Байки старого Бармена

Плач над «Каменной розой»

Слышали историю о плачущей деве в Мёртвом квартале? Нет? Тогда наливайте что покрепче и слушайте. Такие вещи под сухую не рассказывают.

Было это пару лет назад. Припёрлась в Сектор парочка влюблённых. Не беглые каторжники, не отчаянные головорезы, а так… романтики, мать их. Думали, видите ли, легких денег поднять на редкостях. Её Ксюхой звали, а парня — Игорьком. Сами не из робкого десятка, но главное — наивные. Белым пятном они были в этой серой, гнилой Пустоши. Смотреть на них со стороны — даже смешно становилось, но и завидно немного. Чистые всё же.

Прожили они тут больше года. Опыта, конечно, поднабрались, деньжат подняли, стволы купили приличные, снарягу. Полноценными скитальцами стали, обтёрлись. Многие их уже в лицо знали. Ксюху прозвали Зоркой — у неё нюх на аномальные места был звериный, раньше любого прибора замечала. А Игорёк за ней был как привязанный — Шпалером кликали. Стрелял метко, не подведёт. Команда сложилась что надо: один видит опасность, другой её встречает.

И вот сидят они как-то в моём баре, грустные такие. Деньги вроде уже есть, можно и на Большую землю валить, но… цели своей они так и не добились. Не нашли ту самую «заветную» вещь, ради которой, может, и оставались. И тут, краем уха, Игорёк цепляет разговор за соседним столиком. Двое в тёмных балахонах шепчутся, думают, их никто не слышит. Про диковину говорят, про «Каменную розу». Говорят, лежит она где-то в Мёртвом квартале, в подвалах, и светится, как слеза девичья.

Загорелся Игорёк. Думает: вот оно! Вот тот самый подарок для Ксюхи, чтобы запомнила на всю жизнь. Романтика, ёлки-палки. Уговорил он свою половинку на ходку в город. Снарядились по-полной, патронов набрали и ушли.

Только Сектор, ребята, романтики не прощает. Она её кровью смывает.

Зашли они в город. Тишина там мёртвая, дома чёрные, как обгоревшие зубы. Рыскали по развалинам — пусто. И решили тогда спуститься в подвал одной старой хрущёвки. Там темень — хоть глаз выколи, темнее, чем в брюхе у голодного мутанта. Фонарики включили, а толку? Лучи света в этой черноте тонут.

Идут осторожно, Ксюха каждый шаг проверяет. И вдруг поисковик Игорька как взвоет! А у самого глаза загораются — видит он в углу, среди россыпи костей, слабое, переливчатое свечение. Она! Каменная роза! Красивая, заразная таким светом льёт.

Игорёк, забыв про всё на свете, ломанулся к ней. Ну а чего бояться? Вокруг кости, лежат себе и лежат. Мало ли кто тут сдох? Он же везучий, он с Зоркой. Схватил диковину, спрятал за пазуху и только тогда почуял неладное. Тишина какая-то неправильная, и воздух будто вибрировать начал. Глянул в дальний угол — а там из темноты щупальца шевелятся. Гемолоты! Целое логово, спали, пока он их своим счастьем не разбудил.

Понял Игорёк, что скрываться бесполезно. Крикнул Ксюхе, чтобы дула к выходу, а сам передёрнул затвор и ударил очередью по теням. Грохот в подвале встал адский. Ксюха, дура, не побежала, а к нему кинулась на выстрелы. Выскакивает из-за угла, а там… Два мутанта уже готовы, дымятся, а третий — на Игорьке висит. Щупальца впились в шею, в лицо, сам урчит, кровью хлебает.

Ксюха не растерялась, всадила в тварь весь рожок. Подбежала к Игорьку, а он белый, как мел, и весь в крови. Раны рваные, страшные. Жив ещё, дышит хрипло. Смотрит на неё, улыбается сквозь боль, лезет рукой под куртку и достает эту «Каменную розу». Протягивает ей, как есть, всю в его крови. «Держи, — шепчет, — подарок».

Ксюха рыдает, прижимает его к себе, зовёт, дураком последним называет. А Игорёк уже не дышит. Улыбка на лице застыла.

Что дальше было — не знаю. Говорят, Ксюху больше никто в Пустоши не видел. Может, ушла, может, сгинула где. Только с тех пор в Мёртвом квартале, если прислушаться, можно услышать плач. Не ветер это воет в развалинах. Это женщина плачет. Ходит она там, ищет своего дурака, да всё никак найти не может. Или роза та каменная покоя не даёт.

Вот такая история, скиталец. Так что, если пойдёшь в квартал и услышишь плач — не оборачивайся. Это не твоё горе. Это Сектор плачет по тем, кто поверил в её сказки.

Весна — опасное время в Секторе.

Слыхали что-нибудь о скитальце по прозвищу Пашка Садовод? Нет? Ну тогда слушайте.

Появился Пашка в Секторе прошлой осенью. Был обычным искателем: ходил с группами в ходки, собирал хабар, охотился на мелкую дичь. В общем, ничем не выделялся, если б не одна странность — любил он в земле ковыряться. Я даже разрешал ему за баром цветы выращивать. Красивые были, скажу я вам. Смотришь на них — и на миг забываешь о мрачных буднях Сектора.

К весне Пашку уже многие знали. Отличительная примета — лопата за рюкзаком. У всех искателей автоматы, а у него ещё и лопата. Чудак чудаком, но это придавало ему изюминку. Парень был хороший, всегда помогал местным.

И вот ранним весенним утром, в марте, собрались скитальцы на ходку — решили пойти на тварь крупную, деньжат поднять. Пашку с собой позвали: знали, что он не промах, поможет. Пошли они в сторону агропромышленных развалин — охотники рассказывали, что видели там химеру.

Доходят до развалин старой фабрики, и тут — стая собак. Учуяли, сгрудились. Искатели изготовились, начали отстреливаться. За стрельбой не заметили, как из фабричных ворот повалила толпа уродов. Поняли тогда — всё, приплыли. Патронов не жалели, лупили как по мишеням, да только не учли одного: на звуки стрельбы химера пришла.

Как увидели её — бросились врассыпную. Поняли, что не осилят, да и патронов в обоймах осталось — кот наплакал. Побежали в сторону леса, что было сил. Химера оказалась быстрой — четверых из группы забрала. Остался только Пашка. Бежал он не оглядываясь, старался не слышать крики товарищей, которых тварь рвала на куски.

Бежал долго, пока не выскочил из леса и не наткнулся на небольшое озеро. Вокруг цвели диковинные цветы. Он на миг остановился, замер от такой красоты. В этом месте было тихо и безмятежно — он почти забыл о химере, что гналась за ним. Но рычание за спиной вернуло его в реальность. Он рванул дальше, к бару, но место это запомнил.

Повезло тогда Пашке — вернулся живым. Рассказал мне, что случилось, про озеро с цветами. Я, конечно, изрядно удивился такому везению, да стакан гранёный налил бесплатно. Никто его не осуждал. Многие, думаю, поступили бы так же. Жизнь у нас одна, а Сектор героев не любит.

Прошло время, и Пашка решил вернуться к тому озеру. Как раз всё цвести начало, весна в силу входила. Пришёл он на поле, видит — цветы распустились, выглядит всё как оазис в мёртвой земле. Решил подойти ближе, да только, дуралей, измеритель радиации с собой не взял.

Подошёл к озеру, и в этот момент подул сильный ветер. Пыльца с цветов попала на кожу — начала жечь. Он не сразу понял, что происходит. Выпил таблеток противорадиационных, болеутоляющих, достал измеритель — а там за двести микрорентген шпарит.

Цветы питались водой из озера, а вода оказалась радиоактивной. Понял Пашка: не спастись. Решил в последний раз на красоту губительную поглядеть, прилёг прямо среди цветов. И слышит — вдалеке громыхает. То ли гром, то ли волна накрывает. Так и уснул он средь цветов у озера.

С тех пор искатели то озеро находят, да близко не подходят. Говорят, бродит там кто-то. Подойдёшь ближе — в мозг начинает лезть голос, шепчет, чтобы цветов принёс, да удобрений. Видать, какой-то мозголом там обосновался. Если вовремя не уйдёшь — возьмёт под контроль и на удобрение пустит.

А многие всё равно лезут — говорят, диковин там немерено, да и добра от погибших скитальцев полно. Красивое озеро, манящее, да только жутко опасное.

Вот такая история, скиталец. Весна, она в Секторе не только цветами хороша.

Гитарист.

Есть в Секторе одна легенда — о Гитаристе. Кто он и откуда — никто не знает, но если ты попал в передрягу с тварями и выхода нет, то молись не богам, а тому, чтобы услышать звук гитары. Это как спасательный маяк для скитальцев, правда такой джекпот не каждому выпадает.

Прозвище, понятное дело, получил из-за любви к музыке. Кого ни спросишь — никто не знает, кто он, но все хором говорят: когда в передрягу попадали, слышали вдалеке гитарный звон, а после по тварям кто-то начинал шмалять — да так точно и тихо, что те опомниться не успевали, как уже лежали, удобрением становясь для земли. Только никто разглядеть толком не успевал, кто это был.

Но некоторые скитальцы ещё говорят: если во второй раз услышишь Гитариста в беде, он подойдёт и поприветствует, и даже до бара проведёт. Правда, сам внутрь не зайдёт. А если начнёшь его расспрашивать, кто он и откуда, то Гитарист уйдёт — и больше ты его не услышишь. А если прям настаивать будешь на своём, то Гитарист усмехнётся и отведёт тебя не в бар, а на кладбище, где твари тебя и сожрут под звук гитары.

Но если посчастливится в третий раз его услышать — считай, везучий ты парень. Гитарист с тобой разговорится, и историю свою поведает: кто он и откуда, и ещё диковинами вознаградит за то, что не расспрашивал его при второй встрече. А после, если захочешь, снова до бара проводит — и уйдёт в глубины Сектора.

***

А сама история Гитариста такова.

Раньше он в рядах вольных скитальцев был. Звали его Васька, по прозвищу Моль. Получил такое прозвище из-за внешнего вида — да и за ум свой.

В один из дней группе, в которой он состоял, поставили задачу: ликвидировать отряд стражников, что обосновался у старых выселок — больно они проблем доставляли немало. Вылазка пошла не шибко гладко. Стражников они встретили, да те оказались бойцами хорошо подготовленными. Перестрелка вышла горячая и ожесточённая. С задачей они справились, отряд стражников был ликвидирован, да только из всего отряда вольных один Васька и остался жив — потому что с винтовкой был, из укрытия стрелял. Правда, пуля не дура, и его задела.

Перевязав себя, Васька по рации своим передал: дело сделано, ждёт подмоги, одному не добраться. В ответ услышал от главного: не могут его забрать — местные твари на базу напали. Отчаялся Васька в тот момент. Но рану перевязал, болеутоляющее принял и потихоньку сам двинул в сторону базы. Думал: раз умный, значит и один справлюсь.

Шёл несколько часов. Рана кровоточила, ныла всё сильнее с каждой минутой. В глазах мутнеть начало, цвета все серыми стали. «Ну всё, — подумал Васька, — видимо, тут мой и конец». Упал на землю и отключился.

Через некоторое время открывает глаза — видит потолок деревянный. Думает: в гробу, что ли, оказался? Смотрит — одежды верхней нет на нём, а рану кто-то обработал. «Ну слава богу, жив. Только вот где — непонятно».

В дом зашёл пожилой мужик, на нём нашивка охотника. Васька сперва напрягся, но потом подумал: если бы тот хотел ему навредить, убил бы сразу. Охотник оказался местным егерем, а находятся они сейчас в Рыжем лесу. Васька поблагодарить хотел егеря, да собираться думал, но только с кровати встал — сразу понял, что сил нет. Егерь сказал ему: побудь некоторое время, отдохни, сил наберись. Васька спросил, зачем он ему помог. Егерь ответил: в трудную минуту надо помогать, если есть возможность. «Вот дурак», — подумал Васька, да вслух не стал говорить. Рад был, что живой остался.

Пробыл Васька у егеря больше месяца. За это время немало помог ему, а тот его на гитаре научил играть — на той, что каждый вечер у костра песни напевал. И по лесу ориентироваться научил, и тварей правильно обходить. В общем, не хотел Васька уходить от егеря — понравилось ему так жить. Никаких забот и тревог, живи себе отшельником подальше от всех разборок, познавай себя и Сектор.

За несколько лет они с егерем не раз выручали скитальцев, помогая им в трудную минуту. Но старались о себе не рассказывать: однажды помогли одиночкам, а те бандитами оказались и отплатили злом за добро. В тот раз егерь глаза лишился и двух пальцев на правой руке.

