Бункер

Глава 1

Бункер

Странно, но двери универа были распахнуты настежь. Утром, после недолгих раздумий, я решила съездить и наконец забрать диплом. Вчера позвонили из деканата и пригрозили выбросить его в урну. Не для того я училась шесть лет, чтобы вот так глупо его потерять.

Паника нарастала уже несколько месяцев. В последние дни стало совсем плохо — я не могла смотреть телевизор и сидеть в интернете. Хотелось просто выйти на улицу и пройтись. Обстановка в мире в последнее время стала настолько тревожной, что слово «война» витало не только в мыслях, но и в воздухе, будто было написано огромными красными буквами в небе над головами.

На улицах было пусто. Жители либо уехали из Москвы, либо попрятались в квартирах, сидя возле телевизора и следя за новостями. Какой в этом смысл? Разве можно что-то изменить, если бесконечно смотреть за перемещениями войск или молиться на президента?

Почти две недели я не была в родном МГУ. После того, как защитилась, началась такая кутерьма, что стало не до диплома. А сейчас я шла по пустым коридорам, стараясь ступать на носочки и не нарушать тревожную, звенящую тишину, поселившуюся здесь.

Замученная, неопрятная женщина небрежно положила на стойку заветную книжечку тёмно-зелёного цвета. Шесть лет учиться только ради того, чтобы вот так…

— Забирайте и идите отсюда...

Я, как минимум, рассчитывала на праздник, хотя бы в душе… Но никакого праздника не было. Не до радости, когда страх и ужас поселились в каждом доме, и все, кто мог, уехали из Москвы за Урал, подальше от мегаполисов.

— О, привет, — я улыбнулась приятельнице, вошедшей в кабинет. — Ты тоже за дипломом?

С Ниной мы познакомились в университетской столовой и иногда обедали вместе, если попадали в одну очередь. Девушка была очень красивая — той классической русской красотой, которая всегда меня умиляла: длинные русые волосы, голубые глаза, высокая стройная фигура, немного крупноватая, но ладная. Нина часто обедала с симпатичным парнем, иногда приглашая и меня за их столик. Они почти всегда были вместе, и, увидев её одну в деканате, я немного удивилась.

Нина не ответила на приветствие. Выглядела она ужасно: тёмные круги под глазами, мертвенная бледность, неухоженные, грязные волосы, собранные в растрёпанный хвост, словно она спала с ним несколько дней и не расчёсывалась. Я боялась задавать вопросы — мы были не так близки, да и у самой в последнее время всё было плохо, чтобы взваливать на себя чужие проблемы. Родители уехали в Екатеринбург на машине ещё две недели назад и пока не решили вопрос с квартирой.

Я сдавала последние экзамены и собиралась подождать, пока они найдут жильё. Покидать Москву не хотелось: это значило бы, что жизнь изменилась безвозвратно.

Родители так и не узнали, что мы с Алексеем расстались: они уезжали в полной уверенности, что я не одна. Четыре года мы жили вместе, почти как семья. Любовь вспыхнула на первом курсе и горела ровным пламенем до последнего. Мои родители и родители Алексея очень любили нас и уже считали друг друга почти роднёй. Планировали свадьбу сразу после защиты. Я чувствовала свою вину за разрыв: сначала молчала, а потом началось такое, что всем оказалось не до моих личных проблем.

Нина немного потопталась по кабинету, а потом развернулась и вышла обратно за дверь.

— Девушка! — закричала секретарь, — а как же диплом?

Женщина обернулась ко мне и гневно выдохнула:

— Пришла наркоманка, шлялась вокруг кабинета полчаса, потом промямлила что-то про диплом…

Я недоумённо уставилась.

— А вам не кажется, что она не в себе?

— Конечно! — резко отозвалась женщина. — Наркоманки, они все такие. Расписывайтесь быстрее, мы вообще не должны работать сегодня, университет закрыт. Вызвали, чтобы выдать всем дипломы под конец…

В воздухе повисло страшное окончание — «конец»… Конец чего? Всего?

— А много сегодня было студентов?

— За весь день вы третья, не считая наркоманки, — произнесла женщина. — Разъехались все, смотались из Москвы. Зря только выходила на работу…

Я выскользнула за дверь, а в спину мне ещё долго слышалось недовольное бурчание секретаря.

В огромном лифте я была одна. «Впервые за шесть лет учёбы», — мелькнуло в голове. Я вспоминала заполненные студентами коридоры, столовые, очереди к лифтам… Сейчас было пусто и тихо, как в склепе. «Что за мрачные мысли, Наташ?»

В проходном фойе на первом этаже я увидела Нину — она завернула за угол. Я ни на секунду не поверила, что она под дозой: никогда не замечала за ней ничего подозрительного, да и среди «отбросов» университетской тусовки её не видела — скорее наоборот, всегда казалась девушкой уверенной, жизнерадостной, точно знающей, чего хочет.

Я пошла за ней. Может, ей требуется помощь? Хотя бы моральная?

Догнала её уже на минус первом этаже у химических лабораторий, серверных, хранилищ и всевозможных подсобных помещений.

— Нина, стой! — позвала я, увидев, как та заходит в незнакомую комнату. На двери висела табличка: «Химические реагенты. Осторожно, яд. Посторонним вход воспрещён».

Минуту спустя, вбежав в комнату, я увидела растерянную девушку, бродившую между полок с баночками и пробирками.

— Нина? — ласково сказала я, — что ты здесь делаешь?

Она обернулась и вполне вменяемо ответила:

— Ищу батрахотоксин. Где-то здесь видела.

— А зачем тебе этот… — даже сразу не вспомнила, — батрахотоксин?

Нина удивлённо посмотрела на меня и криво улыбнулась:

— Павел погиб, — сказала она просто.

Так звали её парня.

— Соболезную… — выдавила я. — Но всё-таки — зачем?

— Его отправили в горячую точку, — продолжала Нина, перебирая этикетки на пробирках. — Его! Который учился на биолога. Какой из него солдат? А вчера мне позвонила его мама… — Нина замолчала, вспоминая, — или позавчера… А вчера — из деканата… Не помню…

— Нина, пойдём, я провожу тебя домой, — сказала я, протянув ей руку ладонью вверх. — Можно зайти в «Шоколадницу» рядом с универом, она ещё работает. Я угощу тебя мороженым.

— Ты что, совсем идиотка? — вдруг вспылила Нина. — Павел умер!

Я смотрела на неё с жалостью, не зная, что сказать.

— Я говорила ему: зря ты год назад ввязался в эту авантюру, а он — «деньги, огромные деньги, нам же нужно на свадьбу!» — Нина громко, с надрывом зарыдала. — Ну и что? Зачем мне теперь его миллионы?!

Внезапно она резко перестала плакать, будто переключила тумблер. Лицо озарилось радостью.

— Вот! Пусть не батрахотоксин, а цианид, всё равно неплохо.

После этих слов у меня что-то прояснилось в голове — пусть про первый яд я не знала, о цианиде-то слышала.

— Ты хочешь отравиться? — спокойно спросила я.

— Да, — с улыбкой повернулась ко мне Нина. — Конечно. Зачем мне жить? Павла нет, родителей нет, скоро и так все умрём… Я просто сделаю это быстрее и без мучений.

— Я не знала, что ты сирота, — пробормотала я. На самом деле мы почти не общались — откуда мне было знать?

Вдруг тишину подвала взорвал пронзительный вой сирены. Я вздрогнула: кожа покрылась мурашками.

— Внимание! Внимание! Опасность авиаудара! Всем в укрытие! — и так без перерыва, истошным, душераздирающим голосом. Я в панике повернулась к Нине. Сердце колотилось как бешеное. Вот и всё. Конец.

Нина странно улыбнулась.

— Уже и не нужно, — сказала она, рассматривая моё перепуганное лицо. — Знаешь, я могу спасти тебе жизнь.

Я почти не слышала её из-за воя сирены, поэтому подошла совсем близко. Нина продолжала улыбаться:

— Я хочу умереть, а ты, наверное, не хочешь?

— Нет, — выдохнула я твёрдо и громко. — Я не хочу умирать!

— Я знаю место… — она скривилась. — Павел проболтался ещё год назад. Его и нескольких студентов взяли в проект по строительству подземного бункера на случай войны. Я расскажу тебе, где он.

— У нас нет времени рассказывать, — крикнула я. — Покажешь — пойдём быстрее!

— Нет, я не пойду с тобой туда, — вдруг упрямо сказала Нина. — Покажу и всё.

— Хорошо, — махнула я рукой. Спорить бесполезно, времени нет. — Показывай и… делай, что хочешь.

Нина пошла на выход, но медленно, заторможено. Я постоянно подталкивала её, тормошила и забегала вперёд: «Давай быстрее!» Паника овладела мной безраздельно. Хотелось спрятаться, лечь на пол, закрыть уши и кричать до хрипоты — чтобы мой крик перекрыл сирену. Сердце билось в горле. Нина вела меня через какие-то коридоры, склады, открывала неприметные двери, и, наконец, мы оказались возле странного прохода рядом с подземным гаражом.

— Вон железная дверь, — показала Нина. — За ней убежище. Иди.

— Нет, — схватила я её за руку. — Пойдём вместе, мне страшно.

Она стала сопротивляться. Я была не такой высокой и сильной, как Нина, но паника придала мне уверенность. Я дернула её за собой, особенно после того, как увидела нескольких людей, заходящих в железную дверь со стороны гаража. Дверь уже закрывалась, я успела засунуть ногу в щель. С той стороны раздался рык:

— Это ещё кто?! Пропуск!

— У меня есть! — кто-то твёрдо и уверенно произнёс за меня моим же голосом. — Впустите, покажу.

Дверь немного приоткрылась, и я на всех парах влетела внутрь, таща за собой упирающуюся Нину. Несколько мужчин и женщин заходили в лифт, вмурованный в противоположную стену. Рядом стоял высокий охранник и шипел:

— Если не покажешь пропуск, я сам тебя выброшу!

Страх — странная штука. Я никогда в жизни не врала и не притворялась, гордилась своей честностью, но сейчас, при вое сирены и захлёстывающем отчаянии, врать оказалось очень просто.

— Сейчас, сейчас, найду в сумке — был точно… — уверенно говорю и начинаю рыться у себя, бранясь. — Ой, потеряла. Нина, покажи свой!

Охранник начал ругаться. Я перевела взгляд на людей в лифте — они смотрели на нас отстранённо. Тут я узнала ректора универа — мы все помнили его в лицо. В панике я закричала:

— Лев Николаевич! Вы же помните нас? Мы ваши лучшие студентки! — и бросилась к лифту, таща за собой Нину.

Охранник схватил меня за куртку, но я увернулась.

— Лев Николаевич, пожалуйста! Возьмите нас с собой! Меня зовут Наталья Румянцева, а это — Нина. Помните нас?

Я когда-то читала, что, назвав своё имя, становишься для человека роднее — оставить тебя умирать труднее.

Охранник держал меня за руку, а я униженно просила:

— Спасите нас!

— Ладно, — тихо сказал ректор, — Роман, отпусти девочек. Если нашли бункер — пусть едут.

— Но Лев Николаевич… — гневно начал охранник.

— Не каждая, — устало вздохнул ректор. — Проходите, мои лучшие студентки.

Я влетела в лифт и потянула за собой Нину. Двери с шипеньем закрылись, и мы поехали вниз. Мыслей у меня не было никаких, сердце колотилось как сумасшедшее. Наверное, звери — когда им угрожает смертельная опасность — отключают разум и просто ищут нору поглубже. Я не смотрела ни на попутчиков, ни на Нину, ни на никого — только в себя.

— Девочки, а ведь это была не учебная тревога? — спросила у меня красивая женщина лет пятидесяти в сером костюме, по-моему, сотрудница администрации.

Я нахмурилась и пожала плечами.

