Автобиография

Глава 1

Так уж случилось, что родился я в ТОТ САМЫЙ ДЕНЬ... В тот самый – когда ракеты уже летели по кем-то заданному курсу… Когда, начинённые смертоносно-коварной начинкой, способной – ведь именно для этого её туда и запихнули – раз и навсегда изничтожить на нашей, прежде зелёно-голубой, планете всё живое, и кроме того, на многие века загадить всё неживое.

А ведь ещё накануне, как мне впоследствии рассказывали, всем казалось: подобного исхода никто не ждал. И все надеялись на лучшее... По крайней мере, что подобный исход ожидает только одну половину планеты, а другая останется как «цветущий сад». Поэтому из телевизионных ящиков и с компьютерных дисплеев «неслась благостная информация» о скором наступлении всеобщего мира по специально «установленным правилам», полной конфискации имущества и финансов «неких несогласных», а весьма говорливые эксперты в дорогих костюмах, развязно позирующих на фоне премиальных автомобилей, лучились-таки превосходнейшим настроением и наперебой предлагали всенепременно вкладывать «выгодные» инвестиции в перспективный бизнес или в обучение в «правильных» вузах и колледжах, а ещё – качественно отдыхать на шикарных курортах.

Однако мира не случилось. Что-то не задалось на разного рода встречах на высшем и низшем уровнях. Как-то не удалось договориться о всеобщем благополучии. Случилось в итоге – как раз наоборот...

И в этот самый день, когда случилось наоборот, и в эту самую минуту, когда ракеты уже летели к заданной цели, моя мама, увы, я так и не смог узнать её имени, вынужденно легла на операционный стол в родильном отделении нашей городской больницы.

И с этим уже ничего нельзя было поделать. Потому что – пришло время родов... Как это часто бывает – неожиданно, когда нет совершенно никакой возможности отложить эту «процедуру». Как говорится, против природы не попрёшь.

Ну а когда всё вокруг начало активно взрываться, рушиться и обжигающе гореть, я издал свой первый младенческий крик.

И этот крик вполне мог оказаться последним, если бы не сердобольная акушерка. Та самая, которая не только вместо сбежавшего врача профессионально перерезала пуповину и сделала все прочие весьма необходимые процедуры. А ведь вполне могла, как и врачиха – всё бросить и бежать в некую безопасную сторону. Но не побежала… И, реально рискуя своей жизнью, вынесла меня из уже полыхающего здания.

Так оно было…

Сам-то я этого, конечно же, не помню. Да и не могу помнить этого. А знаю лишь по рассказам других людей, которые, тоже непонятно – были ли очевидцами и всё это сами видели, или пересказывали рассказы кого-то другого, а то и просто придумали на ходу.

А мне оставалось только во всё верить. Или не верить. Или с полным равнодушием пропускать через себя мало что значащую в реальном мире информацию.

А вот что случилось с моей настоящей матерью? Выжила ли она? Об этом я как раз ничего не знал и, вероятно, уже не узнаю никогда.

Да и какая мне радость от этого знания – никакой! Есть только непреложный факт, что я всё-таки выжил…

В тот самый день. И в дни последующие…

Акушерка – имени её я тоже так и не узнал – поила меня из бутылочки, разведённой детской смесью, и кормила детским питанием из стеклянных герметичных баночек, пока они ещё оставались на полках полуразрушенных супермаркетов, куда она наведывалась время от времени. Потом же, когда «детско-фирменное» питание закончилось, кормила, чем придётся.

Спасибо и на этом! Спасибо, что не бросила, сразу и потом. А ведь могла бы, сняв разом с плеч тяжёлый груз. И это было удивительно, что не бросила... Ведь ей было бы гораздо легче выжить без такой обузы, как я.

Тем более, возможностей для этого предоставлялось сколько угодно...

Но доброй и ответственной оказалась эта женщина. И очень жаль, что уже скоро она всё-таки не перенесла суровых испытаний.

И я остался один на один с суровой реальностью. Пяти лет от роду. Совсем малыш… Но уже кое-что соображающий и кое-что умеющий. Ведь в пять лет я уже освоил главное – где и как добывать пропитание, одежду, какие лекарства могут пригодиться, если сильно поранился и если подхватил простуду, чем нужно обработать укус. А также кого следует, прежде всего, опасаться, а кому можно довериться хотя бы на время...

И поэтому, даже несмотря на свой юный возраст, имел, пусть небольшие, но шансы выжить.

