Баланс сил

Баланс сил

ЧАСТЬ 1. ТЕНЬ НАД ПРУДОМ

Заброшенный пруд я нашла ещё месяц назад, случайно, петляя в поисках короткой дороги. Место тихое, забытое — ни следов, ни звуков, которых стоило бы бояться. По крайней мере, так казалось тогда.

Дорога к нему заросла так сильно, что ветки старого малинника всю дорогу скребли по бортам моей старенькой «Нивы», издавая противный, режущий уши скрежет. Машина была моей верной спутницей в этом сошедшем с ума мире, но даже её выносливости едва хватило, чтобы преодолеть размытую лесную колею. Когда я наконец заглушила мотор, тишина навалилась сразу, густая, почти осязаемая. Я выключила фары, и мир вокруг мгновенно сузился до размеров лобового стекла, за которым стояла сплошная стена векового, глухого леса.

Я приехала сюда с одной целью — половить рыбу, немного отвлечься от вечного, выжигающего нервы напряжения, да и просто выдохнуть. В последние месяцы выживание превратилось в бесконечный бег по кругу, и эта ночь должна была стать моей личной передышкой. Тихой гаванью посреди хаоса.

Я глубоко натянула капюшон куртки, защищаясь от сырого ночного воздуха, и прислушалась к лесу. Ничего. Ни птиц, ни шелеста листвы. Вода в пруду стояла тяжёлой, чёрной гладью, в которой тонуло отражение бледной луны. Лишь изредка, где-то у самого камыша, лениво всплёскивала крупная рыба, пуская по воде едва заметные круги.

Этот звук убаюкивал. Я, стараясь не шуметь, устроилась поудобнее на валуне. С трудом удерживая зевок, уставилась на едва различимый в темноте поплавок. Тишина предательски усыпляла бдительность. Глаза неудержимо начали закрываться, как вдруг я почувствовала движение.

Оно было едва уловимым — словно заколыхался сам воздух, который секунду назад был абсолютно неподвижен. Волосы мгновенно встали дыбом. Сердце ухнуло куда-то в пятки, пропустив удар.

Это не те твари, что заполонили мир — те всегда хрипят, тяжело шаркают, ломают ветки или издают хоть какие-то звуки. От них всегда пахнет гнилью и мертвечиной за несколько метров. Здесь была лишь хищная, звенящая пустота, стремительно приближающаяся ко мне.

Развернуться я не успела.

Мощный удар в левое плечо сбил меня с ног, напрочь выбивая воздух из лёгких. С криком от резкой боли, упав с валуна, я инстинктивно перекатилась вбок. Тело среагировало раньше разума, и это спасло мне жизнь — в следующую секунду туда, где я только что сидела, с глухим стуком приземлилось что-то тяжёлое.

Чёрт, что это вообще такое?!

Выдох. Вдох. Адреналин обжигающим током ударил в виски, начисто стирая боль в плече. Пальцы на ощупь скользнули по ремню, выхватывая винтовку. Хватило бы и пистолета — но об этом я подумаю потом. Сейчас секунды решали всё.

В прицеле замерла тень. Сгусток яростного движения. Огромный силуэт на четырёх лапах, вздыбленный загривок, клочья облезлой шкуры. И глаза. Они не просто отражали редкий лунный свет, как у обычных зверей. Они горели изнутри тусклым, больным, фосфорным блеском, выжигая темноту.

Тварь зарычала. Понизу, глухо, со свистящим, булькающим клокотанием в изуродованном горле. Из пасти на траву капала густая слюна, слабо светящаяся в ночи.

Я сжала зубы, поймала точку между ушей зверя и плавно нажала на спуск.

Выстрел разорвал ночную глушь, эхом покатившись над чёрной гладью пруда. Отдача толкнула в плечо. Тяжёлое тело хищника дёрнулось в воздухе, словно наткнулось на невидимую стену, и грузно осело на примятую траву.

Несколько секунд я не опускала ствол, тяжело дыша и ловя мушкой малейшее движение туши. Но зверь был мёртв. Медленно, шаг за шагом, не убирая палец со спускового крючка, я начала подходить к поверженному врагу. Под сапогами тихо хрустела сырая трава. Ветра не было, вокруг снова воцарилась мёртвая тишина, но по моей спине пробежал ледяной, могильный холодок.

Стая. Всегда стая.

Почему он был один?

ЧАСТЬ 2. ЛИСИЙ ДАР

Тихий, почти вязкий воздух наполнял лес. Редкие порывы ветра шелестели верхушками деревьев, а где-то вдалеке раздавался глухой рёв.

Я замерла, прислушиваясь. Олень. Близко.

Сердце забилось быстрее.

В животе привычно заурчало от голода. Еды оставалось совсем мало, старые запасы подъедены, а выходить на промысел становилось труднее с каждой неделей. Приближалась зима, лес становился всё более чужим и опасным. И дело было не в холоде. Из-за расплодившихся мутантов, обычное зверье изменило повадки — днём всё живое забивалось в непроходимые чащи и выходило кормиться только глубокой ночью. Охотиться приходилось в темноте, на свой страх и риск, соревнуясь за добычу с тварями. Патроны нужно было беречь, каждый выстрел буквально стоил жизни. Ошибиться нельзя.

Я побежала вперёд, пробираясь между деревьями. Небо, ещё недавно раскрашенное багровыми полосами заката, темнело с пугающей скоростью.

«Успею», — самонадеянно подумала я, вскидывая винтовку. Налобный фонарик, да дрожащая красная точка коллиматора — вот и всё, что служило мне опорой в этой сгущающейся тьме.

Следы зверя выдавали направление: примятая трава, редкие клочки меха, лёгкий хруст веток впереди. Я замедлила шаг, переводя дыхание. Выжидать. Охота — не погоня.

Фигура оленя мелькнула в прицеле — неясный силуэт, сливающийся с наступающей тьмой. Мгновение, ровное дыхание… Выстрел эхом разнёсся по лесу. Олень вскинулся, прыгнул в сторону, скрылся в зарослях.

— Чёрт… — прошептала я. Минус один дефицитный патрон. Нужно обязательно найти оленя.

Слабый, тусклый луч фонарика едва пробивал темноту, выхватывая всего метр перед собой. Я поспешила вперёд, надеясь на удачу. Где-то здесь. Должен быть здесь. Круг за кругом, шаги всё быстрее, дыхание тяжелее. Лес будто насмехался, поглощая меня всё глубже в свою чёрную утробу.

«Ну не мог же он просто исчезнуть?!»

Упрямство заставило продолжить поиски, хотя зверь как сквозь землю провалился. Я пробежала ещё несколько метров и вдруг замерла.

Впереди, на поляне, темнел силуэт оленя. «Вот ты где, красавец» — подумала я, вскидывая винтовку. И тут я поняла — что-то было не так.

Олень стоял совершенно неподвижно, не прядал ушами, не вертел головой — будто из него разом вынули всё, что заставляет двигаться.

Что за… Я посмотрела туда, куда был прикован неподвижный взгляд жертвы. В темноте светились две точки — ровные, немигающие, будто кто-то зажёг два бледно-жёлтых огонька. Фосфоресцирующие глаза. Мутант. Смутные очертания огромной, ощетинившейся туши полностью сливались с ночью.

Пока морок держался на олене, тварь меня не замечала. Я была всего лишь тенью на краю его поля зрения — пока.

Сердце заколотилось чаще, отдаваясь в ушах. Тишина вокруг вдруг стала неправильной — ни шороха ветра, ни шелеста листвы, будто лес затаил дыхание вместе со мной.

Раздумывать было некогда.

Олень — это еда на неделю. Мутант, если доберётся до меня, — это конец всему. Я совместила красную точку коллиматора со светящимся призрачным глазом и нажала на спуск, не давая себе времени передумать.

Грохот разорвал тишину. Тварь взвыла — низко, утробно — и рухнула в кусты, ломая ветки...Тишина.

Хватка, державшая оленя, лопнула в тот же миг: он дёрнулся, будто очнувшись от кошмара, и одним прыжком исчез в темноте, только его и видели.

Я осталась одна на поляне с бешено колотящимся сердцем — без добычи.