— Мы на экскурсию в бункер, — пояснила она снисходительно. — Показать спонсорам, на что ушли их деньги. Можете поехать с нами, если так рвались.

Вдруг мы услышали далёкий взрыв. Шахта лифта словно искривилась, земля вздрогнула и застонала, будто живая, будто ей невыносимо больно. Я оглядела людей в лифте и поняла, как от ужаса сжимается сердце, волосы на голове встают дыбом.

— Это что? — прошептала маленькая симпатичная женщина, стоявшая рядом с ректором. — Бомбы?

В её голосе слышалось изумление.

— Похоже на то, — медленно произнёс Лев Николаевич.

Я не могла вымолвить ни слова. Даже стонать и плакать не было сил. После первых воплей сирены сознание отключилось, я уже не разбирала, учебная тревога или настоящая. Всё, на что была способна — спрятаться.

Лифт содрогнулся ещё раз. Люди попадали на пол, сжались в клубки. Потом — грохот, будто каменные глыбы посыпались сверху: за нами начали закрываться глухие железобетонные переборки, отрезая путь наверх.

— Не переживайте, — прокашлялся Лев Николаевич, — переборки закрываются автоматически. Они блокируют выход на поверхность и полностью запирают бункер.

— То есть… — маленькая женщина (жена ректора?) медленно продолжила: — Больше никто не сможет спуститься? А как же Вика? — ректор опустил взгляд. — Она сказала, что подъезжает…

Мужчина только вздохнул и обнял женщину за плечи. Затем зазвучали глухие рыдания. Я осматривала лица вокруг. В лифте ехало восемь человек — то есть, всего десять: мы с Ниной, ректор с женой, ещё пожилой богато одетый мужчина и его супруга (уж слишком близко они стояли друг к другу), двое молодых ухоженных парней лет по двадцать пять и женщина-администратор. Я ещё не могла осознать, что случилось. Потом, в тишине, придёт понимание всего произошедшего. Сейчас я просто ехала, слушая тихие рыдания, и крепко держала Нину за руку.

— Съездили на экскурсию… — пробормотал один из парней.

Наконец лифт остановился. Уши болели, как будто спуск был высоким. Двери открылись, и мы увидели тусклый коридор, уходящий куда-то вглубь. Мужчины и женщины застыли в лифте, не решаясь выходить, будто лифт — последняя связь с прошлой жизнью.

— Пойдёмте, — вздохнул Лев Николаевич. — Нужно сообщить всем. Сегодня день открытых дверей: пригласили спонсоров, чтобы показать, куда ушли их деньги. Первая и вторая группы уже спустились, мы — третья, за нами должны были быть ещё две.

Немного понятнее…

Лифт замолк — всё, кнопки не горели, индикаторы погасли: его последний путь.

Мы вошли в просторную комнату с двумя длинными столами и лавками по бокам. На лавках сидели люди. Сначала мне показалось, что их очень много, но, быстро пересчитав, поняла: около двадцати, плюс мы — тридцать.

Люди за столами не казались простыми. Очень богато одетые, с холодной уверенностью во взгляде, породистыми лицами, ухоженными руками. «Сильные мира сего», — подумала я. Я не нищенка, родители хорошо обеспечивали меня с братом, у меня была машина и квартира, но на их фоне — в футболке и джинсах я выглядела оборванкой. Ещё меня удивило — почти все были мужчинами. Среди женщин — несколько женщин в возрасте и четыре девушки. «Всего четыре девушки, пять женщин и двадцать мужчин... Очень плохо».

Мысль промелькнула и пропала, сметённая другими. Лев Николаевич рассказывал о грохоте и взрывах, о том, что переборки закрылись и больше никто не приедет.

Послышались истерики — каждый ждал наверху кого-то близкого. Вопросы сыпались один за другим, ректор отвечал, но почти никто его не слушал. В конце концов, он пригласил всех в комнату с командным пультом — посмотреть приборы: состав воздуха, радиацию, параметры — камеры, возможно, не работают из-за импульса. Многие пошли за ним.

Мы с Ниной не пошли. Сели в углу на лавку, погружённые каждый в свои мысли. Я не сомневалась, что ректор прав. Просто те, кто сидел тут, не слышали, как содрогалась земля и стонал город над нами.

Вскоре вернулись ученики и преподаватели — притихшие и испуганные, кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то был в полуобмороке.

— Господа, — громко произнёс Лев Николаевич, — я не знаю, как и сколько мы здесь будем жить. Бункер строился под университетом по частному заказу… ну, вы знаете, кого, — ректор перевёл взгляд на пожилого мужчину, сидевшего в окружении двух роскошных блондинок. У меня мелькнуло: где-то я его видела по телевизору, но не помню. На вид около пятидесяти, пронзительные глаза. Такие бывают у очень богатых и очень влиятельных людей. Я отвернулась от него. Ректор продолжил:

— Бункер рассчитан на сто человек, но нас всего тридцать. Всё случилось слишком быстро… Вкратце поясню: строился он с использованием новейших технологий, работали лучшие инженеры и учёные, одарённые студенты (Нина при этих словах дёрнулась, и я сжала её руку). Возвели его на глубине километра под землей, у термальных вод. С помощью геотермальной энергии отапливают помещения, работают электроустановки и…

— Ближе к делу, — раздражённо перебил ректора мужчина-спонсор. — Всё равно, как оно работает.

— Хорошо, Иван Иванович, — кивнул Лев Николаевич. — Значит так: запасы продуктов на пятьдесят лет, для ста человек. Здесь есть спальни — выбирайте. Туалеты и душевые — в конце каждого коридора. Вода из подземных источников, есть медицинский центр, тренажёрный зал, библиотека, кинотеатр… в общем, всё, что нужно для жизни. Обустраивайтесь, знакомьтесь… потом продолжим разговор.

Он махнул рукой, взял жену под локоть и пошёл в коридор с надписью «Жилая зона». За ним начали расходиться остальные, кто поодиночке, кто семьями — выбирать себе спальни. Я повернулась к Нине.

— Пойдём?

— Зачем ты меня сюда потащила? — вдруг зло прошипела она. — Я же говорила, что не хочу жить.

— Нина, — тихо дотронулась я до её руки, — боль всегда проходит. Жизнь бесценна и уникальна, ты не должна…

— Я хотела умереть! — закричала она, и на нас уставились все, кто ещё остался в зале. — Я тебя ненавижу!

Нина заплакала и убежала. Я только расстроенно смотрела ей вслед. Краем глаза заметила пристальный взгляд худощавого мужчины, сидевшего в одиночестве на краю стола. Серый свитер, замшевая куртка, но в глазах — сила. «Здесь простых нет, — подумала я, — только мы с Ниной попали случайно». Что будет дальше — думать не хотелось, осознать всё ещё предстояло. По профессии я социолог, и знала: человек сначала инстинктивно спасает свою жизнь, все ресурсы на это тратит. Потом придут мысли, сожаления, тоска, боль. Главное — не начинать винить себя за то, что выжил, а другие — нет. Ты не виновата, Наташа, ни в чём. Но как жить с этим дальше?

Осмысливать и думать я не стала. Нужно было обеспечить себе крышу и еду — простейшие потребности. Я поднялась, взяла свою сумку и пакет с дипломом и пошла выбирать комнату.

Жилой отсек представлял собой длинный коридор, от которого вправо и влево отходили маленькие коридоры по восемь комнат каждый: направо — «Ж», налево — «М». В конце каждого — душевые и туалеты. Я завернула направо во второй коридор. Женщин здесь всего девять, и жёны явно поселятся с мужьями — много комнат будет пусто. Так и оказалось. Я заглянула в несколько: везде стандартная мебель — двухъярусная кровать, стол, стулья, шкаф, телевизор. Я выбрала комнату ближе к душевой. Замок был электронным. Я ввела код дня рождения (его точно не забуду) и закрыла дверь.

***

Заснуть не получалось. Усталость брала своё, но недавно пережитый ужас заставлял мышцы мелко дрожать. Болело сердце. Я лежала, свернувшись калачиком, дрожа от озноба, широко открыв глаза. Прошло несколько часов, но паника, казалось, лишь нарастала, пока я, наконец, не села и не начала медитировать, как учили на йоге. «Всё хорошо. Ты жива. Ты здорова. Ты в безопасности», — бесконечно повторяла я, выравнивая дыхание. Думать о родителях, брате, его жене и детях я не могла — без конца прокручивать в голове, что с ними случилось, и что я смогла бы сделать? Ничего... В итоге научный подход и техника релаксации сделали своё дело, и я провалилась в небытие.

Не знаю, сколько спала, но проснулась я от мучительного голода. На часах было десять. То ли утра, то ли вечера. «Простые животные инстинкты, — повторила я мысленно, — прежде всего — безопасность, еда и одежда».

В бункере было тихо. Все комнаты и коридоры освещались постоянным тусклым рассеянным светом, температура держалась около двадцати — двадцати трёх градусов. Не очень жарко, но и не холодно. Из вчерашнего общего зала я обнаружила двери, выходящие в разные стороны. Одна из них вела в кухню. Столько разнообразных приспособлений я ещё не видела: опять длинный ряд столов, встроенные во всю рабочую стену печи, духовки, прессы, мясорубки, комбайны и посудомоечные машины. Да, здесь действительно рассчитывали на сотню народу. Я подошла к огромной мультиварке и открыла крышку. «Да туда войдёт килограммов пять гречки», — подумала благоговейно. Но сначала нужно найти эту гречку. Одна из дверей вела в кладовую: бесконечные ряды полок с консервами, галетами, жестяными банками уходили вдаль. Вдоль стен стояли мешки с мукой, крупами… «Всё потом, инвентаризация, подсчёт… — мысленно отметила я, — сейчас просто нужно найти, что можно приготовить». Во второй комнате было жутко холодно, там я нашла масло, яйца и сухое молоко.

Когда по столовой запахло яичницей с грибами и сыром, появился и первый посетитель.

— Давай и мне готовь, — приказным тоном произнёс какой-то холёный молодой человек.

Я обернулась:

— В кладовке масло, яйца и молоко. Берите и готовьте.

А сама взяла поднос с яичницей и села за стол. Парень растерянно стоял посреди кухни — вероятно, ему в жизни никогда не приходилось ни готовить, ни выслушивать отказы. Через минуту в столовую вошло около десяти человек, Лев Николаевич был с ними.

— Наталья, — обратился он ко мне, — если уж ты взялась за готовку, то сделаешь и нам по омлету?

— Да-да, — развязно добавил политик, который вошёл следом со своими неизменными блондинистыми спутницами (они что, сиамские близнецы? — подумала я), — если эта ваша студентка не заплатила за пропуск, то пусть отрабатывает хотя бы так.

Я тяжело вздохнула.

— Хорошо, — ответила я, — я не против готовить, — но мне нужна помощь. Готовить на тридцать человек, даже со всеми этими приспособлениями, будет трудно. Нужен помощник, — я обвела взглядом рассевшуюся за столом компанию. Остановила взгляд на двух красотках — те презрительно скривились.

— Мы никогда не готовили, — заявили, фыркнув. Нины не было, а мужчины даже не удосужились пошевелиться.

— Я помогу, — встала жена Льва Николаевича. — Правда, у нас тоже всегда готовила домработница, но что-то помню с юности.

Совместными усилиями мы приготовили омлет с сыром, ели галеты. Потом загрузила хлебопечку, испеку хлеб к обеду. Постепенно подтянулись все, кроме Нины.

Стало тревожно. А что если она всё-таки нашла цианид? И сейчас лежит в комнате и умирает? После того как мы загрузили грязную посуду в посудомоечную машину, я отправилась искать Нину, взяв с собой кусок омлета и печенье с молоком.

С большим трудом я нашла её комнату в самом дальнем коридоре. Дверь была не заперта. Нина лежала, одетая, на кровати в позе зародыша.

