Ботаник

1

Я не долго думал, как начать эту запись. Почти сразу решил, что не буду здороваться. Какой смысл желать здоровья, если никто из ныне живущих не прочитает это. Для кого это в таком случае? Я не знаю. Я просто должен написать, высказаться, исповедоваться, если угодно. Хотел ли я чтобы получилось именно так? Да, хотел. Готов ли я принять то, что происходит, удовлетворен ли я? Нет. Хотел ли я НА САМОМ ДЕЛЕ такого развития событий? Нет, не хотел…

Итак, Меня зовут Эдуард Александрович Лобов, сейчас мне двадцать три года, и только я виновен в том, что происходит последние несколько месяцев.

------------------------------

Всё началось много лет назад, когда учился в средней школе. Хотя правильнее будет сказать, что началось с того момента, когда мои родители подали документы на получение свидетельства о рождении их единственного сына. Вот неужели нельзя было придумать нормальное имя. Как будто они оба не учились в школе и не знали, как оно бывает. Наверняка и сами придумывали прозвища одноклассникам с необычными, и правильнее сказать с нестандартными именами. Ведь их родители не стали ничего выдумывать и назвали их просто, можно сказать, банально. Александр и Ольга. Куда уж проще. Но почему сын должен быть Эдуардом. Почему сын должен быть Эдиком-педиком?

На свои вопросы я так и не получил ответы. Родители старательно убеждали, что мне просто завидуют и со временем я обязательно полюблю своё имя и скажу им спасибо. Они искренне верили в это до самой смерти, но я так и не полюбил своё имя, так и не захотел сказать спасибо родителям. До сих пор.

Собственно, проблемы с именем были только началом в череде бесконечных издевательств одноклассников. Причём иногда к дразнившим меня одноклассниками подключались ребята из параллельных классов, а порой и старшики, и, что было самое обидное, дети из младших классов. В середине пятого года обучения мне пришлось поменять школу. Но родители продолжали стоять на своём. Эти люди словно помешались на своём решении, они решили быть стойкими и гордо подняв голову, вынести все испытания. Вся ирония в том, что быть стойким приходилось именно мне. И очень долгое время Эдуард (Эд-гомопед) старался быть именно таким - стойким. Но что взять с мальчика, или откуда взять мальчику силу и уверенность, противостоять толпе орущих обзывательства детей.

Первое время в новой школе действительно немного поменялся сценарий. Меня не трогали, никто не называл Эдика педиком. Я даже успел немного успел расслабиться, снизить так сказать порог стойкости – к хорошему быстро привыкаешь. Родители заметили перемены в сыне и ещё больше подпитались уверенностью, что они на правильном пути. Да, я и сам поверил, что испытания закаляют характер, и что мама с папой были правы. Но ошибались, и они и я. Всё вернулось обратно. Причём, если раньше всё начиналось постепенно, набирая обороты, теперь накрыло лавиной. Как будто вся школа сговорилась и одновременно напала на меня, а я только и мог забиться в угол в туалете для девочек, куда меня закинул, словно пакет с мусором, здоровенный одноклассник с таким, мать его, банальным именем Сергей. А ведь я и на его имя мог придумать неплохие рифмы. Хотя, что уж там говорить, там и придумывать ничего не надо, правда? Но видимо, банальность имени (и в немалой степени габариты, опасные даже для старшеклассников) имели такой эффект.

Руку помощи протянул один из учителей. Геннадий Артемьевич учитель биологии. Именно он открыл для меня путь, если и не к спасению, то указал тропинку, по которой можно выбраться и перестать быть мусорным мешком, брошенным в девчачий туалет на посмешище избалованной детской массе. Правда на тот момент, я ещё не знал и не понимал этого. Но мне так понравилось то, что было в лабораторной у преподавателя. Большинство детей и не подозревали, что лаборатория состоит из двух комнат. Первая большая – там бывали все, кто учился в школе. В ней Геннадий Артемьевич проводил практически работы с учениками, положенные школьной программой. А вот маленькая комнатушка за дверью, которая до этого могла быть самой обычной кладовкой. И о существовании которой не догадывался никто, поскольку она была умело замаскирована между шкафами. И не надо думать, что там учитель занимался чем-то непотребным с учениками, как это обычно бывает в криминальных историях. Вовсе нет, там была вторая лаборатория. И вот там была действительно интересная биология. Там я нашёл спасения от Сергеев, Андреев, Наташ и прочих Ольг. Там было единственное место, кроме дома, где я мог спокойно расслабиться. Как только за мной закрывалась дверь, я как будто отгораживался стеной от мира, наполненного необходимостью быть стойким. В этом небольшом помещении, буквально три на три метра, освещенным лампами дневного света, было маленькое, но моё королевство, где я устанавливал правила, где я мог запихнуть кого-нибудь в женский туалет, на ходу придумывая новые обзывательства.

Но такие мысли посещали меня только первые несколько дней после того, как Геннадий Артемьевич показал маленькую лабораторию, или как он называл её – лабораторию номер два. Для меня она стала лабораторией номер один. Сначала я приходил туда только в качестве зрителя и слушателя. Я смотрел как учитель колдует над прозрачными колбами разного размера, смешивает реактивы, пересаживает растения из одного горшка в другой, прививает одно к другому. Первые несколько недель я не понимал абсолютно ничего из того, что происходило в лаборатории номер два. А Геннадий Артемьевич не торопился меня просвещать. И это было правильно, невооруженным глазом было видно, что мне жизненно необходим перерыв, я был измотан попытками быть стойким.