Адреналин отхлынул разом, ноги вдруг стали ватными, колени задрожали так, что я не устояла и опустилась прямо в мокрую траву. Дыхание рвалось из груди короткими, неровными толчками.

«Отлично, — подумала я с горькой усмешкой. — Просто отлично. Два патрона и оба — впустую».

И тут я услышала шорох — осторожный, лёгкий. Я потянулась за ножом. Из темноты, неспешно, вышла… лиса. В зубах она тащила что-то тяжёлое. Гусь! Редкая, невероятная добыча.

Лисица остановилась в паре метров, положила птицу на землю и села, склонив голову набок. Мы смотрели друг на друга. Зверь изучающе взвешивал что-то в своей голове, а я не могла шевельнуться от изумления.

— Это... мне? — сорвался с губ шёпот.

Лиса моргнула, тряхнула головой и бесшумно растворилась между деревьями. Я осталась сидеть в траве, глядя то на упитанную птицу, то на пустую темноту. Осознанный ли это был жест или всего лишь инстинкт зверя — сейчас это было уже не важно.

Из глаз вдруг брызнули слёзы — то ли от пережитого страха, то ли от нежданного спасения.

Впервые за долгое время я плакала не от отчаяния.

ЧАСТЬ 3. ДОМИК ЗА РЕЧКОЙ.

Последний кусок лисьего гуся был съеден на днях. Вместе с остатками мяса ушло и относительное тепло — на лес стремительно навалилась зима.

Одной выживать в глуши — это каждый день балансировать над пропастью. Дров вокруг хватало, а вот заветный коробок со спичками опустел почти полностью. Оставалось всего три штуки. Без огня, в надвигающихся морозах, ловить было нечего. Это всё моя самонадеянность, плюс — обманувшая зажигалка — полная, но отказавшаяся работать.

Сидя у остывающей печки, я вспоминала последние недели. После той странной встречи на поляне, жизнь удивительным образом изменилась. Моя рыжая спасительница не ушла. Она стала регулярно приходить к моему жилищу, а позже — сопровождать на замерзающую речку ловить рыбу. Она только-только превращалась из неуклюже долговязого лисёнка в изящную Лисёну. Так я её, недолго думая, и назвала.

Я была беспредельно счастлива иметь такую компанию в этом суровом мире. Лисёна, несмотря на молодость, была невероятно умной и осторожной. Мы понимали друг друга без слов. Случалось, на берегу речки мы обе замирали, уловив чужой шаг и громкое дыхание, а затем синхронно, бесшумно отползали в кусты от очередного мутанта, завидевшего добычу. В такие минуты мы были на одной волне — две одинокие души, пытающиеся уцелеть. Ловлей занималась я и отдавала ей лучшую рыбу, чувствуя, как внутри оттаивает лед одиночества.

Но одной рыбой сыт не будешь, да и без костра её скоро придется грызть замороженной.

На вылазку я решилась глубокой ночью. Цель была безумной, но манящей — одинокий домик за рекой, чуть дальше нашего с лисой тайного места рыбалки. Последнюю неделю оттуда вовсю клубился печной дым, вызывая у меня острую зависть.

Обитатель дома явно не боялся зараженных — этим бездумным тварям было плевать на холод и жару, их гнал вперед только вечный, неистребимый голод. Но к обитаемому дому зараженные не совались — значит, там сидел кто-то по-настоящему опасный. Живой человек.

Но нынче человек человеку — волк.

Моя хвостатая спутница сейчас со мной не пошла — будто чувствовала, что я иду туда, где её звериная осторожность не поможет.

Скоро я добралась до самого узкого перехода через речку. Покрытая тонким, еще ненадежным льдом, вода зловеще чернела в тех местах, где течение было быстрым. Я замерла на берегу, до боли в глазах всматриваясь во тьму. Стоит ли соваться? Мало ли кто там греется у печи...

Погода начала стремительно портиться. Страх перед замерзанием перевесил. Я осторожно перебралась на другой берег, проскользнула к чужому деревянному заборчику и затаилась, пытаясь расслышать хоть что-то за шумом ветра. Как назло, с темного неба густо посыпал крупный, липкий снег, скрывая и без того размытые силуэты.

Я попыталась поудобнее перехватить винтовку, чтобы заглянуть в щель забора, и вдруг что-то больно ткнулось мне в правый висок. Из-за плотного капюшона я не могла определить, ствол это или лезвие ножа. Но хриплый мужской голос над самым ухом не оставил места для размышлений:

— Не дергайся.

От этого голоса по спине продрал мороз. Я медленно, сантиметр за сантиметром, подняла руки, удерживая винтовку за ремень. Ствол в висок давил уверенно.

— Оружие на землю. Давай, — скомандовал чужак.

Пришлось подчиниться. Винтовка глухо завалилась в свежий снег. Незнакомец чуть отступил, заставляя меня развернуться к нему спиной к забору. В тусклом свете из окна я разглядела его лицо — серые уставшие глаза, седая борода, но далеко не старик. В руках у него был старый, но ухоженный дробовик. Мужчина окинул меня быстрым, оценивающим взглядом. Он сразу понял, что перед ним не случайная бродяжка.

— Откуда ты? — спросил он, не опуская ствола, но уже без прежней хриплой злости.

— Мне нужны спички, — тихо, но твердо ответила я, кивнув на его дымящую трубу. — Зажигалка отказала, печь топить нечем. Замерзаю. Я пришла одна, без злых намерений.

Мужчина нахмурился, явно взвешивая, стоит ли верить ночной гостье. Палец его по-прежнему лежал на спусковом крючке. Ошибиться не хотелось ни ему, ни мне.

И в этот момент из темноты за его спиной бесшумно мелькнула рыжая тень. Лисёна всё-таки пришла.

Она замерла на границе света и тени, припав к лапам.

Мужчина машинально вскинул дробовик на движение.

Лиса стремительно метнулась в сторону, описала короткую дугу и снова исчезла в снежной пелене. Через мгновение рыжий силуэт мелькнул уже с другой стороны.

Этого мгновения оказалось достаточно. Я рухнула вниз, ухватила винтовку и вскинула её раньше, чем незнакомец снова успел повернуться ко мне.

— Только попробуй выстрелить! — выдохнула я. — Ты уже не успел.

Мужчина замер, так и не решившись нажать на спуск дробовика. Он медленно опустил ствол. Посмотрел на меня, затем на тяжело дышащую Лисёну, и на его изможденном лице появилось крайнее изумление без капли страха.

— Первый раз такое вижу... — пробормотал он, всё ещё разглядывая лису. — Ручная что ли?

Я не опустила прицел, но адреналин в крови начал понемногу улетучиваться. Метель над головами разыгрывалась не на шутку. Снег валил стеной.

— Ладно. «Заходите в дом», — глухо сказал мужчина, кивнув на светящееся окно. — Там и разберемся. А то все тут околеем.

На удивление, в доме пахло настоящим жилым теплом — сухими березовыми дровами и сушеными травами. Лисёна дальше порога не пошла — свернулась калачиком у двери, а я, прежде чем сесть, привычно огляделась.

Хозяин оказался запасливым — сразу видно — не временщик, из бывших военных или егерей, и руки у него явно росли откуда надо. Небольшое пространство было использовано до последнего свободного угла, но без захламленности.

Под потолком висели связки сушеных трав и грибов, у печки ровными рядами стояли наколотые поленья, на стене — аккуратно развешанный инструмент. На полках теснились банки с соленьями, какие-то свертки, жестянки с крупой. Даже простенькая сушилка для промокших вещей над печью была собрана из обрезков проволоки и старых металлических трубок. Ничего лишнего, ничего случайного. Я вот, сколько ни пыталась, давно разучилась так обустраиваться — стоило осесть, как сразу заявлялись незваные гости.

Мы сели друг против друга у жарко растопленной железной печки. Моя винтовка лежала у меня на коленях, его дробовик — на столе рядом с ним. Баланс сил был соблюден.

Мужчина, назвавшийся Вацлавом, молча протянул мне кружку с горячим чаем и бросил на стол заветный, полный коробок спичек.

— Держи свой дефицит, — хмыкнул он, исподволь разглядывая меня. Потом подумал, поднялся, порылся на одной из полок и поставил рядом две банки мясных консервов.

