Будет новое лето

Глава 1

Лето прошло…

Ветер швыряет иссохшие ветки, мусор, какие-то пакеты, в которых тоже, наверное, мусор. Небо затянуто тяжелыми облаками, но вряд ли случится дождь. Тучи лишь изредка сплевывают серую гниль. Мне не хочется попасть под этот дождь. Совсем не хочется. И потому я прячусь под крышей чердака и гляжу на небо через маленькое круглое окошко.

Солнца больше не видно. Тучи слишком плотные, чтобы лучи небесного светила пробились сквозь них. Его щупальца лишь подкрашивают черно-серые облака кровавыми разводами. Мы давно уже не видели дневного света. Теперь здесь всегда сумерки. Тяжелые, давящие и ядовитые.

Люди ушли, а я слишком слаб, чтобы идти за ними. Да и куда идти? Говорят, так теперь везде. Некогда согревающая планету и дающая жизнь звезда превратилась в жестокого убийцу. Мне так кажется. На самом деле я не знаю, что произошло.

У меня еще остались запасы пищи и совсем немного воды, но вряд ли я смогу выйти из своего укрытия. Мне не хватит сил даже на то, чтобы помародерствовать в очередной раз.

Ветер задувает в щели чердака, и слышится не то вой, не то плач. Я вздрагиваю от страха, повинуясь остаткам инстинктов, но на самом деле мне давно уже все равно. Конец известен.

Наверное, так начинается настоящее сумасшествие – теперь я отчетливо слышу плачь. Тихий, так сразу и не поймешь, ребенок плачет или девушка. Образы, что рисует разум, не дают отрешиться. Не дают спокойно сдохнуть. А ведь пора бы уже. Но я зачем пытаюсь встать. Задираю футболку и вижу лиловый кровоподтек на животе. Это не ушиб, просто сосуды под кожей лопаются и разливаются темными кляксами. Но боли нет, только смертельная слабость.

Беру палку, некогда служившую черенком от лопаты, опираюсь на нее, как на костыль, и бреду к люку в полу. Опустившись на колени, с трудом откидываю крышку. Сбрасываю вниз костыль. Спускаюсь. Коленки трусливо дрожат, но руки еще держат.

Через разбитое окно в подъезде плач слышится громче, отчетливее. Тороплюсь, ковыляя по ступеням, навстречу бреду воспаленного воображения.

Горячий ветер бьет в лицо и едва не сбивает с ног. Глаза слезятся, да и зрение у меня давно уже не то. Картинка двоится, никак не получается сфокусировать взгляд.

По дорожке идет женщина. Хотя нет, какая ж это женщина? Платьице-то детское совсем, в руке шарик воздушный, лицо опущено. Девочка. Лет двенадцати, наверное. Или все же галлюцинация? Откуда тут, вообще, взялась девочка?

Она вдруг останавливается, поднимает на меня взгляд.

– Ты не видел здесь Пуховку? – спрашивает девочка.

– Н-нет, – отрицательно мотаю головой и едва не теряю равновесия. – Это, вообще, что?

– Кошка, она выбежала из машины, когда мы ехали к морю, – продолжает она говорить. – Я хотела найти Пуховку, вышла, а потом… – в ее глазах показались слезы. – Они уехали, – выдохнула она. – Без меня.

Мне трудно стоять, опускаюсь на обломки скамейки у подъезда.

Странно, с улицы давно уже не доносилось тарахтение автомобилей. Последние трупы я закопал месяц назад. Здесь нет людей. Не знаю, может, где-то далеко и оставались еще выжившие, но точно не здесь. Где-то очень далеко, и, вообще, неправда все это. Все оставшееся время я лишь ждал, когда и за мной явится смерть. Почему-то и в голову не приходило кого-то искать? Да и какой смысл, если я сам заражен? А теперь, вот, девочка, невесть откуда взявшаяся…

Она не кажется больной. И цвет лица у нее неестественно здоровый, без кровоподтеков, без преждевременных морщин, и на ногах стоит твердо, будто ее вовсе не коснулись ядовитые лучи умирающей звезды.

– Ты знаешь, как попасть к морю? – спрашивает она.

