(2)Провал "мисси бин", или Запись-ком капитана Вальтера

Глава 1

Продолжение. Начало в Провал "миссии бин", или Запись-ком капитана Вальтера

Первые три сотни метров прошёл по следам пехотинцев. До Мирного те, видать, бежали гурьбой, наперегонки, с подножками. А возвращались, не спешили — шли вразброд, кучками, часто приседали передохнуть. Десяток километров и выдохлись. И это без боевой выкладки! Совсем сдали. Это уже время спустя, узнал я, что не просто подустали тогда мои марпехи. Их у мирнянской сторожевой вышки встретили местные детишки всем составом секции восточных единоборств, тренировочную пробежку делали. Завидев несущихся к их деревне трёх десятков человек, девчонки приняли стойки айки-до, мальчишки каратэ. Марпехи детей даже не заметили, бежали ручейком (так кабель лежал), склонившись над проводом. А умницы, какие! Детишки. Пропустили, затаившись за башней. После догоняли и укладывали с конца «ручейка», одного за другим по очереди. Медитировавший и в себя пришедший от топота, тренер Чон Ли остановил юных спортсменов, те уже, перейдя с карате на «кресты», до сержантов-земляков добрались, которые во главе кавалькады (без лошадей) гарцевали.

Миновал Дальнее поле. Сквозь пыль обозначилась сторожевая вышка, приблизиться к ней не рискнул — Стеша могла заметить. Да и с возвращавшимся Кондратьевым мог столкнуться. Поэтому свернул в сторону и спустился по склону сопки, скрыла меня. Под приметным камнем вырыл в песке ямку. Опускал в неё кладбищенскую миску дном кверху, в глаза бросились слова ПАУЛЬ КАСТРО. И… я прочёл всю надпись:

ХАРИТОНОВИЧ АННЫ

ПАУЛЬ КАСТРО

01.10.2151. Х 16.02.**24

Основатель и первый председатель

колхоза «Отрадный».

Биохимик, нейрохирург, академик

— Кастро?.. Актёр Политрук Кастрица, вице-призидент Пруссии, основатель и первый председатель колхоза «Отрадный»!.. Марго! — вырвалось у меня. — Сумаркова! Биохимик, нейрохирург, академик… Она!

Сумаркова Пульхерья Харитоновна до Хрона, Хизатуллина Полина Харитоновна в замужестве во время Хрона, Кастро Пауль Харитонович после Хрона на Марсе… На Земле, выходит — Харитонович Анны Пауль Кастро. В школьные годы звали Марго. Моя одноклассница. Среди имён разыскиваемых контрразведкой Марса, в списке-оперативке по «миссии бин», значилась под фамилией девичьей. Число, месяц — её дата рождения, родилась она первого января, я десятого. Год рождения с моим не совпадал, но это обычное дело: многие земляне не покинувшие Землю, Хрон пережившие, выправляя себе паспорта, списывали года проведённые в анабиозе.

— А ведь тебя ищут, наверное, до сих пор, — сел я с колен на камень…

Взмок весь. Пот со лба по лицу и шее за ворот зипуна и ошейник катил ручьями. Под «перчиком» в шубе — сущий ад. А тут ещё и отравление почувствовал: поташнивало, вот-вот похихикивание «вступит». Но действовал.

Первым делом расширил и углубил ямку. Рыл скоро, выгребая песок на стороны. Пальцы запускал с остервенелой силой, как это когда-то проделывал с грудной клеткой манекена в тире на тренировках по рукопашному бою.

— Хх-э!.. Ни каких семечек… Хх-э!.. «Домну» разорю. Хх-э!

Тошнота подпирала горло, в голове молотила тысяча молоточков.

— Тушёнка— мерзость!.. х-э!.. Ягода — зараза!.. х-э!.. В рот не возьму!

Накатила слабость в плечи и спину, ноги отнимало, но «свечи» не менял. Вонзал ладони в песок клинками.