К тому же к своим пяти годам я уже сформировался как весьма умелый и, что самое главное, весьма удачливый разведчик-добытчик. Несмотря на малый возраст и габариты – очень даже миниатюрные.

Но ведь, надо сказать, что как раз именно эта самая миниатюрность порою помогает мне попадать туда, куда нужно, и куда при всём своём желании не могут проникать более взрослые и, естественно, значительно более габаритные мои товарищи. Они-то просто не пролезают в крохотные отверстия между бетонных плит и камней, образовавшиеся после обрушений перекрытий как в пяти и девятиэтажных панельках, так и в торговых центрах, аптеках и стеклянно-каркасных палатках, куда мы ходим то и дело.

И поэтому без таких как я, зачастую всё, что там находилось, так бы и оставалось все пять лет нетронутым, всё то время, которое минуло с момента Катастрофы.

Руками, понятно, разобрать обрушившиеся перекрытия невозможно. Пробовали – и не раз… А стоящие неподалёку автомобили и автокраны с тросами и стрелами по причине отсутствия в баках горючего, либо из-за критических поломок, что не подлежали ремонту, оставались никому не нужным, пугающим и мёртвоподобным металлоломом.

Из всей нашей колонии только я мог протиснуться в такие вот «форточки» и смело лез туда, не зная, что ждёт меня там, впереди. И никто про это не знал. Но никто никогда меня не останавливал, запрещая туда лезть.

Потому что там, впереди, обязательно находилось что-то полезное, а, возможно, и – жизненно необходимое для продолжения существования трёх десятков человек, которые по проведению свыше не умерли сразу, и сумели пережить первые, самые трудные часы случившегося апокалипсиса и даже как-то приспособились к реалиям нового мира.

А чтобы и дальше мы могли выживать, каждый из трёх десятков выживших обязан был делать что-то нужное всем и ежедневно подтверждать свою важность и полезность. А иначе могут возникнуть вопросы, а вскоре – и претензии.

Такая наступила реальность, и к ней приходится приспосабливаться. И делать всё, чтобы Реальность нас приняла, и воспринимала нас не как что-то враждебное, а как своих детей.

Ещё недавно нас было больше... Да… Нас было больше на два человека. При этом – оба мужчины «периода расцвета сил», что, как высказалась одна из наших «старейшин» с позывным Пантера: «и по физической силе, и для продолжения рода».

Ведь мужчин, включая меня, на всю нашу небольшую колонию было только восемь. Это более чем на двадцать женщин и девочек. И при этом для второй «важной функции» годилось только пятеро. Я и «Сучок», десятилетний парниша, которого так прозвали за то, что он любил совать свой нос «куда не просят», пока «не доросли», а Приам – наш лидер –как он сам выразился, «уже перерос».

Несмотря на сохранившийся острый ум, многие знания и немалую физическую силу в руках, было заметно, что он уже очень стар. Это проявлялось не только в морщинистых чертах лица и почти полном онемении ног, но и в повторяющихся раз за разом «приступах нехорошего сердцебиения». И когда с ним случались эти приступы, он на несколько часов или даже на пару дней все свои полномочия передавал Пантере. И все мы беспрекословно слушались только её указаний…

И у всех нас росло такое предчувствие, что уже очень скоро именно Пантера станет полноправно-единственным и естественным лидером, что именно её слово, её указания и станут для нас определяющими на все происходящие внутри колонии процессы.

По крайней мере, в ближайшее время...

И это все считали правильным, и этому никто не прекословил…

Возможно, ещё и потому, что Пантера была дочерью Приама, а Приам был не просто лидер, но и создатель нашей колонии. Именно вместе с женой, зятем, мужем Пантеры, их двумя дочерьми, и ещё с тремя соседями по стоящей неподалёку панельной пятиэтажки, и стали её зачинателями.

С тех самых пор, когда они спрятались в подвале примыкающего к их двору здания двухэтажного профилактория.

Что самое удивительное – после случившегося мощного удара, пяти- и девятиэтажки сильно разрушились, блокируя или «мгновенно и окончательно» погребя под завалами в них остававшихся жителей, а этот скромный и малоприметный профилакторий, более чем сто назад переоборудованный из барской усадьбы дореволюционной – царского времени – постройки, остался почти полностью целым. Лишь крыша слегка повредилась, приняв на себя ощетинившиеся стальной арматурой объёмно-тяжёлые куски бетона, что прилетели со стороны обрушающихся домов.