— Нин, я принесла завтрак, — тихо сказала я, — поешь.

— Убирайся, — заявила она срывающимся голосом, — я не хочу есть.

Я понимала, что пока не прошло время, убеждать бессмысленно. Но тело не обманешь: организм требует еды, даже если душе плохо, — и я услышала громкое урчание у неё в животе.

— Я поставлю поднос на стол, потом принесёшь его на кухню, — сказала я и тихонько притворила за собой дверь.

***

За несколько недель установился следующий распорядок: в семь утра мы с женой Льва Николаевича, Эльвирой, шли на кухню и готовили завтрак. После того как закончились свежие яйца и молоко, приходилось делать омлет из яичного порошка, печь блины с джемом (которого было в достатке), варить овсянку и различные каши. Когда заканчивалось воображение, я шла в библиотеку и скачивала новые рецепты. На обед готовила мультиварка: суп или борщ. В морозильнике при минус сорока хранились огромные запасы мяса — его хватит надолго.

— Лев Николаевич, — однажды я подошла к бывшему ректору, — я ещё не все уголки исследовала, но, может, вы знаете… В бункере есть что-то вроде теплицы?

Мужчина недоумённо уставился на меня.

— Я нашла на полках много всяких семян. Мы могли бы разнообразить меню свежими овощами, салатами.

— А это мысль, — кивнул он. — Ты молодец. Придумаем что-нибудь.

На обеде Лев Николаевич поднялся и озвучил моё предложение. Многие просто небрежно пожали плечами, девушки фыркнули. Некоторые согласно кивнули.

— Так вот, — произнесла я, переводя взгляд с одного лица на другое, — мне потребуются добровольцы. Нужно найти большую комнату, наполнить ёмкости землёй, установить освещение, полив…

— Та пофиг, — фыркнул Руслан, молодой человек с дорогими часами на руке, — здесь еды хватит на сто лет. Зачем напрягаться?

— Затем... — твёрдо посмотрела я на него, — вы ещё не поняли? Мы здесь застряли до конца жизни. У всех съестных припасов есть свой срок годности. У некоторых пять лет, у других двадцать. Но что потом? Если мы не сможем воспроизводить продукты, придёт голод.

Никто не проникся моими словами. Словно я говорила в пустоту.

— И если мы уже заговорили о будущем, — решила я не останавливаться, — хотела бы поднять ещё одну тему.

— Какую? — спросил Лев Николаевич.

— Все эти машины, которые обслуживают бункер, они ведь не вечные. — Я обвела взглядом мужчин. — Среди вас есть инженеры, механики, электронщики, которые смогут починить двигатель или компьютер, если будет нужно?

Ни звука, ни движения. Одна рука поднялась.

— Я профессор физико-математических наук, — произнёс пожилой мужчина, по-моему, тот, кто ехал с нами в лифте, — а мои сыновья заканчивали факультет "Вычислительные машины, комплексы, системы и сети".

Я приподняла брови.

— То есть вы сможете починить рекомбинаторы кислорода, если потребуется? Или насосную станцию?

Профессор пожал плечами.

— Не знаю...

— Может, стоит начинать готовить инженеров? — сказала я. — Всё равно тут делать нечего: литература, компьютеры в вашем распоряжении… Хоть бы теоретически, — я с просящим выражением посмотрела на молодых мужчин.

— А почему это ты командуешь? — донёсся до меня высокомерный голос Ивана Ивановича. — Ты никто. Студенточка, которая попала к нам благодаря неимоверному везению.

— Потому что, — повернулась я к нему, — я хочу жить. И как можно дольше. Я не хочу умирать от нехватки кислорода или воды, если сломается насос. — Я обратилась к женщинам. — А кто-нибудь разбирается в медицине? Вдруг аппендицит или, не дай бог, инфаркт?

И снова тишина.

— Да что ж такое! — воскликнула я. Что ж они такие пассивные! Жрут, пьют целыми днями. Из шикарных апартаментов Ивана Ивановича (у него были огромные комнаты, занимавшие целый коридор) постоянно доносилась громкая музыка и пьяный хохот. Пир во время чумы какой-то.

— Поймите, — сказала я спокойно, — остаться в стороне не получится. Нас здесь всего тридцать. Помощи ждать неоткуда. Никто не придёт сверху. И вы, — я пристально посмотрела на нашего местного царька, — тоже умрёте, если вдруг у вас случится инфаркт, а врача рядом не будет.

— Да как ты смеешь, девчонка! — заорал он, багровея. — Да я тебя как муху…

— Вы нашли эликсир бессмертия? Нет? Значит, вы такой же, как и мы все! Смертный! — крикнула я в ответ и сама испугалась своей смелости. — Вы видите тут охранников, слуг или кухарок? Миллионы на швейцарских счетах? Виллы, яхты, Porsche? Их нет! Значит, нужно учиться выживать.

Я задыхалась. Этот напыщенный павлин достал меня своими постоянными придирками, пьянством, распутством с двумя девицами. За месяц эта троица пальцем не пошевелила, чтобы что-то сделать или помочь. С дальнего угла стола раздалось размеренное хлопанье. Худощавый мужчина с серьёзным лицом хлопал мне в ладоши. Иван Иванович метнул злой взгляд на него и промолчал. Это была маленькая, но победа.

— Значит так, — дрожащим голосом продолжила я, — моё предложение: каждый сидящий здесь заканчивал институт. Напишите на листке свои специальности. Прежде всего нам нужны те, кто сможет разбираться в технике, инженеры, и просто необходимы врачи. Здесь хороший медицинский центр. Я была там: он полностью оборудован — есть УЗИ, рентген, лаборатория… Я в этом не разбираюсь, максимум что могу — сделать укол. Литературы полно в компьютерах. У нас тьма времени. Можно сказать, единственное, что у нас есть, — это время: два года, пять, десять. За это время можно многое выучить. Мы все в одной лодке, господа.

Я обессиленно села на лавку. Разговор страшно утомил. На спине выступил пот, горели щёки, но я справилась. Я просто хочу жить. Очень хочу.

Нина по-прежнему со мной не разговаривала, хотя и приходила вместе со всеми в столовую. Я махнула на неё рукой, общалась с Эльвирой и Лидией, жёнами ректора и профессора. Женщины были не безнадёжны. Конечно, кривили губы, когда приходилось чистить картошку и мыть грязные тарелки, но помогали во всём. В перчатках высаживали огурцы и помидоры в подвесные теплицы, когда их установили. Занимались уборкой, стиркой. Разнообразные удобрения мы тоже нашли в огромных контейнерах в дальних комнатах. Люди, строившие бункер, позаботились обо всём. Я добрым словом вспомнила Нининого Павла.

После нашей ссоры Иван Иванович изменил ко мне отношение. Больше не шпынял и не называл нищей студенткой — наоборот, следил за каждым моим шагом и многозначительно улыбался. Однажды, проходя мимо него с подносом, я почувствовала руку на ягодицах.

— Ой, — я наклонила поднос, и тарелка с борщом вылилась ему на грудь, — извините, ради бога, поскользнулась.

Поднялся небольшой переполох, мужчина метнул в меня злой взгляд, но смолчал, зато его девицы ещё долго издевались над моей неуклюжестью.

Жизнь текла своим чередом. Машины работали как часы. Однажды погас свет на кухне, мы испугались смертельно, но оказалось, сгорел переходник. Его легко заменили. Я готовила еду, постепенно проводя инвентаризацию продуктов, записывая всё в планшет. Ухаживала за огородом, читала, смотрела в комнате фильмы… До поры до времени.

Через некоторое время я стала ловить заинтересованные мужские взгляды. Следом последовали откровенные намёки, недвусмысленные предложения, приглашения выпить, посмотреть кино, поиграть в шахматы в комнатах и прочее. Ещё тогда, в первый день, я отметила, что на девять женщин приходится двадцать мужчин. Даже если убрать пожилых профессоров и академиков (их пятеро), вычесть одного из хозяев бункера, Ивана Ивановича, остаются четырнадцать молодых мужчин. И рано или поздно им захочется женщину. Вот этого я боялась больше всего.

Как социолог, я слишком хорошо понимала, чем это может обернуться. В замкнутом пространстве, где мужчины находятся под воздействием тестостерона, они быстро превратятся в дикарей. Налёт цивилизации слетает в одночасье. Я старалась быть как можно более незаметной: одевалась в мешковатую, бесформенную одежду, в отличие от девушек, щеголявших в бункере в мини-юбках и лосинах, стягивала волосы в хвост и избегала зрительного контакта. Но чувствовала, что опасность неумолимо приближается.

А когда в коридоре меня прижал к стене Иван, развязно и настойчиво предложив пойти к нему развлечься, я стала ещё осторожнее. Я давно наблюдала за Джоном. Странное имя для русского (если он вообще русский). Когда он меня благодарил за завтрак или здоровался, слышался едва заметный акцент. Он всегда был один, ни с кем почти не общался, кроме Льва Николаевича. Но от него исходила такая сила, что даже красотки Ивана Ивановича поглядывали на него и улыбались. В конце концов, я решила форсировать события — особенно после того, как однажды вечером Иван Иванович ввалился ко мне в комнату.

— Я пришёл пожелать тебе спокойной ночи, Наташенька, — произнёс он приторно-сладким голосом, когда на стук я необдуманно открыла дверь.

— Спасибо, Иван Иванович, — безразлично произнесла я, — и вам хороших снов.

— Они будут ещё лучше, если я буду смотреть их вместе с тобой, — улыбнулся мужчина и шагнул в комнату.

— Иван Иванович, — я осталась возле двери и сложила руки на груди, — я вас не приглашала.

— Ну что ты так официально? — рассмеялся он. — Разве я стар? Давай на «ты»? — Он прохаживался по маленькой комнате, рассматривая мои немногочисленные вещи, книги, включённый ноут с лекциями по земледелию. Презрительно хмыкал и кривился.

— Наташа, — повернулся он ко мне, — тебе здесь не скучно? У меня гораздо просторнее и богаче комнаты. Там много интересного. Есть и кинотеатр, и бассейн, и сауна… — Я молчала.

— Может, переселишься ко мне? — Иван Иванович подошёл ближе и взял меня за подбородок жёсткими пальцами. Я вырвалась, дёрнув головой.

— Вы там гарем организовываете? — приподняла я брови. — Оля, Вика и я, дружная семья?

— Оля и Вика найдут себе другое жильё, — серьёзно сказал он, — мы будем только вдвоём.

Пусть я и старалась казаться равнодушной и спокойной, но сердце выскакивало из груди. Его холёное лицо, маленькие похотливые глазки, уверенность в своей неотразимости бесили. Всегда ненавидела таких мужчин, уверенных, что они центр Вселенной, что им никто не сможет отказать, что любая женщина будет рада оказаться с ним в постели. Но здесь другой мир, другие законы.

— Не знаю, чем ты меня так привлекаешь, — продолжал он, — мои девочки гораздо красивее. Может, потому что ведёшь себя как недотрога? — он мерзко хихикнул, — кстати, был с твоей подружкой. Ничего особенного…

Всё внутри сжалось от омерзения. Я дёрнулась в сторону и произнесла:

— Спасибо за лестное предложение, но я вынуждена отказаться. Вы не в моём вкусе.

Лицо мужчины исказила ярость, уродуя и без того не слишком привлекательную внешность.

— Ах ты, мерзавка, — прошипел он, — мне ещё никто не отказывал. Ты появилась тут нежданно-негаданно, командуешь, дерзишь. Ты знаешь, сколько стоит билет в бункер?

— Нет, — холодно ответила я.

— Десять миллионов евро, девочка, — произнёс он значительно. — У тебя есть десять миллионов? Ты можешь расплатиться со мной?

— И куда вы их тут потратите, эти десять миллионов? — спросила я, криво улыбнувшись. — Вы видите тут магазины, рестораны или казино?