Спустя пару месяцев он начал рассказывать. Как оказалось, в лаборатории номер два происходили интересные вещи. Директор школы был старым другом Геннадия Артемьевича, а потому позволил ему заниматься экспериментами, используя для этого не только финансовую базу учебного заведения, но и помещения. А ещё, и это было самое главное, к нему никто не лез, никто не контролировал. Постепенно меня захватывало то, чем он занимался. Я всё больше и больше проводил время в маленьком помещении, день за днём превращаясь из обычного «подай, пожалуйста вон ту банку и зелёный порошок», в «а как ты думаешь, не стоит ли попробовать сделать так».

Наверное, сейчас стоит уже рассказать, чем Геннадий Артемьевич занимался. Иначе, это выглядит как фантастический рассказ из сборника начинающих писателей. Да и цель этого послания совсем в другом. Мне не нужно понимания, не нужно сочувствие, я не ищу оправдания своим действиям. И, правда, если бы я мог повернуть время вспять, я бы не стал ничего менять.

Основное образование у Геннадия Артемьевича биологическое, с уклоном в ботанику. Он был идеалистом, который верил, что у человечества хватит разумности вовремя остановиться. Остановиться в уничтожении собственного дома. Он часто говорил, что жизнь на земле — это бесценный дар. Зарождение жизни на планете среди холодного мрака космоса – великая череда случайностей, за которую необходимо быть благодарным. Но человечество в большинстве своём не способно на данном этапе развития осознать всё величие этого дара, насколько великого, настолько же и хрупкого. Да именно так он и говорил. Говорил без пафоса, со спокойной убеждённостью. И пытался внести свой маленький вклад в сохранение этого дара.

Целью учителя было химическое соединение, способное по воздуху передаваться от растения к растению, причем независимо от вида растения, усваиваться и превращать растение в своеобразный аналог качка на стероидах. По его замыслу должен был ускориться рост, укрепиться устойчивость (да, растения тоже должны были быть стойкими) к особенностям окружающей среды. По его представлениям даже либерийское кофейное дерево, должно было способно выжить в условиях сурово сибирской зимы, и наоборот, наша лиственница должна была спокойно переносить условия жаркой пустыни. При этом соединение должно максимально увеличивать регенерацию. Когда я спросил Геннадия Артемьевича, что такое регенерация, он удивленно посмотрел на меня, поправил съехавшие на нос очки. Он действительно удивился, что я, будучи на середине пути школьного образования не знаю, что такое процесс восстановления тканей.

А что он, в принципе, хотел от ребенка, который большую часть времени пытается выжить в агрессивной среде, окружающей его со всех сторон. Мне бы пригодился такой препарат, над которым работал, приютивший меня учитель. Я, на тот момент, был совсем не против вырасти как можно быстрее, получить способность моментальной регенерации тканей. И разобраться с каждым из тех, кто меня задевал. На тот момент, в самом начале, я видел использование препарата именно так. Но спустя некоторое время, я решил, что моё тело и так достаточно развито и, по сути, каждый из нас, пусть и немного разной степени, обладает регенерацией. Ну так пусть тогда они, Сергеи, Андреи и Ольги, не смогут приспособиться ни к одному их видов окружающей среды. Пусть потеряют регенерацию.

И я подключился к исследованиям. Я стал фанатом биологии.

2

Первый год пролетел незаметно. И в течении этого года издевательства со стороны одноклассников постепенно сходили на нет. Не знаю в чём было дело. Может быть в элементарном взрослении, когда мальчиками становятся интереснее обращать внимание на созревавших девочек, чем на затравленного сверстника. Или изменилось моё отношение к происходящему. Или им стало сложнее дотянуться до меня, поскольку всё свободное время я проводил в маленькой лаборатории номер два. Часто задерживался там допоздна, и Геннадий Артемьевич провожал меня до дома. Иногда я видел, что группа ребят поджидала меня возле школьных ворот, но они не осмеливались на какие-то действия, в присутствии взрослого. Видимо, были и какие-то внешние изменения во мне, потому что родители тоже не могли нарадоваться, глядя на сына, который больше не приходит домой в слезах в грязной одежде, с оторванной лямкой от рюкзака.

Говорят, всему хорошему приходит конец, пришёл конец и моей спокойной жизни, когда в школе появился он. Никита Харламов. Невероятно здоровый для своих лет, я был уверен, что несколько раз оставался на второй год. Оказалось, что это не так и он вполне себе умный. Учился Никита действительно неплохо, может быть даже лучше всех в классе. Он моментально стал любимчиком учителей, в особенности нашего классного руководителя, которая закрывала глаза на определенные особенности его поведения. Особенности, связанные со мной. Никита возненавидел меня с первого своего появления в классе. Я даже и не знаю, что вызывало в нем такую лютую ненависть. Он даже ни разу не попытался исковеркать моё имя. Он просто ненавидел меня за то, что я существую.

Благодаря острому уму Никиты его издевательства были куда изощерённее, чем просто обозвать меня педиком или спрятать мой рюкзак. Самое яркое воспоминание, от которого до сих пор у меня случаются рвотные позывы. Я совершил глупость – оставил рюкзак на перемене в классе. Следующий урок дублировался и переходить в другой кабинет необходимости не было. Я вспомнил, что не выполнил просьбу Геннадия Артемьевича и не полил цветы специальным раствором. Это был его самый затяжной эксперимент, результаты которого превосходили даже самые радужные ожидания. Сам он уехал на какую-то конференцию и в мои обязанности входило поливать этим самым раствором три раза в день. И пока я бегал до кабинета биологии, а это заняло практически всю длинную обеденную перемену, Никита успел привести свой план в действие.