И было неизвестно – остался ли там кто-то в живых? Вполне возможно, что все, кто в эти минуты находился в квартирах, оказались раздавлены перекрытиями, или раненые, без возможности как-то выбраться, истекали кровью. Спаслись только стоящие на улице, и в ту страшную минуту сумевшие увернуться от летящих прямо на них бетонных глыб со смертоносно торчащими арматурными штырями.

Большой семье Приама, можно сказать, повезло… Буквально за пять минут до Беды все они вышли на прогулку и успели дойти до детской площадки, что от стоящих рядом девятиэтажек была прикрыта густыми кронами высоких тополей. И потому, когда всё это случилось, многие каменные глыбы, задевая упругие ветки, меняли траекторию полёта – чуть-чуть, но этого хватало – и приземлялись немного в сторонке от стоявших на детской площадке.

И это была их первая победа над Неизбежным…

Еще повезло соседям, Оксане и Леониду, гулявшим с пятилетним сыном Славиком – тем самым, кого сейчас все знали как «Сучок»…

Ценность обнаруженного подвала в профилактории была не только и не только в его толстых стенах, но, главным образом, в грамотно устроенной самотечной вентиляции – её делали ещё в советские времена и сделали добротно. А ещё здесь был склад из множества полезных вещей: шерстяные одеяла и постельное бельё, подушки и ватные матрацы, пилы и топоры, кухонная утварь и лопаты. И всё это «богатство» оставляло немалые бонусы для выживания на тот случай, если случившаяся катастрофа затянется даже не на годы – а на десятилетия. А по всему чувствовалось, что так оно и будет, и ждать скорого наступления ожидать нормальной жизни не приходилось. Это пять лет назад все с нетерпением ждали, что к разрушенным домам гурьбой сразу же приедут машины скорой помощи, спасатели-эмчеэсники, полицейские, военные… Но так никто и не приехал…

И стало понятным, что мир изменился – раз и навсегда…

Вскоре в подвал пришли и другие выжившие: кто группой, кто поодиночке. А через год, изрядно помыкавшись по другим подвалам, свалкам и нишам под мостами, пришли и мы, с моей новой мамой, ещё недавно принявшей мои роды акушеркой. И прожили здесь почти год, укрываясь на ночь вдвоём одним одеялом… до её обидной смерти от обычной простуды в самом конце зимы.

После её смерти нянчили меня, что называется, всем миром, передавая с рук на руки – но никто не изъявил желания заняться воспитанием мальца на постоянной основе. Никто не решился взять на себя такую ответственность.

Впрочем, я не в претензии… Ведь у каждого свои проблемы…

***

Здесь не только выживали, но и умирали. Кто-то от болезней, кто-то от безысходности. С другой стороны, за годы, пребывания здесь, я побывал в руках чуть ли не у каждого и чуть ли не с каждым немного сроднился.

Колония росла, развивалась, постепенно обретая признаки поселения-общежития. И постепенно в нём выработались и свои непреложные правила, и свои строго-обязательные законы, предполагающие как поощрения, так и наказания за совершённые проступки. А иначе нельзя…

Главой поселения с общего согласия избрали Приама, и как первого поселившегося здесь, и как старейшего по возрасту. Правда, тогда его звали совсем по-другому – были и имя-отчество, и фамилия, и славная биография бывшего военного.

Но постепенно все эти атрибуты оказались позабыты. А им на смену пришли более простые и ясные взаимоотношения.

Что касается тех двоих, о которых начал было говорить, то пришли они к нам вдвоём две недели назад. И стали, так сказать, крайними членами нашей колонии… Где обитали в течение прошедших после катастрофы пяти лет, сами не рассказывали, да их особо никто и не спрашивал. Мол, захотят если, так сами всё выложат. А нет – так нет! Мало ли что у них случилось, у каждого своё горе, и делиться им не каждому хочется… Главное, чтобы делами свою полезность доказали.

И за эти две недели оба показали себя, что называется «во всей красе»…

Несмотря на то, что пришли они вместе, люди это были по характеру диаметрально противоположные.