— И это забирай.

Я посмотрела на банки, потом на него.

— Бери-бери, не последние отдаю.

Отказываться, конечно, было глупо.

— Спасибо большое, — сказала я и растолкала банки по карманам.

— Ночью к чужим заборам соваться — это надо совсем отчаяться. С людьми совсем плохо? И как тебе удалось с лисой подружиться? Нынче — это очень дорогой трофей — шуба вон какая!

Я сделала глоток, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, и горько усмехнулась.

— Люди... Прошлой зимой я набрела на стоянку троих бродяг. Думала, погреюсь, поделюсь вяленым мясом. А они, едва я отвернулась, нож к горлу приставили. Забрали всё: рюкзак, теплые вещи, припасы. Я тогда еле ноги унесла. Чудом выжила. А вот лиса... Лисёна спасла меня от голода. И сегодня, как видишь, ночью не бросила.

Вацлав слушал молча, подбрасывая в топку сухие березовые поленья. На его лице отразилось сомнение, он недоверчиво усмехнулся и покачал головой. А может, мне показалось — может, свои там думы были.

— Расскажи-ка, — спросил он, подливая еще душистого чая, — как спасаетесь от мутантов? Что о них думаешь?

— Главное — на глаза им вообще лучше не попадаться. Днём, если вижу шевеление, за версту обхожу, лишний раз не связываюсь. А если караулят где — Лисёна всегда вовремя знак подаёт, куда именно отходить надо.

— А почему, как думаешь, они вас в кустах не замечают? — с профессиональным прищуром спросил он, — Твари-то расчётливые,терпеливые, выжидать умеют.

Я задумалась на секунду, вспоминая наши лесные прятки. — Нюх и слух так себе? Если замереть и ветками не трещать, они прямо мимо пройти могут. Главное — под взгляд не лезть.

— Именно, — Вацлав удовлетворённо кивнул и впервые за вечер одобрительно хмыкнул. — Они на движение реагируют, конечно, но не сразу. Так что Лисёна твоя всё правильно делает: почует их раньше, упредит. Да и патроны лишние не тратишь. Стрелять надо, только когда деваться уже некуда.

Утром метель утихла, оставив после себя чистые, пушистые сугробы. Я вышла на крыльцо.

Лисёна уже затрусила вперед, уверенно выбирая дорогу к реке. Вацлав остался стоять на пороге с дробовиком в руках.

Я догнала лису. К реке пошли через густой ельник — дым и так выдаёт Вацлава любому, а протоптанная дорожка прямиком к его двери — это уже подарок для тех, кто придёт с недобрым.

Позади оставались дом, теплый свет в окне и две цепочки следов на нетронутом снегу — человеческих и лисьих.

ЧАСТЬ 4. МОЙ РЫЖИЙ МАЯК.

Я нашла Ниву там же, где оставила — под старым еловым лапником, занесённым снегом почти вровень с крышей. Аккумулятор, конечно, сдох. Открыла дверь, посидела с минуту на холодном, продавленном сиденье. Вспомнила, сколько раз она вытаскивала меня из передряг.

Я вышла, обошла Ниву кругом, забросала свежим лапником. Делала это машинально, по укоренившейся привычке прятать всё своё, хотя и понимала — какая теперь разница? Без аккумулятора это просто груда мёртвого железа. Возвращаться я не собиралась. Дорога была только одна — вперёд. Если повезёт, где-нибудь найдётся другая машина. Постояла ещё немного, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, и быстрым шагом пошла прочь, пока решимость не разбилась о слёзы.

Снег ещё лежал в тени деревьев, но там, где пробивалось солнце, уже чернела оттаявшая земля. Я шла и тихо напевала себе под нос старую, полузабытую мелодию — просто чтобы заглушить тишину. Лисёна трусила рядом, то забегая вперёд по своей вечной зигзагообразной привычке, то возвращаясь, будто проверяя, не потерялась ли я.

Под прошлогодней листвой попадались перезимовавшие под снегом сморщенные тёмно-красные ягоды брусники. Я собирала горсти и с удовольствием жевала, радуясь горьковатой кислоте ягод. Грибам ещё рано, но и это уже было что-то.

К полудню наткнулись на охотничий домик — покосившийся, с провалившейся частью крыши. Внутри пусто, только труха и запах сырого дерева. Разводить костёр внутри не рискнула — развела снаружи, у стены, чтобы хоть немного грело обратным жаром.

Я достала из рюкзака сухари и полоски сушёного мяса — скромный паёк — остатки от предыдущих вылазок — собственно, они и погнали нас дальше.

Лисёна времени зря не теряла: пока я устраивалась, она умудрилась вытащить из-под прибрежного льда у ручья жирного, сонного налима. Я

почистила его тут же, у костра. Половину мы сразу пустили на обед, а остаток я завернула в тряпицу и припрятала в рюкзак, вместе с ценным мясом — на следующий раз. Я смотрела, как она аккуратно грызет рыбу, и ловила себя на всё чаще возникающей колющей мысли. Одиночке на пустых тропах проще — отвечаешь только за себя. Но стоит впустить кого-то в свою жизнь, и былая броня дает трещину. С появлением этого рыжего хвоста пришел, если не груз ответственности, то глухой, постоянный страх потерять — точно.

Лисёна понимала абсолютно всё — я убеждалась в этом раз за разом — она считывала мои жесты и интонации с пугающей точностью. И раз уж так сложилось, я знала наверняка: если случится это самое «вдруг», я без колебаний отдам за неё свой последний патрон.

После обеда мы снова двинулись в путь. Лес тянулся долго, но ближе к вечеру деревья начали редеть. Они расступались, и за ними, в синеватой мартовской дымке, показались крыши — то ли посёлок, то ли просто десяток изб. Первые за долгое время.

Сначала донёсся звук. Далёкий, хриплый, короткий, больше похожий на надсадный, булькающий кашель, оборвавшийся так же резко, как начался. Через минуту — ещё один, будто откликнулся. Я замерла, вслушиваясь. Заражённые. Судя по разбросу звуков — где-то на краю поселка, толпа что-то делила, да и одиночки, привычно шатающиеся между домами.

Лисёна остановилась раньше меня. Я обернулась — она стояла в десятке шагов позади, прижав уши и опустив хвост. Я позвала её тихим щелчком языка, каким подзывала всегда. Она не двинулась. Сделала шаг назад.

Если она не идёт — значит, там, впереди, действительно то, чего стоит бояться. И значит, я не могу требовать, чтобы она пошла со мной туда, куда сама не рискует идти.

— Обойди стороной, — сказала я, кивнув в сторону леса, тянувшегося вдоль пустырей.

Она вильнула хвостом, будто соглашаясь с планом, и потрусила вбок, вдоль опушки, туда, где заросли гуще. Я смотрела ей вслед, пока рыжий силуэт не растворился между стволами, и только тогда повернулась к посёлку.

Идти в одиночку туда, где шатаются заражённые, было не впервой. Я рассчитывала обернуться быстро — набрать всё нужное и уйти обратно в лес, туда, где нас ждала уже знакомая, обжитая дичь и относительная тишина. До лета я не планировала забредать дальше привычных троп: холода ещё случались по ночам, а идти далеко налегке, без верного укрытия, было неоправданным риском. Вот потеплеет по-настоящему — тогда можно будет думать и о более длинных вылазках.

Так я тогда рассуждала. Ещё не зная, что услышу за ближайшим забором.

Посёлок оказался меньше, чем виделось издалека — десятка полтора изб. Между дворами тянулись подтаявшие сугробы вперемешку с прошлогодней травой, и по ним отчётливо читались следы — волочащиеся, неровные, местами обрывающиеся царапинами когтей.

Я держалась ближе к заборам, огибая открытые места.

Первого заражённого я увидела у колодца — сгорбленная фигура в лохмотьях, качавшаяся из стороны в сторону, будто во сне. Я замерла за поленницей, дожидаясь, пока хрипящая тварь отвернётся, и только тогда скользнула дальше, к дому с покосившимся крыльцом.

Внутри пахло плесенью и мышами. Кто-то уже прошёлся здесь до меня — ящики комода вывернуты, в шкафах полуистлевшие какие-то вещи, полки пусты. Но в подполе, куда вела шаткая лестница, нашлась банка тушёнки, забытая или брошенная в спешке, да моток верёвки, ещё крепкой на вид. Негусто, но и не пусто.