Когда я вернулся в кабинет, то сразу понял, что что-то не так. Практически все одноклассники сидели за партами, словно в ожидании чего-то. Обычно такую картину можно было наблюдать только в одном случае – когда урок проводил директор или завуч. В любой другой ситуации, даже после звонка учителю требовалось не меньше десяти минут, чтобы успокоить учеников. А тут такая тишина. Я медленно, с каждым шагом ожидая подвоха проследовал к своей парте, ожидая неприятности в любой момент. Рюкзак стоял на стуле, там же где я его и оставил, и я прямо чувствовал, что подвох именно в нём. Я аккуратно переставил рюкзак на пол, проверил стул на наличие жвачки, краски, канцелярской кнопки. Всё было чисто. Я не должен был приклеиться, испачкаться или получить больнючий укол в задницу. Однако, всё оказалось гораздо хуже испачканных штанов или проколотой пятой точки. Класс вокруг меня так и молчал. Я начал сильно потеть, в руках появилась дрожь, которая грозилась перекинуться на всё тело. Я боролся как мог, стараясь успокоиться, досчитал до десяти, представил, как вечером окажусь в лаборатории номер два среди пробирок, горелок, центрифуг, стеклянных шкафов, заполненных разнообразными склянками, пакетиками, коробочками. Не помню, но в каком-то фильме про магию у главного героя была способность перемещаться в пространстве, при условии, что он может скрупулёзно представить место, куда хочет попасть. Так и я старался подальше оказаться от этого кабинета, от сверлящих мне спину взглядов одноклассников и от такой знакомой и мерзкой ухмылки Харламова. Я был на сто процентов уверен, что в тот момент он именно ухмылялся.

Ничего не происходило, пока я не почувствовал неприятный запах. Пахло точно не от меня, шлейф тянулся из-под парты. Я скосил на глаза на рюкзак, словно пытаясь рассмотреть не тянется ли от него зеленоватая дымка. Как это обычно рисуют в мультиках. Естественно ничего видно не было, но вот уверенность моя, что дело именно в рюкзаке росла с каждой секундой. Именно поэтому они, молча и сидят, и ждут, когда я наконец открою рюкзак. Они хотят увидеть мою реакцию. Я постараюсь их разочаровать. По своей наивности в то время я ещё верил, что если не реагировать на обидчиков, то они потеряют к тебе интерес и скорее всего изберут себе другую жертву. Так вот, это не работает. С максимально большой долей вероятности, экзекуторы только усилят давление, пока не добьются нужного им результата. Успокоить агрессора можно только силой, и никак иначе

Я наклонился к рюкзаку, и мне показалось, что за моей спиной стало ещё тише, словно они все затаили дыхание. Когда я расстегнул молнию на рюкзаке, мой желудок свело судорогой – в нос ударил запах, описать который не хватило бы фантазии самого извращённого графомана садиста. Это была какая-то термоядерная смесь самых противных ароматов, которые только можно представить. Такой запах реально осязаем, об него можно удариться, им можно порезаться. Он проникает внутрь, потом пытается вылезти наружу, прихватив вместе с собой все твои внутренности. Так получилось и со мной, спустя буквально несколько секунд, после того, как я открыл рюкзак, меня вывернуло наизнанку, всё содержимое завтрака (и, возможно ужина) выплеснулось из меня, колючей дурно пахнущей струёй, прямо на парту, превращая тетрадь и учебник в непотребное месиво.

Класс сзади меня взорвался. Я успел заметить, перед тем начал блевать, как отскочила подальше Лиза Кормухина, как схватилась за рот и выбежала из класса Аня Мыларщикова, а вместе с ней и пара ребят, кто именно, я не успел заметить, в глазах помутнело, и я без сил опустился на пол. Я слышал вокруг себя шум голосов, видел неясные размытые силуэты, но мне стало всё равно. Как выяснилось немного позже это была идея Никиты. Он смешал в этом, как он назвал его «бульоне» всё, что только смог найти дома. Там был суп, просроченная молочка, которую его мама собиралась выкидывать, моющее средство для пола, какое-то удобрение, которое он подрезал у бабушки в кладовке и много чего ещё. И потом уже, как он сам выразился, отполировал весь этот «бульон» мочой. Говорит специально долго терпел, чтобы концентрат получился, что надо. Концентрат действительно получился, что надо. И последствия получились, что надо. Для всех. Никита Харламов больше не учился в моей школе, какой бы умный он не был, а скрыть то, что именно был инициатором у него не получилось – мои одноклассники оказались не очень устойчивыми к вопросам, которые могли как-то отразиться на их будущем и спокойно слили Никиту. Правда, это им не особо помогло и несколько человек, причём именно тех, кто сдал Никиту поставили на учёт в детскую комнату милиции.

История с «бульоном» изменила не только меня, поменялся и весь класс, все издевательства сошли на нет, они как будто забыли пор меня. А я как мог старался избавиться от противного запаха, словно пропитавшего мне всё тело. И даже от только что постиранной одежды мне казалось, что пахло «бульоном». Со временем запаха становилось меньше, но он так и не выветрился окончательно. И сейчас, спустя много времени, он появляется время от времени, стоит мне начать волноваться и потеть. В такие моменты, если есть возможность, я стараюсь как можно быстрее оказаться в душе, потому что иначе живот начинает скручивать судорога, перед глазами всё мутнеет, и я вижу лицо Никиты Харламов, окруженного мутной дымкой, в которой угадываются силуэты других одноклассников.

