Чудовища в темноте

Глава 1

Они бегут. Сбивая дыхание, спотыкаясь и пытаясь не оглядываться в попытках увидеть преследователя, ведь так может показаться, что его нет. Кто-то спотыкается, двое ближайших подхватывают под руки, дергая так, что наверняка обдерет все колени, но, может быть, спасет жизнь. Это не точно. Все здесь — не точно, как та дверь, что может захлопнуться впереди.

Безумцы. Способные сунуться туда, куда не пойдет даже самоубийца, потому что там живут «они». В темноте, глухой, непроглядной. Включаешь фонарь — и тьма по живому шипит, бросается в стороны. Они слишком быстро гаснут, аккумуляторы садятся за час вместо суток, но самое ценное осталось там — в запутанных бункерах, в глубоких подвалах. То, что было на поверхности оказалось разграблено мародерами давным-давно. Нужно больше. Людям нужна помощь.

Часть 1

Пять.

По руками шуршит потрепанный картон коробочек и пластик рассыпанных блистеров. Здесь все, просрочено, но медики говорят, что, если лекарство не изменило свою консистенцию и цвет — плевать, используем. Слишком мало осталось лекарств мира «до». А «после» толкает на странные решения. Такие, как лезть в военный бункер в хорошей и потенциально мертвой компании.

Друзья, шайка бешеных псов, рискующих головой, чтобы добыть для «своих» необходимое — оружие, медикаменты, что-то на заказ. Те самые психи, которые должны были бы колесить на мотоциклах и пить в барах, а вместо этого залезают в джипы и уезжают, чтобы вернуться совсем другим составом. Всегда другим. Всегда меньшим. Раньше хватало, чтобы уезжать по разным сторонам, теперь лишь сбитой группой, точечно. К ним не лезут, их не трогают, они не берут новобранцев, потому что не подготовительная группа, а сплоченное братство. Подсвечивающее друг другу, рискуя остаться без света для себя.

Четыре.

Движения становятся все быстрее, фонари тревожно мигают, тьма клубится за пределами мечущихся всплесков света, по нефтяному маслянистая, аномально вязкая. За ней не видно очертаний, не видно ничего, только она — и из-за нее города освещают так сильно, как только могут, и днем, и ночью, не подпуская ту тьму близко. Контроль прожекторов на воздвигнутых стенах — одна из самых престижных работ. Но и наказание за нарушение однозначно. Они никогда не стремились туда, но и просто сидеть и ждать неизбежного конца было невыносимо. Тогда главарь и пришел, и сказал, что поедут, куда скажут, лишь бы это было полезно. Никита дожил до сего дня. Седой в свои тридцать шесть. Ответственный за каждого, кто выезжает с ним. Не отец, но брат.

Три.

— Валим, — команда. Артем едва способен застегнуть рюкзак от количества, набитого туда. Парни рядом мучаются тем же самым, пытаясь вынести как можно больше, но сломав молний и не потеряв все.

Два.

Они бегут. По гулким коридорам, и от светомузыки, создаваемой фонарями, укачивает. Под ногами хлам, на котором так легко споткнуться и упасть. Остаться здесь навсегда.

Один.

Тема спотыкается. Пролетает какое-то расстояние, прежде чем упасть на пол со вскриком от острой боли в колене. У них правило — за остановившимися не возвращаться, это приведет к общей гибели. И он знает, что уже мертв, когда тьма накрывает его собой, жадно чавкает, забиваясь в горло и сжимая до хруста в своих опасных объятиях.

Максим сжимает зубы крепче. Артем, оставшийся позади, его лучший друг, и бросать его, не имея возможности помочь или спасти — очень больно. Но их ждут. Они несут важное, необходимое для выживания. Бегом от входа к близко припаркованным, ярко освещенным машинам.

В джипе Никита молча сжимает его плечо, и Максим признателен за молчаливую поддержку. Уже давно не произносят сочувственные слова, не сожалеют — если говорить о каждом, не хватит времени на жизнь.

Доктора ликуют. Банда молча уходит поднять стаканы за Артема.

— Человек! — передают по рации со стены. У Никиты своя, хотя никто не знает, почему и кто ему ее доверил. Он просто свой. Как губернатор, как генерал — так же Никита. Зачем слушают тоже непонятно.

Приказ устранить от дежурного. В рации пауза.

— Но он свой, кажется, — неуверенно. — Из этих, вылазцев. Артем, кажется.

Сидящий рядом с Никитой Влад видит, как у него расширяются зрачки.

— Невозможно, — звучит коротко, и он бегом летит к воротам. Следом Максим и Влад, сидящие рядом в момент сообщения. Невозможно, но как же хочется, чтобы свой оказался живым. Ворота открывают медленно, словно нехотя. Артем заезжает на военной машине. Они их видели в приоткрытом ангаре сбоку. Тема механик, наверняка для него не было большой проблемы завести автомобиль без ключа.

— Артем? — Никита напряжен.

— Прости. Сам не знаю, как вчера получилось. Я привез рюкзак, — передает названный в руки Влада, а Макс залезает в кабину и душит друга в объятиях. Никита лишь хмурится, скрещивает руки на груди. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Не сводит взгляда весь вечер, а потом тихо интересуется: — Как ты выжил?

До Артема, выживших во тьме, не было.

— Не знаю. Отключился, пришел в себя утром, ничего не помню. Видимо, головой приложился.

На его виске и правда широкая ссадина. Никто не видел, как Тема падал, чем ударялся и что делал после того, как остался позади. Никита не верит ни единому слову. Его зовут. У генерала есть вопросы. У Никиты тоже, но ответить некому.

— Как возможно, что член твоего отряда вернулся живым? — Анатолий пьет самогон. Именно он следит за безопасностью, организовывает более безопасные вылазки. И хорошо дружит с Никитой, если можно так назвать понимание без слов.

— Невозможно, — Никита поджимает губы и с прищуром смотрит в сторону заката. — Он не мог выжить.

— Хочешь сказать в городе зомби? — Анатолий говорит без тени шутки. В новом мире веришь во все, что может тебя убить.

— Понятия не имею, Толь. Сам же сказал, первый случай за историю.

— Может он иммунный?

Никита выдыхает с хриплым смешком.

— Иммунный от чего? От тьмы, чем бы она не была?

— У тебя есть объяснение получше?

Объяснений нет. Никита уходит, мрачно бредет к своему дому. К их дому, вся банда живет в одном небольшом здании, по квартире на человека плюс небольшое количество пустующих после гибели охотников. Что-то не так. Усталый разум не сразу соотносит понимание с реальностью — почти вся правая половина темная. Не может быть так, чтобы все разом легли спать в одно время, да еще и так рано. Рука сама собой опускается к кобуре на поясе, пальцы второй сжимаются на рукояти мощного фонаря. Заряженного. В дом входит почти беззвучно, и даже успевает подняться на второй эта, когда из квартиры на него стремительно выкатывается тьма. Никита отступает назад, едва не спотыкаясь, и бьет локтем по кнопке тревоги. Из квартир слышны звуки быстрых шагов, росчерки ярких фонаре заставляет тьму отступить. Ее нет в городе из-за светового барьера по границе, но если она здесь, то только благодаря…

— Никита, убери свет, — Артем выходит из квартиры, но близко не подходит. Видно, что даже в этом облике тьме тяжело под светом. — Мы же свои.