— Хэ! Хэ! Хэ!

Наконец, сел и, опустив в яму ноги, перевёл дух…

Рассуждал и строил исходя из изменившихся обстоятельств новые планы. Если такой степ, не нужен никакой самогонобизнес… пожалуй, с жареных семечек одних прибудет. Евтушенко кочевряжиться не станет — сбывать семечки будет мой колхоз. Женщин своих он на континент не пошлёт: это ж идиотом надо быть. И очкариков не отправит, этих в поля полоть даже не допускает, а на базаре их враз объегорят. «Шахматистов» в очках. Коней и буйволов сдам в аренду — пусть кормят табун; плуги и бороны отдам — пусть пашут и кормят нас. Про фураж козам Евтушенко говорил, значит, в Мирном есть домашние животные. Ловко скрывал: мои самовольщики ни о чём таком не докладывали. Вот бойцам молоко и мясо будет… Хрон с ними… Пусть пашут, сеют, пропалывают, а у меня на первом плане воинская спецподготовка. Действительно, в конец опустились: поставь сейчас нас спецназовцев против обыкновенного армейского взвода — сделают. Урожай собрать — это поможем, в ранцах поносим.

С завтрашнего дня подъем засветло… Эта… Как её?.. Физзарядка? Ну, да. И пробежка. Исподнее — в стирку и в ремонт, совсем исхудилось. В одном «перчике» потренируемся. Ну, гюйсы повяжут на манер передников — чтоб женщин, сторожих мирнянских и быковских, не смущать. А там с помощью Балаяна и хэбэлёнки возверну. Физзарядку, пробежку сделать — и в поле. Одному отделению — полоть, двум — окапываться. Хотят воинской жизни. Получат. Подтянемся, наберём форму.

Связь с Салаватом необходима. Ведь ищут Марго, а она здесь на острове похоронена… На Марс вернёмся. Балаян тоже: не променяет же он, в самом деле, «Звезду» на Бабешку. Здоровые, готовые выполнить любой приказ командования.

* * *

Мешок с экзоскелетами и комплектом спецназовского облачения зарыт и камнем привален. Миска на груди под зипуном.

— Марго мертва, — сдавленно проронил я. На Марсе получал задание найти и устранить Сумаркову, в уголке души затаил желание найти бывшую подругу в беспамятстве, а то и мёртвой — руки поднять на неё я бы не смог.

Стошнило. В носу щекотало нестерпимо, но фильтры не менял. Побегу. Назад к могиле Марго. Встал с корточек.

— Вот башка беспамятная! — стукнул себя по лбу. — У меня же «фээркау» есть!

Раскопал яму, распустил завязку мешка и достал шлем-ком ФРКУ. С виду — шлем мотоциклетный, но значительно больший в габаритах, значительно массивнее, и вмонтирован в наспинную раму. Вещь изрядная, такого шлема ни у кого нет. Снаряжение опытное, секретное, выдали на Земле испытать. Слышал, изобретение, разработка устройства проделана не безучастия Сумарковой до побега — на основе научного её открытия оглавленного: «Подчинение механизмов «камню» оператора».

Манипулируя кнопками внутри оголовья, протестировал электронику.

Сбросил накидку, свернул и засунул за пазуху к миске. Затем заправил за плечи раму и защёлкнул на груди и в паху карабины. В боевых условиях ФРКУ крепился к комби-ком с кирасой, на мне же зипун. Решил не облачаться в КНТМ, недосуг, да и рассчитывал быстро обернуться. Для случаев задействования ФРКУ без КНТМ предусмотрены специальные подмышечные прихваты в наспинной раме и скобы-ручки по оголовью шлема с ремнями на запястья.

Яму закопал, камень надвинул, песком присыпал.

Прокатил двенадцатикилограммовый шлем по салазкам рамы и, удерживая над головой, наспех прочёл наполовину позабытую молитву. Опустил на голову, затянул карабин ремней на шее. Перекрестившись, надвинул на лицо пуленепробиваемое забрало и, просунув руки в ремни запястные, ухватил скобы-ручки.