--------------

Мне не нравится слово месть. Это звучит так не по-настоящему. Мне даже про себя трудно проговорить это – я хотел отомстить. Это похоже на слова затравленного очкарика, который миллионы раз прокручивает в голове планы возмездия один изощрённее другого, но так и никогда не приводит их в исполнение. Или на предельно пафосного героя индийского кино, у которого изнасиловали подругу, и он не прокручивает планы мести в голове, он сразу бросается в пекло и наказывает обидчиков. Мне не близки не первый не второй образы. Я не собирался мстить, наказывать или сводить счёты. Я просто захотел очистить этот мир от такой никчемной живности, как Никита Харламов. Он именно живность. И не только для меня. Просто по определению. Индивидуум, который уничтожает существо своего же вида не может больше принадлежать к этому виду. И единственный вариант для него – это быть уничтоженным, растертым в порошок, вырезанным как злокачественное новообразование, вырванным как сорняк, остаться не более чем назидательным воспоминание для тех, кто даже просто задумается пойти по подобному пути. А чем же тогда я буду отличаться от него, если буду уничтожать себе подобных. Так это же очевидно, я врач, палач, судья, и даже ассенизатор, если угодно. Эту нелёгкую ношу возложило на меня само провидение. И я должен нести её, я должен приложить все усилия к исполнению своей миссии. Только так я смогу навсегда избавиться от этого едкого запаха, который плотно засел в моих носовых пазухах. Только так я смогу вернуть на место маятник, который старательно расшатывает Никита Харламов и ему подобные.

Я преступил к изготовлению лекарства. К тому времени я уже был достаточно осведомлён о многих аспектах работы Геннадия Артемьевича и мне не составила труда создать свой «бульон». В нем было куда меньше компонентов, чем у Никиты, но эффект должен был быть гораздо сильнее. А самое главное это было лекарство, прививка от мерзкого вируса, который с лёгкостью поражает окружающих, превращая их в своё подобие. И теперь их всех ждало излечение. Эффект должен быть сглажен, результат должен быть мягким, пролонгированным. Ничто не должно указать на меня. Средство должно быть полностью незаметно, но при этом максимально эффективным. Такие были вводные.

И, надо признать, задача оказалась гораздо сложнее, чем мне казалось на первый взгляд. И это было абсолютно нормально для подростка, особенно для обиженного и разозленного подростка. Но именно обида и злость давали бесконечную целеустремленность. Ничто так не мотивирует как ненависть. Любая светлая и чистая мотивация даже рядом не стояла с ненавистью. Ненависть заставляла меня искать рецепт до поздней ночи, когда уже вся школа погружалась в темноту, когда Геннадий Артемьевич уходил домой и я оставался предоставленным самому себе. Обида не давала мне остановиться и прекратить работать. Злость заставляла меня каждый день, уделять время учёбе и экспериментам. Мне хватало ума заметать следы, чтобы учитель биологи не заметил, для чего я использую его наработки.

Но всё же процесс двигался медленно. Никита Харламов как я слышал целый год провёл в спецшколе для трудных подростков. Но и там успел натворить дел (каких именно мне узнать не удалось), и на этом след его терялся. Я правда и не прилагал усилий к его поиску, все в своё время. В конце концов он не является самой целью, особенно сейчас, когда моя прививка пока не готова. Всему и каждому своё время.

Я и не заметил, как пролетело два года. И вот в один прекрасный момент у меня всё получилось, та пропорция, которую так долго искал наконец была готова. Лечебная смесь из нескольких смертельно опасных токсинов, выделенный мной из растений, растущих в самых диких местах нашей планеты. Готов поспорить вы даже и не слышали таких названий. Спасибо Геннадию Артемьевичу и его связям, достать из мира ботаники я мог практически что угодно. Только однажды он спросил над чем я работаю. Но у меня был готов ответ, который его удовлетворит.Я сумел все свои наработки выставить как мощнейшее средство, способное значительно повысить адаптацию растений к разным условиям окружающей среды. Грубо говоря, я пытался сделать так чтобы растения из жаркого климата спокойно чувствовали себя в условиях низких температур и наоборот. Не думаю, что учитель поверил мне, но виду он не показал и я продолжил спокойно заниматься своими делами в лаборатории номер два, стараясь как можно реже пересекаться там с Геннадием Артемьевтчем.

В выпускном классе я был близок к завершению, но мне требовалось одна немаловажная деталь. Мне были нужны подопытные. И само собой, я не мог обратиться напрямую к своим обидчикам с просьбой поучаствовать в эксперименте по излечению мира от них.

Врачи же не обращаются к вирусу с просьбой о проведении над ним опытов, создатели косметики не спрашивают разрешения животных. Так и мне не нужно их разрешение. Признаться, я уже давно определился с шортлистом своих морских свинок. В первой партии их было двое – Олеся Егорова и Саша Тимофеев. Именно они чаще всего оказывались рядом с Никитой Харламовым, когда он в очередной раз творил хрень в отношении меня. Они буквально заглядывали ему в рот, когда он что-то говорил, особенно Олеся. Все в классе понимали, что она бегает за ним, и он немного отвечает ей взаимностью – ему нравится внимание, и он использует девочку, чтобы насытить чувство собственного восхищения, которое у него болезненно раздуто. Олеся, будучи уверена, что она действительно ему нужна, ведёт себя как преданная собачонка, готовая исполнять любые его команды. Было видно, как она расстроилась, когда Никита был вынужден покинуть школу, я даже слышал, что ставила ультиматумы родителям, что не будет больше ходить в эту школу и требовала перевести её вслед за Харламовым.

Она идеальный кандидат для первого эксперимента. Осталось только придумать, как моя прививка попадёт к ней в организм. Пути было два. Первый – укол шприцом, в этом случае я рискую отправиться в исправительное учреждение вслед за Никитой, сказать, что меня это не устраивало – не сказать ничего. Второй – дождаться удобного момента и подмешать препарат ей в еду, а точнее в питьё, это будет более долгий процесс срабатывания вакцины. Предложить ей напиток я не мог, это было бы подозрительно, и скорее всего она отказалась бы, а даже если бы и не отказалась, то в последствие подозрения могли пасть на меня. Значит надо ждать, когда выпадет шанс. С того дня, когда я выбрал Олесю, вакцина всегда была со мной в рюкзаке, в маленькой непрозрачной колбе с завинчивающейся крышкой.