Спички — начатая коробка — отыскались в соседнем доме на подоконнике. Я ссыпала их к своим, не считая, и уже собиралась уходить, когда со стороны сарая донеслись голоса.

Двое, может, трое — говорили тихо, но не настолько, чтобы не разобрать слов. Я замерла у разбитого окна, боясь пошевелиться.

— ...говорю тебе, туда соваться — верная смерть. Там всё началось, если слухи правдивы.

— Слухи, слухи. Ты сам-то был там?

— Нет. Но старик у развилки божился — объект называл. Что-то на «К», не то «Ковчег», не то ещё как.

— Военная зона, за Старой рекой, дальше на север — я тоже слышал про это.

— И что там теперь?

— А чёрт его знает. Может, ничего. Может, самое гнездо этой заразы. Я бы туда не пошёл ни за какие шиши.

— Ну, ты это не заливай, тебе банку тушёнки покажи — сам первый побежишь....

— Да иди ты...

Голоса стихли, но я не двигалась — ждала, пока не услышала скрип двери и шаги по снегу. Из сарая вышли трое, кутаясь в разномастную, явно с чужого плеча одежду — один в потрёпанном армейском бушлате не по размеру, другой в чём-то, перешитом из старого пледа, третий выглядел опрятно, даже нарядно — в робе пожарника. Оружие было разномастное — я разглядела пару пистолетов, охотничий обрез, ножи-бабочки. Оглядывалась троица часто, нервно.

Отщепенцы. Такие мне уже встречались — либо выкинутые из своей банды за какую-то провинность, либо сами сбежавшие, теперь мыкающиеся в поисках, к кому бы прибиться заново. Одиночки поневоле, а не по выбору.

Они потоптались у сарая, тихо переругиваясь — куда двигаться дальше, — и побрели прочь, в сторону дальних дворов, не заметив моих следов у поленницы.

Шаги стихли, голоса удалились. Я осталась стоять, чувствуя, как сердце колотится.

Объект. Название на «К». За Старой рекой, на север.

Кто-то у костра, давным-давно, тоже упоминал что-то похожее — я тогда пропустила мимо ушей, слишком уставшая, слишком голодная, чтобы вслушиваться в чужой бред. Теперь это вернулось, второй раз, из совсем других уст.

Мысли крутились по кругу, перебирая обрывок за обрывком. Про старика у развилки я тоже знала. Старый КПП на шоссе давно превратился в перевалочный пункт для таких же бродяг — мёртвая бетонная коробка, где можно переждать метель или погреться у костра. Старик прирос к этому месту года три назад. Ходить далеко он уже не мог, вот и кормился тем, что менял чужие слухи на горсть крупы или глоток чистой воды.

Военная зона. Если слухи не врут, там может крыться разгадка — откуда взялась вся эта зараза. Да и провизии, оружия на таких объектах должно быть отбавляй. Вот только соваться в такое пекло в одиночку — чистое самоубийство. Нужно всё трижды взвесить.

Я выждала ещё пару минут у окна, пока троица не ушла на другой конец улицы, и только тогда выскользнула из дома, на ходу проверяя, свободен ли двор.

Снег скрадывал звук шагов — и моих, и чужих. Ветер, до этого дувший мне в спину, вдруг качнулся, зашёл сбоку. Я бы почуяла заражённого издалека, за несколько метров, по одной вони. Сейчас ветер украл у меня предупреждение, а я сама украла у себя осторожность.

Тварь вывалилась из-за соседского забора. Треск суставов я услышала слишком поздно. В лицо ударила душная вонь гнили — серое, вздувшееся лицо оказалось в полуметре. Скрюченные пальцы мёртвой хваткой вцепились в рукав куртки.

Закричать я не успела — не было времени даже на вдох. Тело среагировало быстро: левая рука дёрнулась, отталкивая тянущуюся к горлу пятерню, правая рванула нож из ножен на бедре и воткнула его снизу вверх, под челюсть. Заражённый захрипел, дёрнулся всем телом, обмяк и завалился набок, увлекая нож за собой. Я не сразу решилась выдернуть лезвие — руки тряслись слишком сильно.

Несколько секунд я просто стояла, привалившись спиной к бревенчатой стене, и слушала собственное рваное дыхание. Тишина вокруг снова стала обычной, безопасной — но я знала, что это ничего не значит.

Дура. Раззява. Патроны берегла, а вот голову — нет.

Дальше по дворам шла уже собранной. За одной из изб уцелела теплица — плёнка порвана в клочья, но сухие, побуревшие стебли топинамбура ещё торчали рядами — убрать урожай никто не успел. Я разрыла мёрзлую землю ножом там, где стебли гуще, и под слоем промёрзшей корки нашла несколько целых клубней. Немного, но на сколько-то дней хватит.

В одном из уцелевших домов, в жестяной банке за печной трубой — россыпь крупы, слежавшейся, но без плесени. Кто-то прятал её именно там не просто так — от сырости, от мышей. Я собрала всё, что было, аккуратно, стараясь не рассыпать ни зёрнышка.

Рыскать по чужим брошенным домам тоже надо уметь: знать, куда обычно прячут, где искать под полом, а где — в печной кладке. Месяцы кочевой жизни научили меня этому лучше любой книги.

К тому времени, как я закончила собирать крупу, начало смеркаться. Оставаться в посёлке на ночь я не собиралась и двинулась прочь от изб, к опушке, туда, где лес снова смыкался плотной стеной. Через полсотни шагов после последнего забора земля пошла под уклон, к негустому перелеску — и там, между двух старых сосен, я разглядела то, что искала: невысокий, оплывший временем бугор с дощатой крышкой-люком, вросшим в землю. Землянка. Чуть поодаль, в стороне, где деревья расступались просекой, темнел остов охотничьей вышки — покосившейся, но ещё крепкой на вид, с лестницей из вбитых в ствол реек.

Место было выбрано с умом — кто-то когда-то знал своё дело: жильё скрыто от посторонних глаз, а рядом — обзорная точка, откуда видно и подходы от посёлка, и опушку леса. Достаточно далеко от изб, чтобы не привлекать заражённых, но достаточно близко к чаще, чтобы было куда бежать.

Я прислушалась — тихо — и открыла люк. Внутри, тесно, но сухо: земляные стены, укреплённые жердями, узкий лежак, огарок свечи, пара банок консервов на полке. Почти роскошь. Кто-то обустроил это надолго — и, судя по слою пыли, давно сюда не возвращался. Может, не дошёл, а может, нашёл себе место получше.

Прежде чем закрыться внутри, я поднялась на вышку — убедиться, что вокруг тихо, и, может быть, высмотреть в сумерках знакомый рыжий силуэт. Не увидела. Постояла ещё немного, вглядываясь в темнеющую кромку леса, и вдруг увидела мельтешащий белый кончик хвоста — бежит.

Я стремительно съехала вниз по сырым деревянным рейкам и спрыгнула на талую землю. Опустилась на корточки рядом с ней. Я зарылась лицом в рыжий загривок и зашмыгала носом. От её шерсти пахло прелой хвоей, речной сыростью и настоящим, живым теплом — единственным на всю эту мёртвую глушь.

ЧАСТЬ 5. ГЛУХОЕ МЕСТО.

Зима уходила неохотно, огрызаясь ночными заморозками, но днём солнце уже подтапливало слежавшийся, ноздреватый снег. Овраг за банькой поплыл, оседая тяжёлой, сырой кашей. Весна для выживальщика — не радость, а паршивое время: дороги развозит, старые запасы на исходе, а сырой лесной воздух жадно тянет тепло из костей.

Спички — дефицит для всех, даже для того, кто умеет запасаться. А он взял и отдал целый коробок. Размяк, старый дурак...

Дрова кололись легко — сухие, звонкие, с одного удара пополам. Ровно, как учили когда-то.

Учили давно. В другой жизни.

Крик всплыл, как выстрел в тишине. А следом — картина, чёткая, будто это было вчера.