На экране нашлемного дисплея в разделе меню ВИД выбрал (взглядом с подмигиванием) опцию СОВМЕСТИМЫЙ — в затылке содрогнулось и шлемофоны издали звук похожий на характерный от стыковки вагонных буферов. Значит, «есть контакт» — произошло подсоединение моего «камня» к «кому» ФРКУ. Выбрал иконку АГРЕГАТ, верхушка шлема приподнялась, и из образовавшегося разъёма выдвинулись концы венчика из лопастей, как у кулера, только с несметным их числом и сделанных из коралла «стрекозьи крылышки» — тонюсеньких, прозрачных с прожилками. Команда ПУСК — и агрегат заработал. Из перекладины в раме извлёк дрона и запустил округу сканировать. Наконец, выбрал иконку команды ОТ ВИНТА и оторвался от земли.

Дух захватывало: раз только и летал, на «Звезде» в «тренажёрке».

Завис на высоте двадцати метров и осмотрелся. У околицы Мирного различил человеческую фигуру — Кондратьев подымал телефонный кабель. Повернёт назад, не заметил бы меня.

Почувствовал себя совсем плохо. Пальцы, если бы не ремни на запястьях, сорвались бы со скоб. Ноги отняло — казалось, внизу на песке их оставил. Рассудок мутился. Щекотало в носу нестерпимо. Критическое состояние — требовалось сменить фильтры.

Наконец, выбрав иконку ЦЕЛЬ ДОСТАВКИ, подвёл на схеме местности и установил перекрестие прицела против обозначения крестьянского кладбища. Назад, к могиле Марго полечу…

…У обелиска я приземлился похихикивая.

— Прости, Марго, — выпростал из браслетов я рукавицы-ком и вонзил клинами в песок — удостовериться надо. Хе! Ху! Ху! — Начал я копать и тут расслышал отдалённые выкрики. Что-то невразумительное:

— Но-оо! Пошёл!.. Опять засадил, падла!

Я взмыл и завис на высоте метров тридцати, включил режим бесшумной работы «крылышек», сам слышал негромкий их стрёкот. С такой высоты пылевой смог затруднял обзор, и я приблизил дрона к идущей группе из нескольких человек. Установил устройству режим скрытного преследования на высоте пятнадцати метров, и сигнал его скана на экране нашлемного дисплея перевёл в режим выделения контуров. Включил фокусатор звуков. Ожидал я увидеть звено Селезня, возвращавшееся с поиска обрыва телефонного кабеля, а увидел… Донгуана. Жеребец ржал и трахал на ходу Заю. Кобылу нёс Силыч. Следом плелись Чон Ли, Камса и Крыся. Во главе гуська определил Селезня, а замыкали процессию разведчики. Шли от прохода в «миске» к водокачке.

Заю кладовщик нёс на спине, согнувшись в три погибели. Стеклом ему натирало в загривке, потому, свернув голову набок щекой к плечу, видел только свои ноги и следы Селезня, по которым и ориентировался. Время от времени скульптура копытами зарывалась в землю, и тогда Донгуан, всхрапывая, наваливался на её зад всем своим корпусом жеребца-тяжеловеса. Силыч, ойкнув, пятился чуть назад — вытаскивал копыта из песка. Донгуан, оставаясь на дыбах, в ходке запаздывал, отставал и ржал недовольно. Тогда кладовщик, крякнув, приостанавливался — давал тем самым жеребцу нагнать предмет своей похоти. На дыбах нагоняя, вышагивая на задних ногах, жеребец вилял задком, подметал хвостом песок. Догонит и снова навалится на Заю. Семенивший рядом китаец сноровисто помогал жеребцу совершить соитие — руками заправлял, что надо во что надо.

