый ржавчиной бульдозер. С ревом и грохотом он ворвался во двор, да там и полег. Остальные ломанулись следом. Но все усилия были тщетны. Пришлось отступить, бросив растерзанное тело сторожа около бульдозера.

Сегодня к особняку начали подтягиваться бродяги со всего Подмосковья. Банды, забыв былые разногласия, решили объединиться, чтобы, наконец, убить ненавистного им зверя. Уже никто не помнил, откуда он взялся и кем это существо было до войны. Вован и сам уже не помнил причину своего бегства из этого мрачного дома. Когда-то украденный у него Юрцом миллион потерял свою ценность, как и деньги в целом. Нынче одна пивная крышка стоила дороже любого миллиона. Чувства и эмоции также потеряли всякий смысл, растворившись в радиоактивном фоне. Все, что продолжало им двигать, – необъяснимое чувство мести. Оно худо-бедно заставляло жизнь теплиться в пропоротой ножом груди.

К вечеру набралось войско из человек трехсот. Возможно, в постапокалиптическом мире триста спартанцев выглядели именно так. И сегодня для большинства из них грядет последний бой.

Гигантская толпа выстроилась в ряд у полыхавшего неподалеку особняка. Яркое пламя освещало мрачные перекошенные лица бродяг. Все как один в рваных телогрейках, таких же ватных штанах и валенках на босу ногу. У кого в руке нож, у кого обломок бейсбольной биты. На всю ораву десяток охотничьих обрезов, три пистолета и граната. Кому не хватило оружия, вооружились тем, что попало первым под руку.

Когда сборы были закончены, небольшая армия двинулась в наступление. Сперва шагом, потом плавно перейдя на бег спустя пару сотен метров. Первое препятствие – забор – было сметено орущей что-то нечленораздельное толпой за какие-то мгновения. Потом бульдозер, остатки бани, гараж с проржавевшими скелетами автомобилей. Бродяги подобно саранче сметали все на своем пути.

Дверь в особняк была выбита. Огромная людская масса медленно потекла внутрь. А внутри – грязь и смрад. То тут, то там разбросаны обглоданные останки. Рои мух бороздят пространство. Мебель разломана и по большей части сожжена. Вся электроника уничтожена. В центре зала валяется расколотый унитаз. Все стены измазаны засохшими испражнениями. От них не спаслись даже многомиллионные оригиналы картин известных художников, превратившиеся в какие-то карикатуры. Даже массивная люстра растеряла всю позолоту. От былого великолепия не осталось ничего.

Пышущие злобой бродяги рассредоточились по дому, круша последние остатки былой роскоши. Остальные, кто не смог вместиться внутри, остались заниматься вандализмом снаружи.

Перевернув верх дном два этажа, бродяги так и не смогли найти ненавистного Гоблина. Они уничтожили все, что являлось хотя бы отдаленно целым. После в ход пошел лом и монтировка. Сгнившие деревянные полы быстро дали трещину. И вот, когда от полов не осталось практически ничего, наконец, обнаружился тайный вход в погреб. Стальная толстая дверь надежно скрывала Гоблина от разъяренных бродяг. Ни лом, ни монтировка ее не брали. Зато хорошо поддавалась бетонная плита, окаймлявшая вход в бункер. Следом в ход пошли ножи, тесаки, обломки лезвий. Иные вгрызались в крепкий, но успевший растрескаться бетон зубами. Ярость оказалась сильнее боли. Окропленный багровой кровью бетон крошился подобно просроченному печенью. Они не грызли – пожирали бетон, давясь кровавой жесткой кашей.

В это время остальные принялись разламывать фасад дома. К рассвету крышу и второй этаж уничтожили полностью. Все дерево пустили на гигантские кострища, на которых многие мечтали зажарить труп пойманного монстра. Но пока все попытки достать потерявшую всяческое человеческое лицо нежить не увенчались успехом.

Вован стоял в самом дальнем углу двора и с ужасом наблюдал за происходящим безумием. Пока бродяги разламывали и жгли особняк, то и дело вспыхивали драки и поножовщины, не редко заканчивавшиеся убийством. Причем, некоторые драки заканчивались, не успев начаться. Жертву просто разрывали на куски и поедали на месте, совершенно не стесняясь. К горлу подступала тошнота. Едкий «Беломор» уже не помогал. Повидавший многое в своей жизни Вован впервые в жизни видел такую адскую кровавую баню, плавно переходящую в непотребную оргию. Казалось, все давным-давно позабыли, для чего явились сюда, предавшись тому, чем обычно привыкли заниматься на просторах подмосковной пустоши, – каннибализмом и некрофилией.

Внезапно откуда-то из глубин полуразрушенного дома раздался радостный вопль. Стальная толстая дверь была вырвана с мясом. Бетон, ставший к тому моменту черно-бордовым от крови, сдался. Из зияющей дыры пахнуло невыносимым зловонием. Бродяги отпрянули в ужасе, но тут же опомнились. Схватили первого попавшегося «смельчака» и кинули вопящее тело в нее. А сами остались наблюдать.

В бункере было душно. От запаха гнили резало глаза. Прежде чем начать исследовать убежище Гоблина, смельчаку пришлось опорожнить желудок. Помогло это мало. Смельчака мутило, но не так сильно, как раньше.

Убежище представляло из себя небольшую комнату с холодильными камерами. Из всего освещения – тусклая лампочка. По полу разбросаны кишащие белесыми опарышами куски тел. Холодильники были распахнуты настежь и, судя по состоянию содержимого в них, давно вышли из строя. Босые ноги хлюпали в густой неприятной холодной жиже, напоминавшей какую-то мерзкую слизь. Из всех удобств – небольшой письменный стол. Над столом висел портрет какого-то хмурого усатого мужика в военной форме. А на столе стояла банка с заспиртованной головой.

Гоблина нигде не было.

Бродяга кинулся к ближайшему холодильнику и принялся двигать огромную махину. Тяжелый громоздкий агрегат поддавался неохотно. Да и в обычных условиях, для того чтобы сдвинуть подобный холодильник, требовалось два, а то и три человека. Но разгоревшаяся в груди бродяги ярость творила чудеса. Второй агрегат поддавался куда тяжелее, а третий приходилось двигать, собрав в кулак последние силы.

За холодильной камерой оказался замаскированный проход, ведущий в еще одну небольшую комнатку. Она была чуть меньше предыдущей. Пахло в ней получше, и она была куда уютнее.

Слабо мерцала лампочка. Глаза уже привыкли к мрачной полутьме, поэтому тусклое освещение не вызывало проблем. В отличие от предыдущей комнаты, тут не было слизи. Грязные босые ноги наступали на совсем другое. Под ногами шелестели орды насекомых, обильно перемешанных с обрывками книг. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами, а на стенах висели пожелтевшие портреты каких-то мужиков в военной форме.

Оглядевшись по сторонам, бродяга сделал еще шаг и оцепенел от ужаса. Устремив свой взор вперед, он увидел висящее тело Гоблина. Он не стал дожидаться расправы и предпочел достаться своим палачам мертвым. В темноте его тело приобрело иссиня-черный цвет, разбавленный отвратительными лиловыми пятнами. Истощенное анорексией, оно беспомощно болталось от дуновений свистящего сквозняка. А из заднего прохода торчало непропорционально огромное сорокасантиметровое дилдо.