Один – получивший позывной Дока, видимо за свою разнообразную во многих делах умелость, тут же влился в число разведчиков-добытчиков, и к нему никогда и ни у кого не было никаких нареканий. Более того, в углу подвала он идентифицировал весьма странное для непосвящённых устройство, которое опознал как остов от ручной водокачки. Правда, водокачка эта, как Дока определил взглядом знатока, неизвестно сколько лет (а может – и десятилетий) по назначению не использовалась. Но умелый Дока пару дней поколдовал и наладил устройство. Вода побежала. Сначала, правда, была жутко ржавой, однако после интенсивной откачки появилась надежда на её пригодность даже для питья. А это значит, больше не нужно рыскать по полуразрушенным ларькам-магазинам в поисках чудесным образом уцелевших стеклянных полулитровок, ведь всё, что в пластике, пить опасно. Всё-таки просочившуюся после Удара радиацию никто не отменял, а через пластик она на раз-два просачивается. И поэтому вода из-под земли – настоящее чудо и спасение. И только за одно это низкий поклон Доке от всего нашего общества.

Другой пришедший оказался иного рода. И было непонятно, как только он выживал за прошедшее после удара время? Уму непостижимо... Разве только благодаря Доке? Что-то их связывало, а что – я понять не мог.

Как выяснилось, этот другой не умел ничего – ни руками что-то сделать, ни что-то полезное самостоятельно отыскать. Словно привык, что кто-то всё должен делать за него. Тот же Дока.

Однажды услышал, как новопришедший, разговаривая тет-на-тет с Приамом, вдруг выдал: «Я, прежде всего, грамотный управленец. Я восемь лет проработал заместителем мэра по социальным вопросам… Моя фамилия – Левицкий. Вы, как местный житель, обо мне наверняка, должны были знать». Как будто это какое-то супер-достижение. Как будто сейчас это имеет какое-то значение.

А ещё был он крайне высокого о себе мнения и непременно желал, чтобы называли его по имени-отчеству – Константин Александрович…

В итоге Приам не нашёл ничего лучшего, как направить бывшего чиновника в пару с Докой в разведку-добычу. И вовсе не по его былым организаторским способностям, а по данным физического здоровья. Физически был он вполне здоров, да и в паре с Докой как бы «под присмотром» находился.

А вот Константином Александровичем его никто называть, конечно, не стал. Более того, с лёгкой руки острой на язык Пантеры «прилепился» к нему позывной Кал, аккурат по первым буквам фамилии-имени-отчества. И к тому же, чтобы впредь неповадно было себя выпячивать и над другими ставить.

Вот только закончилось всё быстро и весьма печально.

В разведку мы ходили группами по трое или четверо. Обычно втроём, а вчетвером – если нужно разведать отдалённые точки или забрать уже найденный и подготовленный к переправке большой груз. Или же – если в группу включали новичка. Но в проверенные и близко расположенные места можно было и вдвоём. И в тот роковой поход, случилось так – Кал с Докой вдвоём пошли... Недалеко. В хозяйственный магазин-павильон, где уже не раз побывали, не единожды оттуда приносили гвозди и шурупы, отвёртки и рулоны ещё не сопревшего дермантина. А также пузырьки с растворителем. Всё прочее вроде всегда полезных молотков и топоров кто-то уже успел вынести.

Единственная сложность, что лежали все эти весьма необходые для бытовых нужд товары глубоко, заваленные треснувшими пополам и почти развалившимися стеклянными панелями. И достать их можно было либо разобрав все нагромождения, что практически невозможно, учитывая много центнеровую тяжесть стеновых панелей, либо – специально изготовленными крюками, которые собственно придумал всё тот же Дока, после чего сам же их и изготовил из найденных кусков толстой проволоки. Основная трудность лишь в том заключалась, что для того, чтобы «нащупать» и достать приглянувшийся товар, время требовалось. А время на каждый поход старались ограничивать. И чтобы дозу не схватить ненароком, и чтобы нежелательных встреч избежать.

Поэтому их поход воспринимал обычно-штатным, все ожидали скорого возвращения добытчиков, и никто не ждал беды…

И, как потом рассказал вернувшийся в одиночестве Кал, беды, действительно, ничто не предвещало. С делом управились довольно быстро… А дальше:

- Собаки на нас напали. Огромные. А, может быть, и волки. Я их не различаю… Они не лаяли и не выли.

- И много их было? – спросил Приам.

- Много. Целая свора... - Он начал говорить сбивчиво и с дрожью в голосе. - Глаза у каждой такие… красные, словно кровавые. Рычали они сначала, окружили нас, а потом бросились со всех сторон… И Владимиру Сергеевичу – это он Доку имел в виду – прямо в шею вцепились. Я ему даже ничем помочь не смог…

- А сам-то как спасся?