Силыч ворчал и ругался. Косил от плеча глазом — высматривал, чтобы не наступить на мутно-желтоватые «сопли», падавшие с языка кобылы.

— Ефрейтор!— позвал он. — Я тебе приказал промыть Заю!

— Я собрался после ужина. Шланг, помните, товарищ прапорщик, у вас в каптёрке взял, а пришёл к вагону, — Донгуан спит, Зая чиста как стёклышко. Кто-то уже промыл. И затычка под языком пропала.

— Под хвост ей надо-бы затычку.

— Наш Донгуан— половой гигант, каких поискать, — подал голос лейтенант Крашевский.

— Какой производитель пропадёт, — согласился сокрушённо с военврачом коллега лейтенант Комиссаров.

Прапорщик Лебедько поскользнулся. Да так, что кобыльи ноги по колено и морда по глаза зарылись в землю. Донгуан, окаменел на дыбах. Не всхрапнул, а заржал трубно. Прапорщик же не ойкнул, не крякнул, а застонал сдавленно: «Зашиб, падла». Прошёл вперёд, стеная и ругаясь матом, остановился от жеребца поодаль и выпрямился, опустив по спине Заин зад в песок. Стоял и неистово тёр себе затылок.

— А чтоб ты сдох, гад! Угомонись!

Донгуан упал на передние ноги, затих и застыл без движений

Крашевский и Комиссаров взяли его под уздцы, понукали, но бесполезно.

— Отойдите,— отстранил их Чон Ли. Китаец обошёл жеребца кругом и в прыжке заехал с обеих ног ему в промежность.

Донгуан взвился на дыбы и застыл памятником. На передние ноги падал со стоном, будто человеческим. С места, как не тянули под уздцы уже вчетвером, шага не ступил.

— Сделали ишаком, теперь он хрона стронется, — высказал опасение Селезень.

— Ладно, скотина! На, иди, всади! — Лебедько присел под брюхо скульптуры, взял на спину, призывно приподнял кобылий круп.

Но Донгуан оставался памятником.

— Теперь у него не стоит, — заметил скорбно Комиссаров.

— Неужели!— поразился прапорщик.

— Ефрейтор, оботри Заин зад — жеребец брезгует, — приказал Крашевский Селезню.

Ефрейтор снял тельняшку, обтёр, но труд его пропал даром: Донгуан на вихляние и подвскидывания кобыльей «мишени» не реагировал. Прапорщик, пятясь, упёр кобылий анус жеребцу в храпаку. Но тот бездействовал, оставался стоять памятником.

— Ой, что с тобой, — позлорадствовал Лебедько.

— Селезень, друг, — подскочил и ухватил ефрейтора за плечи Комиссаров, — лезь под жеребца, помастурбируй. Пропадёт производитель. Я бы сам, но мне он не дастся. И Чона не допустит.

— Полоть на самых трудных участках — Селезень, уборка — Селезень, стирка — Селезень, посуду мыть — Селезень, полы драить — Селезень, на кладбище идти связь восстановить — Селезень, Заю промыть — Селезень, чуть что — Селезень! Теперь ещё и коню дрочить! Да я здесь загнусь, костьми лягу, но…

— Остынь, — перебил истопник, поднял и всучил ефрейтору тельняшку, брошенную им в сердцах оземь. — Есть у меня средство.

Полез в пенал на поясе, достал и развернул тряпицу…

Скоро группа из офицеров, прапорщика, разведчиков, истопника и жеребца на кобыле продолжила путь.

— Чонка, что за порошок у тебя такой? — спросил Лебедько китайца. — Да он у мёртвого подымет… Ни как доишься, сушишь! Ну, ты гигант. Жаль оскомина закончилась, ягоду тебе и Донгуану одним бы скармливали. Да вы на пару столько порошка произвели бы, бизнес открыли: импотентов в ЗемМарии хватает. И почему молчал? Ребятки наши — царство им небесное — столько семени перевели. Потолок в бараке, помнишь, по утрам весь в «соплях» был.