Чтобы вытащить труп из петли, бродяге пришлось соорудить из книг высокую стопку. Веревка оказалась крепче, чем выглядела. Потребовалось какое-то время, чтобы ее перерезать. После того как окоченевшее тело освободилось от петли, бродяга грустно потащил его к выходу.

У входа в убежище к тому времени разразилось настоящее побоище. Кругом валялись истекающие кровью бродяги. Сильные пожирали слабых под вой и стон. Кто-то то и дело заходился в предсмертном хрипе, заглушаемом истеричными воплями безжалостных убийц.

Завидев выбирающегося из дыры бродягу, перепачканные кровью и кишками подельники кинулись к нему. Но не чтобы помочь, а чтобы разорвать живьем и съесть дымящуюся на холоде теплую плоть. До трупа Гоблина им уже не было никакого дела. Тело так и осталось валяться в погребе возле лестницы. А на верху творился кровавый ад...

Первые солнечные лучи озарили землю. Истерзанный ядерной войной лес отчаянно пытался подать признаки угасающей с каждым днем жизни. Оставшиеся в живых птицы не пели – хрипели, силясь доказать себе и мирозданию, что они еще существуют. Откуда-то издалека эхо разносило нечеловеческие вопли, будоража сонную окрестность. Но как ни старались неизвестные, мнимая сонная безмятежность поглощала эти страшные звуки подобно губке. Хищников не было. Никого не было. Лес был мрачен и одинок. Он уже успел смириться с нахлынувшим на него одиночеством, грозя всякому вошедшему в непроглядную чащу смертью. Обитали леса и так не отличались гостеприимством. А с повышением радиационного фона и вовсе потеряли покой и сон. Но сегодня в чаще никого не было видно. Весь хищный зверь куда-то делся. Природа замерла в ожидании нового дня. Недоверчиво и капризно, и очень неохотно природа принимала новые дни. Будто какую горькую микстуру. Изо дня в день мироздание насильно вливало в глотку живительный бальзам, заставляя выживать и эволюционировать всех и вся, убивая всё никчемное и ненужное. Уничтожая и перекраивая лес, будто безумный художник.

На горизонте застыло зарево пожарища. Едкий дым несся по воздуху, напоминая о шашлыках и бане. Но ни того, ни другого в этих местах давно не было. Как и людей в целом. Хотя совсем недавно сквозь чащу проходила огромная толпа. Ее чаща буквально изрыгнула. Обратно вернулись не многие. Лесная чаща их заглотила обратно и переварила, тут же забыв о содеянном. Лишь чьи-то нечеловеческие вопли нарушали сонную идиллию изъеденного химикатами подмосковного леса.

Откуда-то издалека шел человек. Это был грузный мужчина. Борода его была всклокочена, телогрейка изодрана, а штаны представляли из себя рваные лохмотья. На голове была надета сдвинутая набекрень шапка-ушанка без левого уха. В левой руке путник сжимал охотничий обрез. Рука правая же была наспех забинтована и кровоточила, с каждым шагом все сильнее окрашивая белоснежные бинты багровым. Путник шел в сторону чащи и улыбался.

Солнце выглянуло из-за грозовых туч, расплескивая яркий свет по куцым полумертвым сгорбленным елям и березам, облепленным странными несъедобными синими грибами. Озаренный солнечным светом лес уже не казался таким мрачным. Хотя, пугал по-прежнему. После всего увиденного, Вована он совершенно не страшил. Лес казался карикатурной детской страшилкой. Страшилкой, стоившей десяткам путешественников жизни. Но что есть жизнь? Для него она утратила всякий смысл. Враг был повержен. Столько лет он жил чувством мести и вот оно исчезло, не оставив после себя ничего, кроме пустоты. Дремавшие до этого душевные раны разом вдруг обнажились. Некогда стершиеся воспоминания о сытой мирной жизни стали всплывать в памяти, причиняя невыносимую боль. Но он шел вперед, то и дело утирая текущие по лицу слезы. При этом рыдать не хотелось. Все происходило рефлекторно. Что-то сломалось внутри. Не понятно, что именно, но сломалось окончательно и бесповоротно. Навсегда. Вован понимал это и шел дальше, навстречу неизвестности. Поводов для остановки не было. Жизнь продолжалась. И стоило продолжать путь дальше, хотя бы ради того, чтобы посмотреть, чем все-таки закончится этот кровавый дешевый спектакль.

Лес манил. Он звал в надежде поглотить еще одну заблудившуюся душу. Но Вован не боялся ее потерять. Нельзя потерять то, чего больше нет. Все сгорело в пламени ядерной войны, одним махом стеревшего человеческие судьбы и мена, будто их и не было никогда. Все, что оставалось, – идти вдаль, навстречу рассвету. Будто герой какой-нибудь сопливой мелодрамы. Не хватало титров и заунывной музыки, способной довести до зубного скрежета даже покойника.

Затянувшаяся история с Гоблином была завершена. Или ему так казалось? Он не стал досматривать разворачивавшуюся трагедию и ушел из зрительно зала раньше. Но чувствовал сердцем, что все уже было кончено. И теперь он шел куда глаза глядят в поисках новой лучшей жизни. По сути больше не было ни Вована, ни Юрца, ни Тимура... никого не было. Было лишь разрушенное снарядами Подмосковье, казавшееся сейчас бескрайним. И жизнь, снова начавшаяся с чистого листа. Оставалось надеяться, что последняя страница еще не скоро будет написана, оставив место новым, не таким кровавым, историям. Ну а пока путник шел вперед, бодро потрясая охотничьим обрезом и радостно крича.

Узкая тропа вела в самую чащу. Еще немного, и она резко свернет. Ну а что там ждет за поворотом уставшего путника – совсем другая история...

В поисках Барона Субботы (Версия 2015 года)

Кош обнаружил себя на полу спальни. Он только-только отошел от долгого психоделического сна. Ему все еще мерещились похожие на бензиновые радужные пятна драконы, несущие миру святой Грааль. Жаль, что это был всего лишь сон. На смену цветастым иллюзиям пришла суровая реальность мрачного сырого особняка, чьи подвалы отдают тиной и плесенью.

По полу несет пробирающим до костей холодом. Клык на клык не попадает. И не важно, что у него довольно-таки теплая шерстяная шуба. Все равно холод собачий.

Рядом с котом валялась наполненная ровно наполовину бутылка чилийского виски «Чавес Ригал» двенадцатилетней выдержки. Сколько лет виски выдерживали на самом деле, понять было сложно. Судя по слою пыли на стекле, бутылка провалялась в подвале не менее пятидесяти лет. Но выбора особого не было. Кош был не в том положении, чтобы привередничать и жаловаться на судьбу. У него оказались бутылка виски и обои, пропитанные раствором диэтиламида д-лизергиновой кислоты. С едой и водой было значительно хуже, но кот старался не терять оптимизма. Даже несмотря на то, что за окном чернильным пятном расползся унылый и мрачный постапокалиптический пейзаж.