В лице Никиты не меняется ничего.

— Объявляй тревогу, — не отводя взгляда от «Темы» командует Максу, и уже спустя мгновение на улице вспыхивают прожекторы. — Все на выход.

Это не самопожертвование — Никита идет последним, следит, чтобы никого не осталось. Артем улыбается, глаза заполнены чернотой, он говорит — и она каплями падает с потрескавшихся губ. К дому подъезжают машины — банды, военных. Все с одной целью — засветить дом, чтобы не осталось ни капли тьмы. Прежде подобного еще не было, но алгоритм есть.

— Я найду тебя, Никита, — Тема безмятежно улыбается и это смотрится воистину жутко.

Никита молчит. Вспыхивают прожекторы, один, другой. Все больше комнат заливает светом. Тьма шипит, бьется и растворяется. Артем стоит. Делает шаг к Никите и слышно, как хрустит сломанное при падении колено. Ближе. Этажом ниже бег — свои бегут.

— Нашел, — Никита выпрямляет руку и стреляет Артему в голову. Тело падает, а тьма исчезает под действием света. Из пулевого отверстия не течет кровь, он умер задолго до этого.

Рука Максима ложится на плечо Никиты, равнодушного, но словно постаревшего. Макс знает — это первый раз, когда он убил своего.

Никита знает — второй. Легче не становится.

Часть 2

Ближайший город расположен в двенадцати часах дороги. Энергичной дороги, со частой сменой водителя за рулем, чтобы не замыливался взгляд и не происходило случаев внезапных встреч с брошенными битыми автомобилями, разобранными на части прямо на трассе. Банда всегда передвигается вместе. Может быть, поэтому и прожили так долго, и намереваются еще не меньше, хотя каждый день, как последний.

Информация разнеслась мгновенно — тьма может забираться внутрь мертвецов, превращая их в марионеток, сосуды. Жизни это не добавляло, но выглядело так реалистично, что было сложно не поверить. Теперь все знали, нервно не выключали свет дома и дергались от теней. Дом, в котором жили вылазцы, сожгли. Неизвестно, могла ли тьма прятаться другими способами или мимикрировать под что-то иное, кроме как мертвых людей. Логичнее было перестраховаться, чем хоронить друзей и близких.

Произошедшее внесло немало сумятиц и ссор, но охотники лишь ближе сплотились на фоне гибели половины отряда, а когда кто-то попробовал обвинить Никиту в том, что тот поспособствовал допуску в город «своего», от гибели спасло лишь появление Анатолия, чей командный голос было сложно игнорировать. Никита говорит еще меньше обычного, хмурится, пытается остаться наедине с собой, но свои не позволяют закрыться и сбежать. Каждому нужно уединение, но не с тем, что произошло. Они все погрязли в этом, и теперь не вынырнуть. Такая поддержка дорогого стоит. Теперь их было около двадцати — тех, кто однажды решил быть рядом, и доказал свою верность-преданность и словом, и делом. За каждого Никита был готов ручаться головой. Каждый был готов умереть за него. В новом мире это утверждение было воистину настоящим.

До ближайшего города двенадцать часов дороги, холодного кофе и молчания. Говорить все еще тяжело, и даже смешливый Вадим, или общительный Тимур — все молчат. Как и сидеть в городе, где на месте дома пепелище, потому по первому предложению грузятся в машины. Колонна, фонари, аккумуляторы, оружие.

Никита вспоминает первого. Его звали Илья, и тогда все только началось. Хаос, грабежи, разбой. Бандиты, неприкрытая агрессия, выживает сильный. Илья не был сильным. Музыкант-скрипач, невысокий, худой, стеснительный, но играющий так, что за душу брало. Никита случайно познакомился с ним, случайно пришел на выступление, и ходил на каждое последующее. Илья добывал ему билеты, не навязывался, но временами Никита вытаскивал его на природу, ворча, что заплесневеет в своем музыкальном кабинете. Илья не умел жарить шашлык, но отлично резал салаты, не всегда мог поддержать беседу, но был каким-то своим.

Это было случайностью. Когда появилась тьма, казалось, что это временно, что их не коснется. Илью коснулось. И Никита, уже осознавший масштаб трагедии, забрал жизнь друга, избавив от мучений.

Первый раз.

Артем стал вторым. Никита курит в приоткрытое окно, и, кажется, полностью пропадает из этого места. Он мысленно там. Все еще там, на пороге квартиры Сергея, напротив выходящего на него Артема.

От прикосновения к плечу вздрагивает. Максим сжимает плечо крепче, выражая молчаливую поддержку. Арсений делает то же самое после. Молчаливый, спокойный, вечно сдержанный, пожалуй, самый спокойный член отряда, после Никиты. Немой, но говорящий на языке жестов так, что понятно даже незнающим. Ну и Макс потихоньку учит, чтобы лучше понимать.

Арсений пришел в клуб страйкболистов один. Обычно заваливаются группами или, хотя бы, парами, а он один. Просто походил и собирался уйти, когда Артем поймал его и утянул на разок побегать. Получилось чуть больше, Арсений был рожден для этой игры, переросшей в реальность. Очень полезные навыки оказались — страйкбол, тир. Тогда у банды был другой главарь — эмоциональный, яркий Василий. Отличный организатор, настоящий друг, находящий подход к каждому. Он умер одним из первых, и когда все начало разваливаться, встал Никита и объяснил, как все будет дальше. Без пафосных речей или радужных обещаний. Будут умирать, но, может, чуть медленнее, чем другие. Всем несогласным предложил уйти. Или встать на его место. Желающих не нашлось, и чем дальше, тем больше подтверждалось, что Никита идеален для этой роли.

Но чувство, что гибель каждого из отряда, вне зависимости от возраста и обстоятельств, лежит на нем давило. Душило и тянуло к земле. Никита скрестил руки на груди, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. В этот раз Максима сменил не он, а Арсений, чтобы дать главарю возможность выспаться — было видно, что спит он плохо и мало. Плохо.

У города ужасная репутация. Он не окружен, не защищен, в нем нет постоянной жизни, он то и дело подвергается набегам группировок, но в нем есть нужно им. Человек, с которым нужно поговорить, Слушающий, знающий многое, недоступное другим. Настолько ценный, что его не трогают. Кто-то пытался захватить, но он просто вышел на свободу, и что там произошло никто не знает.

Каждый знает свои роли. Что делать, куда бежать и кого слушать. Есть Никита, есть Максим, его правая рука.

Слушающий живет отдельно ото всех.