Ждать пришлось около недели. На одной из перемен я остался в классе один. Что-то случилось в школьном дворе и весь класс прилип к окнам в коридоре откуда открывался вид на двор. С улицы доносился вой сирен, громкие крики, и естественно мои одноклассники не могли не сорваться, как только прозвенел звонок. Я посмотрел на парту, и по рукам побежали мурашки. На парте стояла полулитровая коробочка апельсинового сока. Таким моментом я не мог не воспользоваться. И хотя я понимал, что времени немного, я не сразу решился совершить задуманное. В самый последний момент маленькая колония червяков, прогрызающих мою гранитную уверенность, словно заморозила меня. Я понимал, что в любой момент кто-то может войти в кабинет и мне опять придётся ждать удобного случая неизвестно сколько. Может быть до самого окончания школы. Вспомнив запах из рюкзака, ухмылку Харламова, я решился. Думаю, всё заняло меньше минуты. Я даже успел хорошенько взболтать полупустую коробку сока. Лучше не придумаешь. В кабинет никто так и не зашёл, пока не прозвенел звонок на урок. Первая стадия испытаний официально запущена.

3

Я мог лишь предполагать сколько времени потребуется препарату, чтобы полностью впитаться и добиться хотя бы какого-то видимого эффекта. Мне оставалось только ждать и наблюдать. Я видел, как она допила сок и выкинула смятую коробку в мусорное ведро возле учительского стола. После урока я притворился, что мне необходимо завязать шнурки, хотя у меня их не было, не думаю, что кто-то это заметил. Я опустился на одно колено и незаметно забрал из ведра коробочку сока. Никаких улик.

Осталось дождаться результата. Удача была ещё и в том, что это был первый урок и у меня впереди был целый день, чтобы наблюдать. Мне бы очень хотелось видеть результат самому, чем узнать на следующий день, что Олеся заболела и осталась дома. Все последующие уроки я косился в сторону девочки, но ничего не происходило. Она не подавала никаких признаков недомогания. Болтала с подружками на переменах, делала вид, что внимательно слушает учителя на уроках. Но не происходило ничего. Неужели я рассчитал неправильно и единственный верный способ – это введение препарата через кровь. И самое плохое, если внутривенно. Тогда мне придётся испытывать на себе, других вариантов просто не будет. Надо было увеличить дозу, пусть это и более рискованно. Пока что я решил ждать.

Олеся пришла в школу на следующий день и с ней всё было в порядке. Значит почти со стопроцентной вероятностью первый эксперимент можно считать неудачным. Я не мог сосредоточиться на уроках, постоянно прокручивая в голове комбинации и пропорции составляющих моей прививки, постепенно загоняя мысли в тупик. Медленно, но верно внутри образовывался запутанный клубок, основным компонентом которого была паника, опутавшая другие мысли, и не дававшая нормально сосредоточиться. Я считал секунды до того, как после уроков окажусь в лаборатории номер два и займусь приготовлением нового варианта вакцины. Я решил сделать сразу несколько модификаций, и провести эксперимент сразу на нескольких одноклассниках. Я даже близко не представлял, как провернуть подобное, но решил решать проблемы по мере их появления.

К большой перемене, мои мысли начали обретать ясность и порядок, мне практически удалось распутать клубок противоречий и паники. Правда, несколько раз мне сделал замечания учителя, и я чуть не полетел лицом вниз по лестнице, когда, погруженный в раздумья, в последний момент остановился перед лестницей, ведущей на второй этаж.

Всё разрешилось в столовой. Я сейчас и не вспомню, что в тот день давали на обед. Но поскольку ассортимент был скудным, могу предположить, что это были сосиски с картофельным пюре. Хотя, нет, я уверен, что было именно это. В столовой стоял обычный для школы шум, гул голосов сливался в бесконечную шумовую стену, которая давила на барабанные перепонки с силой равной хорошему рок концерту. Каждый считал, что то, что он хочет сообщить гораздо важнее того, что хочет сказать другой, школьники старались перекричать друг друга и в этой звуковой вакханалии не оставалось места никаким другим звукам. Я не слышал короткий крик Ольги Карловой – подруги Олеси, не слышал, как упала и разбилась тарелка с недоеденным обедом и пюре размазалось белой блямбой с комочками по полу, а сосиска покатилась под стол. Я сидел на приличном расстоянии от своего класса, и не сразу заметил происходящее, а потому пропустил начало. Я ковырял пюре вилкой аппетита не было совсем, когда краем глаза заметил, что происходит что-то не обычное. Почти весь мой класс был на ногах, нестройная стена разноцветных спин, закрывала от меня происходящее. Но я был уверен, что причина в Олесе, похоже началось. Я подскочил со скамьи и спустя несколько секунд оказался в гуще события.

Одноклассники окружили лежащую на полу девочку. Разбитая тарелка лежала возле её головы, а пюре бесформенным пятном размазалось по черным джинсам. Она лежала на спине, обесцвеченные волосы были испачканы чем-то зелёным. Это зелёное вытекало из её рта. Было видно, что тело Олеси била крупная дрожь. Глаза были широко открыты, она не моргала, по крайней мере я этого не заметил. Рот беззвучно открывался, словно она медленно читала, проговаривая про себя каждое слово. По подбородку текла тоненькая струйка зелёной пены.