Поднявшись с пола, и как следует, отряхнувшись, кот направился в рабочий кабинет своего хозяина – Барона Субботы. Обычно в минуты затишья тот сидел там за просторным письменным столом и рисовал. В качестве объекта художеств он все чаще выбирал наспех отодранные от стены куски обоев – добротные и плотные, как и полагается убранству некогда шикарного особняка. Фактически это было одним из последних напоминаний о прежней спокойной жизни. Сейчас все иначе: забитые гнилыми досками окна, худо-бедно скрытые излохмаченными занавесками в цветочек, обшарпанные бетонные стены, фрагментарно оклеенные красными заплатами обоев, сложенные в дальнем темном углу остатки изрубленных в дрова дверей. Не считая полуразрушенной ванной комнаты, совмещенной с туалетом, где над унитазом зияет огромная дыра от снаряда. Но по меркам постапокалиптического мира Барон Суббота жил шикарно. Чего только стоил рабочий кабинет – дубовый стол, мольберт, краски, сейф с довоенными деньгами, годными лишь на растопку камина, сам камин. Над ним угрюмо висела потертая двустволка. Такое богатство – хорошая приманка для бандитов. И Барон Суббота даже в минуты мнимого покоя ожидал вероломного нападения.

Мягко ступая по скрипучим доскам, Кош прошел из спальни в коридор и направился в сторону лестницы, ведущей на первый этаж. Спустился по частично разломанной лестнице вниз и оказался на первом этаже. Миновав столовую, напоминающую скорее хирургический кабинет захудалого маньяка-убийцы, дошел до второй лестницы и вновь поднялся на второй этаж. Потом миновал библиотеку и, преодолев еще один коридор, уперся в дверь рабочего кабинета Барона.

Недолго думая, кот лапой дернул за ручку. Дверь отворилась с жутковатым скрипом. Пройдя вовнутрь, Кош оказался в пустом кабинете. Висящие на стене часы с маятником монотонно отсчитывали время. Они были единственными, кто пытался подавать признаки жизни в этой гнетущей тишине.

Судя по всему, Барон в кабинете сегодня не появлялся. Огонь в камине давно погас, и в кабинете было прохладно.

Подойдя к столу, кот ловко уселся в изъеденный молью офисный стул на колесиках и принялся изучать новый набросок своего хозяина, опрометчиво забытый им на столе. На очередном клочке обоев был изображен вид из окна кабинета. Рисунок был сделан по памяти, ибо окно заколотили больше года назад, даже доски за рваными занавесками в цветочек уже успели подгнить.

На краю стола стояла выцветшая фотография в потертой деревянной рамке с треснутым помутневшим стеклом. На фото были запечатлены Барон и Кош. И если их силуэты угадывались безошибочно, то любимый овощной рынок на заднем фоне всплывал лишь в воспоминаниях.

Взяв в лапы хрупкий артефакт, кот осторожно слез со стула и направился к огромному красному дивану. Забравшись на него, он принялся внимательно рассматривать фото, предаваясь воспоминаниям. Внезапно в поле зрения попал лежавший на маленьком деревянном столике револьвер. Отложив фото в сторону, Кош не мигая уставился на него. Что-то в мозгу закоротило и внезапно захотелось кого-нибудь убить. Как назло, никакой подходящей кандидатуры не было. Если только Барон, но его убивать не очень хотелось. Во-первых, кто тогда будет кормить Коша? А во-вторых, сам Кош был плодом больного воображения Барона, и убивать своего создателя было как минимум нехорошо.

Поэтому кот решил подождать, когда в дом вломится очередная порция бандитов или, на худой конец, какой-нибудь нежити типа отвратительно воняющих живых мертвяков. Кошу очень нравилось, как забавно разлетаются после выстрела их изъеденные опарышами черепушки. С бандитами было не так весело. Они были куда проворнее шевелящихся трупаков. А так как отдача у револьвера была внушительна, то для того, чтобы от души пострелять по снующим туда-сюда преступникам, требовалось куда больше времени. Обычно это было так: в дверном проеме появлялось несколько бандитов. Мирно рисовавший за столом Барон тут же выхватывал из ниши письменного стола окровавленный мачете и, вскочив со стула, кидался в бой. В это время его верный пушистый соратник хватал револьвер и, даже толком не прицеливаясь, стрелял в бандитов. Отдачей его уносило на противоположную сторону кабинета. Там он встречался с растрескавшейся стеной и, подобно мешку картофеля, бухался на пол. Чтобы подняться и начать огонь по врагам снова, требовалось минимум десять-пятнадцать секунд, но на охлаждение преступного пыла зачастую хватало всего одного выстрела, ибо выпущенная из револьвера бронебойная пуля проходит сквозь незадачливых мародеров, как раскаленный нож сквозь масло. Враги падали замертво, обеспечивая кота и Барона провизией на несколько дней.

Если сильно повезет, то при бандитах оказываются такие нужные вещи, как вода, спички или пара порций сухого пайка. При жесткой экономии можно протянуть до десяти дней, а за это время обязательно кто-нибудь да залезет в особняк, пополнив тем самым подходящие к концу запасы.

Кош зажмурился. Перед ним в памяти восстал некогда прекрасный рынок, вспомнился непередаваемый запах овощей и свежей зелени. Когда-то он недолюбливал эти запахи, а теперь откровенно по ним скучает. Они и сейчас с бароном ходят туда, преодолевая четыре километра пешком, но от былого величия ничего не осталось. Рынок времен постапокалипсиса представлял собой попросту круговорот различного хлама в природе – если, конечно, можно назвать природой пропитанные радиацией земли, кишащие разным мутировавшим сбродом.

Последний поход на рынок чуть не закончился для наших героев плачевно. Когда Кош загонял очередному пропитому бомжу почти новехонький АК, из-под развалин вылез огромный двухголовый паук и в мгновение сцапал перспективного покупателя. Бомж хрустнул всем телом, и, истекая кровью, забился в агонии. Кош, не теряя времени, выпустил в новоиспеченную пару весь имевшийся в АК боезапас, но тщетно – зверюга оказалась пуленепробиваемой. Более того, она очень разозлилась и развернулась трупом бомжа к развалинам, а к Кошу своей отвратительной задницей, напоминающей чье-то изрядно изуродованное лицо. Яростно взревев, паук раскрыл ужасающую зубастую пасть заднего лица и кинулся на Коша. Барон схватил озадаченного кота за шкирку и побежал прочь. Барону жалко было бросить кота. Коту жалко было бросить хороший, но в данном случае совершенно бесполезный ствол, который на рынке стоил кучу денег. Пауку просто хотелось как можно скорее их сожрать. Но Барону очень не хотелось становиться одним из звеньев этой своеобразной пищевой цепи.

Паук быстро нагонял убегающую парочку. Вот он уже почти вплотную приблизился к матерящемуся коту – они фактически встретились нос к носу. Зубастая пасть стала еще больше. Но вместо ужаса Коша охватило отвращение. Судя по исходившему из пасти зловонию, монстр никогда не чистил зубы, злостно нарушая кислотно-щелочной баланс. Чтобы хоть как-то исправить это упущение, Кош кинул ему в глотку дорогой сердцу ствол. Все равно он был очень тяжелый и сильно замедлял бегство. Зверюга сожрала оружие, даже не подавившись – тем не менее бежать Барону стало значительно легче.

Успешно миновав разрушенный блокпост, пугая все живое на своем пути, Барон с котом вышли на финишную прямую. До особняка оставалось около двух километров, но паук и не думал отставать. Барон, не сбавляя ход, искал глазами какую-нибудь подворотню – и не важно, что или кто там встретится, главное, чтобы туда не смог пролезть паук. Вскоре Барону бросился в глаза узкий проход в темный переулок. Не раздумывая, он кинулся в ту сторону. Под ногами хрустели битые стекла, мятые консервные банки и чьи-то обгорелые останки, но Барону до этого не было никакого дела. Он бежал что есть сил, то и дело перепрыгивая крупные булыжники. Или это были очередные трупы? Не важно.