— Здравствуй, Никита, — его голос встречает от порога. Рядом с ним заляпанный пылью и грязью тощий подросток, который сверкает глазами из-под спутанных волос, и быстро уходит. Под ладонью слушающего записки, которые ему торопливо передает сеть шпионов, подмявшая под себя весь город, а иногда кажется, что не только его.

— И тебе не хворать. Ты знаешь, зачем я здесь.

— Знаю, — мужчина оборачивается. Белесые глаза смотрят на Никиту, как будто зрячие, Слушающий странен, но Никиту не так легко напугать.

Они говорят еще некоторое время. За определенную плату можно получить полезную информацию, о которой не будут знать другие. Разговор затягивается. Свора охотников и люди Слушающего не пускают никого в помещение. Никита выходит недовольный, но узнавший все, что хотел. В своре не хватает людей, и он безошибочно может сказать кого. Их никто не видел. Возможно, ушли к машинам зачем-то, вот и сами возвращаются назад.

Над широким проспектом упавший на здание бетонный столб. На нем на веревках вниз головой висят четыре трупа. Свои. Вытянутые вниз безвольные руки, застывшие лица. С перерезанных шей течет кровь — по лицу, заостряя скулы, темня волосы, и вниз, капля за каплей. Оружие оказывается в руках молниеносно, но перед ними из-за битых машин выходит мужчина, лет пятидесяти, если не старше. Спокойно, неторопливо. Расслабленно. На его плечо капает кровь убитого, висящего над ним, но он даже не замечает.

— Макс, — он разводит руки, словно собирается броситься обниматься, а Максим, кажется, даже не дышит. — Добро пожаловать домой.

Никита знает, кто это. Знает, почему тот человек так поступил, но не знал, что он здесь, ведь должен был быть на другом конце страны. В маленькой комнате, призванной быть камерой, тесно и душно, Никита оттягивает ворот кофты и шумно выдыхает.

— Мы разберемся.

Максим сидит в углу, опирается локтями в колени и зарывается пальцами в волосы. Их поделили на пары, и их точно не случайна. Но это возможность хоть немного поддержать, потому что впереди их ждут малоприятные события. Ненужно быть провидцем, чтобы знать это. Никита сдвигается ближе, перехватывает руку Макса и сжимает ее.

Дверь открывается со скрипом. Мужчину зовут Григорий. И он отец Максима, из-под чьей тяжелой руки он когда-то сбежал к Никите. Очень давно, если подумать, но для захватчика время явно не имело значения.

— Идемте, мальчики, — они не шевелятся. Григорий кивает своим, чтобы силой вытащить из условно защищенного угла. Стены за спинами больше нет. Максим крепче сжимает зубы, а Никита ведет себя так, словно это он решил пойти с Григорием, и его не держат крепко, до синяков. Новое помещение светлое, но темные пятна застарелой крови на полу не дают усомниться в том, что тут будет происходить. К ним обоим у мужчины старые счеты. Макса, словно какую-то шавку, сажают на цепь в углу, Никита же останавливается напротив Григория. Внешне совершенно спокойный, тщательно подавивший панику внутри.

— Ну рассказывай, Никита. Как тебе прятать моего сына под своим крылом, — кулак тяжело встречается со скулой, обжигает половину лица, мотнув голову в сторону. — Как тебе исчезать на столько лет, — новый удар обрушивается на ребра слева. — Как тебе, а? — еще один, в живот, выбивает дыхание. На мгновение ведет, его отпускают, и Никита падает на пол, на колени, упираясь руками, чтобы не свалиться окончательно, но у Григория другие планы — усиленный носок военного ботинка со всем силы врезается под ребра до неприятного хруста и острой боли, заставляя свалиться на пол, задохнувшись.

— Максим, хочешь поговорить? — Григорий смотрит на сына, Макс на Никиту, который едва заметно ведет головой. Они обсуждали, что делать, если окажутся в такой ситуации, и для Максима Никита — слабое место, слишком близкий, чтобы игнорировать то, что с ним делают. — Нет? Тогда продолжим.

Никита не кричит. Кажется, что крик застревает у него в горле, смешиваясь с кровью, алой пеной на губах. Максим тоже молчит, но смотрит, потому что каждый раз, когда пытается отвести глаза, Григорий бьет Никиту снова, безжалостно и не контролируя силу, ломая кости. На слова Никита не реагирует. Просто лежит на боку и прерывисто дышит. Получается не так интересно, как Григорий планировал. Максим должен был биться, просить его остановиться, а не сидеть без движения со стеклянным взглядом.

— Уберите, — Григорий бросает это холодно и скучающе, подходит к Максу и сжимает пальцами его шею, давит под подбородок, чтобы тот поднял голову. — А ты, думаешь сможешь молчать вечно? Или надеешься, что Никита выживет и снова спасет тебя?

Взгляд Максима темнеет, и он рывком бросается вверх, со всей силы ударяя отца в челюсть. Ловят и оттаскивают быстро, но Григорий делает свои выводы. — Так-то лучше. Твоя защита никогда не была безупречной. Ты слабак.

В комнате одна узкая кровать, но Никиту скидывают на пол, словно мешок с картошкой, Максим едва успевает придержать его голову, чтобы он не разбил затылок. Выглядит он страшно, а у Максима нет даже банального обезболивающего, потому что укладку отобрали на входе.

— Никит, — в голосе Макса отчаяние, а главарь не сразу, но открывает глаза. Мутный взгляд встречается с Максимом, которого уже видимо колотит.

— Прорвемся.

Он всегда говорит именно так. Громко, тихо, четко, хрипло — но всегда «прорвемся». И всегда получалось, но сейчас ситуация выглядит совсем безвыходной.

К ним не приходят вечером, утром следующего дня. Наученные горьким опытом она растягивают скудную еду и воду на максимально возможное время — Максим почти не пьет, осторожно вливая живительную жидкость в разбитые губы Никиты, а тот все реже реагирует на его голос, пребывая в забытьи. Григорий приходит еще пару раз, демонстрирует шприц, предположительно с обезболивающим — а может с ядом, не угадать, но Максим не произносит ни слова. Было бы больно, если жертва Никиты была напрасной. Будет больно, если он умрет за Макса.

Максим знает секреты отца, знает секреты города, в котором живет. Григорий не знает, что Никита тоже их знает, все до последнего. Но это тайна. Договоренность заключается в том, что Максим молчит. И он справляется, но прикладывая ледяные пальцы к горящему лбу Никиты, Макс сомневается, что оно того стоит. Секреты могут убивать. Григорию нужны секреты, которые Максим сумел скопить о его противниках. Никита против. Ночью он приходит в себя и тяжело садится на кровати, пошатываясь, Максим просыпается с первого же движения.

— Ляг.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке.

Никита прикрывает глаза, пытаясь понять, что происходит. Ребра, пальцы левой руки – точно сломаны, все лицо, грудь, живот, да и все остальное залито кровоподтеками. Больно до одури, и построить план побега не удается. Никита садится рядом и дает привалиться к своему плечу.

— Мы здесь умрем? — тихо интересуется.