Я замер, смотря на одноклассницу. Я не мог предсказать такого впечатляющего результата, максимум на что я рассчитывал в первый эксперимент – легкое недомогание и сыпь на коже. Когда подбирал и смешивал компоненты, мне казалось, что я подбираю именно это. Судороги и каталепсия - это не просто хороший результат - это идеал. Осталось только понять насколько пролонгирован эффект и степень заразности. Дальше я мог только предполагать, особенно после того, как вирус вступил в реакцию с человеческим организмом. Да, что там я вообще с трудом представлял, что будет дальше. Но самое верное сейчас - это держаться подальше от Олеси. Глядя на её состояние вполне можно предположить приступ эпилепсии. Скорее всего именно так и подумала наша классная руководительница, которая истеричным криком отправила кого-то из ребят в кабинет медсестры за помощью, а сама судорожно тыкала в экран телефона, видимо пытаясь вызвать скорую. Я быстро огляделся. Казалось, что вокруг собралась вся школа, ну уж старшие классы точно были все здесь. Начальная школа обедала на час раньше.Неужели никто так и не догадается повернуть девочку на бок. Она ведь сейчас задохнётся.

Значит придётся мне. И это не акт милосердия, она нужна мне живой как можно дольше. Мне нужно видеть результат, от захлебнувшей собственной слюной Олеси мне толку было мало. Если она сейчас откинется, то пусть я буду уверен, что именно мой препарат убил её, а не бездействие учителей и одноклассников, многие из которых считали её подругой, а сейчас просто стояли рядом, кто-то снимал на телефон, а кто-то отвернулся и похоже блевал.

Мне пришлось оттолкнуть пару человек, чтобы добраться до Олеси, я опустился на колено возле девочки, словно делал ей предложение, трясущейся на полу в судорогах и пускающей пузыри пены. От неё шёл резкий запах отдаленно напоминающий тот самый запах из рюкзака. Я сдержал рвотный позыв и, просунув руки под спину Олеси, перевернул её на бок. Сквозь вязанный свитер, надетый на девочку, почувствовал, как тело Олеси бьёт крупная дрожь, словно кто-то воспользовался электрошоком, чтобы успокоить буйную пациентку. А спустя несколько секунд появилась и медсестра. Я ещё недолго рядом с подбежавшей женщиной в белом халате, в руках у неё была какая-то короткая палка, которую она незамедлительно постаралась вставить Олеси между зубов. Я тихонько вышел из круга происшествия и вернулся к своей тарелке. Несмотря на стоявший в носу, словно тонкая белёсая плёнка, запах (который я возможно придумал себе, но представлялся он мне именно так), я с аппетитом доел свою порцию пюре. Единственный во всей столовой.

---------------------

Потом некоторое время школа стояла на ушах. Столовую закрыли - приехала комиссия из какого-то государственного органа с полномасштабной проверкой. У Олеси не подтвердилась эпилепсия, не подтвердилась аллергия и отравление. Вскоре её отпустили домой, и она вернулась в школу. Наверное, неделю, или около того она стала героиней в центре внимания. А потом всё затихло. Не найдя никаких серьёзных нарушений и отклонений, комиссия удалилась восвояси. Жизнь довольно быстро вернулась в обычное русло. В том числе и для меня. Я опять пропадал вечерами в лаборатории номер два, пытаясь установить взаимодействия токсинов на определённый раздражитель и создать управляемую мной цепочку, благодаря чему я смог бы контролировать силу воздействия на определенного человека, учитывая его вес, рост, возраст и даже цвет кожи. И само собой временные обстоятельства. После того, как приехала комиссия я больше не хотел экспериментировать в пределах школы. Из-за большого количество однотипных приступов неизвестного происхождения они могли закрыть школу на карантин и тогда прощай лаборатория номер два и вся проделанная работа. Конечно, могли возникнуть вопросы и в случае однотипных припадков не то что у учеников одного класса, а даже одной школы.

За последующие несколько месяцев я провёл ещё три эксперимента и, если пауза между первым и вторым была почти полтора месяца, которые ушли на мои опасения по поводу карантина в школе и в большей степени раскрытия меня, как основного виновника. А потом, успешно изменив вакцину в нужные мне параметры, я осмелился на следующий шаг. И мне кажется особых подробностей тут не нужно. Всё прошло как по маслу. Приступ практически минута в минуту совпал с моими предсказаниями. На этот раз жертвой я выбрал здоровенного Артёма Савочкина. Он был самым крупным в классе и мне было интересно понять, как правильно рассчитывать препарат, учитывая размеры подопытного, а также его пол. И если первый параметр требовал корректива вакцины, при значительном изменении подопытного, то пол значения не имел.

Артём свалился на мокрый после небольшого дождя асфальт, он сильно ударился головой. Когда это случилось в первые минуты рядом оказался только я и у меня было достаточно времени, чтобы проконтролировать процесс. Я быстро подошёл к лежащему в нескольких сантиметрах от глубокой лужи парню. Он выглядел лучше Олеси, по крайней мере мне показалось, что не стоит переворачивать его на бок. Дрожи почти не было, на губах была едва заметная зелёная пена. Отлично. Ему просто стало плохо, неудивительно при таких нагрузках в школе. Я успешно ретировался, когда вокруг начали собираться люди. Оклемался он быстро и на следующий день вернулся в школу.

Перерыв между вторым и третьим экспериментом составил всего две недели, на этот раз это была девочка – самая близкая подруга Олеси. К тому времени я настолько успел улучшить компоненты, что мне хватило одной капли препарата, чтобы вызвать нужный эффект. Я добавил ей несколько капель в компот во время обеда. С ней было точно так же как и Артёмом.

Оставалось только решить, чего я хочу на самом деле и продолжать двигаться в этом направлении. Мне, конечно было недостаточно простого приступа, отдаленно напоминающего эпилептический припадок. Я хотел пролонгированного действия, в идеале что бы им всю жизнь аукалось то, как они относились ко мне. Но тут я был в тупике, мне не хватало знаний, и скорее всего не хватало возможностей лаборатории номер два. Я на какое-то время я решил приостановить работу с Геннадием Артемьевичем, по вполне адекватным причинам. Мне нужно было развитие, я должен был после школы двигаться дальше. Мне нужно было готовиться к выпускным и вступительным экзаменам. Само собой, все свои наработки и оставшийся после трёх экспериментов препарат я забрал с собой. Осталось его кстати достаточно много.