Через пару лет егерь умер. Васька решил продолжить его дело — следить за лесом, да скитальцам помогать. А гитарка стала для него родней всего, что было в Секторе.

Проклятый пианист.

Слыхали о звуках пианино, что из тумана доносятся? А вот у меня история есть об одном скитальце, что года три-четыре назад в Секторе появился.

Звали его Мишка, а позывной был Моцарт — из-за любви своей в свободное время на пианино играть. Скитальцем он был не шибко опытным, вечно с ходок возвращался потрёпанным, но живым и здоровым. Его в группы брали больше из благодарности: он скучными вечерами в баре всех своей игрой развлекал. Давали ему возможность подзаработать да опыта набраться.

И вот однажды собрался он с группой в глубь Сектора — диковины поискать да чего полезного найти. Деньги Мишке нужны были на пианино: больно хотел он через меня новое инструмент заказать. Чудак чудаком, думал я, но раз будут деньги — будет и пианино.

Да только во время той ходки сцепилась группа с гемолотами да псами-мутантами. Один из псов откусил Мишке пару пальцев. Благо жив остался, да только после того случая пытался он играть — а всё не то стало. Его и просили больше не играть. Обидно было за Мишку, да помочь ничем нельзя.

За пару месяцев он совсем изменился. Отстранённым стал, всё пытался играть, но получалось плохо — не хватало ему тех пальцев, ой как не хватало.

Через какое-то время в бар пришли скитальцы странные. Снаряжённые хорошо, сразу видно — деньгами не обделены. Спрашивали у меня, есть ли люди свободные. Хотят, говорят, в центр Сектора отправиться и найти там некий особый артефакт. Да только, говорят, отшельников там — пруд пруди.

Услышал это Мишка и давай спрашивать, что за артефакт. Скитальцы было хотели его отшить, да я их остановил. Сказал: если нужен хороший боец, Мишка подойдёт. Ходок он опытный, не раз с вылазок возвращался.

Скитальцы в лице переменились, мне поверили. Рассказали Мишке: в центре Сектора есть особый артефакт, Исполнителем желаний зовётся. Любую твою прихоть исполнит, если до него добраться. А это тяжело — отрешенные те места охраняют.

Как услышал Мишка про желания, так глаза его загорелись радостью невинной. Обрёл надежду, что сможет снова играть, и пианино его будет самым лучшим в Секторе. Не раздумывая, согласился идти. Его предупредили: поход опасный, можешь не вернуться. Но его это не остановило. Он даже все свои накопленные деньги спустил на таблетки от ментального воздействия.

Скитальцы удивились такому настрою, но вида не подали. Нашли ещё парочку отчаянных и двинулись все вместе к центру Сектора.

Путь их был не сахар. По пути и гемолотов, и прыгунов встречали. Потеряли пару бойцов, но всё же добрались до центра. Оставалось самое сложное — проникнуть в самую глубь.

Главный группы дал Мишке поисковик и сказал:

— Когда внутрь зайдём, включишь. Он укажет направление к артефакту.

Мишка не верил своим глазам. Вот оно, счастье совсем близко. Остался последний рывок. Но скиталец охладил его пыл:

— Дальше на пути хорошо вооружённые отрешенные. Чудом будет, если доберёмся.

До того Мишка узнал, что многие в походе — отчаянные люди. Часть из них была больна, другая — хотела вернуть то, что потеряли. В общем, все они нуждались в этом артефакте.

Двигались осторожно, старались не отсвечивать, при удобном случае прятались в укрытиях. Отрешенные показались быстро. Открыли по группе огонь — началась ожесточённая перестрелка. Но скитальцы не собирались отступать. Им просто не было смысла отступать. В порыве надежды и необузданной ярости прорывались с боем всё глубже и глубже.

Многие погибли. В конечном счёте только Мишка да Ярослав, который был главным в группе, остались живы. Вот только Ярослав был тяжело ранен и не мог продолжить путь дальше.

— Иди дальше, — сказал он Мишке. — Найди артефакт.

С грустью в душе Мишка оставил Ярослава и пошёл дальше. Добравшись до центра, включил поисковик. Тот запищал, на экране засветилась точка. Она была совсем близко и одновременно далеко.

Мишка понял: нужно спускаться в подвал. По пути встретил ещё нескольких отрешенных. В перестрелке ранили его в ногу, но это не остановило. Стремление получить желаемое было выше той боли, что отдавалась в ноге.

И вот он, знаменательный момент. Он добрался до артефакта.

Артефакт был большим и прекрасным. Он извивался лучами всех цветов. «Небесное порождение красоты», — подумал Мишка. И в его голове прозвучал голос:

— Чего ты желаешь? Я исполню одно любое твоё желание. Только коснись меня.

Мишка медленно подошёл и прикоснулся к артефакту.

— Я желаю… вновь… играть на пианино. Чтобы меня слышали все. Чтобы я был знаменит.

— Как ты пожелаешь. Я исполню твоё желание.

Артефакт засиял так сильно, что ослепил Мишку. Он потерял сознание.

Очнувшись, он оказался посреди тумана. В центре стояло красивое пианино. Он посмотрел на свои руки — все пальцы были на месте. Со слезами на глазах подошёл к инструменту, потрогал. Оно было настоящим.

Но туман беспокоил его. Он пытался выйти из него, но ничего не получалось — каждый раз возвращался в центр, к пианино. Тогда он подумал: может, кто услышит его, если он начнёт играть?

Мишка сел за пианино и заиграл. Он играл прекрасно, он был счастлив в этот момент. Пока не услышал, что на звуки собрались не люди, а чудовища, что обитают в Секторе. Они слушали, замерев на месте.

Он испугался, не знал, что делать. Но как только прекращал играть — монстры набрасывались на него и терзали тело. А после мучений и адской боли он вновь просыпался в тумане, где стояло пианино.

«Будь проклят этот Сектор и это пианино», — думал Мишка. Он не оставлял попыток освободиться. Играл вновь и вновь в надежде, что его услышат за пределами тумана. Но увы — к нему приходили лишь монстры, что слушали его каждый раз.

И так, по слухам, до сих пор можно услышать в Секторе, как кто-то в тумане играет на пианино. А рядом с ним появляются твари.

Вот такая история, скитальцы. С тех пор обходят туманы окутанные музыкой стороной, кто умнее. А дураки всё лезут — говорят, диковин там много. Только назад никто не возвращался.

Рыжий Лес.

Знаешь, почему Рыжий лес так назвали? Не потому, что он всегда рыжий, а потому что это — ведьмин лес. Ночью там опасно до жути, но не из-за тварей, а из-за тумана, который окутывает всё вокруг. В его гуще появляется странное человекоподобное существо. Ты это поймёшь сразу, как только туман начнёт сгущаться: звуки качающихся рядом деревьев будут наводить ужас и страх.

Мне один скиталец рассказывал. Пришёл как-то в бар, весь бледный, руки трясутся. Я ему водки налил, он выпил, посидел молча, а потом говорит:

— Бармен, ты в Рыжий лес ходил когда-нибудь?

— Бывал, — говорю. — По краю, правда, далеко не совался. А что?

— А то, — говорит, — что я там ночевал. И теперь у меня метка.

Скитальца того звали Горелый. Опытный мужик был, не из новичков. Собралась их группа в Рыжий лес — диковин поискать, да заодно проверить, не завелась ли там крупная тварь. Зашли они под вечер, прошли немного, а тут туман как попрёт со всех сторон. Густой, липкий, света фонарей не берёт.

— Назад, — говорит старший. — Быстро.

Да только куда там. Туман их окружил, и деревья будто живые стали — ветками машут, стволы скрипят. И в этом шуме Горелый разглядел фигуру. Человек, вроде, только неестественно высокий, руки до земли, и идёт не спеша, а вроде как плывёт.

— Смотрите! — крикнул он.

Все обернулись. А фигура та уже ближе, и голоса в головах зазвучали. Кто-то мать вспомнил, кто-то жену, кто-то детей брошенных. Старший группы вдруг на колени упал, завыл. Ещё двое стали в разные стороны разбегаться, но туман их тут же проглотил. А Горелый, говорит, успел сообразить: это не взаправду, это оно, сущность, страхами кормится. Он зубы сжал, зажмурился и начал считать про себя, отгоняя наваждение.

— Раз, два, три... — считал, а голоса в голове орали: «Ты виноват!», «Ты их бросил!», «Тебе здесь и место!».

Он не поддался. Досчитал до ста, открыл глаза. Туман поредел, а существо стояло прямо перед ним — бледное, с чёрными провалами глаз, и улыбка до ушей. И тут Горелый почувствовал, как что-то жжёт лоб. Словно раскалённую проволоку приложили. Он вскрикнул, схватился за голову, а когда убрал руку — на ладони кровь.

Существо медленно отступило и растворилось в тумане. А Горелый остался один. К утру он вышел из леса, побрёл к барам. Старшего и остальных так и не нашли. Говорят, что они теми самыми деревьями в Рыжем лесу и стали — стоят теперь, ветками шелестят, а в ветре слышен их шёпот.

Горелый мне тогда шапку задрал, показал лоб. И правда — метка, как семечко, тёмная, будто выжженная.

— Теперь, — говорит, — я спокойно в Рыжий лес хожу. Существо меня узнаёт, не трогает. Но всё равно страшно. Потому что помню, как те двое орали, когда их туман забрал.

Вот такая история, скитальцы. Говорят, есть небольшой шанс выжить после встречи со стражем леса. Нужно успеть побороть страхи, что таятся в тебе. Тогда страж лишь оставит метку, и впредь ты сможешь спокойно посещать Рыжий лес. Но если дрогнешь — станешь частью его. И будешь стоять там с ветвями вместо рук, слушать, как другие попадают в ту же ловушку.

А Горелый, кстати, потом в Секторе сгинул. Говорят, в другую ходку пошёл и не вернулся. Может, метка та не защита была, а примета. Кто ж знает.

Так что если соберёшься в Рыжий лес — помни: не бойся. Бояться там — значит остаться.

Корабль-призрак.

Сектор — удивительное место, скажу я вам. Здесь можно найти что угодно и стать кем угодно. Вот, например, слыхали о корабле-призраке? Нет? Ну тогда слушайте.

Сам корабль, по правде сказать, не призрак. Он на мель сел и стоит по сей день в Секторе со времён ещё первой волны. Ржавый, чёрный, накренился набок — издалека кажется, будто огромный зверь лёг умирать. Я от одного военного краем уха слыхал, что грузовой корабль тот перевозил оружие разное, да военное обмундирование. Капитан был падок на деньги — можно сказать, второй торгаш. Если где выгода есть, он по любому туда свой нос сунет.

И вот, значит, возил он оружие это, да понимал: если военным немного на лапу дать, они закроют глаза, что груза чутка меньше пришло. Так капитан и продавал налево добро, что себе загребал. Припрятал он часть товара в тайнике, в лесу недалеко от причала, координаты в записную книжку занёс — на всякий случай. А книжку ту в сейфе запер, в капитанской каюте.

И как раз когда первая волна случилась, судно это везло очередную партию. Забрал капитан свой процент, вернулся на корабль, и тут — волна. Радиация повсюду. Говорят, он успел добежать до своей каюты, сейф захлопнуть, да только не спасло его. Погиб он вместе со всем экипажем. Так и остались они там, где их смерть настигла.

А сейф с книжкой так и стоит в каюте по сей день. Кодовый замок, стальной, толстый — не взломать, не вскрыть. Много скитальцев ходило неподалёку, поглядывало. И некоторые говорят: ближе к закату с корабля голоса слышатся. Словно там кто-то есть. Смотрят в бинокль — а людей не видать. Может, мозголом там бродит, а может, уроды. Никто особо не хотел проверять.

Но один отчаянный нашёлся. Звали его Шкипер — бывший моряк, в Секторе оказался по пьяни, да так и остался. Услышал он про корабль, загорелся: «Да плёвое дело, достать координаты и книжку эту». Собрал он группу — троих отчаянных, кто на диковины позарился, — и отправился к кораблю, переодевшись в старую потрёпанную военную форму.

Пришли они к закату. Тишина стоит, только ветер в ржавых переборках воет. Поднялись на палубу, а там — пусто. Вроде никого. Шкипер говорит:

— Не дрейфьте, главное — капитана не злить, если слухи правдивы. Я знаю, как с такими разговаривать.

Пошли они внутрь. Фонариками светят, а свет в темноте тонет, будто кто-то его высасывает. Слышат — шаги. Свои? Нет, чужие. Вжик-вжик, металл о металл. А из темноты фигуры выступают. Люди, вроде, а лица — серые, глаза пустые, в форме старой, прожжённой. Идут, делают что-то, словно и не замечают живых. Один из группы, по прозвищу Кнопка, не выдержал, вскрикнул. Фигуры разом остановились и повернулись на звук. Пустые глаза уставились на них, и все разом двинулись к ним.