— Да, — Никита не скрывает очевидного. Его мутит от жара и боли, слабости и неспособности даже подняться на ноги. Хочется жить, много пить, но, кажется, Григорий решил дать им умереть от жажды и голода.

Что происходит с другим и вовсе не знают. Знают, что у Арсения клаустрофобия, и он должен с ума сходить в маленьком помещении. Знают, что Тимур диабетик и без еды и инсулина долго не продержится. Знают. Но изменить ничего не могут.

— Если я расскажу, ты дашь им уйти? — от жажды болит голова и начинают мерещиться голоса. Макс сидит на полу у койки, прижавший виском к руке Никиты. Его голос лишен эмоций, и он с ужасом осознает, что мог все рассказать в самом начале, и Никита сейчас не был бы на волоске от смерти.

— Возможно.

— Обещай.

Григорий криво ухмыляется.

— Обещаю.

— Я расскажу все.

Максим шпион. Никита главарь. Арсений снайпер. Болтливый Тимур занимается боксом. У каждого что-то свое. Максим — сборник секретов. И Григорий хочет знать их все. Сложно сказать, сколько прошло дней с тех пор, как оказались здесь. Макс уже толком на ногах не стоит, хотя его не трогали все это время, но отсутствие еды и воды играет злую шутку.

— Отлично, — мужчина подходит к нему и треплет по голове. — Уберите это, — рука указывает на Никиту, Максим дергается.

— Куда? — равнодушно уточняет один из стоящих рядом.

— К их дружкам. Пополнят коллекцию висячих.

— Убить?

— Нет. Сами сдохнут.

Максим с рычанием подается вперед.

— Ты обещал!

— С каких пор я держу свои обещания? — Григорий коротко замахивается и бьет Максима в лицо. Тот не удерживается и падает, прикладываясь виском о край кровати. Создание утекает мгновенно. Он оседает на пол, но его отца это не трогает. Кровь его сыну к лицу. Когда Максим приходит в себя и переживает вспышку ослепляющей боки, понимает, что остался один. И что его присутствие в своре, сгубило ее полностью.

Анатолий всегда называл группу Никиты сворой бешеных псов. Они охотно гавкали и бросались на тех, кто не нравился, полностью оправдывая свое звание. Никита выделялся, одного его слова хватало, чтобы все замолчали и успокоились. Он никогда не повышал голос, и в гневе говорил еще ниже, вкрадчиво, давяще, но это настолько редкое событие, что знали только избранные.

Тем страшнее было видеть их ослабевшими, заторможенными, которых волоком вытаскивали из камер, вздергивали на ноги, велели стоять — недолго осталось. Они подкалывают, но охотники уже плохо понимают сарказм и болезненные шутки. Им почти все равно.

Никита сам не стоит. Его тащат под руки, и это оглушает. Он — константа. Сильный, несгибаемый, а теперь не способный даже нормально прийти в себя. Одежда пропитана грязью, кровью и потом, футболка липнет к телу. Тяжело и хрипло дышит сквозь приоткрытые губы. И не открывает глаз. Шепотки между вылазцами смолкают. За предводителем они идут, словно не понимают, что каждый шаг приближает к плахе. Оглядываются в поисках Максима, но не находят. Не могут найти. Шаг за шагом.

Появилась еда и вода. Разбитые в кровь о дверь руки. Сорванный голос. Загнанный взгляд и молчание. Снова молчание. Григорий нарушил слово, впрочем был прав — никогда его не держал, а значит и он не обязан что-либо говорить. Теперь это дело принципа. Отец тоже идет на принцип и не выпускает из комнаты никуда. Четыре стены сомкнулись в клеть, безумца заперли за решеткой и больше не выпустят. Один лишь раз мужчина сорвался в психозе, и для Максима это обернулось кровоподтеком во всю скулу и сломанной ключицей. Но к нему приводят доктора, смотрящего на него, как на предмет интерьера.

Иногда Максим закрывает глаза и слышит голоса друзей, которых больше нет. Его вина. Молчание. На боль, еду, слова — на все. Максим тяжело приваливается к стене. Свобода была так далеко. И больше не наступит.

С каждым днем терпение Григория уменьшается. Все чаще он фонит агрессией, злостью, и не удивительно, что однажды хватает Макса за плечо и тащит за собой в стерильно белый кабинет, где скидывает на руки своим людям, которые укладывают на стол, фиксируют. Доктор вводит в вену катетер и прозрачная жидкость медленно заполняет вену. Все плывет. Максим тяжело хватает воздух губами, и мужчина подходит к нему и внезапно ласково проводит по волосам.

— Раз ты не хочешь говорить, я сделаю так, чтобы ты не сказал никому.

Его не интересовало благополучие Максима. Он трофей. Сознание ускользает. Рука врача со скальпелем подносится к шее. В лицо брызжет горячая кровь, доктор заваливается в бок, скальпель легко скользит по коже, оставляя неглубокий порез. Измученное сознание видит пошатывающегося Никиту, удивительно твердо держащего в руке пистолет. В коридоре слышны выстрелы. Григорий шагает к нему, открывает рот, но пуля останавливает его на месте. Никита не ждет монолога, он убирает опасность сразу.

— Макс, — руки торопливо расстегивают ремни, выдергивают трубку капельницы. Максим не отвечает, лишь обветренные губы дергаются в улыбке. Едва заметно. Влетевший в комнату Арсений просто подхватывает Макса, закидывая его себе на плечо, и следит за тем, чтобы не свалился Никита, наотрез отказавшийся сидеть в машине и ждать.

Под ногами мокро. Кровь жадно чавкает под ногами. Трупы то тут, то там. Стая сбивается в кучу, щетинится дулами пистолетов. Некому останавливать — от группировки Григория не осталось никого — врагов за спиной не оставляют.

В машине Никита то и дело проверяет пульс на руке и шее спящего Максима.

— Как? — Макс вялый, еще не отошедший от анестезии, но уже смотрит на своих и не может насмотреться. — Это невозможно.

— Думаешь, мы все умерли и это наш рай? — Никита хмыкает и глотает таблетки обезболивающего. — Нет, это было бы слишком просто. Помнишь рассказывал о группе, которую вытащили из тьмы, когда ты болел и в городе оставался? Вот они тут обосновались, а Григорий ворвался в их идиллию. Ладно, это была случайность. Счастливая, конечно. Они оказались там — мудаки орали в мегафоны, мол, мы — устрашение, так будет со всеми, кто пойдет против. Мужики расстреляли их так быстро, что они даже договорить не успели. И вытащили нас до того, как нагрянула новая волна.

— И… Они просто помогли? — Максим сомневается, благотворительность не в ходу.

— Они искали дом. Мы забрали их с собой. Теперь они в стае, — Никита пожимает плечом и болезненно морщится. Прошло слишком мало времени, чтобы прийти в себя.

— Сколько их?

— Тринадцать.

Максим усмехается. Любимое число Никиты. Из-за Артема погибло двадцать из их своры. Теперь стало чуть больше. Он оглядывается и видит новые машины позади колонны стаи Никиты. Так странно. Это первые, кого он принял к себе после начала конца.