Мужчина задрожал от бешенства. Он навалился всем телом, впился в губы, шарил руками по телу, прижимая к стене. Я не раздумывая укусила за язык и оттолкнула его изо всех сил.

— Дрянь! — заорал он, закрывая ладонью рот.

— Вон из моей комнаты, Иван Иванович! — я схватила тяжёлую керамическую лампу. — А то случайно повредите себе ещё кое-что...

В коридоре послышался шум, и мужчина, матерясь, прижимая руку к губам, выскочил за дверь. Я тут же её заперла. Никогда не думала, что способна на такое. Меня колотило. Я шагала по комнате и размышляла.

Мужская агрессия рано или поздно себя проявит. Мы в замкнутом пространстве. Еды много, времени много, делать нечего. Среди мужчин, особенно молодых, начнётся борьба за женщин. Значит, мне нужно выбрать альфа-самца.

— Джон, — тихо обратилась я к одиноко сидящему мужчине, когда разносила кофейники, — мне нужно с вами поговорить. Останетесь после ужина?

— Хорошо, — кивнул мужчина с непроницаемым видом.

Я пошла на своё место, уворачиваясь от жадных рук, норовящих меня потрогать. Всё мужское население словно сошло с ума. Какие они были в первый день — надменные, холодные, чванливые! А сейчас? С жадными, похотливыми взглядами и цепкими руками. Я стала в сто раз осторожней, заходя в комнату вечером и не выходя отсюда до утра. Меня не раз и не два приглашали на вечеринки с выпивкой (её тоже в кладовой завались) и танцами. В последнее время я отказывалась. Да и раньше никакого удовольствия от общих посиделок не испытывала. Разговоры только о том, у кого сколько яхт, сколько Ferrari, Porsche и Maybach в гаражах. Шопинг в Париже или Лондоне… Словно до сих пор живут в прошлом, будто в бункере только на отдыхе и вскоре вернутся к своей золотой жизни.

— Всем пока! — раздался голос Нины, и я подняла голову. Девушка в обнимку с двумя молодыми мужчинами уходила по коридору в сторону спален.

— Нина! — крикнула я громко. — Нам надо поговорить!

Я поднялась и пошла за ней.

— Хочешь присоединиться? — спросил один из парней. Все рассмеялись.

— Нет, — ответила я. — Нина, остановись.

— Хватит контролировать мою жизнь! — вспылила Нина. — Это моё дело, что хочу, то и делаю. Ты мне не мать!

— Я не собираюсь тебя контролировать, — тихо сказала я, вздохнув. — Просто хотела предупредить, что в аптечке есть контрацептивы. Возьми, а то нам тут только ребёнка не хватало.

Нина хмуро кивнула, обняла мужчин за шею и потянула за собой. Я вернулась к столу. Иван Иванович скривился. Лев Николаевич пожал плечами, женщины, низко склонив головы, пили чай. Остальные делали вид, что ничего не произошло.

Постепенно все разошлись. Я загрузила посуду в машину и обернулась к Джону, который сидел в одиночестве и покусывал зубочистку.

— Пойдёмте в библиотеку, — предложила я. Мужчина кивнул и поднялся.

Библиотека — это громкое название для маленькой комнаты с электронными книгами и несколькими мощными компьютерами. Всё, что создало человечество за тысячелетия цивилизации, хранилось на жёстких дисках. На полках стояло несколько раритетных книг и картин.

Мы сели в кресла напротив друг друга. Мужчина молчал, пристально меня разглядывая. Казалось, тишина его не напрягает — сколько я его знала (а это уже почти два месяца), молчит он большую часть времени. Ладно, пора начинать сложный разговор.

— Джон, — начала я, сжимая руки в замок, — вы только сразу не отвечайте, подумайте и поразмыслите над предложением… На мой взгляд, в нашем небольшом государстве вы самый перспективный лидер.

На лице мужчины промелькнуло лёгкое удивление.

— Я? — повторил он, едва заметно усмехнувшись.

— Да, — кивнула я, — именно вы. Остальные или слишком стары, или слишком изнежены прошлой сытой жизнью. Мальчики-мажоры, папенькины сынки, баловни судьбы… Вы единственный кажетесь серьёзным человеком. Правда, молчаливым, — добавила я, нервно улыбнувшись.

— И? — поднял он скептически брови. «Немногословен и скрытен», — мысленно отметила я.

— Я предлагаю вам себя, — мужчина ошеломлённо кашлянул, я поспешила, перебивая возможные возражения: — Подождите, дайте договорить. Рано или поздно среди молодых начнётся борьба за женщин. Вы видите, что в последнее время происходит. Скука съедает изнутри, а инстинкт продолжения рода и здоровая агрессия никуда не деваются. Напряжённость растёт. Я боюсь, что начнутся драки и кровопролитие.

— Вы боитесь за себя? — уточнил он.

— Конечно, — твёрдо сказала я, — боюсь. Я не хочу ходить по рукам, быть призом в их войне. И мне кажется, в вас есть та сила, что может меня защитить.

Я замолчала. Джон не отрывал от меня пристального, изучающего взгляда. Вряд ли я сейчас выгляжу привлекательно: серый комбинезон на два размера больше, грубые чёрные ботинки, чистое лицо без косметики, волосы стянуты в хвост. Небо и земля по сравнению с двумя красотками Ивана Ивановича.

Мысленно вздохнула: надо было хоть накраситься перед разговором.

Джону на вид было не больше тридцати трёх — тридцати пяти. Худощавый, жилистый, производил впечатление сильного человека. Однажды я видела, как он легко поднимал мешки с мукой и перетаскивал их. Серьёзное скуластое лицо, не слишком симпатичное, но притягивающее взгляд. Наверное, все женщины чувствуют внутреннюю сущность мужчины, силу воли, стержень — и тянутся к таким инстинктивно. Меня всегда интересовала эта тема, даже курсовую писала о влиянии одной сильной личности на мировую историю.

— Что скажете? — наконец спросила я.

— Ещё раз уточним, — сказал мужчина, — вы предлагаете мне защищать вас от посягательств других мужчин? Стать вашим телохранителем? — Он помолчал и насмешливо добавил: — И что же я получу взамен?

— Всё верно… — я тяжело вздохнула. — Понимаю, рано или поздно мне придётся с вами спать, — мужчина напротив скривился, словно от зубной боли, я спохватилась, понимая, что выгляжу так, будто думаю о «долге» как о страшном бремени, — но прежде… Хотелось бы узнать друг друга поближе. Давайте сначала просто сделаем вид.

Даже я сама заметила, что в предложении сплошные «если» и «прежде», а Джон заметил и подавно. Я хочу многое, но отдавать пока ничего не готова.

— Откуда такая вера в мои силы? — иронично, с едва заметным акцентом спросил Джон. — Даже я не смогу устоять против тринадцати молодых кобелей.

— Я не думаю, что им удастся объединиться, — улыбнулась я с облегчением (самое сложное сказано), — они вряд ли договариваются друг с другом. Сейчас в бункере видимость демократии: более-менее роль президента исполняет Лев Николаевич, но ему за шестьдесят. Молодые рано или поздно начнут качать права, и нужна будет твёрдая рука, чтобы не было полной анархии. Я просто опережаю события.

— Вы так логично рассуждаете, Наталья, — усмехнулся мужчина.

— Я социолог, Джон. Борьба за власть неизбежна, особенно если чего-то не хватает на всех. В нашем случае — женщин.

— Я подумаю над твоим предложением, — холодно произнёс он, вдруг переходя на «ты», — но ничего не обещаю. Ты нарисовала мне не очень привлекательную картину.

— Извините... — вдруг ошеломляющая мысль пришла в голову, — тебе уже кто-то нравится из наших? Я не подумала…

— Нет, — холодно сказал Джон, — дело не в этом. Любому мужчине не понравится, когда его используют так грубо. Мне не нравится твоя категоричность и решительность. Это не по-женски.

Я резко встала.

— Извините, что не соответствую вашим представлениям об идеальной женщине. Надеюсь, наш разговор останется между нами?

Мужчина снисходительно улыбнулся.

— Как ты предсказуема... Вспыльчива, как порох...

— Простите, что потревожила, — выговорила я, уже почти не соображая от злости. Нахал, надутый сноб, высокомерный хлыщ! Как же я так ошиблась? Всегда была уверена, что хорошо разбираюсь в людях… Почему-то я думала, что нравлюсь ему. Он наблюдал за мной, когда я готовила и разносила еду. Я ловила его взгляд на себе за столом. И как-то раз, как только нужна была помощь в кладовой, — он был тут как тут.

Я шла по коридору и прокручивала разговор в голове. Не нравится решительность и настойчивость? Если бы не они — я лежала бы сейчас под развалинами МГУ, а не жила в бункере. Если бы не мои командирские замашки, мы бы не ели салат из свежих помидоров. Значит, хочет покорную и ласковую? Боюсь, я не подхожу под это определение.

Я мысленно вздохнула. Даже с Алексеем, моей первой любовью, у нас постоянно случались ссоры из-за моего напора. Он говорил, что я неженственна, и в итоге нашёл себе покорную, на всё согласную мышку Лиду, второкурсницу.

Я не знала, как поступить: искать замену или по-прежнему оставаться одной и отбиваться от парней своими силами? Нина каждый вечер после ужина уходила с разными мужчинами, будто наказывала себя за то, что осталась жива, а Павел погиб. Уничтожая душу и тело. Меня она по-прежнему игнорировала и не хотела слушать. Вика ушла от Ивана Ивановича к молодому Роману. Наш олигарх остался с Олей, но и она украдкой присматривалась к молодым, понимая, что тут, в бункере, её папик никто. Ни денег, ни власти, ни молодости у него не было. Ничего стоящего он предложить не может — осталась только пустая амбиция.

А через неделю после разговора с Джоном произошло неприятное событие, ускорившее процесс передела. Когда я была одна в кладовой, записывая срок годности продуктов и переставляя ближе к двери те, у которых срок меньше, меня прижали к стене четверо молодых парней.

— О, — радостно воскликнул Олег, — а вот и наша неуловимая недотрога.

Я прижала планшет к груди, закрываясь, и невозмутимо сказала:

— Что вы тут делаете? Хотите помочь мне с подсчётами?

— Нет, Наташенька, — сладко произнёс Иван, молодой красивый парень, хуже всех из мажоров, — мы пришли поговорить о твоём будущем.

— Мою судьбу я решаю сама, — спокойно сказала я, — вас это не касается.

— Ещё как касается, — ответил Иван. — Тебе не кажется? Все девушки заняты. Нина вообще не покладая рук… — Иван запнулся, остальные похабно заржали, — всех обслуживает, а ты до сих пор никому не дала. Непорядок.

— А может, я лесбиянка? Меня от вас всех тошнит, — а вдруг они отстанут? Не отстали.

— Лесбиянка или нет — твое дело, — сказал Олег. — Ноги расставишь и думай о девушках. Мне, например, пофиг, — он огляделся, — и вам, парни? — Все снова захихикали.

— Нам тоже, — вкрадчиво сказал Иван. — Наташа, мы пока обращаемся по-хорошему...

— Что вам надо? — жёстко оборвала я. — Групповуха — не мой стиль. Это исключено.

— Групповуха, конечно, интересный вариант, но, думаю, обойдёмся, — ответил Иван. — Ты должна выбрать. И скоро. Если не хочешь, чтобы как-нибудь в кладовой случилась эта самая, нелюбимая тобой, групповуха.

— Кого выбрать? — хрипло спросила я.

— Не что, а кого, — улыбнулся он почти нежно. — Одного из нас. Если будешь упрямиться — мы знаем, как ломать недотрог. Правда, парни?

Я оказалась в тупике. Если где-то в городе или универе ко мне приставали неприятные личности — на них всегда была управа. Можно — к родителям, в деканат, охране. Я носила в кармане шокер. Да и не лезла особо на рожон: красавицей не была, чтобы притягивать всех подряд. Да и в Москве девушек красивее и доступнее полно.