Шкипер шепчет: «Спокойно, спокойно, я сейчас». Вышел вперёд, кашлянул:

— Свои, свои. Мы за грузом пришли, отгрузка согласно документам. Приказ начальства из штаба.

Фигуры замерли. Одна — повыше, в фуражке — шагнула к нему.

Шкипер, глядя на призрака, сказал:

— С прибытием, капитан. Груз должен быть отгружен согласно документам.

Призрак остановился, склонил голову. Потом повернулся и медленно побрёл вперёд. Остальные фигуры — за ним. Шкипер махнул своим: «За мной».

Так они добрались до капитанской каюты. Сейф стоял на месте, целёхонек. Шкипер прошептал:

— Капитан, накладные бы сверить с документацией, чтобы всё сходилось, а то мало ли что, сами понимаете.

Призрак капитана кивнул, выступил вперёд, поднёс руку к сейфу. Замок щёлкнул, дверца открылась. Призрак потянулся к накладным. Внутри сейфа лежала старая записная книжка, потрёпанная, в масляных пятнах. Шкипер глазами указал Кнопке схватить книжку, пока он отвлекает капитана. Кнопка судорожно обошёл их и, пока на него не смотрели, схватил её, сунул за пазуху.

— Благодарствую, капитан, — выдохнул Шкипер. — Документы в порядке.

И тут призрак поднял голову, посмотрел на Кнопку, потом на Шкипера. Губы его шевельнулись, и все услышали скрипучий, будто из-под воды, голос:

— А вы... не они.

Шкипер побледнел, попятился. Фигуры разом оживились, потянулись к ним. Группа рванула к выходу, стреляя в воздух, чтобы хоть немного сбить призраков с толку. Выскочили на палубу, спрыгнули за борт. Бежали, не оглядываясь.

Вернулись в поселение только трое. Кнопка — тот, что крикнул первым, — остался на корабле. Говорят, его потом видели на палубе, среди серых фигур. Ходит, таскает ящики, глаза пустые.

Шкипер книжку принёс, да только координаты там были старые, тайник давно уже разграбили, ещё до первой волны. Зато он всем рассказывал:

— Главное — с капитаном на «ты» быть и обмануть как следует, подготовиться.

Вот только сам Шкипер после той ходки изменился. Стал смотреть в одну точку, иногда бормочет: «Вахту стоять, груз не упустить». И запах от него — соляркой и гнилью отдавал. Думаю, капитан всё же пометил его. Может, заберёт когда-нибудь.

Говорят, некоторые скитальцы до сих пор наведываются к кораблю. Кто — из удачи попытать, кто — чтобы на диковинные стволы позариться. Да только не все возвращаются. А кто возвращается — смотрят на море и слушают, не загудит ли пароходный гудок, не позовёт ли их старый капитан.

Вот такая история, скитальцы. Корабль тот и сейчас стоит, ржавеет. А по ночам на палубе бродят тени, и голоса слышатся: «Груз принял, всё по норме, так держать».

Если пойдёте туда — помните: капитана не обманешь. Он своё чует.

Ворон.

Снова пожаловал ко мне скиталец. Ну что ж. Вот тебе гранёный стакан, да вот напиток покрепче. Есть у меня для тебя ещё одна история, услышал её от скитальцев, что были у меня пару месяцев назад.

Говорят, в Секторе был такой скиталец по имени Ворон. И прозвище своё он получил неспроста. На лице — чёрный противогаз, старый, потрёпанный, с круглыми стёклами. Плащ до ног, тёмный, весь в заплатках. Под плащом — свитер грубой вязки, да джинсы тёмные, тоже потрёпанные до дыр. Смотришь на него со стороны — ну вылитый ворон: чёрный, угрюмый, сутулый. Того и гляди каркнет и улетит.

Жил он в основном в поселении, что близко к границе с обычным миром, там где военные периметр охраняют. Сидел вечно на ящиках и произносил поначалу только: «Кар-кар».

Скитальцы сторонились его поначалу, называли полоумным, дураком — обзывали как только ума хватало.

— Ты чё, ворона подстрелили? — смеялись одни.

— Да он и есть ворон, только говорить разучился, — добавляли другие.

А он сидел, головой дёргал и снова своё: «Кар-кар».

Долго он так оставался тенью человека. Со временем поселенские привыкли к нему, даже едой делились, выпить давали. Старались научить словам человеческим, и знаешь что? Вышло ведь. Начал повторять за ними, говорил фразы, которым научили:

— Француз красавчик! — Торгаш жмотяра! — Благодарю за благородство! — В ходу пошёл — приключения на жопу нашёл!

Забавлялись поселенские с ним. Он взамен еды давал хабар различный — от побрякушек всяких до патронов и фильтров для противогаза. Полюбился местным. В ходки его брали, стрелять учили. Талисманом местным стал, в общем.

Ворона всё время тянуло на болота. Каждый раз когда скитальцы спрашивали у него, куда бы он хотел пойти, он говорил:

— Болота, хочу на болота!

А там тварей было пруд пруди. Там тебе и крабы огроменные, и клопы с размером кабана, да что говорить — и пиявки были с руку человеческую. Место опасное, заблудиться там дело простое — ориентиры одни, заброшенные вышки.

Так вот, значит, один из отрядов собрался с Вороном в болота. Были там Медоед — здоровый мужик, бывший охотник, Косой — парень с вечно прищуренным глазом, да Лис — молодой, шустрый, везде свой нос совать любил.

Шли они болотами, нечесть убивали, аномалии обходили, да диковинки всякие в них находили. Ворон им пальцем тыкал на одну из вышек.

— Туда? — спросил Косой.

— Кар, — ответил Ворон.

— Ну кар так кар, — хмыкнул Медоед. — Пошли.

Ну они и отправились к ней. Там на вышке его ночлежка оказалась. На самом верху ящики в круг стоят, а в центре матрас лежит, да масляная лампа. Вышка та ограждена была — арматура всюду торчала, листы металла навалены. Мелкая тварь не пролазила, и этого было достаточно.

Решили скитальцы ещё побродить по болотам, а Ворон на вышке остался сидеть, да на горизонт смотреть.

— Вернёмся до темна, — крикнул ему Медоед.

— Кар, — донеслось сверху.

К вечеру они совсем заплутали. Круги нарезали, к одной вышке выйдут — не та, к другой — опять не та.

— Чёртовы болота, — сплюнул Косой. — Все вышки как близнецы.

— Может, Ворон нас ищет? — спросил Лис.

— Ворон тебя искать будет, держи карман шире, — усмехнулся Медоед. — Он там сидит, наверно, на тварей каркает.

По солнцу сориентировались всё же и к знакомой вышке вышли. Поднялись они, значит, а Ворон как сидел на краю вышки, так и продолжал сидеть, на закат глядел.

Накрыли они импровизированный стол, водки достали, лампу зажгли и давай ужинать, да обсуждать находки свои.

— Мужики, а у меня сегодня улов, — похвастался Лис, выкладывая на ящик несколько диковин. — Такого даже у торгаша не видал.

— Да у торгаша только просроченные консервные банки есть, — усмехнулся Косой. — Ему твои диковины, что скитальцу жизнь за Сектором, на хрен не сдались.

Ворон к ним повернулся и наблюдал. Молча, только головой дёргал.

Медоед ему водки налил, колбасы протянул.

— Давай, Ворон, помяни нашу ходку.

Ворон покривился, на водку даже не взглянул, а от колбаски не отказался. Взял, аккуратно откусил, прожевал. Поел с ними, да словечкам новым научился.

— Кар-кар! — довольно произнёс, вытирая рот рукавом.

— Ну хоть что-то, — усмехнулся Косой. — Мог бы и спасибо сказать.

— Благодарю за благородство! — тут же выдал Ворон.

Все засмеялись.

Ближе к ночи Медоед в дозоре остался — следить, чтобы твари не подкрались. А остальные спать легли, и Ворон тоже. Свернулся калачиком на своём матрасе, противогаз снял, да плащом накрылся.

Через пару часов, когда смена подходила, Медоед хотел Лиса разбудить, как вдруг услышал — Ворон во сне разговаривать стал, да не на своём «кар-кар», а на нормальном, человеческом.

У Медоеда аж дыхание перехватило. Он тихо подошёл к Ворону, прислушался. Лиса ногой толкнул, пальцем на губах показал.

Ворон бормотал что-то, голос тихий, надрывный, будто он с кем-то спорил или кого-то уговаривал.

— Доченька моя, Анечка, я обязательно тебя вылечу... От укола не будет больно, так нужно... Вот найдём профессора Прокофьева, и он обязательно нам поможет...

Медоед уже к нему прислонился, вслушивался. А Лис сидел, глаза округлил, рта раскрыть боялся.

И тут Ворон вдруг вскочил — весь, как есть — и закаркал. Громко, отчаянно: «Кар! Кар! Кар!»

Словно кто-то оборвал нитку, и всё вернулось в обычное русло.

— Ты это слышал? — прошептал Лис.

— Слышал, — кивнул Медоед. — Имя назвал. Дочь, профессор какой-то...

Больше в ту ночь Ворон не проронил ни слова. Сидел на краю вышки, на луну глядел, только изредка «каркал» тихонько, будто сам с собой разговаривал.

Историю эту потом Медоед в поселении рассказал. Кто-то не поверил, кто-то сочувствие проявлял.

— Да он просто полоумный, — отмахивались одни.

— А вдруг правда? — возражали другие. — В Секторе всякое бывает.

Вот только потом в одной из ходок Ворон плюшевого мишку нашёл. Старый, грязный, один глаз оторван, но мишка. Ворон его с земли поднял, повертел в руках, а потом впервые сказал то, чему его никто не учил говорить.

— Мишку плюшевого Анечке подарю, — произнёс он тихо, почти нежно. А потом добавил: — Кар.

Многие потом ходили в ходки с Вороном, ночевали с ним на вышке и старались вслушаться — не расскажет ли что новое. Но каждый раз слышали одно и то же: истории о дочке Анечке, о профессоре Прокофьеве, об уколах, которые не должны делать больно.

Иные даже пытались расспрашивать его наяву. Подходили, в глаза глядели, спрашивали:

— Ворон, кто такая Анечка?

— Кар!

— А профессор Прокофьев где?

— Кар-кар!

И всё. Словно стена между ним и остальным миром.

Говорят, некоторые скитальцы до сих пор навещают ту вышку в надежде услышать новые слова. Сидят тихо, ждут, когда Ворон во сне заговорит. Но то ли он научился спать молча, то ли уже всё рассказал, что знал.

Если прийти в поселение или на болота, то можно встретить Ворона. Он будет смотреть на тебя пустыми стёклами противогаза, головой дёргать и выкрикивать те самые фразы: «Кар-кар!», «Француз красавчик!», «Благодарю за благородство!», «Мишку плюшевого Анечке подарю».

Может, он просит о помощи. Может, ищет дочку или профессора того самого — чёрт его знает.

Но в Сектор приходят люди не от хорошей жизни. Ищут здесь спасение и шанс на вторую жизнь, да только не всем она даётся. А некоторые, как Ворон, так и остаются где-то между — уже не там, но ещё не здесь.

Вот такая история, скиталец.

Добрый капитан.

Снова пожаловал ко мне скиталец. Тебе как обычно? У меня тут новая партия пришла. Один местный самогонщик решил варить свою алкашку. Секрет не рассказывает, но по слухам, одними из ингредиентов являются железы гемолота да печень ментального пса.

Сначала я отнекивался, думал, отрава. А он мне ставит стакан, говорит: «Пей, я сам этим скитальцев поил, живы все». Ну я и рискнул. И знаешь, ничего, даже вкусно. А когда я спросил, откуда рецепт, он замялся и обронил: «Собственный рецепт, Сектор научил варить».

По секрету скажу: слух есть что, он бывший военный, который покинул блок-пост и стал жить среди других скитальцев. А был у него тогда руководящим капитан, фамилия Миронов, кажется, была.

Один из вольных скитальцев поведал историю об этом самом Миронове.

Где-то год назад на блок-пост смена приехала. У предыдущих либо контракт закончился, либо верхушка решила сменить их — чёрт знает. В общем, сменой было то самое подразделение, во главе которого стоял капитан Миронов.

В первые недели в Сектор носа не совали, околачивались у себя на блок-посту. Потом потихоньку осмелели и начали выходить в Сектор — нелегалов ловить, которые проникли сюда. Шмонали поначалу поселение, что ближе всего к ним было. Там все прибывшие частенько живут, а более опытные уже вглубь идут.