— А я знал? У Камсы спроси, он с потолка всё соскабливал, высушивал. Порошок заныкал. И Заю, думаешь, кто промыл? — огрызнулся китаец.

— Камса! Ну, ты жучара!

Процессия обошла башню и вышла на тропку, что вела в Мирное. Здесь свернула, миновали кладбищенские обелиски стороной и вышли к могиле Марго.

Что такое? Зачем?

Лебедько вылез из-под скульптуры, жеребец с кобылы не слез, продолжал «молотить».

Чон и лейтенанты чуть в стороне от обелиска могилы Марго выкопали и вытащили хомут с упряжью и лопаты. Вытаскивал столбик, Силыч не заметил, что нет на нём миски.

Ямку углубили и опустили в неё карабин с упряжи, к чему-то там подцепили. Донгуан было заупрямился, изворачивался от ярма, пока китаец не дал ему слизнуть с тряпицы ещё порошка и не сказал что-то на ухо. Лебедько помог коню. Великан, пыхтя, и ломовой тяжеловес, похрапывая, сдвинули плиту накрывавшую саркофаг. В нём гроб каменный.

Сняли крышку. Труп плавал в чем-то жидком, маслянистом и прозрачном.

Половых органов на теле не наблюдалось, в промежности — татуировка. Занимала она и живот, бёдра, ягодицы. Изображены пираньи, пожиравшие пингвинов. Её, Марго, тело, убедился я. Как-то в ночь бдения с ней в интернете показала это тату, похвасталась. Только губы половые на месте тогда были, пол на мужской Марго сменила после уже развода с Салаватом. А сошлась с мужем, снова стала женщиной с намерением зачать и родить от супруга, лицензию на ребёнка давали только при условии восстановления с ним брака. А получила от Салавата отказ, снова поменяла пол на мужской, а после и вовсе присоединилась к «протестантам», сотворив обряд «обреза члена с яйцами по корень».

Селезень, Комиссаров и Крашевский надели на руки медицинские перчатки и перевернули труп на живот. Не видел я, что делал Крашевский — он, склонившись, закрыл собой от меня голову покойницы.

Чем экзугуматоры были заняты, я не видел, но решил не менять положение дрона, ничего бы это не дало — все над трупом сгрудились плотной гурьбой, что там за спинами увидишь.

— Ну что?— спросил Лебедько.

— Всё, закрываем гроб, надвигаем крышку саркофага. Не Капитан бин Немо это, — распорядился и заверил всех Селезень. — В могиле Политрук Кастрица, экс-президент и председатель колхоза. Товарищ прапорщик, впрягитесь с Донгуаном. Товарищи лейтенанты, подсобите коням. Чон, установи на место обелиск, разведчики, заметите следы.

Команды, раздаваемые Селезнем, вызвали у меня предположение, что определённо он был инициатором и руководителем эксгумации. Но зачем, откуда он, ефрейтор, мог знать о задаче, найти и уничтожить Капитана бин Немо? Впрочем, Селезень — разведчик дядин, от него мог знать.

Удивление и поиск ответа прервал собственный смех — глухой внутри шлема. Увлёкшись увиденным, я допустил оплошность: упустил момент, когда хихиканье сменилось смехом.

Повиснув на одной руке, отвернул забрало ФРКУ, высморкал в ладошку обе «свечи» и сунул их за пазуху зипуна во внутренний карман. А доставал из пенала свежие, зацепил неуклюже миску… выронил. Хорошо, ветром снесло — не упали на эксгуматоров. Сдерживая смех, я нашарил в кармане зипуна «свечи» и засунул их обратно в нос. Отдал команду дрону отлететь на два километра от водокачки, зарыться в сопку и самоликвидироваться, после набрал высоту и полетел от кладбища в сторону Мирного. Последнее, что видел и помнил: Кондратьев с задранной головой и ладонью козырьком у лба.