Добежав до подворотни, Барон первым делом ловким броском матерого баскетболиста закинул кота подальше в переулок. Беспомощно размахивая в воздухе лапами, тот совершил полет злой валькирии и, эффектно пролетев последнюю пару метров, приземлился в искореженный мусорный бак.

«Трехочковый!!» – раздался радостный голос Барона, но радоваться было еще рано. Откормленная за последние дни тушка протискивалась с трудом. Вроде бы и ел он один раз в день, но лишние килограммы давали о себе знать. Утешало одно – паук в такую щель не пролезет точно.

Тем временем Кош, матерясь, вылез из бака и, стряхивая на бегу мусор, кинулся на помощь хозяину. Подбежав к нему, он начал что было сил затаскивать трепыхающееся тело в убежище. Барон постарался выдохнуть из себя весь имеющийся в наличии воздух и таки протиснулся внутрь, а мгновение спустя в проходе появилась одна из голов паука. Но как он ни старался пролезть, откормленная бомжами с рынка туша дальше одной головы влезть не могла. Тем не менее паук не терял надежды добраться до наших героев – уж очень сильно ему хотелось чего-то свеженького.

Спустя четыре часа хищник сдался и уполз прочь. Наши герои облегченно перевели дух и грустно побрели в сторону особняка. На подходе к дому они наткнулись на парочку незадачливых мародеров. Лучше бы парням было просто пройти мимо, но нет – они решили напасть на наших героев. И без того расстроенный Кош впал в неистовую радость и, выпустив острые когти, задрал мародеров насмерть. После этого на душе резко полегчало – по крайней мере, прогулка по городу становилась не напрасной. Жаль только, ствол АК было уже не вернуть…

Дни текли один за другим. Жизнь казалась бесконечным «днем сурка». Цифры и даты потеряли всякий смысл. От надвигающегося безумия Барона спасало рисование, а кота – пропитанные ЛСД обои в спальне, которые тоже подходили к концу. И пока кот в смотрел на потолке мультики – художник рисовал. Потом наставала очередь позитивных игр. Нет ничего позитивнее игры в «русскую рулетку». Костлявая Смерть с косой вставала за диван, на котором, сжимая в лапах револьвер, сидел кот и ждал, когда раздастся роковой выстрел. Но пока удача была на его стороне.

Отмахнувшись от воспоминания, как от назойливой мухи, Кош отправился дальше на поиски хозяина. Следующим местом поисков была кухня.

В обросшей мхом раковине что-то бурчало. Воздух был буквально пропитан сыростью. В кухонном шкафу вопреки ожиданиям колосились помидоры. Правда, съесть хоть один никто не решался, потому что помидоры были разумные. По их полным скептицизма лицам было видно, что томаты что-то замышляют. Но что? Они гипнотически покачиваются на зеленых ветвях. Они убаюкивают, готовя вероломное нападение. Главное – не заснуть. Не спать… не спать…

Кош залез на стол и уселся на изрезанную ножом столешницу. Повтыкав пару минут по сторонам, он вдруг обратил внимание на раскуроченный холодильник. Электричества не было, поэтому в его остатках хранился всякий хлам для мутировавшего на глазах огорода: грабли, лопаты, гарпун, пара тесаков, моток цепей и наручники. Был еще электрошокер, но он быстро пришел в негодность при схватке с дикой полынью. Растение пало в неравном бою, прихватив с собой такую нужную в хозяйстве штуку. И это печалило.

Спрыгнув со стола, кот подошел к заколоченному окну, вскарабкался на подоконник и прильнул глазом к широкой щели между досками. Он увидел, как над лесом зловеще сгущается алчная тьма. Ели приобрели зловещий кровавый оттенок, а на небе взошла полная луна. На холме показались первые волки. Они уже давно не походили на романтический образ воющих на луну призраков ночи. Скорее это были какие-то перекачанные стероидами телята с непропорционально огромными головами. Вместо ушей у них из головы торчали рога, а в пасти даже с такого расстояния виднелось несколько рядов острых, как бритва, зубов. Чтобы завалить одного волка, требовалось не меньше десяти самодельных патронов с картечью, обогащенных для большей убойности рубленными гвоздями и металлической стружкой. Игра стоила свеч – шашлык из волчатины был на редкость вкусным, но дефицит патронов сказывался на гастрономических пристрастиях обитателей особняка.

Неподалеку от собиравшейся стаи испражнялся другой обитатель леса – семижопый кошак, еще одна жертва повышенной радиации. Не смотря на то, что наш герой и сам являлся кошаком, к своему странному собрату он относился с недоверием.

Увидев во мраке светящиеся глаза волков, кошак что есть сил рванул прочь. Волки заметили его маневр и погнались следом. Наблюдая за погоней, котофей в глубине души надеялся, что бедолаге не удастся сегодня стать чьим-то ужином. Откормленный волк, конечно хорошо, но не тогда, когда с патронами беда.

Отпрянув от окна, Кош какое-то время стоял, погрузившись в невеселые мысли. В это время до ушей доносился зловещий шепоток о чем-то беседующих томатов. Решив лишний раз не искушать судьбу, кот отправился на поиски хозяина дальше. На кармическом уровне он понимал, что с ним все в порядке. Тем не менее, художника нужно было найти, пока тот чего-нибудь не натворил. Вообще, от творческих людей всегда не знаешь, чего ожидать, но в случае с Бароном риск возрастал многократно.

Особняк был огромен – настоящая обитель зла, а не дом: два этажа, в которых уместилось все, что можно было себе только вообразить, не говоря про похожий на лабиринт подвал с погребом. За долгое время жизни в особняке Барон с Кошем так и не успели изучить все комнаты, и оставалось только предполагать, что там могло поджидать незваного гостя. Иногда холодными ночами со второго этажа доносились чьи-то душераздирающие крики. Даже не хотелось думать о том, кто бы это мог быть.

Первым делом следовало проверить чердак. Но там оказалась лишь изъеденная молью туристическая палатка, покрытая толстым-толстым слоем пыли, и потрепанный томик Стивена Кинга.

На втором этаже было все так же безлюдно. Больше всего пугали приоткрытые двери, которые Кош хорошо помнил запертыми. Он как раз обнаружил одну из таких. Заслышав будоражащий тишину скрип, ему захотелось со всех лап опрометью броситься прочь, но потом любопытство взяло верх. Вдруг там какой-нибудь злобный мертвяк доедает труп Барона, а он, Кош, тут стоит и задается гамлетовскими вопросами?

Приняв твердое решение войти, Кош ловким движением лапы выбил дверь и ворвался внутрь.

Увы, в душной комнате не было ничего, кроме пыли, старой мебели и полок с книгами. Хотя бы какая странная записка или дневник, а еще лучше – раскачивающийся под потолком повешенный. На худой конец сгодился бы и внезапно выскочивший из шкафа зомби, от душераздирающих криков которого поневоле наделаешь в штаны. Но нет. Ничего такого не было. Обычная комната.

«В фильмах ужасов все обычно по-другому» – обиженно фыркая от пыли, подумал кот.