Миронов по душе своей добрым был, по меркам военных. В КПЗ нелегалов отвозил, запрещённое изымал, данные собирал, да, взяв с нелегала взятку, отпускал его обратно. А начальству твердил, что всё в Секторе хорошо и никого они пока не обнаружили. Сотрудничал он со стражниками — те придумали себе идеологию, что все твари, обитающие в Секторе, должны сгинуть. А военным это на руку — мороки меньше, так сказать.

Где-то месяц Миронов со своими бойцами в поселение наведывались, многие с ними даже здоровались и сотрудничали. Говорят, у них в отряде прапорщик по фамилии Сумраков был, забавный мужик. Ходил с бидоном и интересовался, есть ли молоко коровье. Скитальцы подшучивали, говорили: только молоко гемолота если нацедить — авось он даже ручным станет, если ему понравится. Прапор шутки скитальцев воспринимал адекватно. Вообще, этот взвод был из нормальных мужиков. Жил Сектор в некой идиллии с этими военными — до одного случая.

Наткнулась группа Миронова, которая патрулировала территории, на вольных скитальцев, а те особо не любили военных. Произошла у них потасовка. Тогда двое погибло из военных. Миронов просто так это не оставил, вызвал подкрепление. Новоприбывшие были до мозга костей отбитыми вояками — скитальцев шманали, в КПЗ закрывали и раз в неделю партию людей отправляли обратно из Сектора на землю обетованную, в тюрьму на пожизненное.

Миронов старался прикрывать скитальцев, которых знал, но не всегда это удавалось. А охота на вольных тем временем продолжалась. Приближённые к Миронову скитальцы подсказывали, где можно было найти свободных, говорили, что группа их на заброшенном цементном заводе околашивается. Миронов поблагодарил их.

Собрались вояки, погрузили туши свои в уазики и помчали туда — засаду устраивать. Да только по итогу засаду устроили на них. Тот скиталец, что информацию Миронову передал, был подкуплен вольными. Такие дела.

По приезду на место отряд Миронова был застигнут врасплох. Началась перестрелка, полегло много людей — и хороших, и плохих. Выжило по итогу четверо военных: Миронов, Федотов, Сумраков и Нестеров. Остальные погибли на месте.

Главный у вольных тогда был мужик по прозвищу Филин. Держали они военных в своём КПЗ пару дней. Пытали в основном Миронова. Сначала его били прикладами, потом прижигали кожу раскалённым железом, потом просто не давали спать и всё спрашивали, спрашивали: где остальные их отряды, какие у военных планы на Сектор, кто из местных сотрудничает. А он молчал. Только зубы сжимал и смотрел в одну точку.

— Ты же добрый, Миронов, — говорил Филин. — Зачем тебе это? Скажи — и мы тебя отпустим. Жить будешь, штаны просиживать на блок-посту.

Миронов усмехнулся в ответ и ничего не сказал.

На вторую ночь, когда охранник уснул, а остальные разошлись, Миронов нашарил в углу ржавый гвоздь. Долго смотрел на него. Потом взял — и шею себе полоснул. Крепко, по-настоящему, как умеют только те, кто уже всё решил.

Нашли его уже утром. Сидел, прислонившись к стене, глаза закрыты, а на губах — спокойствие. Представляешь, ничего не рассказал.

Вольные тогда были в шоке, не знали, что и делать. Остальных военных даже отпустили по итогу да труп капитана отдали. Говорят, похоронили его недалеко от поста. Свои же, военные, и похоронили. Со всеми почестями, как офицера.

Со временем те счастливчики военные, которые выжили, бежали с блок-поста вглубь Сектора. А на блок-пост прислали новую смену. Других кровей, жестокую, неподкупную. Та теперь всё по уставу, без поблажек. Кого поймают — сразу в КПЗ, а оттуда прямиком на ту сторону, в тюрьму или того хуже расстрел. Ни взятки не возьмут, ни слова лишнего не скажут. С той поры многие скитальцы те места стороной обходят, а кто не обходит — тот назад не возвращается.

Вот такие дела, скиталец. В Секторе доброта — роскошь, и доверять никому нельзя.

А ты чего самогон не пьёшь? Боишься? Правильно делаешь, но не ссы, я перед тем как продавать, сам товар пробую, как видишь — жив и здоров. А про самогонщика этого тоже есть история, только расскажу её уже в другой раз, когда придёшь вновь ко мне.

Макар и Илья

И вновь ты пришёл ко мне, скиталец. Жизнь бьёт ключом в Секторе. В баре посетителей хоть отбавляй. Помню время, были у меня тут двое скитальцев. Ребята мутные были, дела с бандитами вели. А история про них такова.

Одного из тех скитальцев звали Макар, а второго — Илья. Мутными они были из-за дел своих с бандитами, да цели преследовали странные. По повадкам их заметно, что из военных: это и по походке, и по манере речи, и по тому, как они осматривают обстановку. Частенько околашивались около бара, даже ночлежку снимали.

Макар и Илья с другими скитальцами не общались, в группы с ними не ходили — только с бандитами. Но те были не простые отбитые бандосы, что по Сектору шныряют. Эти из круга тех, кто торговал вещами, которые даже я не мог достать. Конкурентов терпеть не могли, потому многих и устранили. Я человек умный, связей у меня достаточно, живу с ними в некоем симбиозе.

Так вот, история про них такова: искали они тут некий подземный бункер, хотели найти там что-то. В один из дней отправились в ходку и пропали. Я думал — всё, померли они там, уже и ночлежку их убрал. Нашёл среди вещей рацию расстрелянную, документы какие-то, да кучу вооружения и денег. Деньги, естественно, забрал, а остальное сложил до лучших времён.

И знаешь что? Вернулись эти двое спустя три года. Одеты были так же, как и три года назад. Смотрю на них — ни царапинки, одежда целёхонькая. Думаю: вот дела-то. Они смотрят на меня, и один из них, Макар, говорит:

— Эй, бармен, налей водки нам.

Смотрит на меня обычным будничным взглядом. А я сам в шоке. Впервые такое со мной. Налил им, они опрокинули стопарики и пошли в ночлежку — я даже ничего сказать не успел. Вернулись через минут десять и говорят: а чего ключи не подходят к замку? Я им и говорю:

— Вас три года не было, думал, сгинули вы уже.

Они оба на меня смотрят, глаза по пять копеек, думают, что я рехнулся.

— Брешешь, старый, — говорит Илья. — Какие три года? Нас день всего не было.

— Да вы у любого спросите, какой сейчас год. Я слово всегда своё держу.

Они подошли к другим скитальцам, начали расспрашивать. Все твердили одно и то же: сейчас 2017-й. Лица хмурые стали. И в этот момент те самые бандиты пришли в бар.

Макар с Ильёй смотрят на бандитов, а те смотрят на них. Минутное молчание, и один из бандитов, по кличке Ёбик, говорит им:

— Макар, мать твою, вы где три года пропадали, ёпта?

— Да какие к чёрту три года? — вымолвил Макар. — Это всё, походу, то место ебучее. Пузырь, значит, временной оказался.

— Там время стояло, — потом обронил Макар за стаканом. — Мы думали, час пробыли там, а тут — три года.

Пока Макар с бандитами общался, ко мне подошёл Илья.

— Бармен, а вещи где наши из хаты? — спросил он.

— Да часть осталась, а денег уже нету.

Он на меня смотрит, щурится и спрашивает:

— А бумаги ты куда дел, которые в полке были?

Я вспоминал, вспоминал — три года всё же прошло. Но благо память хорошая, и вспомнил, что в сейф убрал, думал, пригодятся ещё.

— Бумаги у меня, да и оружие, и рация, сломанная тоже.

Когда он услышал про рацию, лицо его сперва исказилось в гримасе злости, а потом сменилось на горечь. Я заметил, как он дрожащими руками стакан граненный крутит по на столе, словно вспомнил все те вести, что когда-то передавала эта рация.

— Ладно, бармен, — сказал он. — Хрен с этими деньгами. Главное — бумаги и оружие. Ночлежку снимем на неделю ещё.

Он протянул мне деньги, а я выдал ему ключи. Сказал, что вечером мои ребята принесут всё. Он кивнул и пошёл к Макару.

Из их разговора с бандитами я услышал, что они ищут взрывчатку, и довольно много. Ёбик тогда сказал:

— Макар, ты ядрён батон менчик с большими запросами, но хер с тобой, делюгу выполним и взрывчатку достанем.

На утро, когда я бар открыл, ко мне мои ребята подошли, сказали, что всё вернули тем двоим. Только вот что интересное было. Когда они вечером пришли, услышали из их хаты голос — не человеческий, словно зверь какой или демон. Хер поймёшь. Они потихоньку хату обошли и увидели: Макар с Ильёй общается, да вот этот самый Макар и говорил тем голосом.

Один из моих ребят потом рассказал мне больше, когда отошёл от страха:

— Сказали, Макар шептал кому-то: "Я сделаю, только дай мне поговорить с ней. Алиса, я вернусь, слышишь?"

Дальше слушать не стали — дух перехватило. В дверь постучали, Илья вышел наружу, лицо каменное, посмотрел на парней, забрал вещи и закрыл дверь.

Потом они ещё в пару ходок ходили, на удивление, с другими скитальцами. Да вот возвращались только вдвоём. У Ильи лицо хмурое, задумчивое, словно тяготило его что-то. А Макар, наоборот, как обычный скиталец — ей-богу, не казался странным от слова «вообще».

Спустя время они зашли в свою хату с двумя большими сумками, на вид явно тяжёлыми. Илья подошёл ко мне тогда, сказал, что через пару дней съедут. Я, естественно, кивнул. Мне такие постояльцы были не нужны — слишком много тайн.

Наутро мои ребята сказали, что они ушли куда-то на восток. Ближе к вечеру произошёл взрыв, который даже тут слышен был. Они это были или нет — чёрт знает. Но скажу тебе, скиталец: назад тем вечером уже никто не пришёл. Да и не видел я их с того времени. А в хате их чисто было.

Такие дела. В Секторе всякая чертовщина творится, и скитальцы порой странные приходят. Даёт ли Сектор им то, что они хотят, — не знаю. Но точно просто так не отпускает.

Старая аптека

Слыхал ли ты о чудодейственной аптеке? У меня как раз про неё одна история есть. Говорят, на северо-западе от Мусорного хутора, в руинах старой больницы, сохранилась аптека. Не простая, а с аномалией необычной. Местные её так и называют — «Старая аптека».

В чём фокус: если в эту аномалию бросить таблетки, любые, даже просроченные, а потом подобрать и выпить — вылечат любую рану и радиацию. Хоть ты одной ногой в могиле, хоть у тебя вся шкура слезла — встанешь как новенький. Звучит как мечта, правда?

Только есть одно «но». Цена — память.

Сначала уходят мелочи. Забудешь, как звали собаку, которую кормил с руки. Потом — лица близких, имена. А дальше — самое страшное. Ты забываешь, кто ты, зачем пришёл в Сектор, и даже имя своё. Остаёшься живой, здоровый, но пустой. Как банка из-под консервов — вроде целая, а внутри ничего.

Мне один скиталец рассказывал. Ходил он с группой в ту сторону — диковин искать да хабар. Напарник у него, парень молодой, по прозвищу Чибис, нарвался на гемолота. Тот ему всё брюхо распорол, пока отстреливались. Чибис истекал кровью, дышил хрипло, глаза закатывались. А до базы далеко, аптечки уже пустые.

— Бросайте меня, — шепчет. — Всё равно конец.

А один из группы, старый хрыч по кличке Фартовый, и говорит:

— Слышал я, тут недалеко аптека. Там таблетки особые. Если повезёт, Чибиса вытащим.

Двинулись они к руинам. Больница встретила их мёртвой тишиной — только ветер гулял в пустых проёмах, да где-то вдалеке тоскливо звенело разбитое стекло. Стены, когда-то белые, теперь покрылись чёрными разводами, будто их кто-то обуглил изнутри.

Нашли ту самую аптеку на первом этаже — полуразрушенную, стены в трещинах, витрины разбиты. Воздух там был густой, тяжёлый, словно кто-то невидимый притаился в углах и дышал тебе в затылок. А в углу — аномалия. Не как привычные гиблые места, что жгут или тянут. Эта переливалась, как масляное пятно на воде, мерцала изнутри тусклым серебристым светом. Словно кто-то вывернул карман времени наизнанку и застыл там, любуясь. Линза, да не простая — живая. Она пульсировала, то разгораясь, то затухая, и казалось, что в глубине её что-то шевелится, как эмбрион в банке с формалином.