Заваленный бункер. Вонь палёной резины. Зажатый бетоном Клим, нога — в месиво, а сам орёт, перекрывая гул прорывающихся тварей:

— Ваца, с***, уходи! Плиту не поднимешь! Уходи, мать твою!

Я рвал этот плиточный обломок до крови под ногтями, пока парни из взвода не налетели сзади, не скрутили и не уволокли силой по наклонному штреку.

Тогда всё решилось за секунды. Приказ, хаос, невозможность выбора — и всё равно выбор. Я ушёл. Клим остался. До сих пор не знаю, что это значило для меня — жить или нет.

Понял тогда: кто пытается удержать безнадёжную позицию — остаётся в ней навсегда.

Раньше было всё просто: марш-броски, учения, скука казармы. Потом объявили карантин, потом — эвакуацию, потом эвакуацию самой эвакуации. Всё покатилось быстро, слишком быстро для тех, кто привык, что порядок держится на приказах. Приказы кончились раньше, чем люди.

Топор снова врезался в чурбак. Резче, чем нужно.

Гостья спрашивала про спички, а сама взглядом сверлила каждый угол. Настороженная, с этой своей ручной лисой. Тёртая, видела всякое, а человеческое в себе не выжгла. Случайная. Чужая. Ушла своей дорогой, и правильно сделала. Только вот застряла в мыслях — и шиш сдвинешь.

Разозлился на себя. Вогнал топор в колоду.

За спиной, у забора, хрустнула ветка.

Тут годами было тихо. Место держал именно потому, что глухое. Раз нашли — не случайность. В разведроте научился главному: видит тот, кто умеет просчитать риски на два шага вперёд. В лесу этот алгоритм работал без сбоев.

Не оборачиваться. Движение должно быть ленивым, обыденным, чтобы тот, кто засел в тающем ельнике, не понял, что о нём знают. Медленно выпрямил спину, скользнул взглядом по краю забора.

На слежавшемся снегу темнел силуэт. Не тварь — заражённые не умеют приседать и выжидать, да и воняют изрядно. Человек. И, судя по тому, как держится, не одиночка.

Считал привычно: один в ельнике, значит — минимум трое на подходе, шайки одиночками не разведывают. Шансы то есть — оружия хватает. Но вопрос в цене. Патрон — ресурс штучный, пополнить неоткуда. Чужаки дом уже срисовали. Сметешь этих — завтра подтянут остальных.

Я не стал вытаскивать топор из колоды. Спокойно, без суеты поднялся на крыльцо, вошёл в хату и задвинул дубовый засов.

Взгляд привычно пробежался по стенам. Сушёные грибы, пучки чаги, аккуратные ряды банок на полках, инструмент — всё, что собиралось месяцами, в один миг превратилось в мусор, который с собой не утащишь. Жалко. Место хорошее, глухое. Но брёвна — это брёвна, а жизнь одна.

На столе — тёмный круг от кружки той девчонки. До сих пор её настороженный взгляд стоит перед глазами.

— Хор-рош, — прорычал я себе под нос.

Из-под нар вытащил рюкзак. На поясе привычно повис на место боевой нож с широким долом и перемотанной рукоятью. Обрез — на ремень под куртку, дробовик — в руки, а в глубокий карман штормовки коробки с патронами да две «лимонки» с загнутыми усиками чеки. Последние из старого запаса, берёг на самый крайний случай. Военная привычка: оружие должно быть продублировано, иначе ты не выживальщик, а мишень.

До уха доносились звуки. Чужаки работали слаженно — не просто прощупывали дом — выжидали, давали мне время расслабиться. Убедились, что я один, разделились и теперь брали периметр в клещи. Без суеты.

Глухо звякнуло стекло — кто-то проверял окно с торца. Значит, ещё не готовы — или ждут остальных. Молодцы, что тут сказать.

Я открыл потайную дверцу в погребе, ведущую в овраг за малюткой банькой. Холодный весенний воздух шибанул в лицо запахом прелой травы.

Выскочил на склон оврага. По дну уже шумела талая вода, размывая остатки снега. Пошёл вприглядку вдоль русла, увязая в сыром пожухлом дерне — туда, где ельник гуще.

Впереди — распутица и неизвестность.

А в голове — досада: за то, что чужие глаза помнятся дольше, чем должны.

ЧАСТЬ 6. БЕЗ КОРНЕЙ.

Я шел на север седьмые сутки. Зачем? Мне нужен был дом однозначно. Но было и ещё кое-что, тащившее меня к северу. Конкретное. С запечатанными координатами, которых я не мог забыть. На оперативных картах объект числился как автономный пункт снабжения.

Но гриф стоял особый — из тех, о которых вслух не говорят даже на инструктажах перед выходом. Координаты и запечатанные подходы я помнил назубок. Последний приказ штаба был коротким: отходить. Мы отступили на юг. Я забился в глушь, срубил избу и годами убеждал себя, что тайна северного сектора меня больше не касается.

Не убедил…

Седьмые сутки я учился быть тем, кого всегда презирал — кочевником — человеком без засова, без печи, без запаса на полках. Человеком, у которого весь дом укладывается в лямки тяжелого, въевшегося в плечи рюкзака.

Каждая ночёвка давалась с боем — и нет, не с зараженными, а с собственным нутром. Ту избу я строил сам — венец за венцом, довёл до ума за несколько суровых лет. Там был глубокий сухой погреб, толстая дубовая задвижка и запас. Там осталась вся моя уверенность.

Но когда к забору подтянулись чужаки, пришлось уходить.

И теперь были только чужие укрытия, от одного вида которых у меня темнело в глазах: заброшенный погреб с подгнившими стропилами, где спал на корточках, положив подсумок под затылок; полуразрушенный трансформаторный щит, продуваемый всеми ветрами; промерзший остов грузовика.

Каждую новую нору я оценивал — и каждый раз внутри вспыхивало глухое раздражение: «Фундамент повело, вентиляции нет, если прижмут — выхода нет, сгоришь как мышь». Но чинить или укреплять эти временные норы смысла не было. Утром нужно было снова идти.

Снег сходил быстро. Оттепель, радовавшая бы нормального человека, для меня означала одно: грязь, вскрывшиеся реки и оживление леса... Зараженные, зимой вялые и заторможенные, с первым теплом начинали бродить активнее, сбиваясь в непредсказуемые группы. А вслед за ними поднялись и люди — те самые одиночки поневоле, отщепенцы и кочевники, от которых я столько лет прятался в лесу.

Та неожиданная ночная встреча у избы до сих пор всплывала в памяти деталями, которые я анализировал по кругу. Вспомнился её силуэт с винтовкой, перекинутой через плечо.

«Коллиматор… — я мысленно качнул головой, перешагивая через поваленную сырую березу. — На открытом месте с ним ни дистанцию толком не оценить, ни дальний край не высмотреть…»

Ремни рюкзака резали даже через плотную куртку — за эту неделю я заметно сдал, перейдя на скудный кочевой сухпаек.

К Климу мысли возвращались чаще, чем хотелось бы — каждый раз, когда приходилось бросать обжитое место, образ Клима вставал перед глазами — стылый, молчаливый укор. Прошлое умело давить тяжестью — настойчиво и безжалостно. Каждая потеря оставляла внутри глухую пустоту.

Я остановился, пригнулся за кустом можжевельника и замер. Впереди, за редким березняком, угадывалась ложбина, а за ней — старая разбитая асфальтированная дорога, ведущая на северо-восток.

Ветер донес едва уловимый запах: сырая гарь и что-то еще, тяжелое, сладковатое. Зараженные были где-то недалеко.

Я медленно снял обрез с предохранителя, привычно проверил тугую защелку запирания и пошел дальше, внимательно всматриваясь в оттаявшую землю под ногами.

Дорога пролегала через ложбину серым, изъеденным трещинами шрамом. Асфальт давно вспучило от морозов, а сквозь глубокие разломы пробился чахлый ивняк.

Запах гнили становился отчетливее. Оттаявшая кровь, или что там у них, гнала эти полуживые куски мяса вперед в постоянном поиске жратвы.

Я залег за поваленным стволом сосны, стараясь не производить шума. Из-под мокрой хвои пробивалась сырость, моментально пропитывая штанины, но холода я уже не замечал. Проверил сектор.