Следующим местом поисков была оранжерея. Она встретила незваного пушистого гостя унылыми видами царящего повсюду кошмарного беспорядка. Расставленные то тут, то там исполинские статуи древнегреческих мускулистых бородатых дядек были явно лишними, но хозяин запретил их выкидывать – даже того странного лысого мужика с бородкой. В отличие от остальных он был одет в пальто и куда-то показывал рукой: видимо, на выход. Кош в древней Греции не был, но чувствовал, что этот странный хипстер являлся вождем их странного племени – по крайней мере, когда-то ему об этом рассказывал Барон.

Стоял холодный дождливый вечер. Они сидели в гостиной у костра и пили из мятых железных чашек что-то типа просроченного лет на десять чая. На закуску была банка тушенки, а для нажористости кот туда покрошил пару тушек переживших ядерный удар крыс. И добавил клок обоев из спальни для придания еде большего объема и питательности. Когда еда вместе с рассказом подошли к концу, дверь в комнату с шумом отворилась. Грянул гром, и в свете молний показался страшный монстр. Раздался странный рык, и на Коша с Бароном кинулся страшный двухголовый чукча с бензопилой наперевес. Эх, было же время…. Правда, сутки спустя выяснилось, что по всему особняку за ними гонялась галлюцинация. Зато сколько новых впечатлений! И от этого рассказанная Бароном история особенно четко врезалась в память.

Разочаровано махнув лапой в сторону каменных изваяний, кот побрел дальше.

Один коридор сменял другой. На десять запертых дверей приходилась одна открытая. Расстояние между коридорами с каждым поворотом становилось все больше. Казалось, еще немного – и путь станет бесконечным.

После очередного поворота Кош встретился нос к носу с котом-пироманом. Пирокот держал в одной из лап канистру с бензином, а в другой – коробок спичек, явно намереваясь что-то поджечь. Кош хотел с ним заговорить, но стоило раскрыть клыкастый рот, как Пирокот призраком растворился в воздухе. Кош опять остался в одиночестве. Грустно вздохнув, он побрел дальше.

Когда вдалеке показалась знакомая лестница, ведущая на первый этаж, его счастью не было предела. Он со всех лап кинулся к ней.

На первом этаже тоже никого не было. Тараканы в голове внезапно поутихли, и подсознание подозрительно замолкло. В нависшей тишине даже не было слышно, как бьется сердце. Линии потеряли свою четкость, а цвета, размылившись, слезли чулком, обнажив неприглядные скелеты. Обернувшись назад, кот увидел тупик. Повернув удивленную морду обратно, он увидел, что обстановка особняка превратилась в неровный карандашный рисунок, да и сам он стал выглядеть не лучше. Нет, он все такой же кот, но вместе с тем такой же нарисованный, как и вся обстановка вокруг.

Оглядываясь с ужасом по сторонам, на одном из столов в огромной бесцветной гостиной Кош увидел хищного вида плотоядный кексик. Они встретились взглядами. Кот смотрел на кекс, а кекс смотрел на кота. Кот больше, но у хищной выпечки вид более угрожающий. Решив не испытывать судьбу, Кош побежал, куда глаза глядят. Когда он исчез из виду, кекс сделал попытку пожать плечами. Так как плеч у него не было, то вышло не очень – это скорее походило на маленький прыжок. Чуть погодя, кексик спрыгнул со стола и поскакал в противоположную сторону.

Тем временем особняк начал рушиться. Нарисованные черным грифелем линии со свистом полетели с потолка вниз на бегущего кота, а он пытался увернуться от них, как мог. Кош скакал из стороны в сторону подобно тушканчику, но в итоге опять уперся в тупик. Приложив лапу к шершавой материи, он понял, что это ничто иное, как кусок плотной бумаги. Умирать не хотелось. Поэтому Кош выпустил когти и принялся раздирать бумагу в клочья. Серовато-желтые ошметки разлетались в разные стороны. Перемешанная с пылью побелка вызывала неприятные чувства. Но когда хочется жить, не до эстетики.

Когда одна из балок с хрустом приземлилась в паре шагов от кота, лист треснул. В глаза ударил яркий свет. Ну, тот самый свет в конце тоннеля, наверное. Переваривать новый поток информации было некогда – каждая секунда на счету. Кот схватился за края трещины и что есть силы начал разрывать лист дальше. Лист был настолько прочен, что казалось, будто разгибаешь прутья решетки. Между тем силы в лапах прибавилось: то ли это второе дыхание, то ли последствия стресса. Лист наконец поддался, открывая путь к свободе. Как только кот залез внутрь, на пол рухнула последняя балка. Секунда промедления – и Коша бы просто размазало.

Выбравшись наполовину из разорвавшегося листа, Кош увидел Барона. Он нагло спал, обнимая стол и ритмично похрапывая при этом. Рассвирепев, Кош вцепился в Барона и начал яростно его будить. К сожалению, художник слишком глубоко провалился в забытье, но Кош не терял надежды. И вот, когда у кота уже успели вспотеть лапы, Барон проснулся. Опять взгляд глаза в глаза. Повисла гнетущая пауза.

«Ну, хоть что-то повисло» – довольно подумал кот, и что есть мочи потащил Барона в рисунок.

Барон пытался сопротивляться, но силы были неравны. Кот оказался сильнее сонного хозяина.

Раздался крик: «Get over here!» – и Барон в мгновение ока скрылся в чернеющей на листе трещине.

В кабинете остался стоять одинокий дубовый стол, мольберт, краски, сейф с довоенными деньгами, годными лишь на растопку камина, сам камин. А над ним угрюмо висела потертая двустволка. Они безмолвно проводили Барона. Им было абсолютно все равно. На столе остался лежать исчерканный карандашом кусок обойного листа, недавно оторванный от стены, а на нем неровными карандашными штрихами набросок – парень и кот.

Сверкнула яркая молния, и гром гулким эхом сотряс гнилое нутро особняка. Распахнулось окно, звеня битыми осколками. За окном грянул смывающий все на своем пути ливень. Ворвавшийся в кабинет ветер подхватил со стола листок и понес в сторону распахнутого окна, играя с ним на лету. Лист воспарил ковром-самолетом, выписывая в воздухе кульбиты. Еще одна вспышка – и еще один раскат грома утробным рыком прокатился по кабинету. Мольберт упал на пол, и мерзкий смех заполонил комнату. Смеялись все – и стол, и мольберт, и краски, и сейф, и камин, и висящая над ним двустволка, и трещавшие в пламени угли. Внезапно огонь вырвался из каменного рта семихвостой плетью, пожирая все на своем пути. Гнилые доски радостно вспыхнули, обращая в прах последние напоминания о безвозвратно ушедшем. Пару минут спустя огонь пожарища маяком осветил дремлющую округу. На холм неуклюже влезла уродливая туша волка. В свете пламени он казался еще уродливее, чем был на самом деле. Изъеденная кислотными дождями морда обнажила клыки и, выпустив из зубастой пасти клубы густого белесого пара, хрипло завыла, напоминая испорченную противовоздушную сирену. Выписав над волком очередную мертвую петлю, пролетел рисунок. Он беспечно летел вдаль навстречу вечности. Никогда еще Барон и Кош не чувствовали себя настолько по-настоящему свободными. Никогда…

Все только начинается

Безлюдная мрачная пустошь открылась перед ним. Странного вида оборванец остановился как раз на границе. Чего именно? Путнику известно не было. Все, что он знал на данный момент – он жив. Мысли в голове испуганно разбежались, как только он попытался подумать, мир отразился в его карих глазах чистым листом. Ничего не осталось от былой, давно забытой жизни.