Море…

Мама собирала такие большие сумки, тонны ненужных вещей, которые она почему-то звала необходимыми. Потом мы долго ехали на машине, а я вглядывался в мелькающие за окном дома, улицы. И все это ради того, чтобы увидеть много-много воды. А потом с разбегу прыгнуть в волну, наглотаться морской соли, едва не захлебнувшись, и вынырнуть, чтобы сделать глоток вожделенного воздуха. А после долго валяться на песчаном пляже и греться под лучами солнца. Кажется, так было каждое лето. Но лето прошло…

Будто все мое прошлое случалось в какой-то иной жизни. Где теперь мама? Не помню. Наверно, лучевая болезнь добралась до моего мозга. Не могу вспомнить, когда все это началось, остались лишь обрывки воспоминаний о том, что некогда было иначе.

– Мне очень! Очень-очень нужно к морю! – кричит девочка и настырно топает ножкой.

– Зачем? – собственный голос звучит хрипло и равнодушно.

– Говорят, там выжившие. Я же только на минутку вышла! Только найти Пуховку. Почему они уехали?!

– Не знаю, – мотаю головой, пытаясь прогнать морок. Нет здесь никакой девочки. Ее тут просто не может быть!

Но девочка никак не исчезает. Она подходит ближе и берет меня за руку. Под ее тонкими пальчиками тут же расплываются лиловые синяки.

– Пойдем со мной, – просит она. – Ну, же, – тянет на себя, – пойдем!

– Послушай, – вяло пытаюсь сопротивляться, – нет смысла идти куда-то. Нет больше ничего. Если хочешь, можешь остаться со мной на чердаке. Или выбрать какую-нибудь пустующую квартиру. Правда, я не хоронил тех, кто умирал в них, там запах, наверное. Но я при всем желании не смогу куда-то идти. Мне и наверх подняться будет трудно. Да и смысла нет…

– Нет, есть! – она снова дергает. – Вставай, ты можешь идти!

Опершись на палку, осторожно поднимаюсь. Голова кругом идет, меня штормит. Внутри будто что-то взрывается, разливаясь болью по внутренностям, но у девочки железная хватка – не дает упасть.

Впрочем, какая разница, где умирать? Сидя на чердаке или идя следом за собственной галлюцинацией? И я иду. Потому что разницы нет.

***

Дома, в которых никто не живет, разрушаются слишком быстро. Почему-то по кирпичным стенам расползаются трещины, крыши проваливаются, а стекла в окнах осыпаются серебристой крошкой.

В сумеречном небе проглядываются алые всполохи, будто взрезали облачную завесу и теперь вместо дождя сочится кровь. Асфальт плавится, и теперь мне кажется, что ноги проваливаются в вязкую смолу. Хотя, на самом деле, я просто не чувствую больше ступней.

Девочка бодро шагает впереди, привязав воздушный шарик к запястью. Она же и задает направление. Мне-то уже все равно, куда идти. Но девочка верит, что-то где-то там, за серыми глыбами пятиэтажек ее ждет море.

Так и не спросил ее имени. Хотя это и не важно, все равно ведь не запомню. Пусть остается просто девочкой. Я и собственное имя уже не вспомню, к чему мне чужое?

­Она вдруг хватает меня за руку, резко дергает, и я падаю на асфальт. Девочка страшно кричит, а у меня перед глазами мельтешит ее красный шарик, затмевая небо.

Над головой что-то промелькнуло. Нечто опасное, смертоносное, но я не успеваю увидеть, только это дурацкий шарик перед глазами. Костыль, взметнувшийся в воздух, впивается во что-то мягкое. Я слышу скрипучий стон, хруст ломающихся позвонков и шлепок об асфальт.

– Вставай! – вместо шарика вижу лицо девочки. Она дергает меня за футболку, заставляет фокусировать взгляд. Чувствую себя растекшейся по асфальту лужицей. Силы уходят, но ее цепкие руки не дают провалиться в небытие. И, будто бы по атомам, я вновь собираюсь в человека. И даже пытаюсь встать.

– Не могу… – еле слышно выдыхаю.

– Сзади! – кричит она, и я, подхватив палку, бью наотмашь. Снова хруст, снова шлепок об асфальт. Земля будто кувыркнулась, подбросив меня, но девочка крепко держит. Или я стал таким легким, или она необычайно сильна...

Возвращается зрение. Опираясь на палку, озираюсь. Их было двое. Таких же хлипких, израненных и больных, как я сам. Наверное, они все еще живы, но некому помочь им встать. Совсем рядом замер автомобиль. Почему-то я даже не заметил его приближения. Но теперь слышу, как тарахтит двигатель. Машина старая, вся изъедена ржавчиной. Девочка отпускает мою руку и шагает к автомобилю.