Фартовый достал из кармана горсть каких-то старых таблеток — уже и названия не разберёшь — кинул в аномалию. Та на миг вспыхнула, жадно проглотила их, и воздух вокруг задрожал, будто больница вздохнула. Таблетки закружились внутри, как листья в водовороте, а потом выпали обратно — целыми, новенькими, даже блистеры блестели.

— Держи, — говорит, — глотай.

Чибис выпил. Раны на его теле начали затягиваться прямо на глазах — плоть стягивалась, кровь останавливалась. Через час он уже сам на ногах стоял, хоть и бледный. Все выдохнули, обрадовались. Вернулись на базу, жизнь пошла своим чередом.

Но через несколько дней заметили, что с Чибисом что-то не так. Он перестал улыбаться, перестал шутить. На вопросы отвечал односложно, а чаще просто молчал и смотрел в одну точку. Потом забыл, как пользоваться автоматом — стоял и крутил его в руках, как диковинку, щупал ствол, словно впервые видел. А через неделю его нашли в углу комнаты: сидит, колени к подбородку прижал, глаза пустые, и смотрит в стену. Взгляд — как у новорождённого, только без любопытства. Одна пустота.

Его пытали, кормили, водили за ручку — никакой реакции. Как кукла, у которой вынули все пружинки. Фартовый тогда сказал:

— Всё, приплыли. Чибис, дружище, совсем амёбой стал.

Чибис на следующий день пропал. Говорят, бродит теперь по Сектору, не помнит ни имени, ни прошлого. Может, ты его встречал — тощий парень, взгляд стеклянный, на зов не откликается. Стоит где-нибудь на дороге, как придорожный столб, и смотрит в никуда.

А про аптеку до сих пор слухи ходят. Многие её ищут, особенно те, у кого болезни смертельные и родственники больны. Надеются, что уж они-то не забудут главного. Да только никто не вернулся прежним. Те, кто выжил, становятся пустышками. А кто не выжил — те, может, счастливее.

Вот такая история, скиталец. Лекарство от всего — оно только в сказках даром даётся. В Секторе за всё платят. Иной раз — самими собой.

Заброшенная деревушка.

Снова ты здесь, скиталец. Есть у меня для тебя одна история. Недавняя. И жуткая, скажу я тебе.

Говорят, есть в Секторе деревушка одна. Заброшенная, по слухам, давно уже. Но вот один скиталец совсем недавно про неё рассказывал. Звали его Струна — за худобу да жилистость, будто из проволоки скручен. Одиночкой он ходил, не любил в группах. Говорил, что один и быстрее, и тише, и делить ничего не надо. Ну и пошёл он в вылазку — Сектор исследовать, хабар поискать, да диковинок пособирать.

Плутал по лесам, отбился от троп, забрёл в глухомань. К тому времени уже смеркаться начало, тени между стволами загустели, а он всё шёл и шёл, пока не вышел на окраину деревушки. Изб пять-шесть, покосившиеся, заборы поваленные, крыши вросшие в землю. Тишина там стояла такая, что уши закладывало. Ни собаки не повоют, ни птица не крикнет. Только ветер гулял по пустым дворам да половицы под ногами поскрипывали.

— Переночую тут, — решил Струна. — До темноты всё равно не выбраться.

Пошёл он к ближайшему дому, чтобы осмотреть, нет ли там твари какой. И тут, среди этой мёртвой тишины, услышал голос. Женский. Из колодца доносился, что стоял посреди двора, заросший травой.

— Помогите... пожалуйста... — донёсся снизу тихий, надрывный плач.

Струна насторожился. Автомат передёрнул, подошёл осторожно к колодцу. Заглянул внутрь — а там тьма тьмущая, хоть глаз выколи. Ни дна не видно, ни стенок. Только сыростью тянет и гнилью, и где-то далеко внизу вода тихо плещется.

— Кто здесь? — спросил он.

— Помоги, мил-человек, — вновь раздался голос. Такой нежный, притягательный, будто шелком по коже провели. — Я тут одна, страшно мне. Спаси.

Струна репу почесал, недоверчиво в темноту уставился.

— Как ты туда попала?

— Воды набирала, — ответила девушка. — Да что-то сзади ударило, я и свалилась. Нога, болит... Ох...

Струна поколебался. Чуяло его нутро, что что-то не так, да только голос у девки был такой жалобный, такой чистый, что сердце не выдержало. Скинул он верёвку в колодец, конец на срубе закрепил, а сам автомат наготове держал, на всякий случай.

— Цепляйся, — крикнул.

Внизу зашуршало, завозилось. Верёвка натянулась, по стене колодца заскребло. Струна выжидал, сжимая оружие, и вдруг увидел — рука. Человеческая. Женская. Пальцы тонкие, белые, будто восковые. А спустя мгновение и она вся вылезла.

Девушка как девушка. Рубаха белая, вышитая, юбка длинная до пят. Вся мокрая, волосы слиплись, на лице — слёзы. Она стояла перед ним, дрожала, губы синие от холода.

— Спасибо тебе, мил-человек, — выдохнула и так на него посмотрела — глаза большие, серые, как осеннее небо. И взгляд этот будто в самую душу проникал.

Струна автомат опустил, убрал за спину. Спросил:

— Ты чего тут живёшь, что ли? Оружие где? И одета для мест этих... не свойственно.

Девушка улыбнулась. Глазками хлопнула — медленно, будто во сне, ресницы тень отбросили на щёки.

— Да живу, — сказала тихо. — А оружие мне ни к чему. Сюда мало кто захаживает, да зверей толком нет. Я и не боюсь никого. Вы первый за долгое время.

Струна удивился, но допытывать не стал. Оглянулся на сумерки, что сгущались вокруг, и понял, что уходить уже поздно.

— Переночуешь у меня, — сказала девушка, будто мысли прочитала. — В доме тепло, печь есть. Отдохнёшь с дороги.

И повела его к избе. Дверь скрипнула, как живая, и они вошли внутрь. Струна глазам не поверил: печь целая, беленая, стол дубовый, тумбочки резные. В углу иконы старые, тускло мерцают в свете лучины. И пахнет в доме — выпечкой, травами сушёными, чистотой.

— Садись за стол, — сказала девушка. — Я кушать наложу.

Струна совсем расслабился. Автомат у входа прислонил, умылся из ведра, что у порога стояло, и за стол сел. Девушка перед ним и хлеба свежего нарезала, и щей наваристых налила, и овощей солёных положила. А на третьем блюде — каша с маслом, дымком пахнет. И чай с травами душистыми, от которого тепло по жилам разлилось.

Мужик от ароматов чуть не помер. Желудок заурчал, слюнки потекли. Он на девушку глянул — она напротив села, подперев щёку рукой, смотрит на него, улыбается.

— Кушай, кушай, — шепчет. — Не стесняйся. Это тебе благодарность за спасение.

Струна и не заставил себя упрашивать. Ел, пил, нахваливал. Девушка молчала, только всё подкладывала да подливала. А когда насытился, она постелила ему на кровати, подала подушку пуховую да одеяло ватное.

— Спи, — сказала. — Утро вечера мудренее.

И лампу погасила.

Ночью Струне показалось, что кто-то рядом дышит. Тёплый бок к его спине прижался, рука тонкая на грудь легла. Он хотел повернуться, да сон сморил, как волной накрыл. Только и запомнил — запах. Травяной, сладкий, голову кружащий.

Утром проснулся он от холода. Потянулся, улыбнулся, хотел глаза открыть да на деваху полюбоваться. Открыл — и обмер.

Лежит он на кровати старой, трухлявой, наполовину сгнившей. Одеяла нет, одна гнилая тряпка. Под головой — доска, а не подушка. А кругом разруха такая, словно здесь сто лет никто не жил. Пол прогнил, печь развалилась, стены чёрные, в плесени. Иконы на полу валяются, лики стёрты.

Струна вскочил, как ошпаренный. Сердце колотится, в горле пересохло. Схватил автомат, что у двери стоял — тот на месте. Выбежал во двор, огляделся. Избы все покосились, заборы повалились, а колодец тот завален досками и землёй. Давно, видать, завален. И никто из него не вылезал.

— Привиделось, — прошептал Струна. — Нервы, мать их. Сектор шутит что-ли.

И дал дёру оттуда, не оглядываясь.

Первое время всё нормально было. Он и забыл про ту деревушку, думал, привидилось с усталости. Но потом кошмары пришли. Не каждую ночь, но всё чаще.

Снилась ему девушка. Стоит у колодца, руки к нему тянет, шепчет: «Муженёк мой, вернись. Заждалась я». А глаза — чёрные дыры, без дна.

В ходках с другими Струна часто по ночам просыпался, вскакивал, обливался потом.

— Ты чего? — спрашивали его мужики.

— Да баба одна снится, — отвечал он. — Всё твердит, что я её муженек. А я её всего раз видал, и то не пойму — наяву или нет.

Смеялись скитальцы, шутили, что девки у него давно не было. А Струна худел, бледнел, под глазами круги легли.

Через пару дней в новой ходке он ночью опять проснулся. Но в этот раз дышать не мог. Сидел, хватал ртом воздух, глаза вытаращил. На шее — следы. Пять пальцев, тонких, будто восковых.

— Кто? — спросили его. — Кто душил, сам себя что-ли?

— Она, — выдохнул Струна. — Во сне. Подошла, руки на горло положила и давит. А сама улыбается. Шепчет: «Ты же мой муженёк. Останься со мной».

После той ночи он уже не спал. Сидел у костра, на огонь смотрел, глаза красные, безумные. Пил без меры, чтобы забыться, да не помогало.

На десятый день от парней услышал, что помер Струна. Нашли его в ночлежке — лежит на лавке, лицо спокойное, а на шее следы женских рук. Синие, будто кто-то душил долго, не отпускал.

Вот такая история, скиталец. Не всегда стоит помогать другим в Секторе. И думать нужно. Потому что не всё то живое, что голос подаёт. И не всё то доброе, что улыбается.

А девушка та, говорят, до сих пор у колодца стоит. Ждёт. Может, тебя ждёт. Или кого другого, кто забредёт в ту деревушку да на голос откликнется.

В Секторе за всё платят. Иной раз — самими собой.

Пирог.

Привет, скиталец. Недавно мне тут один из парней, по прозвищу Скоморох, забавную историю рассказал. Скорее всего брехня, но занятная. Слушай.

В общем, когда всё началось, в центре Сектора разлом появился странный. Оттуда и радиация попёрла, и волны эти, и аномалии с диковинками образовались. Военные тогда людей всех эвакуировали — опасно же тут. А некоторые всё равно остались жить, там, где фон более-менее пригодный.

В одной из деревень, что на отшибе, засели дед с бабкой. Дед — кряжистый, с руками-крюками, бабка — шустрая, язык без костей. Хозяйство поддерживали: сами зерно добывали с полей, что заразой не тронуло, овощи выращивали, да быт вели обычный. Соседей рядом нет — одни руины да аномалии по оврагам.

И вот в один из дней испёк дед из того самого зерна пирог. Мясной, круглый, с румяной корочкой. Поставил на стол, полотенцем накрыл, да бабку позвал, чтобы она на стол накладывала, пока пирог доходит.

— Марфа, — кричит, — неси квас, да огурцов солёных!

Бабка хлопочет у печи, а пирог в это время лежит под полотенцем. И вдруг — чудеса. Начал он преображаться. Сперва под полотенцем зашевелилось, будто живое. Потом из теста два глаза проклюнулись — маленькие, чёрные, маслянистые. Они заморгали, поводили по сторонам. Следом — ручки и ножки. Крохотные, но с пальчиками, как у куклы.

Дед к столу подошёл, полотенце убирает, а на него эти глазищи пялятся. Страшные — не детские, а какие-то древние, голодные.

— Ах ты!.. — выдохнул дед, а у самого голос сел.

Бабка обернулась, глянула — и заверещала. А пирог тем временем рот себе прорезал — от уха до уха, кривой, с мелкими зубами, как у щуки. Встал на ножки маленькие, пружинистые, и как прыгнет на деда! Вцепился ему прямо в шею, впился зубами. Кровь брызнула, дед заорал, забился, пытается отцепить эту тестяную тварь. А та уже присосалась, будто пиявка, и сосёт, и урчит от удовольствия.

Через минуту дед рухнул на пол. Даже не дернулся.

Бабка, не помня себя, метнулась в туалет — маленькую будку во дворе — и заперлась изнутри. Сидит, дрожит, молится. И вдруг слышит — за дверью голос. Деда! Но какой-то чужой, будто из бочки:

— Марфа, открывай. Чего спряталась? Пирожка отведай.