Время до экзаменов пролетело быстро. Ни у кого так не хватило ума связать между собой все три случая странного припадка и немотивированных обмороков, произошедших с учениками одного класса за, будем честными, довольно короткий период. Ну, такая намеренная или нет безалаберность играла мне на руку. Никаких последствий у моих подопытных ящериц (в итоге, я решил называть их ящерицами, кролики слишком милые создания, чтобы я сравнивал их со своими одноклассниками) я не замечал, всё продолжалось как обычно.

Я успешно закончило выпускной класс, и поступил в университет, само собой на биологический факультет, где и планировал продолжить свои исследования. За прошедшие несколько месяцев с момента первого эксперимента, я так и не определился с конечной целью своих действий. С одной стороны, я был удовлетворен тем как корчилась на полу столовой Олеся, разбитой головой Артёма. Остальные как будто чувствовали, что я что-то задумал и дружно отстали от меня, так же дружно как все школьные годы измывались надо мной. Моя топка ненависти больше не подпитывалась углём постоянных оскорблений. Иногда мне начинало казаться, что я зря затеял историю с вакциной, и мне стоило направить усилия на что-то более полезное и созидательное. Мне не нравились подобные мысли, и я старательно боролся с моментами слабости. Дошло до того, что я решил найти Харламова, чтобы попробовать как-то освежить воспоминания, обострить те чувства, побудившие меня несколько лет назад начать работу над вакциной от человеческой мерзости, заложенной в некоторых индивидуумах.

Нашёл я его быстро. В нашем небольшом городе вообще достаточно проблематично пропасть с радаров надолго. Тут все друг друга знают, хотя бы через одно рукопожатие уж точно. Я решил, что Харламов должен стать именно той точкой невозврата, когда я окончательно определюсь стоит ли мне продолжать именно в том направлении в каком я двигался изначально. Или уже пора перерасти свои обиды, тупость одноклассников, прошлое. Прошлое, которое не изменить может быть и не достойно стать основой для моего будущего. Не лучшее прошлое, скажу прямо. И разве правильно будет закладывать фундамент своего будущего, опираясь на мироощущение затравленного подростка, который несмотря ни на что смог на достаточно достойном уровне пройти все испытания. Или же нужно довести дело до конца, ведь рано или поздно всё может повториться, пусть и в другой интерпретации. Если рану не залечить до конца, она может загноиться и заразить весь организм.

Он сильно изменился. Или я запомнил его другим. Это был уже нет тот переросток, от одного взгляда которого у меня холодела спина и немели ноги. Не знаю, что с ним случилось в той спецшколе, куда его отправили, но видимо нашёлся кто-то поздоровее. Всегда найдётся рыба покрупнее. Харламов высоко взобрался в обычной школе, он был практически королём, наверное, больно было падать. Я теребил в руке шприц с препаратом, не зная, как поступить дальше. Я нашёл его в парке, неподалёку от той самой спецшколы, куда его направили после происшествия с моим рюкзаком. Это было довольно жалкое зрелище Он сильно похудел и даже как будто стал ниже ростом, или это просто я вырос. Он сидел на старой лавке. Даже издалека было видно насколько его одежда старая, поношенная. Он вызывал… Жалость. Ну, нет. Никакой жалости к нему во мне нет.

Я стоял и смотрел на него, облокотившись на огромный старый тополь, грубая кора которого царапала руку, но я не замечал этого. Я никак не мог принять решение. Взрослое – развернуться и уйти, его жизнь уже наказала, правильное – довести дело до конца. Он посмотрел в мою сторону – не на меня просто в мою сторону, словно чувствовал, что за ни наблюдают. Я нисколько не боялся, что он меня заметит, скорее всего он не узнает меня, даже если я буду стоять рядом.

Интересно мне было что с ним произошло? Однозначно, нет. Мне вполне хватало вот такого его полуопущенного состояния. Видимо какая-то справедливость всё-таки существует, помимо той, которую мы творим сами.

Не знаю сколько бы ещё продолжалась эта немая сцена, но неожиданно стал накрапывать мелкий дождь. Холодный капли, упавшие на лицо, на предплечья, вывели меня из состояния ступора, и я принял единственно верное решение. Моё дело должно быть закончено. И возможно оно закончится на нём.

Я вышел из-за дерева, от скамейки меня отделяло метров тридцать, я шёл медленно, пристально всматриваясь в Харламова. Вблизи всё оказалось гораздо хуже. Похоже он был обдолбанный или пьяный. Его глаза были мутными, я с трудом различал в них зрачки. Я наступил на ветку, она жалобно хрустнула, и он повернул голову в мою сторону. Повернул не резко, но медленно, словно в замедленной киносъёмке. Он смотрел прямо на меня, в его взгляде не было никакой осмысленности. Это точно не последствия алкоголя, это какие-то вещества. Его губы беззвучно шевелились. Словно он читал молитву. Интересно, что он там видит вместо меня. Монстра в щупальцах или человека-кота. Не знаю почему мне пришёл в голову образ именно человека-кота.