А здесь — растерянность. Милиции нет, Лев Николаевич с профессурой самоустранились от управления бункером, Джон появляется только на завтраки, обеды и ужины, а остальное время либо читает в комнате, либо помогает с тяжестями. Из помощников в теплице наши мужчины не стали бы за меня заступаться. Остаюсь одна. Что ж, не девственница — бояться нечего. Значит, надо выбирать самой.

Я подняла голову и оглядела собравшихся.

Иван — самый наглый хам. Олег — качок, всё время в тренажёрке. Дмитрию восемнадцать, ещё ребёнок, избалованный сынок академика, с детства получал всё. Не стоит его воспринимать всерьёз. Никита — трус. Помню, как плакал в первый день. Хвастался, что на Porsche сбил насмерть человека, а отец его отмазал. Значит, остаются Олег и Иван.

— Я могу подумать? — спокойно спросила я.

— Можешь, — ответил Иван. — Только не затягивай. Мне не терпится, — прошептал он, сжав меня взглядом.

— Хорошо, — я постаралась говорить спокойно, — через пару дней дам ответ.

— Конечно, дашь, — мурлыкнул Иван, будто я уже его выбрала. — До скорой встречи, Наташенька.

Следующие дни я посвятила раздумьям об ультиматуме: как избежать неприятной участи. После разговора с Джоном прошла неделя — он не проявлял инициативы, что поражало. Я практически предложила себя самой, а он даже не отреагировал. То ли он голубой (вряд ли), то ли просто не привлекаю его как женщина.

Оставался последний шанс — я решила использовать его полностью.

Во время ужина сказала, что заканчиваются мука и сахар, нужно будет принести из дальней кладовой по мешку ближе к кухне. Обычно это делал Джон — надеюсь, и в этот раз тоже. А Ивану шепнула, что скажу ответ в кладовке после мытья посуды. Главное — рассчитать время. Все разошлись по комнатам. Я загрузила посуду в мойку и пошла в кладовую, взяв планшет. Трусила отчаянно: вдруг Джон придёт тянуть мешки раньше? Нет — если я знаю психологию, мальчики спешить будут куда больше. А Джон любит посидеть после ужина с сигаретой и чашкой кофе. Значит, он сейчас в комнате для курения, а будет минут через двадцать. Надо не оплошать.

— Мы пришли, дорогая, — промурлыкал Иван, входя. За ним зашли ещё трое, закрыв дверь. Я насторожилась — оделась сложно: два комбинезона, рубашка, футболка, всё туго стянуто поясом.

— Ты же умная девочка, — сказал Иван, подходя ближе, — ты ведь понимаешь, что лучше принять правильное решение?

— Я его уже приняла, — холодно произнесла я. — Я отказываюсь. Мне одной хорошо.

Парни удивились — я и сама была в шоке от своих слов. Лёд по спине. А вдруг Джон опоздает? Или вообще не придёт? Десятки «если», все — к моему изнасилованию.

— Хочешь по-плохому? — зло прошипел Иван, наступая.

Я схватила нож, оставленный мной ранее, выставила перед собой, не очень понимая, что делать. Драться не умела, только размахивать беспорядочно. Смогу ли потянуть время? В крайнем случае, может быть, договорюсь, выбрав хоть Олега?

— Ты смеёшься? — весело сказал Иван. — С кухонным ножом — против четверых?

— Успею кому-нибудь из вас лицо испортить. Будете потом рассказывать, как получили такой шрам, — мне показалось, Никита чуть отступил. Значит, на правильном пути. — Зачем вам это? Я расскажу всем о вашем изнасиловании. Остальные увидят, кто вы, и вы станете изгоями, преступниками.

— Пофиг, — заявил Иван. — Мой тёзка уже понял, кто тут главный, сидит и молчит. (И правда, Иван Иванович в последнее время не дерзил, не хватал меня за зад, не отпускал намёков. Сдулся и сник. Оля вчера вечером демонстративно ушла с Иваном в его спальню — он слова не сказал.)

— Зачем тебе я, Иван? — спросила я, пятясь назад. Остальные уступили инициативу ему. «Вот, Джон, — мысленно обратилась я к мужчине, — не захотел взять власть, ушёл в сторону. Неужели равнодушие действительно губит мир?»

— Ты страстная и яркая, — глаза Ивана загорелись. — До сих пор помню, как ты орала тогда на тёзку, одна не побоялась ему всё высказать. Молнии сверкали, энергия била. Тогда ещё хотелось затащить тебя к себе. Но был у нас вид демократии.

— А сейчас нет?

— Сейчас вот-вот будет анархия, — прошептал Иван, — а потом — диктатура. Угадай, кто будет диктатором?

Мама родная! Я в ужасе смотрела в холодные голубые глаза. Нет, это будет не диктатура — это будет натуральное рабство. Женщины станут бесправными рабынями.

— Я буду сопротивляться! — дрожащий голос выдавал волнение.

— Сопротивляйся, — согласился Иван, подбираясь, как зверь. — Так интереснее.

Я почувствовала: разговор закончен. Не дожидаясь нападения, бросила пакет муки ему в лицо.

— Ах ты, су… — закричал он. Я схватила пачки соли и бросилась бежать между стеллажами. Все кинулись за мной, а я, забрасывая их солью и банками, старалась задерживать их. Грохот стоял страшный. Я понимала: рано или поздно они меня достанут — если сообразят окружить. Сообразили. Кладовка вытянулась, с двух коридоров приближались разъярённые мужчины. Иван был белый, в муке, с окровавленными руками (видимо, об осколки стекла). На лице бешенство. Я впервые подумала, что живой не выйду отсюда. Джона всё нет. Неужели проиграла?

Я сжалась, выставила перед собой нож, как последнее оружие. Иван ухмыльнулся и, схватив нож за лезвие рукой, отводил его в сторону. Я вздрогнула от того, что увидела в его глазах: всё, мне конец.

— Парни, — от его голоса волосы на голове зашевелились, — не возражаете, если буду первым?

Ответа я не услышала: мозг отключился от ужаса, на меня навалилось тяжёлое тело, выбивая воздух. Нож отобрали. Руки впивались в тело, срывали пояс, комбинезон, трещала ткань. Вдруг резко стало легче и свободно. В глазах плясали мушки, слышались удары, стоны, кажется, плач.

Открыв глаза, я увидела: Джон стоит над двумя поверженными телами Ивана и Олега. Никита и Дмитрий лежали скрючившись возле стены, Никита скулил, баюкая руку.

— Ты мне руку сломал, — ныл он.

— Не сломал, — ответил Джон. — Обычный болевой. Надо было сломать.

Олег не шевелился, Иван стонал сквозь зубы. Приглядевшись, я заметила огромный ботинок Джона, стоящий на его вывернутой руке.

— Ты в порядке? — спокойно спросил Джон, взглянув на меня.

— Да, — прохрипела я, поднимаясь.

— Тогда пойдём, — кивнул Джон, убирая ногу с руки.

— Мы ещё до тебя доберёмся, — прошипел Иван. До кого — не уточнил.

— Добирайтесь, — спокойно сказал Джон. — В следующий раз не обещаю оставить целыми конечности, а врачей тут нет. Как срастутся — неизвестно. А что до Натальи… — он замолчал, и я напряглась.

— Чтобы я не видел возле неё больше никого из вас. Она моя.

Коротко и ясно. Всё внутри затрепетало: это прозвучало круто, примитивно, категорично.

* * *

Мы молча шли по коридору. Джон — в своей обычной невозмутимой манере, словно ничего особенного не произошло. Я же вся горела от гуляющего в крови адреналина.

— А ты говорил, что не выстоишь против всех, — заискивающе обратилась я к нему. Нужно было поблагодарить и выяснить, что же дальше, а на ум ничего не приходило.

— Их было не тринадцать, — равнодушно произнёс он и сразу же добавил: — Будешь жить в моём отсеке. У меня две комнаты. Тебе помочь перенести вещи? — Да, — ответила я. Он кивнул и пошёл за мной.

Пока я собирала одежду, паковала ноутбук, личные принадлежности, постельное бельё, Джон неподвижно стоял возле входной двери и молча следил за каждым моим движением. Взял у меня сумки, подождал, пока я закрою дверь, и последовал за мной на расстоянии пары шагов. Я чувствовала себя под конвоем.

Две комнаты, которые он занимал, были идентичны моей, просто соединены проходом. Наверное, их сделали для семьи с детьми. В обеих комнатах стояли двухъярусные кровати, шкафы-близнецы, несколько стульев, стол. Первая комната имела полу-жилой вид: на столе лежал планшет, а на спинке стула был брошен пояс.

— Твоя — вторая, — кивнул налево Джон, занося через проход сумку и ставя её на пол. Я прошла мимо него, и тут он заметил, во что я одета. Впервые я увидела, как его глаза вспыхнули от удивления.

Разорванный почти до пупа комбинезон открывал второй такой же снизу, в вороте проглядывали рубашка и футболка. Мужчина сообразил быстро.

— Это было спланировано? — холодным голосом спросил он, сложив руки на груди. Я не стала врать:

— Да, — людям, подобным Джону, нужно говорить исключительно правду. — Ты ещё более безбашенная, чем я о тебе думал, — произнёс он. Только более заметный, чем обычно, акцент выдавал его волнение (или ярость?). — Сумасшедшая девчонка. Так рисковать! — Я не рисковала, — твёрдо ответила я. — Ты же пришёл. Я всё просчитала. — Что ты просчитала? — только раздувшиеся ноздри выдавали гнев мужчины, в остальном лицо было абсолютно непроницаемо. — Я планировал пойти позже, после игры в шахматы с Львом Николаевичем. Но его жена попросила помочь передвинуть кровать, и мы отказались от партии. — Значит, повезло, — невинно произнесла я и развернулась к шкафу. Пора было развесить свою немногочисленную одежду.

Джон фыркнул, хрустнул костяшками пальцев и ушёл в свою комнату.

***

На следующий день Джон встал со мной в семь утра и сидел всё время на кухне, ожидая, пока мы приготовим завтрак. Я утром сказала ему, что мне вряд ли что-то угрожает, так как со мной женщины. Он даже не обратил внимания на мои слова, продолжая одеваться. Потом сел на своё обычное место с краю и читал всё время, пока мы готовили.

Когда стол был накрыт, я демонстративно взяла свой поднос и села возле Джона, заодно налив себе и ему кофе из кофейника. Такая забота не осталась без внимания. Лев Николаевич округлил глаза, словно не ожидая такого — непонятно, от Джона или от меня. Несколько мужчин хмыкнули себе под нос, Нина насмешливо скривилась, словно говоря: «Не такая уж и недотрога оказалась». Я, не обращая ни на кого внимания, ела блинчики. Щёки горели, сердце колотилось, но я понимала, что первое удивление пройдёт, а дальше всем станет всё равно — с кем я и почему.

Закончив завтрак, Джон решительно поднялся и прошёл в торец стола.

— Минутку внимания, — громко сказал он, — я хотел бы сделать объявление.

Потом обвёл всех притихших людей своим фирменным холодным взглядом и начал говорить:

— Вчера вечером произошло событие, ускорившее принятие моего решения. С сегодняшнего дня я назначаю себя главным в бункере, — все зашептались, со стороны молодёжи послышалось возмущённое шипение, — это не обсуждается. Никакого голосования не будет. Если кому-то не терпится высказать своё мнение, останьтесь после — поговорю с каждым. Это первое. Второе. Опять же — с сегодняшнего дня мы начинаем жить по новым правилам. Теперь каждый будет работать. Мне плевать, что вы раньше этого никогда не делали. Наш теперешний основополагающий принцип — кто не работает, тот не ест.

— Как успехи на поприще электроники у ваших сыновей? — посмотрел Джон на профессора физико-математических наук. Тот смущённо скривился. Мальчишки так и не взялись за обучение.