Их было четверо. Выбрели из оврага с противоположной стороны дороги и теперь хаотично топтались у разбитого легкового кузова, уткнувшегося носом в кювет. Обычные шатуны: оборванная одежда, характерное хриплое дыхание и тяжелая походка. С одним я бы справился и ножом. С четырьмя пришлось бы шуметь и мараться в мертвечине. Патроны тратить — не вариант.

«Обходить по дуге, — мысленно скомандовал себе. — По ветру, через нижний подлесок».

Я поднялся, не спускал глаз с группы, и начал медленно отступать вдоль края ложбины, аккуратно переставляя тяжелые ботинки, чтобы не хрустнуть сухой веткой под слоем талой каши.

Когда дистанция между нами увеличилась метров до пятидесяти, а ветер окончательно унес в сторону сладковатую вонь, я пересек разбитое полотно дороги в один быстрый бросок.

За дорогой начинается спуск к пойме. Река в это время мутная и глубокая от талого снега. Я пошёл по верхнему краю разлива, не спускаясь к воде и углубилсяв подлесок, держа наготове обрез и всматриваясь в серую нить реки, проглядывающую сквозь голые кроны деревьев.

Наконец, я дотянул до первого крупного узла — развилки у бывшего КПП.

Сейчас блокпост превратился в стихийный перевалочный пятак для всякого лесного сброда. У входа в вагончик чадила дымом дырявая железная бочка. Около неё топтались местные менялы в засаленных ватниках —предлагали бродягам барахло да нехитрую еду. Из разбитого окна вагончика тоже поднимался дымок — значит, старик, всегдашний обитатель, был внутри.

Я залёг на пригорке за вывороченным пнём ели, скрытый завалом из сухостоя. Сбросив лямку рюкзака, достал банку тушёнки и боевой нож. Вскрыл жесть, ел прямо с лезвия, не торопясь. Взгляд привычно сканировал сектор.

И вдруг зацепился за движение с фланга — в стороне от менял.

Из-за бетонного блока, прижимаясь к ржавому остову грузовика, выскользнула фигура. Штормовка, винтовка за плечом...

«Она...» — сердце сбилось с ритма.

Взгляд скользнул по силуэту – та же короткая винтовка с коллиматором… А ведь у меня в рюкзаке болталась четырёхкратная оптика с чистыми линзами... «Ей бы этот прицел…» — вдруг подумал я.

Замер, сжав рукоять ножа так, что побелели костяшки. Взгляд метнулся по серому снегу, по кустам, по её следам... Никого.

Она была одна.

Эта мысль ударила неожиданно и больно, мгновенно выбив из привычного тактического транса.

Перед глазами на миг вспыхнул тот зимний вечер в моём доме: глухая метель, ствол моего дробовика, упёртый ей в висок... И эта невероятная, хитрая бестия, вынырнувшая из тьмы и заставившая меня замешкаться. Тогда я впервые в жизни видел, чтобы дикий зверь так защищал человека. Я долго потом вспоминал их следы.

А сейчас лисы не было.

«Где рыжая? Погибла? Задрали твари? Или отстала?» — мысли понеслись вскачь. Ночные мутанты были куда опаснее заражённых: стоило встретиться с ними взглядом — и ты сам опускал оружие. Днём они становились медленнее и хуже брали след, но шум по-прежнему мог их встряхнуть. Девчонка это знала. Но сейчас — с этой смешной пукалкой и без своей рыжей спутницы, способной дать сигнал замереть, она была смертельно уязвима.

Внутри вспыхнул запоздалый расчет: подняться прямо сейчас? Окликнуть?

Я потерял пять секунд на эту абсолютно несвоевременную тревогу. Пока взвешивал риски, девчонка тенью скользнула в сторону просеки.

Я быстро поднялся на одно колено, закинув рюкзак на плечо — и упёрся взглядом лишь в серую мартовскую дымку.

Исчезла. Словно провалилась сквозь землю.

— Тормоз… — выдохнул я сквозь зубы и заскрипел желваками, ругая себя последними словами. — Разведчик хренов. Аналитик.

Запив горькую досаду глотком воды из фляги, я смял пустую консервную банку сапогом.

Маршрут оставался тем же: на север, к старым узлам. Туда всегда тянулись оборванцы отовсюду, рассчитывая найти то ли спасение, то ли ответы. Они не ведали, что там ждёт, свято веря в глупые слухи. Я же знал слишком хорошо: в тех секторах глупость и незнание убивают быстрее пули.

Она тоже шла туда — одна, с дурацким коллиматором.

Поправив лямки рюкзака, привычно взвесил тяжесть обреза в руке. К тому, ради чего я вышел, теперь добавилась ещё одна задача.

У КПП, там, где она стояла за бетонным блоком, зацепился взглядом за отпечаток — на левой подошве, наискось через каблук, шёл характерный скол, будто подошву резануло об какой-то острый край. Дальше сверял по нему.

След шёл какое-то время ровно: идёт быстро, почти бежит. Метров через триста шаг выровнялся. Устала. Сбавила. Ещё четыре дня я шёл за этим следом — терял, находил, терял снова. Дальше — грязь и распутица съедали любые отпечатки быстрее, чем я успевал их читать.

Потом пошли поля, разбитые прошлогодней стернёй. Грязь чавкала под ногами. Здесь след читался легко — глубокий, чёткий отпечаток.

К полудню земля переменилась. Низина, забитая талой водой. След ушёл под воду в трёх шагах от кромки — и всё, дальше ничего.

Не торопясь, обошёл низину по кромке, вглядываясь в траву. Раз — примятый пучок осоки, не по ветру. Два — сломанная ветка ивняка, свежий облом, светлое дерево ещё не потемнело. Значит, обходила слева, где суше.

Дальше дело пошло быстрее. Глаз цеплялся за каждую мелочь: примятость, надлом, лёгкий сдвиг камня. Работа въевшаяся, знакомая — тело вспоминало быстрее головы, будто скинул десяток лет разом.

К вечеру глаза нещадно резало от постоянного напряжения.

Лес поредел, потянуло сыростью сильнее обычного — где-то впереди, за последним рядом голых осин, угадывалась река.

Стемнело. След в темноте не прочитать, а рисковать и терять то, что нашёл за день, — глупо. Забился под выворотень, не разводя огня. Перекусил. Теперь ждать до света.

С рассветом поднялся, взял след заново — свернул вдоль берега, в сторону густого ельника. Там, между стволами, темнела покатая крыша, вросшая в землю. Охотничья избушка — из тех, что раскиданы по округе через несколько километров.

Подобрался ближе, держась ельника. Дверь приоткрыта, снег у порога стоптан.

Была. Совсем недавно.

Внутри — костровище, зола ещё тёплая на ощупь. Смятая подстилка из лапника в углу... Тут же рядом валялась жестяная банка с остатками чая — будто вскочила рывком.

Что-то её спугнуло.

Опустился на корточки, растёр золу в пальцах. Досада поднялась привычной, тупой волной. Опять упустил.

Вышел из избушки, обошёл по кругу. Отпечаток вёл дальше к реке. Вода прибывала, тяжёлая, серая, в клочьях прошлогоднего камыша по берегам.

Брода в поле зрения не было. Пошёл вдоль берега — искать переправу.

Третий день от избушки. След держался нитью — то терялся в грязи, то всплывал на сухом. Скол на каблуке не подводил: там, где земля позволяла, отпечаток читался безошибочно, наискось, как подпись.

Река здесь разливалась широко. Тёмная вода, течение — ленивое с виду, злое на деле. Брод угадывался по старой гати: жерди, торчащие из воды, ржавая арматура, обломки снесённого моста, застрявшие в прибрежных кустах.

И тишина.

Даже воронья не было, а вороньё всегда висело над бродом — там, где люди жгли костры и роняли объедки.

Значит, рядом был кто-то, из-за кого лес молчит.

Залёг за стволом поваленной ольхи, долго слушал. Только вода. И ещё — слабый, ритмичный звук, почти неразличимый за гулом реки. Чавканье. Кто-то пил.

Осторожно приподнялся над корягой.

Силуэт на фоне серой воды — крупный, сгорбленный, непривычно текучий в движениях. Пил, погрузив морду в воду, — видел только спину и плечи, и то, как они ходят под шкурой, отдельно от тела. Будто под кожей чужие мышцы. Мутант.