* * *

В себя пришёл лежащим под простынёй, укрывавшей меня до подбородка.

Узнал Балаяна и Евтушенко, сидели по сторонам кровати на табуретах. Над спинкой у ног нависала морда козла — с огромными рогами, с окладистой бородой и пышными патлами на щеках под ушами. Копытом он норовил стянуть покрывало.

— Оставь!— прикрикнул на козла Евтушенко.

— Отойди, — потребовал Балаян, — дай человеку чистым воздухом дыхнуть.

— Посмотрите, Жан-Поль, какой прекрасный мех. Ни у одного, когда за жмыхом приходили, я такого не видел… Выбрит зачем-то на груди. Вы утверждаете, что это ваши спецназовские штучки? Для сохранения тепла под доспехами и для маскировки в джунглях? Под горилл, что ли… А мне сдаётся, приобретённое здесь на острове. Мутация. — Евтушенко поднял простыню выше. — Ха! И в причинном месте мех! А кольцо на члене и браслеты на руках и ногах, ошейник зачем?

— Звиняйте, секретность не снята.

Заметив, что я очнулся, Балаян прищурил глаз и скосил взгляд чуть в сторону. На жестах спецназовцев это означало: «Есть конфиденциальное, важное сообщение».

Я, чуть прищурив глаз, показал, что понял.

— Принесите горячего молока. — Евтушенко проверял пульс, придавив пальцами мне артерию на шее.

— Мигом, Тарасович Ольги, — встал с табурета Балаян.

Моя рука свесилась с края кровати и легла на что-то округлое, прохладное. ФРКУ, догадался я. Зипун нащупал под шлемом, свёрнутым и перетянутым портупеей. Трико-ком оказалось скатанным в приёмники, лежал я голым — с одними на теле браслетами, ошейником и «пятёрочкой», наудачу видимо забарахлившей — «чехул» в кольцо не закатан.

Боднув дверь, козёл вышел следом за Балаяном. Евтушенко поднялся с табурета со словами: «Лежите, лежите», — и отошёл к столику с хирургическим инструментом.

Балаян вернулся скоро, нёс перед собой кружку с молоком. Козла не впустил. Удерживая ношу двумя, разжал и растопырил пальцы остальные — развернул ладонь мне в глаза и я увидел в ней надписи фломастером.

— Не обожгись, дарагой, — предостерёг старшина тоном добросовестной сиделки. Сказал с явным акцентом грузина и я, не знаю почему, понял, что предостерегает меня бурно не реагировать.

ТАРАСОВИЧ — МАРГО

СТЕПАН — БИН НЕМО

ПРЕЗИДЕНТЫ — НЕ ЧЕШУТСЯ

Прочёл я.

Отпил молока, но проглотить не получалось. Оттолкнул губами кружку, захлебнулся, закашлялся.

ТАРАСОВИЧ — МАРГО.

Плетёт старшина. Тарасович Ольги — Марго? Ты что, дезертир, смеёшься, издеваешься? Марго — в облике Евтушенко. Да не в облике — в теле. Обалдел. Хотя… Труп Марго — в саркофаге. Её «камень» вполне могли подсадить в мозг Евтушенко!

И тут передо мной, как наяву, встала картина: Евтушенко с ухмылкой и взглядом кобры, обходя строй, пожимает руку каждому моему марпеху в момент заполнения тому школьного ранца дарственным жмыхом. Я ещё тогда подумал, что он кого-то мне напоминает. А той же ночью приснился сон — Евтушенко в образе одноклассницы Марго, известной своим кредо: «…выкреслять у паскудников охотку на корню». Девчонка с садовыми ножницами проходила вдоль шеренги голых, дрочивших в «чехул» хлопцев и оставляла за собой бьющие кровью и спермой фонтаны. Я тогда этому сну, когда каждую ночь снился кошмарный с похоронами отрадновцев и дядиного взвода, не придал значения, теперь прыснул молоком на шприц, залил хэбэлёнку под расстёгнутым медхалатом у Евтушенко. Сон — в руку.