За его спиной с шумом затворились массивные железные ворота. На пару мгновений срежет ржавого металла пронзил обжигающий воздух, и все стихло.

Впереди неподвижно застыл чуждый пейзаж. То тут, то там проступали обугленные останки. По ним ползали пугающего вида существа. Путник никогда еще не видел таких причудливых животных. А, может, и видел, но не помнил этого. Все, что можно было собрать из обрывков воспоминаний – взрыв сверхновой, а за ним – тишина и спокойствие.

Потрепанный светло-коричневый плащ развевался на ветру, обнажая черно-белые лохмотья, когда-то бывшие рубашкой. Разодранные на коленях брюки выглядели не лучше. Как и пара стоптанных до дыр сапог. В руках путник сжимал посох, на самом конце которого красовалась увесистая серебряная голова волка. Волк скалился, а глаза-бусинки поблескивали красным рубиновым светом. Где-то глубоко в кармане позвякивала горстка монет, да перекатывались из стороны в сторону круглые серебряные часы на длинной серебряной цепочке. Так случилось, что на каком-то из этапов его жизни они ни с того ни с сего остановились, поселившись навечно в левом кармане плаща в ожидании своего времени. Вот и весь нехитрый скарб, если это можно так назвать.

Позади не осталось ничего. Прошлое растворилось в дыму сгоревших мостов. Впереди – неизвестность. Промежуточный этап молчаливо повис в воздухе, как бы вопрошая: "Когда?". Но места для шага вперед пока не предвиделось. Слишком долог был пройденный путь. И эта нечаянная передышка - лишь возможность проститься с последними остатками чувств. Лавируя в хрупком настоящем, рано или поздно приходится обрывать последнюю нить между прошлым и будущим.

Боли уже не было. Она затерялась по дороге. Ни любви, ни ненависти не осталось в сердце. Лишь бескрайний цинизм медленно растекался по телу кисло-сладким ядом умерших в зародыше надежд. Словно изъеденные огнем кости, рухнувшие воздушные замки тлели в душе - не зря говорят, что начинать строительство стоит с канализации. Без нее нет выхода отработанным чувствам. И поэтому они изо дня в день гниют, пожирая последние крохи всего хорошего, что есть в человеке.

"Что ж, пора", - подумал оборванец и продолжил свой путь.

Вокруг царил хаос. Языки пламени жадно облизывали фиолетово-черный небосвод. Иссиня-черные вороны расселись на сухих ветках редких деревьев. Змей-искуситель в испуге забился под камень, на котором лежал белоснежный череп бедного Йорика или кого-то из его родственников. Из чернеющих глазниц тонкими струйками текла вязкая смола. Раскаленный песок обжигал ноги.

Наверняка тут можно жить, ибо существуют места похуже, но даже там жизнь бьет ключом. Исключительно разводным, и исключительно по голове всякого случайно заходящего. Если здесь малость прибраться, настоящий рай будет: спрятать скелеты в импровизированный шкаф, подмести, протереть вековую пыль и паутину, помыть птиц.

Кстати, птицы тут выглядят весьма дружелюбно. Злобные существа только и жаждут улучить момент, чтобы выколоть прохожему глаз. Ну или поклевать печень потехи ради. Поистине милейшие создания. Да и запах серы придает этому месту легкий шарм.

Путник шел вперед, никуда не сворачивая. Он не знал куда идет. Сложно ориентироваться, когда вокруг пустыня. Куда ни плюнь – пейзаж одинаков.

"Главное идти, а там видно будет. Рано или поздно набреду куда-нибудь. Подумаешь, в запасе какая-то вечность? Уж за вечность можно найти себе пристанище".

На его небритом лице промелькнула ехидная усмешка.

"Особенно если учитывать, что я ничего не помню. И вообще, что я здесь забыл?"

Но тут, откуда ни возьмись, на пути возник ужасного вида ходячий мертвец. Судя по полуразложившемуся виду, он пребывал в таком состоянии довольно давно.

- Берегись! – заорал уставший скиталец. - Смотри, прибью ненароком! И опомниться не успеешь!

Вместо того, чтобы напасть, мертвяк застыл на месте, пристально всматриваясь в незнакомца.

Повисла неловкая пауза.

Пару минут спустя зомби, утробно рыкая, выдавил из себя сипло:

- Ты что как не родной? Не местный что ли?

- Ну, вообще-то да.

- А, понятно.

- Ты это... нормально себя чувствуешь?

- Не жалуюсь. А что?

- Ты как бы мертв.

- И что?

- Ты гниешь на глазах, и от тебя плохо пахнет.

- И что?

- Это не совсем нормально. Ты вообще кто такой? И что это за место такое распрекрасное? А?

- Как? Ты тут битый час шляешься как у себя дома, и не знаешь где ты?

- Догадываюсь.

- Ну и?

- Тут хоть в какую сторону путь держать? Хочется куда-нибудь уже прийти.

- А ты и так пришел.

- И куда же это я пришел?

- Как куда? Видишь вдалеке холм возвышается?

- Вижу.

- А над ним замок висит.

- Не видно что-то.

- Приглядись-ка получше.

- Какая-то черно-серая оглобля с башенками?

- Она самая. И не оглобля, а замок нашего Барина.

- Настоящего?

- Пошли, увидишь.

И они двинулись прямиком к замку.

Полтора часа пути, героическое восхождение на холм, облепленный солдатами, как галеры крабами, а там десяток метров вверх на лифте - и перед нашими героями предстали черные мрачные стены замка.

Далеко в вышине виднелось маленькое окошко, в котором по традиции горел свет.

На всю округу, будто гром с неба, гремело: "Сердце красавиц склонно к измене и к перемене, как ветер мая". Нехитрый попсовый мотивчик вкупе с незамысловатыми словами до дрожи будоражил местных обитателей.

- Это что еще за дискотека?

- Запил Барин.

- Вы тут хоть вменяемые все? Может, я попал в клинику для душевнобольных? А, точно! Белая горячка!

- У Барина-то? Она самая. Ты не бойся. Он тебя не тронет. В общем, огибаешь замок с левой стороны, а там выходишь на дорогу из черного-черного кирпича. Прямо и немного налево и упрешься в сгорбленный указатель с надписью "Все дороги ведут в коммунизм", считай на месте. Понял? А теперь ступай.

- И куда я приду?

- А кто его знает? Ты ступай отсюда скорей.

Путник покосился недоверчиво на мертвяка, но все же решил последовать его совету.

Обогнув замок, как и сказал зомбак, скиталец оказался на дороге из черного-черного кирпича. Пройдя по ней очень-очень много времени, наш совершенно измотанный герой вышел к одинокому дубу.

Массивное дерево мрачно раскинуло сухие лапы в разные стороны. Со стороны казалось, будто оно хочет удавить своими ветвями молчаливое алое небо. Но это ведь плод воображения, верно?

- Ку-ку! – донеслось сверху.

Утирая пот со лба, мужчина поднял голову. Где-то между ветвями показалась довольная морда кота.

- Привет! – радостно пропел кот ласковым баритоном.

- Привет, коли не шутишь.

- Как в наши края занесло? Что-то не припомню тебя. Кто таков?

- Сам не знаю. Ничего не помню.

- Тут все такие. Не переживай, обвыкнешься.

- Где я?