У бабки аж сердце оборвалось. А голос продолжает, всё настойчивее:

— Не убежишь от меня, кашолка старая. Открывай, не то хуже будет.

Бабка прижалась к стене, дышит тихо. И тут — удар в дверь. Глухой, сильный. Потом ещё, ещё. Древесина затрещала, щепки полетели. Бабка поняла — не жить. Вылетела в окошко, которое на защелке, и — бегом в лес.

Лес встретил её темнотой, ветками по лицу хлещут, корни под ноги лезут. Она бежит, не оглядывается, только сердце стучит: тук-тук-тук. Навстречу — олень. Рогатый, глазищи горят. Олень на неё уставился, да как рванёт в сторону — только хвост и видели. Бабка ему в след кричит:

— Беги, родной, беги! Проказа тут!

Сама уже не понимает, что говорит. У неё, видать, от страха кукуха совсем съехала — раз с оленем разговоры ведёт.

Бежала она долго, пока силы не кончились. Уже стемнело совсем, луна вылезла из-за туч, всё вокруг серебром облила. Бабка присела на бревно, отдышаться. Вокруг тишина — только сверчки да где-то далеко ветер в трубах воет.

— Ушла, — шепчет. — Кажись, ушла.

И тут — хруст. Сзади. Ветка под чьей-то ногой сломалась.

Бабка медленно обернулась. И видит — на пеньке, в трёх шагах, сидит пирог. Весь в крови, глаза горят, рот перемазан. Смотрит на неё, ухмыляется.

— Не убежишь, бабка, — говорит. — Конец тебе.

Что было дальше — никто не знает. Говорят, бабка не выжила. А пирог тот, странная тварь, всё росла и росла. Теперь его видели у заброшенного строительного комплекса — там, где бетонные коробки недостроенных высоток. Только он уже не маленький. Он теперь как тефтелина огромная, с рожей страшной, катается по развалинам, хрустит костями, на скитальцев охотится.

Скоморох клялся, что сам видел издалека. Говорит: «Лежит на бетонной плите, греется на солнце, а рядом — человеческие ботинки. Одни. Без ног».

Вот такая история, скиталец. В Секторе не только гемолоты да мозголомы опасны. Иногда пирог, испечённый из радиоактивного зерна, может стать твоей последней ужиной.

Так что если увидишь где-то на столе румяный пирог — не торопись его пробовать. А то вдруг он тебя сожрёт?

Школа

Слышал когда-нибудь, как в Секторе шепчет бетон? Нет? Значит, не заходил в старую школу на юго-востоке, за Ржавым ручьём. А я был. Один раз. И больше не сунусь.

Мне эту историю рассказывал скиталец по прозвищу Кирпич. Крепкий мужик, бывший сапёр. Его даже гемолоты боялись — потому что он улыбался, когда шёл на них. Но после той школы он улыбаться разучился. Сидел у меня в баре, пил в себя, как в бездонную бочку, и трясся. И вот что он мне рассказал.

Собралась их группа из четверых: сам Кирпич, тощий и злой как шершень Брык, молчун по кличке Немой (он и правда слова не вымолвил — языка у него не было, отрезали бандиты за долги), и девка по имени Лада. Лада была из новых — глаза горят, за пазухой амулет из вороньей лапы. Верила, что Сектор можно ублажить подношениями. Наивная дура.

Слух прошёл: на втором этаже той школы, в бывшем учительском кабинете, лежит артефакт «Журнал». Говорят, если в него записать имя любого мутанта или аномалии — та исчезнет. Раз — и нет. Хоть псов-мутантов, хоть мозголома. Мечта любого отряда, правда? Только цена… да какая цена, когда за спиной — твари, а патроны кончаются.

Дошли они до школы под вечер. Здание стояло серое, окна — как провалы глазниц, дверь главного входа вырвана с корнем. Внутри пахло не плесенью — тошнотворной сладостью, как если бы кто-то заварил чай из гнилых цветов и забыл его на месяц.

— Везде здесь Шушукальщики, — сказал Брык, почесав затылок. — Чуешь? Пыль в воздухе дрожит.

Кирпич достал детектор аномалий. Тот молчал. Плохой знак — значит, тут не радиация и не гравиконцентраты. Тут что-то другое.

Они пошли по коридору первого этажа. Пол под ногами хрустел — не стеклом, не щепками. Мелом. Будто сотни детей одновременно водили мелом по полу, стирая в пыль свои имена.

Первый Шушукальщик напал, когда они свернули к лестнице на второй этаж.

Он не имел тела. Кирпич описывал его как сгусток тьмы, который дышит. Он не летал — он был везде сразу. И он не шептал в уши — он кричал прямо в сердце.

Сначала у Брыка подкосились ноги. Он упал на четвереньки и заорал — не от боли, а от того, что его заставили почувствовать чужую смерть. Не свою вину. Нет. Саму смерть. Так, будто ему в череп воткнули иглу и влили ледяной ужас того момента, когда человек понимает: «всё, конец». Брык корчился и выл голосом, которого у него отродясь не было — тонким, детским.

Немой, у которого и так языка не было, вдруг перестал слышать. Вообще. Полная тишина. Он открывал рот, хватал воздух, а мир для него превратился в немое кино, где мебель пляшет, а товарищи бьются в конвульсиях. Он начал биться головой о стену — просто чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой ватной пустоты.

Лада упала на колени и начала быстро-быстро креститься, хотя, по её словам, в бога не верила. Но Шушукальщик не слушал молитвы. Он просто вынул из неё все эмоции. Она не плакала, не кричала. Она сидела с пустым лицом и смотрела в одну точку, как кукла, у которой вынули механизм.

А Кирпича Шушукальщик заставил считать. Бесконечно. Один, два, три, четыре, пять — и на пятом сознание делало кульбит. Кирпич забывал, с чего начал, и снова: раз, два, три… Он понимал, что это ловушка. Если он не досчитает до ста — не важно, до чего — он останется здесь навсегда, вечным счётчиком в этом коридоре.

Он попробовал считать через раз: один — пропуск — три — пропуск — пять. Не помогло. Сбивался. Тогда он начал считать удары собственного сердца. Бух-бух — раз-два. Бух-бух-бух — три-четыре-пять. И на пятом ударе сердце пропускало такт — от страха. И снова сброс.

И тут доска слетела со стены и чиркнула его по затылку. Кровь потекла тёплая, липкая. Боль была чёткой, как удар линейкой по пальцам. И Кирпич вдруг понял: боль не сбрасывает счёт. Боль — это якорь.

Он начал считать по каплям крови, стекающим по шее. Кап — раз, кап-кап — два-три. Ступнями по полу: шаг — четыре, шаг — пять. Он привязал счёт к телу, к железу, к реальности. Шушукальщик пытался сбить, подсовывал образы, заставлял забыть цифру, но Кирпич сжимал автомат так, что костяшки хрустели, и твердил:

— Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть…

На тридцать третьем Шушукальщик отступил. Не исчез — просто сделал шаг назад, в стену, будто понял, что этот не сломается. Ему стало скучно. Или больно. Или он просто потерял интерес — кто ж разберёт эту тварь.

Кирпич поднял Брыка, тот ещё трясся. Лада не реагировала — её пришлось волочь на плече. Немой сам встал, но пальцами показывал: «Уходим. Немедленно».

— Бежим наверх, — прохрипел Кирпич. — И без остановок.

Они выскочили на второй этаж. Коридор здесь был уже, стены ободраны, вместо ламп — чёрные дыры. И воздух — густой, как кисель. Лада вдруг остановилась, вытащила из-за пазухи «Скребуна». Самодельная штуковина: старая мышеловка, внутрь которой впаян рентгеновский детектор, а сверху — стрелка от компаса, которая дёргалась как бешеная. Скребун не пищал, он скрёб — тонко, противно, будто ногтями по стеклу. Чем ближе аномалия, тем громче.

— Стойте, — прошептала она. — Тут их три.

Она повела рукой. Скребун заскрёб отчаянно, когда она указала на середину коридора. Там, в полуметре от пола, висела мутная «Слеза» — аномалия, которая сжимает тело в гармошку, если шагнуть внутрь. Вторая — у самого потолка — тянулась длинной нитью, почти невидимой. «Нить-паутина»: дотронешься — и она обмотает горло, затянется удавкой. Третья — прямо у двери учительского кабинета — переливалась маслянистой плёнкой. «Зеркало». Говорят, если в неё войти, выйдешь из той же аномалии, но без кожи. Или без лица.

— Я проведу, — сказала Лада. — Шаг в шаг.

Она пошла приставным шагом, приседая, обходя «Слезу» слева, подныривая под «Нить», и наконец замерла перед «Зеркалом». Лада достала из кармана горсть старых гаек, кинула одну в «Зеркало». Аномалия на миг разверзлась, гайка исчезла, а через секунду выпала из потолка — сплющенная в лепёшку.

— Есть проход справа, впритирку к косяку, — сказала Лада. — Только очень быстро.

Она рванула первой, проскочила. Кирпич за ней, Брык следом. Затхлый воздух ударил в нос, и они оказались внутри.

Учительский кабинет был не таким, как остальные классы. Стены здесь покрывали стеклянные панели с намертво приклеенными детскими рисунками. Рисунки были все на один сюжет: человек без лица стоит у школьной доски. И под каждым — одна и та же подпись: «Мой учитель». Но учителя на рисунке не было — только доска, мел и человек-тень.

На столе, заваленном осыпавшейся штукатуркой, лежал Журнал.

Он был не бумажный. Переплёт — из чёрной, чешуйчатой кожи, которая дышала. Кирпич поклялся, что видел, как чешуйки приподнимались и опускались, будто у спящего зверя. Углы журнала были окованы ржавым, но острым металлом, а по обрезу страниц тянулась тусклая золотая полоса, которая мерцала в такт его дыханию. Но главное — на обложке не было названия. Вместо него — глубокая вмятина, похожая на отпечаток маленькой ладони. Ладони с четырьмя пальцами.

Лада потянулась к журналу. Скребун на её поясе взвыл так, что Кирпичу показалось — уши закровоточат.

— Не бери, — сказал он.

Но Лада уже взяла.

И в этот момент дверь захлопнулась сама собой.

— Лада! — заорал Кирпич.

Он ударил ногой — дверь не поддалась. Попробовал выстрелить — пули отскакивали, как от бетона. А за дверью началось… не крики. Кирпич сказал, что это был шелест страниц. Сотен страниц. Которые перелистывались с огромной скоростью. И голос — не мужской, не женский, будто само здание говорило — произнёс:

— «Лада. Причина выбытия: невнимательность. Комментарий: захотела записать чужих — забыла, что её имя уже есть в списке».

И всё стихло.

Кирпич и Брык выбили дверь только через полчаса, когда Шушукальщики отступили. Внутри никого не было. «Журнал» лежал на столе, раскрытый на чистой странице. А на полу — аккуратно сложенная одежда Лады. И её амулет из вороньей лапы. И больше ничего.

Они ушли оттуда. Брык через неделю повесился — говорили, что ночью его будил чужой шёпот и шевелил мебель в комнате. А Кирпич с тех пор обходит школы стороной. Даже детские сады. Даже если там хабар горой.

— Слушай, Кирпич, — спросил я, наливая ему ещё. — А что бы ты записал в тот журнал, если бы мог?

Он поднял на меня глаза. Красные, сухие.

— Да ничего бы не записал. Лучше бы вообще не знал о нём.

Вот такая история, скиталец. Так что если увидишь школу в Секторе — не заходи. Не слушай шёпот. Не верь, что артефакт стоит жизни. Потому что Шушукальщик может говорить голосом твоей матери, а Скользящий двигается быстрее, чем ты успеваешь нажать на курок.

И помни: в том журнале уже есть много имён. Не стоит беспокоить школу.

Поезд в никуда.

Подвигай стакан ближе, скиталец. За окном как раз темень сгущается, самое время для историй, от которых кровь в жилах стынет. Слыхал ли ты когда-нибудь про старое железнодорожное депо на самой границе с Тёмным лесом? Место гиблое, ржавое. Рельсы там давно узлом скрутило, шпалы мхом заросли, а между путями ядовитая трава по пояс стоит. Искатели туда редко суются — ловить нечего. Но есть про то депо одна байка... Про полночный состав.

Приходил ко мне недели две назад один скиталец. Костылём кличут. Мужик крепкий, тёртый, пол-Сектора на своих двоих исходил. Да только пришёл он ко мне не как обычно — с гордым видом и полным рюкзаком диковин, а бледный, будто всю кровь из него выкачали. Руки дрожат, стакан удержать не может. Я ему спирта плеснул, дождался, пока дыхание выровняется, и тогда он заговорил.