Правило, выжженное за эти годы: не смотреть в глаза.

Мутант допил и поднял голову. Медленно, как будто прислушиваясь к чему-то, что я не слышал.

Ветер был от меня к нему. Плохо. Но они брали взглядом. Я не двигался и почти не дышал. Я считал до ста, и заставлял сердце биться ровнее.

Мутант сделал шаг в мою сторону. Ещё один. Я был камнем, корягой, частью мокрой земли.

Остановился в нескольких метрах, повёл головой. Решил, что ошибся, — развернулся к реке.

И в этот момент за моей спиной, в лесу, хрустнула ветка.

Какой-то идиот, который шёл открыто, не читая тишину.

Мутант замер. Медленно, очень медленно повернул голову в сторону хруста.

У меня не было времени думать. Была только одна секунда, в которую тварь ещё не выбрала цель.

Обрез — на плечо, дробовик — в руки. Я вскинул его, целясь в междуглазье, и нажал на спуск.

Грохот ударил по пойме, оглушив всю округу. Тушу отбросило назад, она осела в серую воду, дёрнулась раз, другой — и затихла.

Тишина после выстрела была гуще прежнего.

Я отполз назад, за ольху, и долго лежал, слушая, не идёт ли кто-то ещё. Из подлеска, шагах в тридцати, поднялась фигура. Медленно, руки на виду, ладонями вперёд.

— Не стреляй, — хрипло, не громко. — Я тут второй день торчу, брод стерегла тварь, пройти не мог.

Мужик в возрасте, потрёпанная телогрейка, за плечом — старая двустволка. Щёки ввалились, руки чуть подрагивали.

— Стоять там, — сказал я, не опуская оружия. — Один?

— Один. — Помолчал, оглядел меня, оценивая, стоит ли врать. — Тут все теперь по одному ходят.

Он не договорил, но глаз задержал на моих следах, ведущих к бревну у гати.

— Девка тут проходила, — сказал вдруг…

Не дождавшись моей реакции, продолжил: — Быстрая, хотел было за ней, да куда там…

Откашлялся, потоптался и сделал полшага назад.

— Погоди, — я достал из бокового кармана сверток. Отмотал полосу сушеного мяса, добавил пару галет и положил на сухой пень между нами. — Поешь хоть.

Мужик замер. Посмотрел на еду, потом на меня. Шагнул, забрал сверток, сунул за пазуху и коротко кивнул. И молча стал отступать, пока его телогрейка не растворилась в ельнике.

Брод был в сорока метрах ниже. Пересёк открытое место коротким перебегом и лёг за ржавым остовом старой мельницы у самого берега.

Там и нашёл её место.

Срубленное паводком бревно, примятая у него земля — стоянка. Отпечатки вокруг — и тот самый срез на подошве.

Прошёл вдоль брода, нашёл, где она вошла в воду. След обрывался у кромки. На том берегу, через сотню метров, начинался снова — уже глубже, тяжелее, будто вес сместился.

Разулся, закатал штанины, перешёл брод. Вода неприветливо обожгла ледяными иглами, но под ногами была твёрдая основа — гать держала вес. На середине реки, у коряги, зажатой течением, один из сучьев был со свежим сколом. На острие — тёмный лоскут прочной ткани и смазанная полоса крови. «Чёрт. Ранена».

Выбравшись на тот берег, я быстро растер ступни сухой тряпкой и обулся.

На сухом мху отпечатки возобновились. Чуть глубже слева — рану она уже перевязала, но шаг сбился, бережет голень.

Первый раз за эти дни у меня появился реальный шанс её нагнать.

Я поправил тяжелый рюкзак, перехватил обрез и пошёл по её следу. Быстрее, чем прежде.

ЧАСТЬ 7. ДВОЕ.

Я поняла не сразу.

Лисёна в последние дни изменилась.

Раньше она крутилась вокруг меня, ластилась — подставляла ушки. Мы с ней много гуляли, рыбачили, вечерами иногда бегали наперегонки вокруг охотничьей вышки. Набегавшись, уставшие мы ужинали тем, что добыли за день и ложились спать.

Теперь она уходила от землянки одна, в сторону оврага, и подолгу не возвращалась. Таскала в зубах сухую траву, слежавшийся мох, клочья собственной вылинявшей шерсти. Рыла.

Я поднималась на вышку под вечер и смотрела, как она мечется у оврага — то исчезнет в кустах, то вынырнет с охапкой прелой листвы в пасти.

Этим вечером, спустившись с вышки, я, как обычно, села на пороге землянки. Лисёна пришла ко мне уже в сумерках — усталая и легла рядом. Округлившиеся бока. Тяжёлый, налитой живот. Она ждала лисят. Скоро. Очень скоро.

Я гладила её и понимала: всё кончилось. Наше с ней время кончилось.

Слух про объект на «К», за Старой рекой, к северу, я носила в себе ещё с того дня, как подслушала его в посёлке. Тогда я не решилась, у меня был повод остаться — рыжий, с белым кончиком хвоста. Теперь повода не было. Лисёну держало здесь своё, а меня — ничего.

Сколько раз я говорила себе, что одиночке проще. И вот теперь снова пришло время остаться одной.

Ночью я почти не спала. Лежала, прислушиваясь к её дыханию у ног, и перебирала в голове дорогу на север. КПП у развилки, старая гать через реку. Я твердила себе маршрут, как молитву, чтобы не думать о другом.

Утром я собралась. Рюкзак, винтовка, нож на бедре. Пистолет — под курткой справа, полторы обоймы — больше патронов к нему не было. Всё то же, что и всегда. Кроме одного.

Лисёна проводила меня до кромки леса. Шла рядом, не отставая ни на шаг, будто в последний раз хотела запомнить, как пахнет мой след.

На опушке я остановилась. Опустилась на корточки и взяла её морду в ладони.

— Тебе туда нельзя, — сказала я тихо.

Она просто смотрела. Глаза у лис не бывают грустными — так говорят. Врут.

Я поднялась и пошла. Не оборачиваясь.

Через двадцать шагов всё-таки обернулась. Лисёна сидела на опушке, там же, где я её оставила.

Я прошла ещё. Обернулась снова — рыжее пятно ещё темнело между стволами.

А на третий раз, когда я обернулась, её уже не было.

И вот тогда меня прорвало.

Я села на рюкзак и зарыдала, как не позволяла себе никогда. В голос, взахлёб, содрогаясь всем телом. Из меня выходило что-то глухое, застарелое, то, что я годами заталкивала поглубже и приваливала сверху всей своей осторожностью, всей этой выживальческой бронёй. Лисёна была единственным живым, кому я позволила подойти близко. Моим хранителем в этой глуши.

Не знаю, сколько я так просидела.

Когда слёзы кончились, осталась только пустота — ровная, как выгоревший лес.

Я поднялась. Поправила лямки рюкзака. Дальше — только дорога. И я пошла на север.

* * *

Шла быстро, без остановок — спешить мне было некуда, но встречаться со сбродом хотелось меньше всего. Как всегда — тщательно выбирая безлюдный маршрут, к вечеру второго дня я добралась до КПП у развилки. Здесь всегда был народ — кто-то шёл за слухами, кто-то искал попутчика, и все — за провизией.

Его я увидела ещё издали — он залёг на пригорке за пнём, и, кажется, ел. Я узнала его.

Он меня не видел. И в первый момент я чуть не шагнула к нему. Сама не знаю, зачем. Поздороваться? Спросить, как он? Попросить спичек, которых у меня теперь хватает.

Я одёрнула себя раньше, чем сделала шаг. Любой человек — обуза. И я только что выдрала из себя одну привязанность — «с мясом» — и снова тянуться к живому теплу было бы глупостью, за которую платят в этом мире дорого.

К тому же, у него свои цели. В любом случае — у каждого своя дорога.

Я скользнула в сторону просеки и ушла, пока дымка не разошлась. Не оглядываться.

Внутри что-то ёкнуло. Я заткнула это что-то тем же, чем всегда — работой. Шаг, ещё шаг, тропа, ветер в лицо. Вперёд.