- В стране чудес без тормозов, мой дорогой. Шучу. Ты, друг, там, где солнце чересчур жарко светит. И судя по этой милой игрушке в руках, не просто так. Ты где посох такой нашел? Уж не хочешь ли мое жилище разнести к чертям, а? Как какой-нибудь последний вандал? Говори!

- В мыслях не было. Да и посох как посох.

- Зловещий посох-то. Пугающий. Люди с подобными вещицами в руках не просто так толкутся в предбаннике преисподней. Кто ты, добрый странник? Или не совсем добрый?

- Еще не определился. А ты кто такой? И почему ты кот?

- А почему ты человек? И с подозрительной палкой тут ошиваешься, а? Хорошо, меня зовут Конрад. Я тут хожу-брожу, никого не трогаю. Надеюсь, ты последуешь моему примеру. Тут можешь все разнести в щепки, если хочешь. Даже подраться с тем пропойцей с холма. Разрешаю. Но вот дальше шутки кончаются. И начинается суровый реализм. Хотя - драться можешь сколько хочешь. А вот палку спрячь до лучших времен у меня в кладовке. Негоже с таким орудием ходить по пустоши и кликать неприятности на свою задницу. Пожалуйста.

- Хорошо. Только эта штука дорога мне как память, которой пока у меня нет.

- Вот и славно! Так что сдавай этот хлам сюда. Расписку о принятии вещи на хранение выдам. Буду присматривать безвозмездно. То есть даром. Да ты не бойся. Ничего я с этой палкой не сделаю. Мне тогда самому так влетит, что мало не покажется.

- И что же этой "палкой" сотворить можно?

- Ну, например, уничтожить вселенную. Так, для разминки. Ты ведь не знаешь, как ей пользоваться, верно?

- Предположим.

- Срочно положи посох на землю. Медленно. А то останутся от нашей уютной прихожей угольки. Эх, чует мое сердце, что не прост ты, путник. У тебя имя-то есть?

- Есть. Но забыл как-то...

- Ничего, что-нибудь придумаем. А теперь же пошли ко мне. Я тебя чаем угощу. Пока ты тут дров не наломал.

- Я бы поел чего-нибудь. Кажется, не ел целую вечность.

- Или около того. Иди за мной.

Оборванец и кот не спеша направились прочь, оставив за спиной мрачного вида дуб.

Дом Конрада оказался огромным и просторным не то что для кота, но даже для человека. Везде чистота и порядок. Вековая пыль на книгах не грязь, а тяжкий груз прошедших времен. Это же относится к повсюду разбросанным старинным свиткам. На широких длинных столах около облезлых стен толпятся разнообразные склянки.

- Проходи. Садись где хочешь. А посох свой закинь в кладовую. Мой дом – твой дом. Только ничего не разбей. Мало ли что в тех склянках - я не хочу избавляться от вылезшей оттуда нежити. Ну, ты понял. Кладовка там. - Кот указал лапой на ветхую дверь в самой глубине комнаты. - А я пока чайку быстро наколдую.

С этими словами он скрылся.

Наш герой неспешно пошел к в указанном направлении.

Древняя, наспех сбитая деревяшка распахнулась настежь, стоило прикоснуться к ней рукой. Внутри обнаружились ряды полок с аккуратно разложенными на них вещами - под каждой приколота записка с описанием. Почерк переписчика был настолько неразборчив, что порой об истинном назначении того или иного предмета оставалось только догадываться.

Путешественник небрежно бросил свой посох в угол. Побродив немного между пыльных стеллажей, мужчина вышел из кладовой прочь. За время его отсутствия в центре комнаты появился широкий дубовый стол, застеленный клеенчатой скатертью. На нем важно устроились: потертый железный чайник, сахарница, доверху наполненная кусками сахара, две фарфоровые чашки на тонких узорчатых блюдцах. Рядом с чайником находилась соломенная корзинка с баранками. Вокруг полукругом были расставлены разнообразные горячие закуски. А за столом сидел и с довольным видом в упор смотрел на гостя... нет, не кот - человек.

- Наколдовал. Ты это, присаживайся. Угощайся.

Гость устроился на неотесанном табурете и с жадностью накинулся на еду. В его поведении было что-то дикое: спутанные черные космы делали нашего героя похожим на варвара, а изорванная одежда придавала крепкому телу некую постиндустриальную суровость. В этом голодном оборванце чувствовалась какая-то пугающая сила. Глаза гостя время от времени загорались фиолетовым огнем. Но так неуловимо, что это свечение могли заметить только коты.

- Так, - улыбаясь вымолвил Конрад, - посмотри, на кого ты похож? Срочно переоденься! В такой одежде спокойно ходить нельзя – она притягивает неприятности. Лучше что-нибудь не столь вызывающее. Я тут как раз приготовил повседневный костюм на свой вкус. Он в комнате на кровати. Комнату найдешь без труда сам - все равно она на втором этаже всего одна. Только, пожалуйста, перед тем как переодеться помойся. А я пока пойду. Пара неотложных дел, знаешь ли. Приятного аппетита.

С этими словами кот в облике человека встал из-за стола и растворился в воздухе подобно приведению.

Спустя час безымянного скитальца было не узнать: начищенные ботфорты до колен, новехонькие серые джинсы, белоснежная рубаха из шелка, а на плечи накинут бордовый плащ. Едва касаясь плеч, смоляные волосы источают мятную свежесть шампуня.

Он сидел напротив распахнутой настежь форточки на застеленной кровати. За окном застыл мрачный пейзаж преисподней. Казалось, что эта причудливая картина сошла со страниц комедии Данте Алигьери, но, не смотря на всю свою иллюзорность – мир был здесь и сейчас. Там в непроглядной темноте пробегали сине-желтые вспышки. Где-то раздавались раскаты грома. Сверкала молния.

На подоконнике уютно расположился задумчивый кот. Говорить не хотелось. Поэтому они просто молча смотрели в окно.

День шел к своему логичному концу. Хотя, что есть время в "преисподней"? Мир просто остановился – замер в ожидании. Ведь все только начинается.

Вдыхая новую жизнь

Знакомьтесь, Иван Егорович Гришман – изобретатель. Вот он сидит в своей маленькой комнатушке и что-то опять мастерит. Из наполовину разобранного магнитофона фоном играет солнечный реггей. Магнитофон стоит на столике у стены в углу. На стене выше висит флаг Ямайки. По левую сторону от флага висит портрет Эйнштейна, а по правую – портрет Боба Марли.

На плечи Ивана Егоровича накинут белый медицинский халат, из-под которого выглядывает цветастая майка. Широкие коричневые штаны с кучей карманов закапаны машинным маслом, а на ногах надеты потертые кеды. Обычный, в общем, изобретатель. Его серьезное лицо украшают пышные усы с бородой. На голове сплетенные в тугой пучок дреды, в зубах зажата дымящаяся сигарета. В целом ничего необычного.

Стол весь усеян различными железками, платами, шестеренками. Когда-то вся эта груда деталей была механизмом. Возможно, даже разумным – но не сложилось. Что-то пошло не так, и теперь Иван безуспешно пытается снова вдохнуть в него жизнь.

Механизм сам по себе несложный. Но ему, как любому существу на Земле, не хватает одного – души. Ведь она есть у любого. У одних она уже есть, а в других ее просто нужно вдохнуть. Сложное это дело. Тут нужно иметь не только растущие из нужного места руки, но и своеобразный склад души и ума. И если ты человек хороший, то и механизм выйдет добротный. Ну а если ты человек злой, то и поделка выйдет, мягко говоря, не очень. Одни называют это кармой, другие никак не называют, а третьим вообще все до лампочки. Люди разные. И дела их тоже.