— Макс. Я в них уверен, —Никита говорит спокойно и уверенно смотрит на друга.

— Я догадываюсь. Просто нужно привыкнуть.

Часть 3

Когда во тьме за спиной слышится шепот, Никита едва не спотыкается. Когда звуки складываются в четкое «Никита» — останавливается и оборачивается, вскидывая руку с мощным фонарем, чтобы не позволить тьме приблизиться.

— Ни-ки-та, — тьма клубится, шепчет, а потом из нее появляется тело. Явно умершее не сегодня, начавшее разлагаться, воняющее воистину невыносимо. Затуманенные стеклянные глаза, попытки завалиться вбок, падающая то на один, то на другой бок голова.

— Здравствуй, Никита, — разъеденные губы расползаются в жуткую ухмылку.

— Здравствуй, — холодно здоровается главарь. Мертвец дергается. Его слова хриплые, слышны через одно. Видимо трупное разложение уже дошло до голосовых связок.

— Никит, — Максим не трогает его, но зовет, тьма пугает его, но тому жадно хочется узнать, что происходит.

— Я ждал. А ты не приходил. Без Темы не хочешь меня видеть. Как так?

— Что тебе нужно? — упоминание друга бьет больно.

— Ты, — мертвец поднимает руку и указательный палец со сломанной проксимальной фалангой. — Он, — голова дергается, жест указывает на стоящего рядом Максима. — Он, — Анатолий. Никита разраженно фырчит.

— Все? — прерывает попытку перечислить каждого из банды, кто есть здесь.

— Все. Вы все. Ваш дом — мой дом, — человек так переполнен тьмой, что она стекает черными потоками из потускневших глаз, капает с разодранных губ. Слишком живое признание. Никита поднимает руку. Максим стреляет в голову мертвеца первым, и по звуку выстрела, не сговариваясь, они бегут.

— Что значит наш дом? — Анатолий пьет самогон, Никите не предлагает, зная, что тот откажется.

— Не знаю, нужны ли мы тьме. Но Земля точно нужна.

— Нужно усилить защиту города, — тот тяжело вздыхает. Это лишь звучит легко, у прожекторов есть срок годности. А еще есть фанатики, считающие, что тьма — послание свыше и оно приведет всех к спасению. Они били лампы, порывались ломать механизмы ворот. Кричали свои безумные лозунги и призывали других присоединиться. Вот только для запуганных людей, запертых здесь, это было возможность жить чем-то новым. Не страхом, а безумной надеждой. Обычные граждане не выходят за ворота, работая в городе, и не знаю, что вокруг мало, что осталось.

Никита устал. Он не хочет отдыха, отпуска или покоя, ему нужно быть со своими, но при таком безумном график жизни организм истощается. И выглядит уставшим, измотанным, и чувствует себя таким же, но все попытки Арсения и Максима его притормозить — не работают.

Когда в кабинет приводят «его», Никита морщится. Несколько лет назад Слава пытался прибиться к ним, а не найдя одобрения, отыскал его у фанатиков. Непонятно, чем они дурят голову, но выражение лица у парня и правда безумное. Его поймали за попыткой ограбить склад. Странно, что одного. Твердит, что больше никого не было.

— Зачем? — голос Анатолия звучит холодно. Никита на Славу и вовсе не смотрит, остановившись у окна.

Зачем. Фанатики верят, что тьма — это спасение. Если раньше они считали, что нужно оставить ей пустую землю, то после возвращения Артема их вера исказилась. Они хотели, чтобы она получила как можно больше подношений в виде человеческих тел. Чтобы она могла идти вперед.

Слава говорит какую-то чушь торопливо, сбивчиво. Он скользкий, неприятный, совершенно не понравившийся ни Никите, ни Максу, ни Арсению. Они и без этого никого к себе не брали. Особенно таких. Как выяснилось — не зря.

— Мы не достойны этого мира. Особенно такие, как ты, — с неожиданной силой Слава вырывается из рук двух охранников и бросается к Никите. Тот лишь делает шаг с траектории движения. Раздается звон стекла, Слава с криком срывается вниз. Никита смотрит на это, не дрогнув. А ведь когда-то его колотило от вида смерти. Как же все изменилось. Он словно выжжен изнутри, опустошен, и ничего не чувствует. Это и пугает.

Максим встречает его на улице, пытается разговорить, но Никита молчит. Слава был неприятным, но не заслужил такой смерти.

— Никит, — Макс оказывается перед ним и встряхивает так, что тот спотыкается и едва не падает. — Идем, — это приказ, но Никита не возмущается, спокойно следуя за другом. Прямо, наверх, на крышу. Его сажают, давая возможность опереться спиной на стену, в руки впихивают любимые сигареты и фляжку.

— Я не пью, — протягивает назад, но ее не принимают.

— Надо поговорить. Хотя бы пару глотков, иначе так и будешь твердить, что все в порядке.

— Но все…

— Заткнись, сделай одолжение. Пей, кури, дыши, хотя бы сейчас дыши, и поговори с нами.

Арсений появляется из неоткуда предсказуемо. Достает из сумки горячие контейнеры, они садятся в круг. Никита не помнит, когда последний раз ел, да и не хочет, но попробовав еду не может остановиться. А после сгибает ногу в колене, откидывается на стену и курит, глядя в небо.

— Что происходит? — Макс напряжен. Арсений внимателен. Никита выдыхает, открывает было рот ответить, как на стене невдалеке звучит взрыв — мигает и гаснет прожектор. Ночь только началась.

Они втроем оказываются там первыми. Трупы дежурных, разбитые лампы. Охотники появляются тенями, окружая своих и, срываясь, бегут по стене. Взрыв. И еще один. Человека у следующего прожектора, собирающегося прикрепить взрывчатку, Арсений убивает одним выстрелом. Бежать по узкому пространству неудобно, но бегут. Стреляют по очереди. Из следующих взрывается лишь одна лампа, но вдалеке клубится страшное, стремительно приближаясь к городу. Анатолий просто оказывается рядом, велит проверить прожекторы, заменить лампы, если они работают, если нет — позвать механиков. Поднять охранный состав, если понадобится — выставить цепью на стене с фонарями. Впереди около семи темных часов.

Шансы выжить настолько малы. Гражданских поднимают, забирают к собору, находящемуся в центре, освещенного так ярко, что там светло, как днем.

Никита проверят пистолет. Кто-то из своих перекидывает автомат, Никита ловит не глядя, закидывая на плечо. Он ведь не военный. Не руководитель, не какой-то значимый человек, но стая возвела его в ранг главаря, и преданно смотрит, собравшись вокруг.

— Скорее всего, сегодня мы умрем, — Никита выглядит спокойным, но среди охотников ни единого шепотка. — Или нет. Я не могу сказать вам заранее. Но даже если да… — он замолкает и внезапно улыбается. И стая озаряется улыбками, в момент перенимая его ожившее настроение.