* * *

Я заметила двоих оборванцев слишком поздно: они вышли из-за пологого взгорка, когда я спускалась в лощину, расступились, заходя по сторонам, отрезая меня от леса. Разномастное оружие, нервные взгляды. Такие нападают толпой — поодиночке они трусливые зайцы.

— Стоять, — сказал один негромко и развязно, не приближаясь. — Рюкзак на землю. И ствол. И спокойно разойдёмся.

Я не остановилась. Продолжала идти, чуть сбавив шаг, прикидывая, сколько до деревьев и кто из них быстрее дёрнется.

— Оглохла? — подал второй голос. — Рюкзак, сказали.

Я остановилась. Нужно было выбрать — кому из них светить красной точкой коллиматора в грудь первым.

И тут ударил выстрел.

Из леса, от которого меня отрезали. Глухой, раскатистый — из чего-то тяжёлого. А через секунду — второй, уже, с другой стороны, будто откликнулся.

Этого хватило. Бродяги выругались, один рванул к лесу, второй дёрнулся следом, на полсекунды замешкался, глядя то на меня, то на кромку деревьев, — и тоже побежал.

В этом мире выстрел из чащи — это либо по мутанту, либо по людям. И то и другое — хуже одинокой девки с рюкзаком.

Я рванула в противоположную сторону, вниз по лощине, к реке.

Выстрелы больше не повторялись, но темп я не сбавляла. До темноты я отмахала столько, что ноги гудели.

Охотничью избушку я нашла уже затемно. К счастью, такие попадаются часто.

Внутри — как обычно — труха, запах сырого дерева. Развела огонь, нагрела в жестяной банке воды, бросила туда щепоть прошлогодней сушёной травы — чай так себе, но горячий.

Села у огня, захрустела сухарями и хотела, хоть ненадолго, запретить себе думать о дороге.

Не вышло.

Подумала о Лисёне. Как она сейчас там, у оврага, в своей норе, где через несколько дней появятся слепые, пищащие комочки. Выживет ли. Могла ли я остаться? Могла. Но тогда уходить пришлось бы позже и, как всегда, в самый неудачный момент. Лучше так — пока тихо и она у своей уютной норы.

О Вацлаве — о том, почему он бросил свой безопасный, такой надёжный дом и вдруг пошёл на север. И о том, как противно это было — прятаться от того, кто смотрел на тебя по-человечески.

Зола в костровище уже осела серым, чай остыл. Я поднесла банку к губам, глотнула — тёплое, горьковатое. Почти как вся моя жизнь.

Не заметила, как сморило в глубокое без снов забытьё.

За стеной хрустнуло... Мгновенно вскочила. Тишина плотная. Ни шороха.

Я не стала дожидаться второго хруста. Вскинула рюкзак и выскользнула наружу — в предрассветную темень, в ельник, не оглядываясь. Снова набрав темп, быстро шла остаток ночи и весь следующий день, позволяя себе только короткие остановки — перевести дух, глотнуть воды. К вечеру ноги уже заплетались, но я гнала себя дальше.

* * *

К реке меня вынесло на рассвете.

Мутная, глубокая от талого снега, река разлилась широко, и дальше пути не было — только брод, который угадывался по старой гати из жердей, торчащих из воды, арматуры да обломков снесённого моста, застрявших в кустах.

Я присела на корточки у кромки, перевела дыхание. Вода шла тяжёлая, серая.

И тогда я почувствовала — кожей, затылком, тем самым чутьём, которое не подводило меня никогда. Кто-то смотрел.

Я медленно, не дыша, подняла голову.

Сердце бухало где-то в самом горле. В гуще ельника, ниже по течению, стоял мутант. Огромный, присевший на задние лапы, загривок дыбом. Только не в глаза. Не смотреть ему в глаза.

Мутант не двигался — его уши нервно дёргались, развёрнутые назад, в темноту чащобы. Он точно слышал что-то ещё. Это был мой единственный шанс.

Я шагнула в реку. Потом, запоздало, подумала — надо было разуться.

Холод ударил по ногам, вышиб дыхание. Я попёрла вперёд, поскальзываясь на камнях. Под водой что-то острое резануло по голени, с треском распоров штанину. Ногу будто огнём обожгло, но страх был сильнее. На тот берег я выскочила почти на четвереньках. Я оглянулась через плечо. Тварь за мной не пошла. Быстро, поверх штанины, затянула голень бинтом и поковыляла дальше.

В первой же просевшей халупе достала из рюкзака верёвку, протянула наискось через угол комнаты — от печной трубы до гвоздя над дверью. Стянула с себя всё насквозь мокрое, отжала, развесила. Переоделась в сухое из рюкзака — бережёное на крайний случай. Развела два костерка — один под мокрой одеждой, другой для себя, — так, чтобы ни один не чадил столбом. Сидела между ними, пока не перестало трясти. Боль отдавала всё сильнее. Но идти надо было. И лучше бы — найти больничку, может, там что найдётся обработать рану по-людски.

Сельскую больницу я нашла к полудню — деревянное одноэтажное здание на краю мёртвого села, с выбитыми окнами и вывеской, выцветшей до бела. Такие места я умела читать: что-то уже вынесли, но такие ищут быстро, поверху. Я двинулась к процедурке.

Нашла. Перевязочный материал, спирт, чудом уцелевший на дне флакона, игла с нитью. Я сняла повязку, промокнула рану. Посмотрела на иглу — ну нет, как-нибудь так обойдётся. Перевязала потуже.

И только когда села на пол у окна, обессиленная, до меня дошло — следы.

Я всегда прятала следы. А тут их набралась куча — дым над халупой, мокрые отпечатки у порога, где сушилась. По свежему следу, те же шайки оборванцев, найдут меня быстро. Я просидела у окна долго, думала, что делать.

А вариант был один. Подняться и идти несмотря на то, что сил практически не было.

Я стала собираться. И услышала шаги — ровные, размеренные, уверенные — так ходят те, кому не нужно прятаться.

Я замерла с винтовкой наперевес, глядя на дверь, готовая ко всему.

ЭПИЛОГ.

Я стоял на краю пустого села и уже знал точно, где её искать — сбитый шаг, один след глубже, характерный срез. Халупа — свежая зола костерков.

Больница. Одноэтажная, с выбитыми окнами. След заканчивался здесь. Если она вскинет винтовку раньше, чем узнает меня, — я не успею ничего. Оклик в такой тишине — это выстрел. Я подходил медленно, но уверенно.

Никто уже давно не стучался в чужие двери. Я постучал.

— Не стреляй, — сказал я негромко. — Это Вацлав.

У окна, где падал солнечный отблеск, шевельнулся силуэт.

Дверь со скрипом открылась.

Она смотрела на меня странно — как будто знала, что найду.

— Я тогда так и не спросил, как тебя зовут…

— Софья — тихо ответила и переступила с ноги на ногу.

— Привет, Софья…

— Привет, Вацлав…

Я видел, как она устала — темные круги под глазами. Исхудала.

— Не голодна? Дай, посмотрю? — кивнул на перевязанную рану.

Отступила на шаг. Я быстро метнулся в другие кабинеты — нашел стул, принёс, усадил. Вытащил из рюкзака вяленое мясо, галеты: — Поешь-ка, я пока тут осмотрюсь.

Обошел вокруг больницы, за ней — сараи — тихо. Зашел внутрь, закрыл дверь, вытащил аптечку, из нее — комплект перевязки, старую добрую зелёнку.

Размотал ногу:

— Чистая. Не знобит?

— Нет, спасибо, всё нормально, — немного оживившись, даже слегка улыбнулась.

Я обработал рану зелёнкой, перебинтовал начисто.

— Боюсь спрашивать… — я замялся, не знал, как продолжить — вдруг причиню боль, но она опередила меня.

— Лисёна осталась там, на юге — у неё лисята, — голос её, сквозь улыбку, всё же дрогнул, и я, хоть и корил себя за это напоминание, с облегчением выдохнул.

— Значит, живая, — попытался приободрить, — и не одна.

Она кивнула, и вдруг тихо-тихо заплакала.

Я застыл истуканом. Разучился обнимать лет десять назад.

Обнял: — Найдём, слышишь? Найдём.

Куда дальше — я не знал.

Знал одно: теперь нас двое.