В ходке было их трое: сам Костыль, напарник его давний — Седой, и молодой парень, отчаянный, по кличке Вьюн. Набрали хабара знатного в глубинах, шли довольные, к бару пробивались через те самые заброшенные пути депо. Время — глухая ночь. И тут Сектор решил показать, кто здесь хозяин.

Земля под ногами вздрогнула, воздух стал тяжёлым, липким, а на горизонте небо налилось таким багрово-черным цветом, что сразу всё понятно стало. Волна. Да не простая, а такая, что и бетонные стены не всякий раз спасают. До укрытия нормального — километра три бегом, не успеть. Вокруг одни ржавые ангары, прогнившие вагоны да перекошенные платформы, которые от лучевого удара защитят не лучше, чем марля от дождя.

Паника — штука страшная. Вьюн сразу побелел, Седой начал крутить головой, будто зверь, загнанный в капкан. И вдруг, сквозь нарастающий рёв Волны, они слышат... гудок. Тяжёлый, утробный, металлический. Такой, что внутри всё похолодело. По старым, вросшим в землю путям, прямо к платформе подкатывает состав. Будто только что выехал из прошлого.

Черный, огромный локомотив, окутанный густым, неестественно холодным паром. Окна вагонов тускло светятся изнутри тёплым, уютным желтоватым светом. И тишина вокруг него неправильная — Волна ревёт, деревья от ветра ломаются, а у поезда — ни звука, только пар шипит. И двери пассажирского вагона медленно, приглашающе так, открываются.

Седой с Вьюном, не помня себя от ужаса перед надвигающимся малиновым заревом Волны, ломанулись туда. Для них это был единственный шанс. Спасение. Кокон, который укроет от безумия Сектора. Вьюн первым вскочил на подножку. За ним Седой.

— Костыль, быстрее, прыгай! — заорал Седой уже с подножки.

Костыль рванул за ними, добежал до тамбура, уже схватился за холодный поручень... и вдруг почувствовал, как пальцы начали неметь. Не от холода. Будто сама плоть медленно превращалась в ржавое железо. Он машинально поднял глаза и заглянул через маленькое стекло двери.

Там не было спасения. Внутри всё выглядело слишком правильно: бархатные сиденья, латунные светильники, ковровые дорожки. На местах сидели люди. Много. Скитальцы, военные, учёные, даже дети. Все неподвижные, только лица у них были серые, восковые, а глаза — пустые, затянутые белесой плёнкой, как у дохлой рыбы. И все они смотрели в одну точку перед собой. Никто не моргал, никто не дышал. В дальнем конце вагона стоял проводник в засаленной фуражке. Он повернул к Костылю голову, и под козырьком вместо лица оказалась сплошная чёрная пустота - густая, живая.

И вдруг… Среди пассажиров Костыль увидел человека – борода, потрёпанная куртка, шрам через всю щёку. Он узнал его сразу. Хромой. Старый скиталец. Его ещё семь лет назад всем лагерем похоронили. Говорили – Волна накрыла.

Хромой очень медленно повернул голову. Посмотрел прямо на Костыля. И одними губами прошептал:

— Не…заходи…

В этот же миг с диким криком Костыль рванул руку обратно, с мясом содрав кожу на ладони, и покатился кубарем по гравию, прочь от поезда. В ту же секунду двери с шипением захлопнулись. Поезд тронулся. Тихо, без стука колёс, он просто растворился в набегающем багровом тумане Волны, унося Седого и Вьюна туда, откуда дорог назад нет.

Костылю повезло. Он чудом выжил — скатился в глубокую смотровую яму под тепловозом, накрылся с головой старым свинцовым листом и всю Волну молился так, как никогда в жизни. Обгорел, до сих пор кровью кашляет, но живой. К утру выполз — на путях ни следа, только камни оплавились там, где состав стоял.

И ещё… Уже уходя, Костыль случайно заметил под сапогом билет. Пожелтевший, старый, без даты, без станции назначения, только одно слово: «В один конец».

Костыль тогда поднял на меня глаза и тихо спросил:

— Бармен… скажи честно… Как думаешь, они всё еще едут?

Я тогда ему ничего не ответил. Да и сейчас бы не ответил. Потому что не знаю.

Вот такая история скиталец. Запомни одну вещь. Сектор — он ведь как хищник. Он прекрасно знает наши страхи и бьёт в самый уязвимый момент. Когда смерть прижимает тебя к стене, и кажется, что выхода нет, Сектор подсунет тебе самую красивую, самую лёгкую лазейку. Гостеприимно откроет двери, поманит теплом. Поэтому иногда лучше встретить Волну на ногах, лицом к лицу, имея хотя бы призрачный шанс выстоять, чем от страха прыгнуть в тёплый вагон, который уже никогда не остановится.

Капкан для контрабандиста

Подвигай стакан ближе, скиталец. Глотай, не стесняйся. История у меня сегодня про человека, который ближе всех подобрался к своей мечте. Да только Сектор — он ведь не просто кусок отравленной земли с развалинами. Он живой. И свои главные секреты бережёт пуще любого военного на блокпосту.

Слыхал про скитальца по кличке Флинт? Промышлял он тут контрабандой. Если кому надо было весточку за периметр передать, ценную диковину торгашам на Большую землю сбыть или снарягу редкую в Сектор протащить — это всё к Флинту. Зарабатывал он знатно, да только в Секторе оставаться не планировал. У него мечта была — простая, человеческая.

Рассказывал при мне не раз за этим самым столиком:

— Накоплю нужную сумму, выберусь отсюда навсегда. Вернусь к Кате своей, уедем за границу, купим домик у самого моря… Будем лежать на тёплом песке и вообще ни о чём не думать.

Наивная мечта для наших мест, но вполне реальная. Флинт дело своё знал. Только вот Сектор — штука прожорливая: сколько бы ты ни зарабатывал, большая часть денег уходит на патроны, медицину, броник да новую хавку, чтобы просто дожить до следующего утра.

И вот однажды приходит Флинт в бар — прямо-таки сияет весь, как новенький медяк. Подсаживается и рассказывает: вышли на него люди серьёзные с той стороны. Сказали, если достанет им особые диковины, что водятся только далеко на севере Сектора, заплатят столько, что на три домика у моря хватит. И даже аванс солидный уже отвалили.

Флинт тогда от радости всем скитальцам в зале выпивку за свой счёт заказал. Похаживал, смеялся, рот до ушей:

— Всё, мужики! Это мои последние дни в этой гнилой дыре! Скоро заживу!

Снарядился он и ушёл на север. Не было его неделю. Вернулся — смотреть страшно: куртка в клочья, лицо в садинах, уставший, едва ноги волочит. Но глаза… глаза горят! Понял я сразу: добился своего, чёрт упрямый. Достал-таки эти редкие диковины.

Я ему налил стопарь, закуски хорошей нарезал. Он поблагодарил, опрокинул стакан и шепчет:

— Всё, бармен. Всё у меня за пазухой. Осталось только за периметр перебраться.

Один день он у меня в ночлежке отсыпался, набирался сил, а наутро собрал пожитки и двинул на юг.

Добрёл он до полуразрушенной деревушки неподалёку от границы. Там у него старый схрон был. Вскрыл, забросил остатки вещей в рюкзак и на карачках пополз к первому кольцу окружения.

Достал бинокль, оценивает обстановку: на вышках военные, патрули ходят. Дождался, пока стемнеет, и пополз к колючей проволоке. Там озеро небольшое было, прямо под периметром. Флинт не долго думая — бултых в воду и вплавь. Вылез на другом берегу мокрый до нитки, зубы от холода стучат, но ему плевать. Не привыкать через кордоны лазать, главное — мечта греет.

Слегка перевёл дух и побрёл к второму заслону. А там — бетонная стена четырёхметровая, сглаженная, сверху шипы. Достал Флинт снова бинокль, глянул на КПП и губу прикусил: на посту народу — не протолкнуться. Видимо, пополнение приехало или начальство с проверкой из штаба. Стынуть в кустах нельзя — утренний патруль с собаками быстро срисует.

Сердце у Флинта в груди колотится, аж в ушах звенят удары, адреналин в кровь хлынул! Понял он — надо рисковать, до свободы рукой подать!

Достаёт из подсумка гранату, выдёргивает чеку и с размаху швыряет её как можно дальше влево, в противоположную сторону от водосточной трубы, что в стене темнела.

БА-БАХ! Грохот, вспышка, сирены завыли, на посту паника, вопли, выстрелы в темноту! Военные рванули к месту взрыва, и никто не заметил, как тень Флинта юркнула в грязную водосточную трубу. Прополз он по нечистотам и через час уже вылез с той стороны стены — за периметром Сектора!

Выбрался Флинт в чистый лес. Воздух другой — не воняет гнилью и озоном, обычные сосны шумят. На душе у него такое счастье расцвело, что запеть на весь лес хотелось! Идёт по тропинке к приграничной деревне, чтобы на автобус сесть, а перед глазами уже картинка: песчаный пляж, тёплые волны и Катя в белом платье…

И тут… Чем дальше он уходит от границы Сектора, тем тяжелее становятся ноги. Словно к берцам по пуду свинца привязали. В ушах зашумело, во рту появился тошнотворный металлический привкус, а в глазах быстро-быстро начала сгущаться тьма.

Флинт обернулся. Там, где должна быть граница, в воздухе висела тонкая, почти незаметная рябь, как марево над раскалённым асфальтом. Он замер и рухнул лицом в мох, а после отключился.

Очнулся уже под знаком старой просёлочной дороги. Вокруг снова серые деревья Сектора. Сначала решил — заблудился. Потом увидел рюкзак. Все диковины на месте. И только тогда понял: он опять внутри.

Возле места, где его выбросило, лежал гладкий валун. На нём было выцарапано:

I

Флинт решил, что ошибся маршрутом. Снова прошёл кордон. Снова выбрался наружу. На этот раз успел пройти километров десять. Даже поймал попутку. Водитель спрашивает:

— Ты чего такой бледный?

Флинт улыбается:

— Домой еду...

Через минуту всё темнеет.

Очнулся он на том же месте, под тем же знаком. Рюкзак на месте. Диковины — все до одной.

Рядом — новый валун. И на нём уже выцарапано:

II

Теперь Флинт ищет причину. Оставляет автомат и броню. Не помогает.

Снова возвращается.

А на валуне уже III.

Решается оставить деньги и нож.

Вновь возвращается.

Валун уже с цифрой IV.

Флинт долго сидит возле схрона. Потом медленно достаёт контейнер с диковинами. Долго смотрит, как внутри них переливается мутный свет. Закрывает. Закапывает обратно.

И говорит тихо, в пустоту:

— Прости...

После этого выходит за периметр. И спокойно проходит весь путь. Никакой слабости. Никакой тьмы.

Он встречает их за границей. Они смотрят на пустые руки.

— Где товар? — спрашивает один.

Флинт молчит.

Они переглядываются. Тот же голос, без злобы, скорее устало:

— Значит, не ты первый...

Один из них достал сигарету.

Закурил.

Потом сказал:

— Если всё-таки придумаешь, как вынести... мы будем ждать.

Разворачиваются и уходят.

Теперь Флинт снова в Секторе. Зарабатывает обычным хабаром. Но иногда, поздно вечером, его можно встретить возле старого дерева. Он сидит молча. Перед ним выкопанная яма. В руках — одна из тех северных диковин. Он долго смотрит, как внутри неё медленно переливается мутный свет. Потом осторожно кладёт обратно. Засыпает землёй. Закуривает. И сидит до темноты.

— Знаешь, скиталец... Люди думают, что из Сектора не выпускают кордоны да автоматы. Брехня это. Самые крепкие капканы человек сам у себя на плечах таскает.

— Выпей за Флинта.

И не дай бог тебе когда-нибудь выбирать между мечтой и тем, что уже держишь в руках.

Сирена

Слыхал, скиталец, как воет сирена перед Волной? Конечно слыхал. Если хоть пару месяцев тут проторчал и до сих пор сидишь передо мной живой — значит, звук этот знаешь хорошо.

Мерзкий он. Вроде обычная тревога, железный вой, ничего особенного, а только услышишь его в Секторе — кишки сами в узел завязываются. Потому что понимаешь: всё, бросай хабар, бросай жратву, хоть штаны на ходу теряй — ищи бетон потолще и молись, чтобы убежище не оказалось могилой.

Обычно всё просто. Завыла сирена, потом небо краснеет, приходит Волна, а когда заканчивается — сирена замолкает.

Обычно.

Вот только иногда она не замолкает. И тогда, скиталец, лучше тебе оказаться очень далеко.