С самого утра Иван корпит над всеми этими мелкими детальками. Он его уже почти собрал. Не хватало всего двух или трех деталей. Тем не менее Ванич из раза в раз разбирал и собирал непослушные детали, пока наконец не собрал в единое целое.

Последняя деталь – и вот он! С виду похож на человека, а внутри – железка. Но это только пока. Сложно сказать, что из нее получится в итоге. Ясно одно – обязательно получится!

Отложив в сторону маленький молоточек и пинцет, Ванич встал из-за стола и направился к выходу. На облезшей от времени двери был прибит щит в виде шестеренки, на котором изображены скрещенные молот и гаечный ключ.

Иван сперва внимательно смотрел на него с минуту, а потом, приняв какое-то важное решение, отворил дверь и вышел прочь.

В коридоре было пусто. А что вы хотите? Воскресный день в самом разгаре, и коллеги, пользуясь честно заработанным выходным, разбрелись кто куда. Все двери и окна распахнуты настежь. В опустевших залах солнечно. Проказник ветер играет наперегонки с солнечными зайчиками. Вокруг тихо и спокойно. И никого…

На книжных полках груды пожелтевших, пропыленных бумаг источают запах вечности. Они ждут своего часа, время от времени шелестя страницами на ветру.

Шершавые бежевые стены сплошь увешаны старыми советскими плакатами. Многие громкие лозунги тех лет сейчас звучат, как сарказм. И через каждые полтора метра табличка «Курить запрещено». А через каждые три метра табличка «У нас не курят!». Каждого, кого поймают, наказывают рублем. Тем не менее суровость закона, как и жестокие меры к курильщикам, не приводили к желаемым результатам. Люди продолжали смолить в разных укромных местах.

Ваничу было проще. Его каморка находилась в самой дальней части исследовательского центра, поэтому к нему редко кто заглядывал. А в выходные это крыло здания пустует всегда. Только Ванич и груды железок, разбросанных на столах в кабинетах.

Достав из кармана штанов увесистый ключ, он направился к кладовке, что напротив. Тихонько отворил и прошмыгнул внутрь. Там за грудой массивных картонных коробок притаился старенький скейтборд. Осторожно нащупав, Ванич схватил его и, зажав под мышкой, направился прочь.

Как только колеса доски коснулись пола, Ванич принялся кататься по длинным коридорам, распугивая сонные тени.

Где-то бродят таинственные фантаморфы, наводя страх и ужас, но Ваничу не было до них никакого дела. Как и до других таинственных существ института. Он бодро рассекает по коридорам, то и дело исполняя разные трюки. И последнее, о чем думает, – это фантаморфы.

Бытует мнение, что фантаморфы – это реинкарнация плохого человека. Квинтэссенция зла. Рано или поздно любой плохой человек становится фантаморфом. Тут ничего не поделаешь. Когда такое происходит, от бывшего владельца остается лишь каркас. Все остальное обращается в непроглядную темноту. Тьма в свою очередь расползается по коридорам. И без скейтборда никак не обойтись.

Доехав до бывшей курилки, Ванич остановился. Полные окурков урны куда-то исчезли. Исчезли и удобные диваны с кое-где прожженной обивкой. Сразу стало необычайно просторно и оттого непривычно. Необычно.

Примостив скейт к ближайшей стене, Ванич достал из кармана самокрутку и закурил. Бархат трав неспешно пополз по воздуху серой дымкой.

Тем временем за окном стройные ряды резиновых утят бегут навстречу солнечным лучам. Они везде! Они повсюду! Они все бегут и бегут, смешно пища при этом. Потому что погожий день, потому что выходной. И пока люди в душных квартирах живут за компьютерами придуманной жизнью, на улицах буйствуют утята.

Из распахнутых форточек доносится стук молотков. Сурового вида мулаты прокладывают трамвайные пути. По их мускулистым иссиня-черным телам струятся крупные капли едкого пота. Одни носят на плечах тяжеленные шпалы, другие стучат огромными молотами, а третьи, притомившись, сидят под навесом в сторонке и наблюдают за товарищами, пуская в воздух кольца папиросного дыма. Тут же рядом причудливые роботы конструируют трамвай. Работа кипит. А мимо прыгают утята.

На небе жирной кляксой ползет одинокий корабль. На борту большими белыми буквами написано: «Утиный Каратель».

Штиль. Матросы на палубе от безделья сходят с ума. Кто играет в кости, кто драит палубу, кто вообще ничего не делает, вальяжно развалившись на полу. Капитан прогуливается по мостику, изредка посматривая единственным глазом на землю. Второй глаз надежно скрыт под повязкой. На плечи наброшен измятый китель, на правом погоне которого сидит сонный попугай.

Кораблю навстречу летят несколько дирижаблей. Они гудят, приветствуя его. При этих звуках коты и кошки на крышах в ужасе разбегаются кто куда. В общем, день как день. Ничего необычного.

Докурив самокрутку, Ванич вскочил обратно на скейтборд и покатил в сторону своего кабинета.

Дверь с номером 420 со скрипом отворилась.

Доска отправилась под стол, а Ванич опять принялся колдовать над еще спящим механизмом.

Ни он, ни кто-либо еще не знают, что получится в итоге. Известно лишь, что он будет жить своей, ничем не похожей на других жизнью. Время своими зубчатыми колесами пройдется по Вселенной, стерев в порошок еще до конца неизведанные миры. Все исчезнет без следа. А пока этого не произошло, будет и радость, и грусть, и смех, и слезы. Будет все и одновременно ничего. Потому что так устроен наш мир. Все, что было так нужно вчера, сегодня абсолютно бесполезно и не нужно.

Давно стерлась грань между людьми и роботами. Непонятно, где человек, а где произведение технологического искусства. Даже фантаморфы могут превратиться в резиновых утят и наоборот. Но пока утят больше, а значит, все не так уж плохо на сегодняшний день.

Вдыхать жизнь сложно. Сложнее, чем видеть цветные сны. Тем не менее нет ничего невозможного. Для непосвященного человека это волшебство. Для изобретателя — искусство.

Когда-нибудь, когда вместо пыльных картонных коробок обнаружатся пальмы, пляж, море, настанет время отпуска. И наконец, можно будет про все позабыть. Когда за окнами института выпадет снег, фантаморфы превратятся в бледные продрогшие тени, а желтые резиновые утята покроются инеем. Когда замерзнут трамваи, корабли и дирижабли. Мир стихнет. Лишь будет слышно, как из приоткрытой кладовки доносится шум моря. И как бородатый изобретатель в майке и шортах вместе с такими же, как он, пинает на пляже мяч. Или катается по волнам на доске. Или разъезжает на скейте там, где еще не ступала нога человека. Когда исчезнет мир и погаснут звезды, Солнце расплавится подобно сливочному эскимо и из памяти Вселенной сотрутся напрочь события и даты, то ли человек, то ли робот внезапно вспомнит своего создателя. А тот, лежа в гамаке под пальмой, улыбнется ему в ответ – и начнется новая, совсем другая история.

А пока стойте, затаив дыхание. Не шевелитесь. Замрите, как маленькие пищащие утята. Изобретатель вдыхает новую жизнь.