Тьма у стен. Впереди — мертвецы, дерганные, непонятные марионетки с оборванными нитями. То, что не сгорит под рассветными лучами. Защитников города так мало, что кажется, будто охотников больше. Это лишь иллюзия, просто они будто везде. Никита с Максом и Арсением тихо бродят по стене. Прожекторы и фонари держат смерть на расстоянии, но все знают, что аккумуляторы долго не выдержат.

Мертвецы улыбаются, и один выходит вперед.

— Сдайтесь. И умрете тихо, — он прячет в истрепанные карманы руки, стоит покачиваясь. — Иначе будет больно.

Защитники перешептываются. Каждый человек боится боли.

Анатолий молчит, Никита наблюдает. Желающих шагнуть со стены не наблюдается. Никита поднимает пистолет. Мертвец поворачивает голову и смотрит на него.

— Здравствуй, Никита. А ты? Ты хочешь умереть?

Хочет. Но не здесь, не сейчас и не так. Он ухмыляется и стреляет мертвецу в голову. Тот падает, а тьма шипит, рвется, извивается. Свет десятков фонарей устремляется на нее. Один не сделал бы ничего, но так — достаточно ярко, чтобы она осыпалась пепельными, стремительно исчезающими хлопьями.

Город стоит. Час, другой длится тишина. Изредка мертвецы выходят вперед и говорят, стая снимает их на первых словах. Защитники стоят в два ряда, меняясь, когда гаснут фонари. Запасов аккумуляторов много, но хватит ли? Механики экстренно работают над починкой поврежденных прожекторов. Тишина продолжается еще час, а потом внезапно звучат крики, и десятки фанатиков бегут к стене. Их расстреливают прямо на бегу, но часть добирается до верха. Кто-то бросается на Анатолия, Никита рефлекторно оказывается между ними, и… Падает. Человек сшибает его с ног, он стоял слишком близко к краю стены. Никита уверен, что умрет, и это единственная мысль, которая вспыхивает в голове перед выбивающим сознание, дыхание и понимание ударом.

Максим кричит, бросаясь к краю стены, но Арсений держит крепко, а то ведь прыгнет следом, бешеный. Вместо этого тот припадает на колено и стреляет в двинувшегося мертвеца. И следующего. И еще одного. Арсений присоединяется, но… Никита не шевелится. Он умрет, если останется там, точно умрет.

— Мы заберем, — Вадим с Тимуром бросаются к лестнице, бесцеремонно пробиваясь сквозь дерущихся защитников и фанатиков. Наружу выскальзывают не только они, а еще шестеро с медицинским щитом. Макс не видит, но группа дежурит у ворот, чтобы их не посмели закрыть. Охотники нарушают правила, подставляя всех, чтобы спасти одного своего. Никиту поднимают аккуратно, но быстро, четко фиксируя голову, спину, таз. Прожектор над головой мигает. Тьма стремительно оказывается рядом и сбивает с ног одного из спасателей, но не успевает убить — яркие фонари расщепляют ее. С мигающим прожектором оказывается сложно, но свои включают фонари и засвечивают короткую дорогу. Ворота закрываются. Анатолий смотрит на Максима и Арсения нечитаемым взглядом.

К концу ночи аккумуляторы разряжены фактически все. Люди истощены страхом и бессонной ночью, бесконечным движением тьмы так близко, едва не валятся с ног. А с рассветом и вовсе садятся, кто где стоял. Кто-то плачет, кто-то, напротив, сидит с отрешенным лицом. Анатолий мрачно идет в мед крыло.

Никита едва соображает, где находится. Капельница с обезболивающим, гипс на руку, эластичные бинты на треснувшие ребра, а Анатолий гневно рычит, срываясь на крик — как посмели подставить всех, без разрешения, даже не спросив оное, почувствовали себя всемогущими, какого черта?

— Я уйду, — Никита говорит слабо, медленно и тяжело садится, Арсений помогает ему и подставляет плечо, чтобы на него можно было облокотиться.

— Да. Сейчас, — Анатолий буквально нависает над ним, но Никиту это не тревожит. Тревожит головная боль, от которой даже тяжело смотреть на свет, ограниченность действий, но не тот, кто огорошил окружающих тем, что не даст пострадавшему ни дня в покое.

— Да, сейчас.

Никита встает. Морщась, сжимая зубы, тяжело припадая на одну ногу. Арсений и Максим придерживают его с двух сторон. А здесь вся стая. Смотрят сквозь Анатолия, словно он не существует, и от этого становится жутко. Они собирают вещи так быстро, словно уже были к этому готовы. Грузятся в машины, делят места. Уходят все охотники до одного, следуя за главарем, куда бы он не делся.

— Желающие могут остаться, — словно брошенная кость, но никто даже не оглянулся. За ворота колонна выезжает стремительно. Сейчас утро и добраться до места, где можно выжить, можно только к ночи. Они успеют.

Глава 4

— Свои, открывайте, — кричат людям снизу, которые открывают тяжелые двери. Небольшая, заброшенная, военная база теперь оборудована для защиты не только от людей, но и от того, что приходило по ночам.

Был плюс: за спиной горный массив и подобраться оттуда никак.

Был минус: за спиной горный массив и бежать некуда. Они осознают степень опасности, и когда Никита достаточно окреп, чтобы подняться перед ними, дал им возможность выбора: остаться или уйти. Попробовать найти поселение или другое, более безопасное место. Свора недовольно шумела, рычала, гавкала — Никита усмехался, а ответственность лишь сильнее давила на его плечи. Ему повезло быть достаточно везучим, чтобы не травмировать ни голову, ни позвоночник, но тяжелый перелом бедра грозился навсегда лишить его возможности нормально бегать. Для главаря это не просто тяжело, это смертный приговор. Тот, кто не может убежать от тьмы — покойник. Единственное, что он может — это стоять на месте и защищаться, пока хватит сил.

Но Никита не один. Рядом — свои, в рекордные сроки, зачистившие базу, оборудовавшие защиту. Составить защиту прожекторами не представлялось возможным, не хватало ресурсов, но укрепить внутренние помещения — да.

Никита ждал, когда кто-то придет и затребует сдать полномочия. Ждал этого каждый день, каждую минуту, решая сложные стратегические вопросы, планируя вылазки и координируя работы внутри базы. Сам того не осознавая, снова и снова перетягивал на себя большую часть работы. Максим находился рядом, с советами и помощью, самой разной: найти карты, принести воды — об этом Никита, кстати, ни разу не просил, но он сам знал и решал. Арсений то появлялся, то исчезал, совершенно незаметный, но постоянно где-то на периферии. Остальные по первому зову бросались выполнять задания. Никаких отговорок, но внимательность друг к другу — подменять, когда откровенно видна усталость, отправлять в медпункт при травмах.

Они — бессмертные, всесильные, но знают друг друга слишком хорошо.

Никита сжимает зубы и поднимается, тяжело опираясь на сколоченный костыль. Солнце клонилось к земле.