Опираясь на костыль, осторожно обхожу распластанные тела, будто опасаюсь, что они схватят меня за ноги. И тогда я уже точно не встану. Потому что девочки рядом нет. Она уже скрылась в недрах ржавой машины. Только красный шарик торчит из окна.

Открываю водительскую дверь, сажусь к рулю. Девочка поворачивает голову и улыбается.

– Мы едем к морю, – произносит она.

Будто все еще где-то есть море…

***

Здесь нет дорог. Мне кажется, что машина катит по безбрежной пустыне. Из-под колес взметаются песчаные вихри, а невидимые солнечные лучи раскалили добела железный кузов. Но мне не жарко. Кажется, просто больше не ощущаю температуры. И онемевшие ноги, как прежде, жмут на педали, лиловая от лопнувших сосудов рука крепко вцепилась в оплетку руля.

Девочка о чем-то увлеченно рассказывает, только я не вслушиваюсь в ее слова. Ее голос сливается с тарахтением двигателя и шорохом шин.

– …А еще я по телевизору видела, – донеслись до меня ее слова, – что частицы в плазме подобны ДНК. Ты знаешь, что такое ДНК? – я не ответил, но ей того и не требовалось. – Они там тоже как-то воспроизводятся и спиральками закручиваются. И живут там плазмоиды.

– Где? – спрашиваю, потому что ничего не понимаю из обрывков услышанных фраз. Привычное безразличие вдруг сменяет вялый интерес.

– Где-где, – ворчит она, – в звезде! Ты, вообще, слушаешь, что я говорю?

– Нет, – отвечаю честно.

Она опускает голову и недовольно сопит, притянув к себе шарик.

– Стой! – резкий крик девочки заставляет вдавить тормоз со всей силы. Машину заносит на песке, едкая пыль врывается в окно, и меня начинает душить кашель. Слышу лишь, как хлопает дверца автомобиля.

Вытащив с заднего сидения костыль, осторожно выбираюсь из машины. Девочка к тому времени уже далеко от меня.

– Эй, – кричу ей, – подожди! – и медленно ковыляю по ее следам.

– Пуховка… – слышу всхлип девочки, оказавшись за ее спиной. – Она где-то тут!

– Мы уже далеко уехали, кошка не могла сюда добраться сама.

– Но я видела ее! Видела! – она резко оборачивается и топает на меня ножкой. – Это все плазмоиды! Это они ее украли!

– Да какие, к чертям, плазмоиды?! – от внезапно накатившей злости яростно пинаю песок, и тот змеей вздымается выше головы девочки.

Поднимаю голову. По небу расплывается нестерпимо красное пятно. И смотреть на него так больно, будто глаза красным перцем намазали. Жжется!

Солнце…

Разрывая черно-серые тучи, оно протянула свои ядовитые щупальца к земле, чтобы окончательно уничтожить остатки нелепой жизни на одной из своих планет. Чтобы разбухнуть, как горошина в воде, а потом взорваться сверхновой. Говорили, что до этого момента еще три миллиарда лет, но, похоже, ученые ошиблись. Наша звезда решила спалить всех сегодня.

Закрываю глаза, но почему-то продолжаю видеть сквозь веки. Чувствую, как натягивается иссохшая кожа на лице, готовясь лопнуть. Не ощущая жара, шагаю навстречу испепеляющим лучам.

В ослепительно белом небе мерещится мельтешение призрачных силуэтов. Такое случается, когда взглянешь на слишком яркий свет.

– Плазмоиды, – снова повторяет это дурацкое слово девочка. Оборачиваюсь и вижу кошку возле ее ног. Образы кажутся черными в этой сумасшедшей вспышке, будто сгоревшие в пламени звезды.

Тело вдруг становится невесомым, и кажется, будто земля осталась далеко внизу. А меня тянут вверх бесплотные фигуры плазмоидов. Поглаживают мою раскаленную кожу прохладным касанием ветра. И я почему-то безусловно им доверяю. Я знаю, что это спасение.

– А как же девочка?! – кричу, глядя вниз. – Она же сгорит там! Вернитесь! Заберите ее тоже! – но плазмоиды не слышат. Или не понимают. Поднимают меня все выше и выше.