Когда я оказался возле него на расстоянии двух метров, он неожиданно сказал. «Привет, дружище. Садись рядом». Меня словно окатили холодной водой с ног до головы (или это дождь усилился). Я замер на месте, не решаясь подойти ближе. В голове сразу возникли образы того, что бывает, когда у наркоманов клинит голову. Он ведь запросто может достать нож и прирезать меня. Ведь наверняка он именно меня считает виноватым в том, что произошло с ним. У таких людей изначально нарушена логика причинно-следственных связей, и с годами, а особенно в таких состояниях она ломается окончательно. Но спустя несколько секунд, я понял, что он обращается не ко мне. Харламов смотрел куда-то рядом со мной. Похоже он действительно видит щупальцегового монстра или человека-кота. И смотрел так уверенно, что я даже повернул голову, чтобы убедиться, что рядом никого нет. Я конечно, не ожидал увидеть там монстра или фею, рассыпающую волшебный порошок блестящим веером. Но могло быть и так, что кол мне сзади тихо подошёл один из его дружков. Конечно, никого там не было.

Но я действительно сел рядом. Вот ведь как поворачивается судьба. Теперь пахло не от моего рюкзака, противный аромат источал теперь Харламов, пусть и не такой сильный. И, удивительно, но этот запах не вызывал у меня рвотного рефлекса. Я достал из кармана тонкий шприц, каким обычно пользуются больные сахарным диабетом, может быть и наркоманы тоже. Я бы спросил у Харламова об этом, но мне было не интересно. Я огляделся по сторонам, никого не было видно, никто не гулял с собакой, не было любителей пробежек по парку. Я ещё раз взглянул на своего бывшего одноклассника и воткнул ему шприц в бедро. Он медленно попустил голову и посмотрел на торчащий из ноги белый кусок пластмассы. Я быстро нажал на поршень и препарат оказался внутри него. Ничего не произошло, и не должно было произойти. Препарату нужно время, даже если вводить его сразу в кровь. Может быть при внутривенном введении он и сработает быстрее.

Я поднялся с лавки. Харламов не смотрел на меня. Он как будто и не заметил ничего. Я даже немного разочаровался, как всё просто сложилось. Может так оно и должно было быть, в конце концов я заслужил это. И я ушёл не оглядываясь.

А спустя несколько месяцев начались события, которые и заставили меня написать всё это. И начались они, как и в прошлом именно с Харламова. Мой препарат вызвал не редсказуемую реакцию. Видимо токсины вступили в реакцию с теми веществами, что употребил Харламов. И я до сих пор не знаю, что это были за вещества, хотя предположения, конечно есть. Мир медленно, но верно разваливался на части. В последствии довольно точно восстановил цепочку событий. После того, как я уколол Харламова, он больше так и не поднялся с той самой старой лавки. Врачи и полиция списали всё на передоз неизвестными наркотическими веществами. Но я был там и видел, что его состояние не было похоже на передоз. Я понимал, что его убил мой препарат, а точнее та адская смесь, моего препарата с тем что он употреблял сам подопытный.

А потом заболели те двое (парочка, прогуливавшаяся в лесу) что нашли его. Врачи никак не связывали их заражение с мертвым наркоманом на лавочке - никто и не догадался проверить его кровь на что-то другое кроме наркотических веществ. Именно эта пара и стала нулевыми пациентами, а мой препарат приобрёл свойство распространяться воздушно капельным путём. Извлечь его из крови всё также не представлялась возможным, особенно если не знать, что именно нужно искать. А в каком виде мой препарат попал в организм первых, заразившихся от Харламова, даже я не мог предположить. Изменения были скорее всего критическими.

Следующими стали врачи и полицейские, которые приехали на вызов. А потом вирус стал распространяться по экспоненте. Учитывая скорость распространения, обусловленную высокой заразностью и устойчивостью к воздействиям окружающей среды, карантин быстро превратился в эпидемию, а затем и в пандемию.

Люди прозвали вирус зелёнкой из-за характерного зеленного цвета кожи, появляющегося в момент заражения и не меняющегося в течении всей болезни вплоть до самого конца. Научно-медицинского названия у него официально не было. Или я об этом не знал. Зелёнка была абсолютно летальной. Смертность была почти сто процентов. Почему почти сто. Да потому что выжили только Олеся и её подруга. Каким-то образом мой эксперимент по прививке для них защитил их организм, выдав им иммунитет.

Я понимал, что по сути у меня в руках было лекарство. Мне хватило бы несколько дней, чтобы начать масштабное производство вакцины против вакцины. Не без помощи государства, само собой. Но я не спешил. Как я и хотел в самом начале, я действительно создал лекарство от самого мерзкого и действительно летального вируса в масштабе целой планеты. Да, они издевались надо мной, но ведь это мелочи по сравнению с тем, что они делают друг с другом, детьми, животными, окружающим миром. Бесконечные войны, загрязнение окружающей среды. Они умудрились засрать океан и околоземную орбиту. Я не в курсе, но не удивлюсь, если уже успели запустить мусор в космос, просто чтобы избавиться.

Человечество и есть вирус. Я не хотел полного уничтожения людей. Должны остаться лучшие. Я знал, как определить лучших. Это те, кто примут правила игры, те кто смогут победить свою жалкую природную сущность, те, кто смогут принять, что они второстепенны на этой планете. Признать истинное место человечества в этом мире.

И они должны жить.

И я буду жить.

Некоторое время мне понадобилось, чтобы решиться ввести себе созданный мной препарат. Я был уверен, что это единственное правильное решение, чтобы выжить, но всё равно мне это казалось чем-то сродни самоубийству. В конце концов, я решился. Причем ввести я решил именно внутривенно, рассудив, что так будет надёжнее всего и пусть это будет завершающая часть эксперимента.

Ощущения были не самые приятные. Меня тошнило, тело били судороги. Я успел несколько раз пожалеть о своём решении. Но кадры с обезображенными телами с кожей зеленного цвета давали необходимую мотивацию. А потом наступило облегчение.

Я обезопасил себя. Только себя пока что. Но скоро уже придёт время моего триумфального восхода на высшую ступень истории человечества. Я и есть второе пришествие. А мой препарат – это дар для людей. Как потоп, как воскрешение. Да будет так.