— Нужно заняться укреплением стен, — он задумчиво смотрит на них снизу вверх, стены заканчивались на уровне середины третьего этажа. В его голове реалистично вставали возможности того, как сделать, чтобы мертвецы, в которых вселялась тьма, не смогли бы преодолеть стену, даже если бы добрались, что, конечно, невозможно.

Максим рисует в блокноте свои предположения, записывая указания Никиты, чтобы ничего не упустить.

— Смотри, можно вот так, — показывает рисунок, карандашом указывает на углы, а потом всю длину стены. Никита кивает и улыбается. Чем дольше он тут находится, тем живее становится, прежде ледяная маска трескалась, разрушалась, обнажая человеческое нутро. Он сдавленно выдыхает, и медленно бредет в сторону своей комнаты. Другие сами решали, как жить — по одному или компаниями. Одиночек, кроме Никиты, не нашлось. Даже Максим с Арсением делили одну комнату рядом с ним. Так спокойнее: знать, что кто-то прикроет, если что. В новом мире это основополагающее правило. Никита же пользуется возможностью перестать прятать слабость и боль. Таблеток не было. Спасаться от боли ударными дозами самогона он не мог, не принято у них такое. Оставалось терпеть, и целый день не позволять боли отражаться на лице, было сложно.

Стук в дверь тихий.

— Заходи, Макс, — Никита не садится, позволяя себе просто лежать, вытянувшись на кровати.

— Все заперли. Все свои на месте. К ночи готовы.

— Отлично.

— А ты спи. Дежурный из тебя сейчас не получится, — предупреждает решение занять место среди охраны.

— Они сидят. Я тоже так могу.

— Никит, поимей совесть, все равно больше некого. И лечись. Твое здоровье важнее ночных посиделок. У нас достаточно ребят, чтобы даже каждую ночь дежурить не приходилось, все посменно, график утверждается заранее. Тебе и так дел достаточно, прекрати пытаться вписаться во все. У всех свои обязанности.

— Я не хочу быть управленцем.

— А я не хочу умереть. Улавливаешь взаимосвязь? — Максим щурится, но после идет на мировую. — Встанешь на ноги, начнем как раньше, на охоту мотаться. Но сейчас поправляйся, — последнее сказано спокойно, почти сурово. И Никита кивает. У него самая безопасная комната. И самая безвыходная.

Он встает. День за днем дает больше и больше нагрузки, бродит по базе, выезжает на короткие вылазки. Но хромает, слишком сильно хромает, чтобы быть настолько же мобильным как раньше. Все это понимают, но никто прямо не говорит, Никита делает вид, что не слышит этого в тишине, не понимает сам.

И едет на охоту. Дневную, спокойную, на которой не нужно бежать сломя голову. Здесь его сил хватает — быстро, в темпе, но не бегом. В этом он хорош, легко перехватывая бразды правления, легко отдавая указания, не отставая в сборах полезного. На обратном пути они встречают небольшое стадо лосей, и Арсений берется за винтовку. Это искусство в чистом виде. То, как точны действия, как аккуратны и безупречны. Одна за другой пули находят цель. Арсений улыбается, и напряжение дня растворяется, ему аплодируют, он шуточно кланяется. Сегодня на ужин жаркое, есть ребята, готовящие на костре, как боги. Туши оленей затаскиваются в кузовы. Сидящим там приходится потесниться, но никто не жалуется.

Ароматом еды можно было бы привлечь кого угодно, но на сотни километров вокруг — никого.

— Чужаки, — звучит с вышки, и стена ощетинивается оружием. Одинокая машина сбавляет ход, останавливается метрах в десяти от ворот. С водительского места медленно вылезает девушка с поднятыми руками.

— Мне нужна помощь, — она говорит громко, чтобы ее было слышно.

— Всем нужна помощь, — отзывается один из охранников. У них прямой приказ: не впускать никого. Девушка потерянно смотрит то на машину, то на стражников. Пассажирская дверь отворяется, и из-за нее появляется мальчишка. Совсем еще ребенок, лет пяти.

Не впускать никого.

Вечереет.

— Зовите Никиту, — принимает решение один из стоящих на стене.

— Это плохая идея, — Макс щурится, глядя на машину и все еще стоящих рядом.

— Кошмарная. Но к утру они пойдут на нашу стену, с тьмой внутри.

— И что?

Кажется, что все смотрят на него — дежурящие, Макс, находящиеся по дворе, даже чужаки. Он это ненавидит.

— Впустите. Закройте в гостиной. Покормите. И, прошу, не заводите близких знакомств, они не задержатся.

Машина оказывается во дворе. Девушка с мальчиком проводятся во в меру уютную гостиную. Еда, горячая, оказывается на столе, и они набрасываются на нее, забыв обо всем. Никита смотрит на это от дверного проема. Внутри не ёкает.

— Закройте, — командует и уходит. Этой ночью дежурным есть что обсудить. Это выглядит просто — дверь со двора ведут в большое помещение, в которой выставлены в ряд стулья, занимаемые дежурными. За ними все остальное. Первая и, почти, последняя линия защиты. У стаи негласное правило: всегда оставлять один патрон. Для себя.

Девушку зовут Алиса. Мальчика — Вася. Алиса много, прерывисто, говорит, словно пытается разжалобить. А Вася незаметно выходит во двор и дергает за штанину Арсения, чистящего оружие. Тот сажает его на стол, а мальчик показывает жестами:

«Меня зовут Вася».

Арсений показывает в ответ:

«Я Арсений».

Никита наблюдает за этим из дверного проема, в пол уха слушая Алису. У Арсения был младший брат. Он не выжил.

— Пожалуйста, не выгоняйте. Я отработаю наше присутствие. Я умею готовить, убирать.

— Мы тоже, — Никита спокоен и не настроен принимать суматошных решений.

— У меня медицинское образование, я могу быть полезна. Пожалуйста, Васе нужен дом.

Никита поворачивает голову к ней.

— А тебе? — прямо интересуется, не юля.

— И мне, — она говорит тише. За ужином они сидят в стороне, едят быстро, но куда аккуратнее, чем до этого. Тима, проходя мимо, накидывает на их плечи пледы. Вася кутается в него легко, а Алиса вздрагивает. Ее нервозность не дает Никите покоя.

Ночь переваливает за половину, когда снаружи становятся слышны голоса. Мертвецы у стены. И внимания бы не обратили, если бы смутно знакомый голос не принялся перечислять их по именам. Никиту разбудили, но он словно и не спал вовсе.

— Нужно на стену, — коротко командует он, и через считанные секунды в компании отряда, вооруженного яркими фонарями, быстро, короткими перебежками добирается до стены.

Анатолий смотрит на них с широкой улыбкой. Рядом женщина, которую часто видел в городе. Вокруг другие.

Город пал.

— Да здравствует король, — улыбается Анатолий и давится тьмой. Утром они останутся, и из города будет не выйти. Мертвецов лишь перестрелять. Анатолий что-то знает, чего не знают они. И он упивается этим знанием. Волны мертвецов разбиваются о стены. Словно прилив, они накатывают снова и снова.