Почерневший силуэт, будто тень, остается на земле. Мне кажется, она смотрит мне вслед, задрав голову, а потом шарик в ее руках лопается, и грохот стоит такой, будто разорвался снаряд. И я больше не вижу ни девочки, ни кошки…

***

Ветер стучится в окно облезлыми ветками. Льет дождь, а за окном глубокая ночь. Небо совсем почернело, не видно сумасшедшего солнца, раздирающего в клочья небесную поволоку из туч. И мне кажется, что оно погасло окончательно. Но я почему-то все еще жив.

Воздух пахнет стерильностью и лекарствами. Неприятное сочетание, но куда лучше запаха смерти, что окружал меня в старом доме.

Яркая вспышка слепит на мгновение, но тут же выливается в человеческие очертания. Неясный силуэт приближается, и я испуганно дергаюсь в сторону, едва не свалившись с жесткой койки.

– Лето прошло... – говорю зачем-то вслух

– Ну, что же Вы, Александр Евгеньевич, будет у вас еще новое лето, – вдруг говорит плазмоид по-человечески, называя меня смутно знакомым именем. Силуэт вдруг обретает плотность, и теперь я могу разглядеть и белый халат, и хмурое лицо пожилого мужчины.

– Плазмоид? – невольно вырывается дурацкое слово.

– Что? – непонимающе сдвигает брови доктор. – Какой такой плазмоид?

– Вы их не видели? – теперь-то я понимаю, он не один из них. Просто человек. Очередной выживший.

– Кого?

– Когда Солнце взорвалось, они спустились на землю. Они забрали меня, но почему-то оставили девочку, – к горлу подкатывает ком, и я с трудом сглатываю, затем медленно поднимаюсь с койки и подхожу к окну, пристально вглядываясь в ночную темноту. – Погасло… – тихо проговариваю.

– Что погасло? – непонятливый доктор начинает раздражать.

– Так вы и не знаете ничего? – резко поворачиваюсь к нему, внезапно понимая, что стою твердо на обеих ногах. – Солнце погасло! А прежде спалило всю землю! Все! Больше никого не осталось! И девочка эта, она меня вывела к этим плазмоидам, а те меня к вам зачем-то перенесли. Но теперь Солнце погасло, и планета несется в холодную черноту космоса, медленно остывая!

– Да вы бредите, Александр Евгеньевич, – отмахивается доктор. – Ну, какая девочка на станции? Я, конечно, понимаю, пережить такую аварию, получить дозу радиации – это не шутки, но чтоб Солнце погасло… – он едва заметно усмехается. – Надо же как у вас там, – доктор крутит пальцами над головой, – фантазия разыгралась.

– Да я ж своими глазами видел! Я все лето просидел на чердаке, а люди продолжали умирать! Там конец света, неужели Вы ничего не видели? Где мы, вообще? – испуганно озираюсь по сторонам.

– Уверяю Вас, никакого конца света нет. Когда произошел взрыв на станции, мы и не надеялись Вас увидеть живым. Но Вы как-то сами выбрались, мы все были крайне удивлены. На своих ногах вышли же!

– Авария? Станция? – трясу головой, ожидая хоть смутных воспоминаний.

– Реактор, один из реакторов перегрелся, и взрыв, конечно, был серьезный, но это точно не конец света. Сейчас там работают ликвидаторы. А Вас, как только Вы выбрались из отсека, Вас в ведомственную клинику и привезли.

Голос доктора отзывается болезненными ощущениями в барабанных перепонках. Вновь поворачиваюсь к окну, вглядываюсь в ночь.

Воспоминания возвращаются неохотно, разливаясь тягучей болью в голове, пульсируя в висках. Кажется, это случилось очень давно. Атомная станция, я, действительно, там работал. Всего лишь авария на станции, катастрофа, но еще не конца света, жизнь продолжается...

И будет новое лето…

Но реальность отчего-то дрожит, подергивается, как дым из трубы, и все видится мне нереальным. Нет никакой больницы, нет пожилого доктора. И мне кажется, я по-прежнему сижу на чердаке, и девочка увлеченно рассказывает про плазмоидов, и кошка трется об ее ноги, и шарик в детской руке, но так нестерпимо жарит солнце, несмотря на то, что лето прошло.

А потом будет новое лето, но уже без нас…