— Понятно, — произнёс Джон и обернулся ко Льву Николаевичу. — Кто-нибудь изъявил желание стать врачом? Или хотя бы медсестрой?

Ректор пожал плечами: «Нет, к сожалению».

— Я могу попробовать, — вдруг донёсся тоненький голос Нины. Я удивлённо взглянула на неё — впервые за два месяца я услышала от неё что-то похожее на интерес: — я закончила биофак.

— Отлично, — кивнул Джон. — Лев Николаевич, Пётр Сергеевич, — обратился он к академикам, — от вас требуется организовать лекции. Александр, Дмитрий, вы найдёте две комнаты, достаточно большие, чтобы оборудовать под учебные классы, принесёте стулья, столы, найдёте что-то вместо доски. С завтрашнего дня все посещают лекции, — Джон обвёл твёрдым взглядом сидящих, — абсолютно все. Выбирайте себе темы по душе — и вперёд. В девять утра начинаются занятия, продолжаются до обеда. Завтрак с восьми до половины девятого. Кто опоздал, — это уже ко мне, — еду не давать, пусть учатся пунктуальности. Пару раз останутся голодными, быстро отучатся от непунктуальности.

— А если я не хочу учиться? — манерно пропела Вика и хихикнула. — Я уже всё умею.

— Кто не учится — тот убирает душевые и туалеты вне очереди, — невозмутимо произнёс Джон и добавил: — расписание уборки я вывешу завтра. Роман, Алексей, — обратился он к двум мужчинам, — на вас теплица. Лидия Ивановна, Зинаида и Наталья — на кухне. Кто-то из вас умеет шить, чинить одежду? — тишина. — Значит, кому-то нужно учиться. Вика, Ольга — займётесь этим. — От девушек донеслось возмущённое фырканье, но всех перебил громкий голос Ивана.

— Я не собираюсь тебя слушать, — нагло заявил он с дальнего конца стола, — ты мне не указ.

— Да… — словно что-то вспомнив, произнёс Джон, — наказания. За непосещение лекций, несоблюдение расписаний уборки, за другие, — он пристально посмотрел на Ивана, — более тяжёлые проступки будет следовать немедленное наказание. Это касается всех. И академиков в том числе. — Джон посмотрел на Льва Николаевича, тот согласно закивал головой. — Есть много способов поддерживать порядок, не прибегая к физическому насилию. У нас тьма пустых помещений. На замок, на хлеб и воду — пока не одумается. Если повторно — найдём что-нибудь построже.

— У нас стоят замки на кладовых и холодильниках? — обратился ко мне Джон. Я кивнула, — отлично. Перепрограммируй, чтобы никто не смог пробраться к еде вне времени кормёжки.

— Да кто ты такой, чтобы командовать? — Олег встал из-за стола, поигрывая бицепсами.

— Я тот, — спокойно произнёс Джон, — кто уложил тебя на пол за две секунды, тупой качок. Сел — и захлопнулся! — рявкнул он, и Олег испуганно плюхнулся на лавку, как подкошенный.

Я ошарашенно перевела взгляд на Джона. Равнодушная маска слетела. В торце стола стоял уверенный в себе лидер с горящими глазами. Его воля подавляла, заставляла склонять голову и внимать. Я мысленно ахнула: вот это поворот.

— Не будет демократии, — ещё раз жёстко посмотрел по сторонам Джон, — не будет голосований и дебатов. Я принимаю решения единолично. Всем понятно?

Лев Николаевич и его компания академиков согласно кивнули. Девушки и женщины тихо согласились. Из молодёжи только трое парней сказали: «Окей». Остальные зловеще молчали — именно те, кто собрались вокруг Ивана.

— Ты всем дал работу, Джон, — вкрадчиво произнёс Иван, — а что сам-то собираешься делать? Кроме как командовать и трахать нашу кухарку? — последовал мерзкий смешок. Я скривилась от грубости.

— Я буду ремонтировать передатчик, — спокойно сказал Джон.

— А разве он у нас не работает?

— Увы, — холодно произнёс Джон, — никто за два месяца не удосужился дойти до командного центра и включить его. Послушать эфир. А вдруг нас ищут? А вдруг есть ещё выжившие?..

Лев Николаевич с профессором смущённо опустили головы.

— Скорее всего, повреждена антенна. И бункер экранирует сигнал. Этим я и займусь, — Джон вновь сел на своё место рядом со мной и налил себе ещё кофе. — На этом всё. Можете расходиться.

Люди потянулись на выход. К нам подошёл ректор.

— Джон, — замялся он, — бункер, естественно, экранирован, а про антенну мы не подумали, извини. И, — Лев Николаевич протянул руку для пожатия, — спасибо тебе.

Джон молча пожал руку и кивнул. Мужчина отошёл. Вика с Олей задержались дольше всех. Каждая посчитала своим долгом наклониться к Джону (при этом показать глубокий вырез) и намекнуть на желание помочь с починкой антенны. Я с трудом прятала улыбку. Смотреть на невозмутимое лицо Джона было весело. Одну он попросил рассчитать максимальную ширину полосы для спиральной антенны, другую — принести коаксиальный кабель из дальней кладовой. «Боюсь, она даже не знает, что это», — прошептала я. Джон пожал плечами и невозмутимо произнёс: — Тем лучше.

***

Тем же вечером, разговаривая с Джоном в нашей комнате, я задала мучивший меня вопрос:

— Зачем ты заставил всех ходить на лекции? Ты же понимаешь, что полноценного общества со всеми необходимыми профессиями нам здесь всё равно не построить — слишком мало народу. Максимум, что мы сможем, это попытаться продержаться как можно дольше. О будущем речи не идёт.

— Конечно, понимаю, — спокойно ответил Джон, — но им нужно занять головы. Тьма свободного времени, скука — вот что толкает искать приключения на свою голову. А знания, даже бесполезные, ещё никому не повредили. Я сам буду ходить на лекции. — Я тоже собиралась, — улыбнулась я, — ты так сильно припугнул. Не хочется мыть туалеты вне очереди. — Давай, кстати, составим график уборки, — отодвинул в сторону планшет Джон. — У тебя есть бумага? — Конечно, — кивнула я и взялась за ручку.

Я жила с ним, словно соседка по квартире, обращаясь очень осторожно, вздрагивая от любого его движения в мою сторону. Переодевалась за закрытой дверью, встречалась с ним только полностью одетой. Конечно, я понимала, что рано или поздно мне нужно будет решиться. Я выбрала лучшего — альфа-самца — и теперь должна была сделать второй шаг: решиться на близость. Я начала пить противозачаточные таблетки ещё неделю назад и была почти готова к новому витку наших отношений.

Джон за всё время совместной жизни ни разу не позволил себе ни единой двусмысленности или пошлости. Он был образцом поистине уникального спокойствия и невозмутимости. Я поражалась его выдержке.

Правда, во вторую ночь, словно издеваясь, он пришёл в мою комнату и склонился над кроватью. Я вся сжалась в комочек и натянула одеяло до самых глаз. Джон кривовато улыбнулся и чмокнул меня в лоб.

— Спокойной ночи, Наташа, — произнёс он и вышел за дверь.

— Спокойной, — смогла сказать я только когда услышала скрип его кровати. И ещё долго не могла заснуть, трясясь под одеялом.

Мы почти целыми днями не виделись. Посещали лекции: я — по биологии (всё-таки ближе, чем компьютеры и электроника), он — по физике. Иногда на совместных обедах и ужинах Джон обнимал меня за плечи и легонько целовал — то в щёку, то в шею. Сначала я вздрагивала, потом привыкла: эта игра была для публики. Его прикосновения были осторожны и ласковы. И пах он приятно — чистым телом, мылом и кремом для бритья.

А вечером, после ужина, мы уходили к себе и читали, иногда смотрели фильмы или играли в шахматы, а иногда разговаривали.

— Вот видишь, — сказала я однажды самодовольно, сидя на застеленной кровати. Джон пристроился на стуле напротив. — Ты оказался неплохим командиром.

После нескольких дней в "карцере" на хлебе и воде Иван перестал мутить воду. А ещё до этого Джон пришёл в наш отсек, немного прихрамывая, со сбитыми костяшками. На мои вопросы только отмахивался. На завтрак я не увидела пятерых молодчиков из шайки Ивана. Оказалось, они лежат в своих комнатах и не могут подняться. Вика и Оля кормили их с ложечки, пару дней мазали синяки. Большинство парней были избалованными жизни маменькиными сынками; когда сильный лидер взял власть в свои руки, быстренько подчинились. Такие, как Иван, ещё роптали, но кулаки и карцер быстро всё расставили по местам.

— Я не люблю быть в центре внимания, — прохладно ответил Джон, — это не моё. Выбрала бы лучше для эксперимента кого-то другого.

Я тут же вспыхнула.

— Кого? С академиков песок сыплется. Иван Иванович ничего из себя не представляет — его тезка припугнул, тот сразу сдулся. Даже я смогла ему дать отпор, что уж говорить…

— Стоп, — перебил меня Джон, — а ну-ка, расскажи, какой там отпор.

— Ничего особенного, — фыркнула я, отмахиваясь, — даже не испугалась сильно. Так, поприставал чуток…

Я посмотрела на задумчивое лицо мужчины и быстро перевела разговор.

— Кто дальше… Олег — грубый качок. Иван? — я вздохнула. — Он в кладовке нарисовал мне наше совместное будущее при его власти. Оно мне совершенно не понравилось.

— Ты, — вдруг произнёс Джон, — ты стала бы отличным лидером. У тебя есть напор, решительность, смелость. Даже слишком, — он усмехнулся. — Ты умеешь распределять обязанности и давать поручения.

Я вздохнула:

— Знаю… Но, к сожалению, у нас ещё сильно патриархальное общество, и никто бы меня не стал слушать, не обладай я внушительной мускулатурой или хотя бы автоматом в руках.

Впервые на лице Джона появилась лёгкая улыбка. Я невольно залюбовалась.

— Так что мне повезло. Я живу с главой нашего государства. Фавориткой быть намного приятнее: бонусов больше, ответственности меньше.

— Ты ещё не полноценная фаворитка, — чуть охрипшим голосом произнёс мужчина. Я замерла, уставившись ему в глаза. Время пришло? Нет. Джон отвернулся, встал со стула и вышел, не забыв пожелать спокойной ночи.

Иногда мы разговаривали, лёжа в кроватях: я в своей, он в своей. Двери были почти всегда полуоткрыты. А помещения очень маленькие — слышимость великолепная.

— А ты правда разбираешься в антеннах? — спросила я, читая Диккенса.

— Да, — ответил Джон.

— А в чём ещё разбираешься? — не унималась я. Очень хотелось знать.

— Во многом, — отрезал мужчина, категорично, словно ставя точку. Но я бы не была собой, если бы не добилась ответа.

— А кем ты работал раньше?

— Обычным госслужащим, — донеслось из соседней комнаты после тяжёлой паузы.

— За зарплату госслужащего ты не смог бы купить билет в бункер, — авторитетно заметила я.

— За меня заплатили.

Я отложила книгу — разговор становился всё интереснее.

— Кто мог быть таким добрым, чтобы заплатить десять миллионов евро?

— Нашлись люди…

— А чем занимался на госслужбе? — решилась я на прямой вопрос.

— Шпионил, — последовал ответ. Меня сдуло с кровати. Я вбежала в его комнату в мужской рубашке на три размера больше и воскликнула:

— Ты был шпионом?! Как интересно!

Джон лежал поверх покрывала с планшетом и делал вид, что читает. Я села в ногах:

— Расскажи! Ты шпионил против Америки? А как же война? Тебя раскрыли?.. — вопросы сыпались градом.