Из-за спины звучит короткая очередь. Никита оглядывается так резко, что едва не срывается со стены.

— Она заражена, — кричат из здания. Анатолий смеется. Море волнуется раз.

Алиса лежит на полу, словно переломанная кукла, перепуганный Вася ревет в руках Арсения.

— Кто-то еще?

— Нет, она не успела.

Тьма переселяется быстро, было бы достаточно перестрелять присутствующих и получить отряд. Стая работает быстрее.

— Стена, — им не нужно объяснять. Фонари крепятся к оружию, чтобы не мешать.

Море волнуется два.

Короткие выстрелы звучат то тут, то там, но кажется, будто весь город пришел под их стены. Свора не сдается. Сосредоточенный, один за всех и все за одного.

Желающие могут уйти, спрятаться. Это сто раз проговорено, но каждый скалит клыки, крепче сжимает оружие и спускает курок. Никто не уходит, даже напуганный Вася выглядывает из-за дверей. Ребенок в этом аду смотрится страшно. Они не смотрят. Если ад перехлестнет стену, они все трупы, даже он. Тьме плевать, кто перед ней.

Рассветные лучи расщепляют клубящуюся муть, но они остаются, продолжая идти по трупам своих же, и биться в стены. У защитников от усталости подрагивают руки. Десятиминутные перерывы перестают спасать.

Крик. Никиту передергивает. На стене мертвец. Тимур выстрелил ему в голову, но в его боку нож. Он медленно заваливается на бок, его подхватывают и оперативно уносят внутрь. У них есть два врача и один мед брат, поэтому, можно сказать, что присутствует мед пункт. На место Тимы встают двое. Есть те, кто подменяет, кто принимает удар на себя, давая возможность хоть на несколько минут выдохнуть. Так мало.

Одинаковые удары в ворота в ворота сводят с ума. Трещат металлические петли. Прогибаются листы.

Никита часто дышит, уставший до трясучки, но не способный сдвинуться с места. Не устоят. Нужно сокращать количество тех, кто может напасть одновременно.

— Внутрь, — короткая команда, свора едва не ссыпается со стены. Она надежно закрыты, остаются только широкие двери, их контролировать легче. — Быстро, — подгоняет, пытаясь уходить последним, но свои прикрывают, не позволяя геройствовать. Мгновенные перестановки, оборона, занятая теми, кто имеет хоть немного сил. Остальные отдыхают за их спинами, готовые заменить по первому слову. Мертвецы появляются в дверях — и падают под короткими выстрелами. Васю уводят внутрь, в комнату Никиты, и велят оставаться там. Труп Алисы, стеклянными глазами смотрящий в потолок, быстро перекрывается другими.

От выстрелов гудит в голове. Никита чувствует предательскую слабость, которая вот-вот свалит его, но стоит на своем и не уходит. Не бросает тех, кто доверяет ему свою жизнь. Вот только Макс все видит, оттесняет от линии обороны, велит оставаться сзади. Никита, кажется впервые за долгое время, не сопротивляется. Дышит глубоко, утихомиривая суматошно стучащее сердце, помогает перезаряжать оружие.

Никита готов сделать что угодно, лишь бы они выжили, но сдавленно выдыхает, когда бок обжигает болью. У Васи плюшевый мишка в руке, и нож во второй, встрепанные волосы и черные, как смоль глаза. Приглушенный выстрел заставляет его пошатнуться. И завалиться на пол. Лицо Арсения не выражает ничего. Он закидывает на спину винтовку, пинает Максима и ловит под руку Никиту. Макс моментально оказывается по другую сторону. Так глупо, попасться на одну и ту же ловушку дважды.

Никита тяжело моргает. В мед пункте тусклый свет, быстрые движения, напряженные голоса. От кровопотери становится холодно, а еще — непонятно, что происходит вне. Никита пытается держаться, но то и дело проваливается в небытие.

Свет мигает, бок горит, врач шьет по живому.

Максим что-то кричит Арсению.

Они вдвоем контролируют вход.

Со стороны Тимура слышны лишь крики врачей.

Шум выстрелов снаружи стихает.

Темнота. Никита пытается задержаться в сознании. Из темноты на него бросается тень и сносится в сторону выстрелом. У Максима, Арсения, и еще десятка набившихся сюда товарищей сбоят фонари. У Никиты самая безопасная комната, но сейчас они оказались здесь, а значит последний рубеж тут.

Выстрел.

Выстрел.

Выстрел.

Никита хрипло стонет. Он не смог, не справился, подставил своих и даже не может подняться на ноги.

Рядом с ним Артем. Не то чудовище, которое к ним вернулось, а он — живой, смешливый, улыбчивый.

Рядом те, кого потеряли за годы вместе.

Нет. Рядом лишь живые, проливающие кровь за своих — друзей и жизни.

Никита слабо берется за пистолет. Проверяет — пять патронов. Стрелять лежа, когда руку ведет – но куда-то да попадает.

Четыре. Три. Два.

Последний всегда для себя. Сейчас Никита — лишний груз, затягивающий удавку на шее близких. Отступать некуда, но, если что — его будет не спасти. Он сгибает руку, подносит пистолет к лицу, и смотрит на него — задумчиво, ему дают это время. Подносит пистолет к виску. Рука дрожит, палец ложится на курок.

Пистолет выбивают. Максим показывает ему средний палец и вновь оборачивается в оборону. Никита усмехается, и сознание меркнет.

Он открывает глаза. Прямо перед ним едва видимое в темноте лицо мертвеца, заносящего руку. Пальцы нащупывают пистолет. Мертвец замахивается.

Тишину пронзает выстрел.

Ненужная часть 5

Никита сидит рядом с машиной, вытянув ноги. Греется на солнце, наслаждаясь теплыми лучами.

— Ну чего, дальше? — Максим стоит рядом, опершись на машину и скрестив ноги. Отрезает ножом дольки яблока и с хрустом их ест.

— Ага, — Никита поднимается. Колонна состоит всего из четырех машин против полутора десятка раньше. Да и те неполные. В их только трое — он, Макс и Арсений.

Куда ехать.

Что делать.

Как спасаться.

— Поговаривали, что на западе есть убежище.

— Поговаривали, что город не может пасть, — парирует фразу Макса Никита.

— Так куда?

Никита смотрит на карту. Она давно потеряла актуальность, а потом просто взмахивает рукой.

— На запад. Посмотрим на их убежище.

Макс легко залезает на крышу машины и кричит, сложив руки рупором:

— Принято, пацаны, едем на запад!

Те кричат в ответ что-то, похожее на «ура», бьют ладонями по бокам автомобилей. Они оставляют за собой выжженую дотла бывшую базу, таким образом похоронив своих — и чужих заодно. На языке все еще привкус пепла.

— Поехали, ребят, — он садится в машину. Максим за руль и вжимает педаль газа. Новая глава их истории, которая может закончиться завтра.

Или не закончиться никогда.