Мне про один такой случай рассказал мужик по кличке Кабан. Не потому что жирный — наоборот, сухой был, жилистый. Просто когда стрелять начинал, пёр вперёд так, будто у него вместо головы железная плита. До той истории, по крайней мере.

Было это года два назад. Может, три. С датами тут сам знаешь как: сегодня воскресенье, завтра Волна прошла — и уже не помнишь, какой месяц на дворе.

Стояло тогда небольшое поселение возле старой автобазы. Место удобное: с одной стороны бетонный забор, с другой — ангары, под одним из них хороший подвал сохранился. Торгаш там сидел, лекарь какой-никакой был, ночлежка, генератор даже рабочий. Народу человек сорок постоянно жило. Для Сектора — почти город.

Кабан туда с группой пришёл после ходки. Вместе с ним были Клещ, Рыба и молодой пацан по прозвищу Стриж. Хабара набрали нормально, решили пару дней пожить по-человечески: помыться, пожрать горячего, водки выпить.

Как раз вечером сирена и завыла. Сначала никто даже не дёрнулся. Ну завыла и завыла, дело привычное. Торгаш лавку закрыл, часовые с вышек спустились, скитальцы потянулись в подвал. Кто рюкзаки тащит, кто ящики с патронами, кто уже пьяный и матерится, что Волна ему карты испортила.

Кабан рассказывал, там один дед был, Глухарём звали. Старый уже, седой весь. Он под сирену ещё умудрялся консерву доедать.

— Чего бежать? — говорит. — Она без нас не начнётся, что ли?

Его чуть ли не пинками вниз загнали.

Забились в подвал, дверь закрыли, ждут. Минут через десять пришла Волна. Стены заходили ходуном, с потолка пыль посыпалась, лампочки мигали. За бетонной дверью такое творилось, будто сам воздух снаружи в мясорубке перемалывали.

Кто первый раз такое переживал — крестились. Кто не первый — просто молчали.

Стриж, пацан тот, ещё шутить пытался:

— Может, после Волны возле автобазы артефактов насыпет, утром озолотимся.

Клещ ему отвечает:

— Ага. Тебе прямо в карманы насыпет. Только выйди сразу, как дверь откроют.

Посмеялись. Чего ещё делать?

Минут сорок колбасило. Потом постепенно всё стихло. Воздух успокоился, гул ушёл, лампочка перестала дрожать. Все сидят, прислушиваются, и тут кто-то говорит:

— А сирена-то чего?

Все разом замолчали.

Потому что она продолжала выть.

Волны уже нет, а сирена орёт. Протяжно, с короткими паузами, будто где-то в темноте огромная железная тварь набирает воздух и снова начинает голосить.

Причём раньше звук шёл вроде со стороны старой пожарной вышки, где ещё до Сектора громкоговоритель стоял. А теперь хрен поймёшь — будто сразу со всех сторон.

— Заело, — сказал кто-то. — После Волны электронику покорёжило.

Нормальное объяснение. Удобное. Люди вообще любят удобные объяснения — с ними спится лучше.

Посидели ещё минут десять. Сирена не стихает. Старший поселения, мужик по кличке Молот, решил отправить двоих наверх проверить фон и осмотреться. Кабан с Клещом пошли.

Поднялись по лестнице, приоткрыли дверь. Снаружи — обычное послеволновое дерьмо: небо серое, запах озона такой, что язык щиплет, на земле мелкая пыль блестит, у одного ангара половину крыши сорвало. Но тихо.

Если не считать сирены.

Клещ достал детектор, посмотрел на показания.

— Терпимо.

Вышли наружу, огляделись, и тут Кабан понял одну странность.

На пожарной вышке громкоговорителя не было. Вообще. Труба торчит, крепления ржавые, а самой сирены нет.

— Может, с блокпоста? — спросил Клещ.

— До блокпоста километров пятнадцать.

А вой будто прямо над головой.

Клещ тогда ещё усмехнулся:

— Ну, значит, Сектор нам музыку включил.

Спустились обратно. Сказали, что фон терпимый, Волна ушла. Народ начал выходить: кто курить, кто ущерб считать, кто искать, что Волной принесло. А сирена всё орёт.

Прошёл час, потом второй. К ней даже привыкать начали. Знаешь, человек ко всему привыкает. Даже если рядом труп лежит — через пару часов уже перестаёшь на него смотреть.

А потом часовой увидел собак.

Стая шла со стороны лесополосы. Голов двадцать. Не бегут, не мечутся — просто идут, и все в одну сторону. Прямо к автобазе.

Подняли тревогу. Скитальцы разобрали стволы, заняли стену. Собаки подошли метров на сто и вдруг сорвались разом.

Первую стаю положили быстро. Патронов не жалели. Кабан говорил, минут пять стрельбы — и всё: туши под забором, у людей пара царапин да один укушенный.

— Ну и чего? — кричит кто-то. — Обед сам пришёл!

Опять смеются.

А сирена воет.

Через двадцать минут пришли новые. Только уже не собаки.

Клопы. Большие, раздутые, панцирные. Штук десять. Ползут прямо через пустырь, будто знают, куда им надо. Потом из-за гаражей гемолот показался. За ним второй. Потом третий.

Молот тогда перестал смеяться.

— Всем по местам! Патроны считать! В одиночку за стену не лезть!

Начали стрелять. Клопы лопались под пулями, брызгали какой-то жёлтой дрянью. Один гемолот до стены добрался, скиталец сверху высунулся — тварь щупальцем за шею поймала и стащила вниз. Тот только заорать успел.

Кабан с Клещом потом по гемолоту почти два магазина высадили, пока он человека жрал.

И всё это время сирена продолжала орать.

Вот тогда впервые кто-то и сказал:

— Они на звук идут.

Все услышали. Но никто отвечать не стал, потому что мысль неприятная.

Молот отправил троих искать источник. Пошли по территории: к пожарной вышке, административному корпусу, генераторной. Проверяли старые столбы, динамики, ржавые щитки — ничего.

А звук будто издевался. Стоишь у ангара — кажется, сирена за ангаром. Обходишь — она уже у тебя за спиной. Идёшь туда — теперь сверху.

Один из тех троих психанул и начал стрелять по столбам.

— Заткнись! Заткнись, сука!

Магазин высадил.

Сирена даже не дрогнула.

А потом из канавы на него прыгнула какая-то мелкая тварь и горло разорвала.

К вечеру автобаза уже была окружена. Кабан говорил, такого количества тварей в одном месте никогда не видел. Собаки, клопы, гемолоты, прыгуны. Какие-то уроды из леса вылезли, которых он вообще раньше не встречал.

И даже между собой почти не дрались.

Вот что самое поганое.

Обычно тварь тварь жрёт только в путь. Собака на клопа кинется, гемолот пса схватит — нормальное дело. А тут нет. Все прут к людям.

Словно у них одна мысль в башке.

Молот приказал отходить в центральный ангар. Там стены толстые, окна заложены кирпичом. Из старых машин соорудили коридор, пулемёт поставили. Народу к тому времени осталось человек тридцать, может, меньше.

Сирена всё выла.

Стриж сидел рядом с Кабаном, патроны в магазины забивал, руки тряслись.

— Кабан, — спрашивает, — она чего хочет?

— Кто?

— Сирена.

— Железка ничего не хочет.

Стриж посмотрел на него.

— А если это не железка?

Кабан говорил, хотел его послать, да не успел. На ворота прыгун налетел. Потом второй. Началось.

Часа два они держались. Может, три — там уже времени никто не считал. Стреляли, пока стволы горячими не стали, оттаскивали раненых, таскали патроны. Когда закончились гранаты, начали бутылки с бензином кидать.

Горела вся автобаза. Горели твари. Горели люди.

А сирену всё равно было слышно поверх стрельбы и криков.

Клеща гемолот забрал прямо возле входа. Он успел Кабану автомат кинуть и заорал:

— Не лезь, блядь!

А потом его потащили в дым.

Стриж погиб чуть позже. Патроны кончились, он из ангара выскочил с топором, потому что одна из собак внутрь прорвалась. Собаку он зарубил, а вторая ему живот вскрыла.

Кабан потом рассказывал: пацан ещё минут пять жив был. Лежал у стены, смотрел в потолок и всё повторял:

— Я домой хотел. Я домой хотел.

Что ты ему скажешь?

Ничего.

К утру осталось семеро: Молот, Кабан, Глухарь, тот старик, лекарь и ещё трое.

Снаружи тварей — море. Внутри патронов почти нет.

И тут Глухарь вдруг засмеялся. Вот просто сидит весь в крови, одна рука перевязана, и смеётся.

Молот на него:

— Ты чего, дед?

А тот говорит:

— Понял я.

— Что понял?

Глухарь пальцем вверх показывает, туда, откуда всё ещё доносится вой.

— Она не нас предупреждает.

Никто не понял.

— Перед Волной сирена нас предупреждает, — говорит дед. — А после...

Он посмотрел на двери, за которыми твари уже скреблись по металлу.

— После она предупреждает их.

Молот матернулся.

— Чего ты несёшь?

А Глухарь отвечает:

— Мы тут расплодились. Сорок человек. Генератор. Торговля. Стены построили. Уже жить начали, как будто место наше.

Он усмехнулся.

— Вот Сектор и заметил.

И тут двери ангара прогнулись внутрь.

Раз.

Другой.

Твари ломились.

Глухарь поднялся, проверил автомат. В магазине осталось три патрона.

— Ну, значит, лечит.

— Что лечит? — спросил Кабан.

Дед посмотрел на него.

— Себя.

Дверь сорвало.

Дальше Кабан помнил всё кусками: мордой в кровь, выстрелы, крик лекаря. Молот стреляет из пистолета почти в упор. Глухарь куда-то исчезает в свалке тел. Прыгун носится по ангару. Кто-то горит.

Кабан забился между старым автобусом и стеной, потому что автомат заклинило. Потом нашёл рядом обрез. Один патрон. Выстрелил собаке в пасть, потом ножом добил другую, а дальше уже просто руками.

Говорит, в какой-то момент вообще ничего не соображал. Только бил всё, что двигалось.

А потом стало тихо.

Вот прямо разом.

Кабан сперва решил, что оглох. Стоит на коленях, в руках нож, перед ним какая-то тварь дёргается. Кровь по полу течёт, дым висит под потолком, пожар потрескивает.

И тишина.

Сирена замолчала.

Кабан потом минут пять боялся пошевелиться. Думал — сейчас опять завоет.

Не завыла.

Он обошёл автобазу. Живых людей не нашёл вообще. Из тварей тоже. Только трупы. Сотни, наверное. Некоторые прямо у забора лежали, другие друг на друге, будто целый лес сюда пришёл и сдох.

А Кабан остался один.

Почему сирена посчитала его победителем — хрен знает. Может, ей всё равно было, кто останется. Человек, собака, гемолот.

Главное — чтобы кто-нибудь остался.

К вечеру Кабан ушёл оттуда. Когда до меня добрался, неделю почти не разговаривал. Сидел в углу, пил, спал по часу. Каждый раз просыпался, когда кто-нибудь кружку по стойке протащит. Говорил, звук похож.

Я тогда эту историю выслушал, да особо не поверил. Мало ли что человеку после такого привидится.

А потом начали другие рассказывать.

На станции после Волны сирена не стихла. Через ночь туда пришли твари. Из двадцати двух человек выжил один.

В лагере возле карьера — то же самое. Сирена выла до утра. Когда последний скиталец умер, затихла.

На старой ферме как-то наоборот вышло. Люди отбились, перебили всё, что сбежалось, и сирена сразу умолкла.

Вот тогда уже начинаешь думать.

Может, и правда Сектор живой. Не в смысле ходит там где-то огромная башка под землёй и думает: «А дай-ка я скитальцев пожру».

Нет. Проще.

Организм тоже ведь не думает, когда занозу гноем выталкивает. И температура у тебя не спрашивает, хочется тебе сорок градусов или нет. Просто тело понимает — внутри что-то чужое, и пытается от этого избавиться.

А мы чего? Пришли. Поселения строим, заборы ставим, дороги протаптываем, диковины растаскиваем, тварей отстреливаем, землю роем.

Может, для Сектора мы и есть зараза.

Опухоль.

Мелкая сначала. Потом растёт.

А когда слишком много нас в одном месте собирается, он включает сирену и зовёт своих санитаров.

Такие дела, скиталец.

Так что запомни: если Волна прошла, небо успокоилось, а сирена всё ещё воет — не радуйся, что пережил самое страшное. Самое страшное только начинается.

И главное — не беги туда, где люди.

Потому что именно туда они и придут.

Все.

До последней твари.

А сирена будет выть, пока кто-нибудь один не останется.

И вот тогда она заткнётся.