Я уже не боялась Джона. Давно могла свободно разговаривать, могла даже тронуть локоть или плечо. Иногда нарочно провоцировала, заходила к нему полуодетой после душа. Мне хотелось, чтобы он увидел во мне не только друга, но женщину. Но он, по-прежнему, был невозмутим.

Теперь понятно, откуда такая выдержка — издержки профессии.

— Несколько месяцев назад разразился шпионский скандал. Меня раскрыли и обменяли на американского. Вот так я оказался дома после тридцатилетнего отсутствия.

— Ты тридцать лет прожил за рубежом? — ахнула я.

— Да. Детство в Праге, юность в Мюнхене, потом переехал в Нью-Йорк. Даже имя, как видишь, иностранное, не Всеволод Владимиров — как у Штирлица, — он даже пошутил впервые.

— Как интересно... — благоговейно произнесла я.

— Ничего интересного, — отрезал Джон, — если это работа. С тех пор я и не люблю ни ответственности, ни решений, которые влияют на судьбы мира.

— У тебя есть семья? — тихо спросила я. — Жена, дети?

— Нет, — коротко сказал Джон. — Какая семья у шпиона?

— А что собирался делать в России после раскрытия?

— Мне дали неплохую пенсию. От родителей достался дом на берегу озера. Хотел поселиться, ловить рыбу, кормить комаров, выращивать огурцы… — голос Джона едва дрогнул.

Я замолчала. Потом тихонько подсела ближе и провела рукой по груди. Она была тёплая и твёрдая.

— Расскажи, — тихо попросила я. — Это... страшно?

— Страшно, — ответил он, поняв, о чём я спрашиваю.

И вдруг я увидела его настоящего: тоску в глазах, боль и желание. Его привычку держать всё в себе, не показывать эмоций, не идти на контакт. И дикое, немыслимое одиночество, спрятанное очень глубоко. Огромное, как космос.

Я наклонилась и легла рядом, уткнувшись лицом в грудь, закинув ногу на его ноги, обняв за талию. Вытянулась вдоль его длинного худого тела и замерла, тихонько сопя. Было тепло и спокойно, как не было очень давно. Словно все проблемы ушли, нет войны, ни взрывов, ни борьбы за власть. Просто лежим вдвоём, и тихо тикают часы, где-то за окном шумит город. Я пригрелась, даже немного задремала, почти не открывая глаз. Потянула ногу вверх и наткнулась на вполне узнаваемую твёрдость. Сон слетел вмиг.

Я медленно подвигала коленом, ощущая удивительное, будоражащее предвкушение. Как же давно я не занималась любовью... Наверное, уже полгода. И то — с Алексеем давно не ладилось, секс был механический, не приносящий удовлетворения. А сейчас внутри меня закрутилась тугая пружина, сильнее, сильнее, стремясь к освобождению. Я потерлась носом о его грудь, вдохнула его запах и открыла глаза. Почти чёрные глаза Джона внимательно, напряжённо смотрели на меня сверху вниз. Я улыбнулась — и поцеловала в плечо. Мужчина медленно склонился надо мной, не отрывая взгляда, словно боялся упустить даже малейшую мою эмоцию. А может, опасался, что я передумаю?

Да ни за что!

— Я пью таблетки, — прошептала я и глупо, по-девчоночьи, хихикнула.

— Замечательно, — пробормотал он и накрыл мои губы своими. Я тут же открыла рот, впуская язык, приглашая, дразня, разжигая пламя, которое и так разгорелось до небес.

— Не спеши, — шепнул он мне, медленно скользя ласковой ладонью вверх по ноге, задирая до пояса рубашку. — Я хочу всё рассмотреть и потрогать. Я так давно этого ждал.

— А что ты не особо спешил… — выдохнула я, немного обиженно.

— Я странный, — хмыкнул мужчина, и я мысленно согласилась: «Ещё какой!» — Был стопроцентно уверен, что ожидание себя оправдает. Это как... предчувствие, — Джон пристально посмотрел мне в глаза, — понимаешь?

Конечно, я понимала. Я с первого дня ощущала то же самое. И пусть его профессия сделала его осторожным, научила выдержке и хладнокровию, от судьбы не уйдёшь. Я чувствовала ту нить, что нас связала. Он назвал это предчувствием, я — интуицией.

— Ты такая яркая, — шептал Джон, покрывая поцелуями грудь, шею, отводя волосы, добираясь до чувствительных мест за ушами, — сильная, вспыльчивая, как звезда. Всю жизнь я остерегался бурных эмоций, считал их опасными. И был прав...

— Но сейчас ты ведь не на работе... — только и смогла выговорить я: голос уже не слушался. А этот невозмутимый мужчина словно из камня. Моё тело сгорает на медленном огне, а он даже не разделся. Дрожащими пальцами я начала снимать его рубашку, потянулась к поясу брюк.

В каждом его движении была бесконечная ласка. Словно много лет он держал себя в тисках, а сейчас всю нерастраченную нежность выплёскивал на меня. Замирает сердце от вида его гибкого, сильного тела. Я провожу ладонью по его мышцам — ног, ягодиц, пресса. Меня тут же сжимают горячие руки. Лёгкие, неспешные касания... Пальцы на животе, между ног. Божественно.

Я была так возбуждена, что начала содрогаться, стоило ему только войти в меня. А потом — ещё раз, уже вместе.

— Если бы ты не проявила инициативу в ближайшее время, я бы сам тебя изнасиловал, — выдохнул Джон мне в шею, перекатываясь на кровать и освобождая меня от своей тяжести. Обнял и прижался щекой к волосам, выводя пальцами узоры на коже.

— Если бы я знала, что будет так классно, я бы затащила тебя в постель ещё месяц назад, — выдохнула я, отдышавшись.

Тело нежилось в удовольствии. Но спать не хотелось. Я не могла закончить такой прекрасный вечер сном, наоборот, хотела бесконечно вот так лежать, лениво говорить и целоваться, вдыхая запах его тела. Я перевернулась на живот, прижалась грудью к его груди и мурлыкнула:

— Теперь я полноценная фаворитка?

— Несомненно, — серьёзно ответил Джон, подхватывая меня за талию и усаживая на себя.

* * *

А через несколько дней Нина пришла к нам вечером в комнату. Я очень удивилась её посещению. Давно махнула рукой на былую симпатию, не обращая внимания на то, где она, с кем и что делает.

— Наташ, мы можем поговорить? — я вскочила со стула, на котором сидела, играя с Джоном в шахматы, и неуверенно улыбнулась гостье.

— Конечно. Пойдём в другую комнату.

Нина была немного взволнована, но не расстроена. Скорее, наоборот. Из глаз ушла тоска и гнев, они опять сияли.

— Что-то случилось? — Да, — произнесла Нина, — случилось. Я беременна.

Сначала я опешила. Ребёнок? Здесь, в бункере? Без надлежащего медицинского оборудования, без пелёнок, одежды, лекарств. Это ужасно. Но потом, встретившись с радостными глазами Нины, поперхнулась и выдавила вместо ругательств:

— Ты уверена? — Абсолютно, — ответила Нина. — А кто отец? — Не знаю. — Э… — начала я и осеклась, не зная, как реагировать на такое утверждение, — сын полка, что ли? — Почти. Тогда, два месяца назад, я была немного не в себе, — произнесла Нина. Я скептически поджала губы. «Не в себе» — слабо сказано. — То пила таблетки, то забывала. Плюс спиртное… Я сейчас встречаюсь с Борисом, — я вспомнила пожилого сорокапятилетнего профессора, вдовца, — он не против ребёнка. Сказал, что воспитает, как своего. Ты же знаешь, у него жена с сыном погибли в автокатастрофе год назад. — Не знаю, — задумчиво произнесла я, — откуда?.. — Так вот, — возбуждённо заговорила Нина, — я уже и имя придумала. Если мальчик — назовём Павлом, если девочка — Марией. — Замечательно, — улыбнулась я и сделала единственный вывод: — значит, тебе нужно больше заниматься. Чтобы через семь месяцев ты смогла сама руководить своими родами, как врач. — Я буду, — кивнула девушка, — обязательно. Я стану самым лучшим врачом на свете. Ну, пока, Наташ. Меня в коридоре Борис ждёт. Я просто хотела с тобой поделиться радостью... — Счастливо, — кивнула я, всё ещё не в состоянии прийти в себя.

Нина ушла, я закрыла за ней дверь и пошла к Джону.

— Представляешь? — только и смогла вымолвить, — я в шоке. — Я слышал, — улыбнулся мужчина, — жизнь продолжается. Может, это и правильно — не стоять на месте, двигаться вперёд. Рожать детей, не бояться проблем? — Не знаю… — я задумчиво вертела в руках ферзя, — в бункере мы сами по себе. Даже если и погибнем, то сознательно. А невинное, беспомощное существо, за которое мы в ответе... Что будет с ним? Как можно обрекать его на такую жизнь? — Значит, мне нужно бросить все силы на починку передатчика, — произнёс Джон, вставая и обнимая меня за плечи. — А ты бы хотел детей? — вырвалось случайно.

Джон внимательно посмотрел мне в глаза.

— Не здесь и не сейчас, — ответил резковато.

«А когда же?» — хотела спросить я, но он не дал мне больше вымолвить ни слова, запечатывая губы своими губами, лаская так, что все мысли пулей вылетели из головы. Через мгновение я могла только стонать и выгибаться дугой, стараясь быть ближе.

Я впервые в жизни испытывала такие ощущения. Желание видеть его всё время, касаться, вдыхать запах, слышать его голос.

Иногда мы приходили после ужина в комнату, закрывали дверь и до утра не покидали постель, исследуя друг друга. До полного изнеможения. Пока ноги и руки не превращались в кисель, а мозги — в жидкую кашу. Я изучила его тело до самой маленькой родинки, пересчитала шрамы, мозоли и веснушки. Ночи проходили в пьяном дурмане. Впервые в жизни я ждала ночи сильнее, чем чего-либо. Пока не случился взрыв.

***

Я работала на кухне. Мы с женщинами уже заканчивали готовить обед, когда в комнату вошёл Джон.

— Нужно поговорить, — немного нервно произнёс он, и я почувствовала в голосе явный акцент, — пойдём в кладовую.

Я кивнула и пошла следом за мужчиной. Джон закрыл за собой дверь и развернулся ко мне.

— Я починил передатчик, — сказал он сразу, без предисловий. — И что? — напряглась я, ожидая чего угодно, от всемирной катастрофы до пришествия инопланетян. — Войны не было, — выдавил из себя мужчина. Сердце на секунду остановилось. — Как?! — всхлипнула я, — мы же слышали разрывы бомб. И датчики показывали радиационное заражение. Камеры не включались. — Я не знаю, что произошло, но противостояние закончилось три месяца назад. Как раз спустя несколько дней после нашего погребения. Может, нас и пытались найти, но не нашли. Ни передатчик, ни приёмник не работали. А шахта лифта полностью заблокирована. — Что ты услышал по радио? — торопливо спросила я, вся горя от возбуждения. — Я связался с военными, объяснил ситуацию. Они сказали, что продумают и выработают план, чтобы нас извлечь из этого каменного мешка. А пока просят сохранять спокойствие. И никому не говорить. — Хорошо, — кивнула я и затараторила, — а мы сами сможем выбраться? Мы же можем открыть люки? У нас есть респираторы, я видела в кладовой. Я уверена, есть и другой выход из бункера, просто нужно поискать… — я умоляюще смотрела на Джона.

Он обнял меня и зашептал в волосы:

— Всё будет хорошо, Наташа. Всё позади. Осталось потерпеть несколько дней, максимум неделю. — Я не могу терпеть, — захныкала я, — я хочу наверх. К солнцу, к траве, к деревьям.

Джон приподнял моё лицо и начал осыпать нежными, быстрыми поцелуями.

— Мы обязательно выберемся отсюда, девочка моя, обязательно. Самое плохое позади.