- Так это… Когда они Владимиру Сергеевичу горло поранили, видимо, запах крови почувствовали, и почти все на него кинулись. Две собаки около меня остались, но я от них крюком отмахивался, отступая. Одну до крови задел. У меня на крюке её кровь осталась – брюхо прополол. А другая хитрей оказалась, бежала за мной, преследовала, но нападать в открытую не стала. Так до детсада и довела… А почти у самого входа она развернулась и обратно побежала…

- Где всё случилось?

- У детской площадки, у Большого валуна…

- Понятно… Ну иди – отдыхай!

По всему было заметно, что Приам, если даже поверил рассказу Кала, то с большой натяжкой. Отправив вернувшегося разведчика отдыхать, он тут же позвал Сыча, Конрада и Лису, которые считались у нас самыми опытными и самыми удачливыми добытчиками. А Лиса, единственная среди троицы девочка, обладала просто феноменальным чутьём на опасность.

- Нужно осторожненько всё проверить, - дал указание Приам. – Если что – ни в коем случае близко не подходить. При малейшей опасности возвращайтесь.

Потом добавил: «Жалко, я с вами идти не могу. Похоже – ноги совсем отказали».

Проблемы с ногами появились у Приама полгода назад, с того самого дня, когда его младшая пятнадцатилетняя дочь, трёхлетняя внучка и зять отравились принесёнными из магазина консервами. Не только они – ещё пять человек отравились, но хоронили троих – самых родных ему людей.

В январе дело было. В жуткий мороз, наспех одетый во что попало, вышел Приам из убежища с лопатой и прокопав в сугробе метров двадцать в сторону от здания, принялся долбить насквозь промёрзшую землю… Вышли и другие люди, предложив помощь, но глава клана прикрикнул, что у всех есть свои обязанности, которые нужно выполнять, а с погребением родных он и сам способен справиться.

Однако не справился и почти сразу после похорон слёг с сильным жаром. И в этот день впервые, колония осталось без управления. Пантера, разом потерявшая дочь, мужа и сестру, также оказалась психологически не способной принимать какие-либо решения. И случись тогда какая-то беда вроде нападения стаи бродячих псов или массовой эпидемии – судьба колонии могла закончиться трагически.

Впрочем, не случилось... Быстро оправился Приам и вновь взял в свои руки бразды правления…

О его боевом прошлом мало кто знал. Разве только Пантера, но она никогда про это ничего не рассказывала. Молчал и сам Приам. Но чувствовалось, что удар держать умеет и командирский навык у него богатый. Не такой, как у Кала, не чиновничий, а настоящий – боевой. И чтобы не случилось личного, ответственность за общее – она выше.

Поэтому, едва спал жар, очнувшийся средь ночи Приам, тут же распорядился:

- Консервы выкинуть немедленно. А лучше – закопать, чтобы не нашёл никто, - и вновь провалился в забытьё.

Я, естественно, этого не видел. Мне рассказывали… Зато видел, как изгоняли Кала. И правильно сделали – не нужны нам такие, как он.

Случилось так… Когда Сыч, Конрад и Лиса вернулись, рассказали, как нашли тело Доки. Именно у детской площадки, у Большого валуна – большого куска разрушенной кирпичной стены, отколовшегося от девятиэтажки.

Правду о том сказал Кал. Но это была единственная его правда… Не было у Доки рваной раны на шее, не мог он сразу кровью захлебнуться, соврал об этом Кал. Струсил он и бросил товарища. Только и всего.

Собаки, действительно, были. И поселились они где-то поблизости от нас.

На следующий день после «изгнания» их видела группа Конрада, но обошлось без стычек. Повертевшись вблизи хвостатые развернулись и убежали по своим делам. Только посчитать количество особей удалось – что-то около двадцати дворняг, пара «кавказцев» и ротвейлер, который, единственный из всех, щеголял сохранившимся ошейников. И было похоже, именно он главенствовал в этой своре.

Рядом с нами возникла новая угроза. Зло, с которым предстояло либо мириться, либо как-то противодействовать, отстаивая свою территорию.

И по всему выходило, что наша пятилетняя спокойная жизнь закончилась, и в череде «принципа зебры» наступила «чёрная» полоса. Мы-то думали, что «чёрной» как раз была наша нынешняя жизнь. А она оказалась «белой».

И что будет дальше – покрыто неизвестностью.