И опять поцелуи — мёд и сладость, и опять страсть, дурманящая, лишающая разума.

— Я люблю тебя, — выдыхаю в шею, на пике. Джон дёрнулся, отодвинулся, внимательно глядя в глаза.

— Скажешь это наверху, — произнёс он странным голосом.

Я ничего не понимаю. Какая разница — здесь или наверху? Я словно пьяная, мысли путаются, в крови гуляет наслаждение. Я хихикнула и принялась застёгиваться. Счастливая улыбка не сходит с лица. Войны нет. Родители живы. Нас скоро спасут. Я опять увижу солнце.

***

Неделю я провела как на иголках. Единственной отрадой были ночи — долгие, полные упоительной страсти. Как я раньше жила без этого мужчины? Я, которая страдала по Алексею, кто даже мизинца его не стоит?

В конце концов, ожидание закончилось. Утром, после завтрака, Джон сделал объявление:

— Господа. Спешу вас обрадовать: завтра начнётся операция по нашему освобождению. Сверху к нам будут прорываться военные. Нужно помочь им с нашей стороны — отключить питание лифта и разблокировать люки.

Со всех сторон послышались крики и вопли.

— Что?.. Как?.. Почему?..

Джон кратко обрисовал ситуацию. В конце добавил:

— Я не знаю, почему так вышло. Почему датчики показывали радиацию, а камеры — чёрноту вокруг. Но ядерной войны не было. Узнаем всё, когда выберемся наверх.

Следующий день я помню плохо. Все бегали по бункеру, плакали, орали друг на друга. Джон пытался сделать видимость порядка, даже прикрикнул несколько раз на особо шумных. У всех была одна цель — как можно скорее выйти наружу. Джон с несколькими парнями надели комбинезоны, респираторы и вскрыли лифтовую шахту. Продвигаясь по лестнице вверх, вручную отодвигали переборки, прокладывая путь. Потом пришла команда по рации: всем надеть респираторы, взять личные вещи в рюкзак и выбираться. Наверху нас ждали военные.

Долгий подъём наверх по лестнице, дыша через фильтр. Тяжело, жарко, бесконечно. Когда я увидела сверху фонари военных, передвигала ноги усилием воли. Пот заливал глаза, маска превратилась в жёсткий намордник, лестница наверх — в лестницу в ад. Вперёд толкало только желание увидеть небо. Но неба не было, лишь сплошная чернота, а лучи фонарей прорезали тьму. В Москве — ночь? От усталости и отупения я ничего не соображала. Меня тут же подхватили под руки люди в комбинезонах и куда-то увели.

Мы вышли на свет. Я оглянулась. На месте бывшего химического факультета МГУ стоял огромный плотный купол (то ли железный, то ли бетонный). Меня посадили в машину и закрыли дверь. Мы долго ехали по Москве. Я не спрашивала — куда, слишком устала. Потом снова здание, небольшая комната, типа гостиничного номера. Я, не раздеваясь, прильнула к окну. Голубое небо, зелень, деревья, солнце. Всё, как всегда. Немыслимое счастье затопило меня. Я жива! Я наверху! Я скоро увижу папу и маму! С большим трудом я заставила себя взять себя в руки. Душ, туалет, новая одежда (что-то вроде военного комбинезона висело в шкафу). Потом легла на кровать и погрузилась в глубокий крепкий сон. Без сновидений, страхов, тревог.

Следующие несколько дней меня допрашивали. Как попала в бункер, откуда узнала о его существовании, чуть ли не по часам расписывала своё пребывание в нём. Требовали изложить самые незначительные детали. Я рассказывала почти всё, обходя только личные характеристики людей, свои отношения с мужчинами, излагая исключительно факты. Перечислила имена всех (хотя, думаю, такой процедуре подверглись все выжившие). А сколько я ни спрашивала о том, что случилось, почему часть МГУ разрушена, почему датчики показывали радиацию — никто мне так и не ответил. Сказали: всё узнаешь попозже, когда придёт время. В конце концов, я попросила дать мне возможность связаться с родными. Геннадия и Викторию Румянцевых нашли в Екатеринбурге. Оказывается, мои родители там сняли дом и живут вместе с моей семьёй брата.

Я разговаривала с мамой по телефону и не могла сдержать слёз.

— Мы думали, ты погибла, — рыдала мама в трубку, — писали, что в МГУ произошёл теракт и он был разрушен до основания. Твой мобильный не отвечал. Мы приезжали в Москву, разыскивали тебя, пока не отчаялись. Смогли связаться с Алексеем. Он был в Перми у родителей и сказал, что ты собиралась забрать диплом. Мы стали молиться, чтобы не в тот день, когда произошёл теракт.

— Но что всё-таки случилось? — всхлипывала я, — мне так ничего и не рассказали.

— Покупай билет на самолёт и прилетай скорее, — взял трубку папа, — дома всё расскажем.

Наконец меня отпустили. За два дня я ни с кем из выбравшихся не виделась. Нас держали в разных помещениях (или даже зданиях?).

Больше всего на свете я мечтала увидеть родных — обнять маму, папу, рассказать о себе. Конечно, меня предупредили, чтобы я особо не распространялась о расположении бункера. Я подписала кое-какие бумаги и поехала домой, в свою квартиру. Москва опустела. Военные предупредили, что долго находиться около МГУ нежелательно — радиационный фон повышен. Слава богу, моя квартира находилась далеко от центра. Соседи оказались на месте.

— А мы думали, ты уехала к родителям, — сказала Мария Павловна с первого этажа, — но потом они сами приехали… — Всё хорошо, что хорошо кончается, — сказала я многозначительно и нажала кнопку лифта. — Так где же ты была, Наташа? — поинтересовалась соседка, сгорая от любопытства. Я только неопределённо пожала плечами, улыбнулась и села в лифт.

За несколько часов до посадки на самолёт я узнала по интернету всё, что случилось в Москве за эти месяцы.

Оказывается, экстремистская группировка студентов разработала план спровоцировать войну. Одновременно в главных университетах мира — в Англии, Америке, Франции, России и других — произошли теракты. Взрывы прогремели в лабораториях с радиоактивными материалами. Отсюда и радиация. Часть зданий МГУ рухнула, погребя под собой вход в бункер, разрушив камеры и антенны.

***

Мама и папа встречали меня в аэропорту Кольцово. Сначала я не могла вымолвить ни слова, только плакала и обнимала родителей. Потом, уже в машине, я стала рассказывать свои приключения, обходя наиболее неприятные моменты и те секретные данные, которые обещала не разглашать. Глаза у мамы и папы были огромные.

— Главное — ты жива, — подвёл итог папа, — а каким способом спаслась — неважно.

Две недели я жила с родителями, наслаждаясь покоем, солнцем, гуляла в саду, копалась в земле, ела ягоды, ухаживала за цветами. И ни разу за всё время не вспомнила о бункере. До сегодняшней ночи.

Ночью мне приснился Джон. Его глаза были чёрны и тревожны. Скулы заострились, недельная щетина на подбородке придавала ему диковатый вид. Он склонился над моей кроватью и спросил тихо: «Где ты? Что с тобой?» Я проснулась в холодном поту с колотящимся сердцем. Как я могла бросить Джона, даже не узнав, выбрался ли он? Я же говорила, что люблю его, а только увидела впереди свободу — тут же бросилась прочь, только пятки засверкали.

— Я улетаю в Москву, — объявила за завтраком.

— Зачем? — удивился отец. — Забрать одежду? Можешь купить здесь. Смысл мотаться? — Я должна узнать, что случилось с одним человеком, — произнесла я твёрдо, обводя всех взглядом, — дорогим мне человеком.

Папа пожевал губами.

— Это, если я правильно понимаю, не Алексей, — сказал он.

Я улыбнулась:

— Нет, не Алексей. Его зовут Джон, папа, и он самый прекрасный человек на свете. Я должна его найти. Правда… — тяжело вздохнула, — я не знаю ни его фамилии, ни адреса. Но я всегда добиваюсь цели, — закончила самодовольно.

— Вся в меня, — папа улыбнулся, — надеюсь, ты скоро нас с ним познакомишь.

Я вскочила со стула и побежала наверх, в свою спальню, крича по пути: — Обязательно!

***

В свою однокомнатную квартирку в Бутово я попала глубокой ночью. Открыв дверь, почувствовала в коридоре непривычный запах. Неяркий свет горел в комнате. Неужели, улетая в Екатеринбург, я оставила включённым ночник? Не раздеваясь, я быстро прошла в комнату и застыла в дверях, увидев сидящего в кресле Джона с неизменной книгой в руках. Почему-то я не удивилась.

— У тебя, наверное, совсем не было свободного времени для чтения, когда ты шпионил? — спросила я тихо, словно боясь спугнуть любимую картину: мужчина в кресле, в окружении привычных мне вещей, — теперь наверстываешь упущенное.

Джон отложил книгу, плавно поднялся.

— Я много упустил гораздо более важного, когда шпионил, — ответил он, пристально рассматривая меня. На лице застыло мучительное ожидание. Я вдруг поняла, чего он от меня ждёт.

— Ты мне сказал, чтобы я сказала те слова наверху, — двинулась я к Джону, на ходу расстёгивая ветровку, — я и говорю. Я люблю тебя, мой шпион. Сильно-сильно. Прости, что так долго шла…

Глаза Джона ярко вспыхнули. Я почти прыгнула ему в руки, беспорядочно целуя и обнимая.

— И ты меня прости, что вломился к тебе в квартиру. Чтобы соседи ничего не заподозрили, выходил только ночью, а днём спал, — прошептал он мне в волосы. — А откуда ты узнал мой адрес? — спросила я, подтягивая Джона к дивану, усаживаясь к нему на колени. — Я же шпион, — улыбнулся он, — твоя сумочка с документами всегда была у меня под рукой.

Я стала целовать его уже более целеустремлённо, сильно, глубоко. Добиваясь неистового отклика, вынуждая стонать, рычать, стягивать одежду. Чтобы все печальные мысли ушли, чтобы между нами остались только бешеная страсть и ни капли сомнений.

Мы лежали на диване, спаянные воедино, тяжело дышали.

— Вот видишь, Наташ, мы связаны, — шепнул Джон, — ты чувствуешь меня, я — тебя. Ты была счастлива с родителями, я чувствовал это и не хотел тревожить. Но когда без тебя стало совсем невмоготу, я позвал — и ты через день прилетела.

Я вспомнила свой сон. Его грустное: «Где ты?»

— Нужно было позвать раньше, — пробормотала я, целуя его в подбородок. — Я после всех этих событий, подъёма наверх, двухдневных допросов, всех новостей, ничего не понимала. Пришла в себя только у родителей — и то не сразу. — А меня держали на допросах почти неделю, — сказал Джон, и я удивлённо уставилась на него. — Меня все указали как главного, — он хмыкнул. — Пока объяснял, кто я такой, откуда взялся, ещё и с иностранным именем…

Я снова начала его целовать — не могла слушать ничего серьёзного.

— А где твой коттедж? — спросила я с улыбкой. — Хочу научиться ловить рыбу и солить огурцы. Да и комары, возможно, нас заждались. — Коттедж рядом с Казанью, в посёлке Васильево, — задумчиво ответил Джон. — Мы обязательно туда съездим. Но… — он на мгновение задумался, — мне предложили должность преподавателя в МГИМО, — Джон рассеянно играл локоном моих волос, проводил по губам, щеке, скулам. — Это же замечательно! — воскликнула я радостно. — Не знаю, я ещё не дал ответа, — он приподнялся на локте. — После всех этих событий... Я хочу спокойной, тихой жизни. Быть с любимой женщиной в своём доме, растить детей, ловить рыбу... Ни о чём глобальном не думать. Я поднялась и заглянула ему в глаза.

— Мы всё успеем. И наловить рыбы, и вырастить детей, и выучить не одну сотню студентов. Вместе.

Конец

Начало формы