— Поперхнулись, коллега? Жан-Поль, остудите молоко.

Заходясь от кашля, я стянул простыню с груди, вытягивая руку к ногам, раскрылся по колени. Хорошо, «пятёрочка» не сработала, не собрался в кольцо «чехул», остался «хул» скрытым. Евтушенко как раз подходил от столика, заметил наверняка, но ни как не отреагировал, бровью не повёл. Показалось, один уголок рта вытянулся в полуулыбку. Неужели, в самом деле, Марго? С её подачи одноклассницы дали мне прозвище «Покрышкин», после как в восьмом классе прекратил посещать бассейн на физре, стеснялся своего «слона» в «клёвых плавках».

Что это?! Вдруг сработала самопроизвольно «пятёрачка» и «чехул» упрятался в кольцо! А да, смотри-смотри Марго, но прежнего тату на «слоне» — ответочку твоим пираньям с пингвинами — не увидишь, жена собственноручно вывела вертушку-«троглодита», заменила на бегемота: убрала винты, нарастила бока, наколола четыре ноги, на голове уши, глаза, ноздри, и хвост не забыла, колечком изобразив на нижнем кубике пресса.

Пока Балаян дул в кружку, а Тарасович Ольги делал мне укол в плечо, я лихорадочно соображал, как быть, что делать. Ведь Торасович-Марго могла если не знать, то догадываться, с какой целью прибыл дядя на остров. Если меня не узнала, когда за жмыхом приходил, то сама сегодня в телефонном разговоре призналась, что знает, что вовсе не Вальтер я, а Курт Франц Геннадьевич, её, Марго, одноклассник, во время Хрона — друг даже. Не одну ночь в Интернете, переписываясь, провели. В любви ей как-то в шутку признался, что стало причиной разлада с другом Салаватом, мужем её, они тогда только сошлись после развода.

СТЕПАН — БИН НЕМО.

Этот козёл патлатый — Капитан бин Немо?! Простыню с меня тянул. Козла Степаном зовут! Вот оно как! А я представлял себе Степана мужиком неразговорчивым, в жилетке скроенной из обрезов моей хэбэлёнки. Думал и ему экзоскелет с комлогом подарить. А он не мужик — козёл… с «камнем» вождя Хрона в черепе… Где тело Немо?! Думай, думай, офицер, спецназовец.

ПРЕЗИДЕНТЫ — НЕ ЧЕШУТЬСЯ.

Балаян этим явно что-то мне подсказывает…

Эврика! Президент Пруссии на похоронах чесался! Постоянно был в перчатках, руки никому не подавал, даже в тёплую погоду носил. Я тогда посчитал, крапивница у старика, но скоро узнал, что не так. По ночам Президент уединялся в сопках, сбрасывал всю одежду и расчёсывал себя ожесточённо, до крови. Собака-поводырь ему в этом помогала, расцарапывая спину. После старик онанировал…

Есть! Тело у Президента Пруссии, на самом деле, — тело Капитана бин Немо. Тело — чужое, потому чесалось. Слепой — потому, что Марго зрение намеренно заблокировала, ведь вторым после Политрука Кастрицы президентом государства был избран слепой проходчик, его окурок поджёг в шахте газ, он один и пострадал… Глубоко законспирировала Немо! Он — козёл Степан. Он же телом — Президент Пруссии. Не докопаешься! Заодно и себя «закопала». «Камень» её в мозгу Евтушенко, а тело её упрятано в могиле первого председателя колхоза «Отрадный»… Замела следы, попробуй, докопайся. Разбираться надо. Думай, думай, офицер, спецназовец.

Всё, всё, отдыхать, восстановить силы, чтобы разобраться и составить план по исполнению «миссии бин» — ликвидации Капитана бин Немо и захвату Марго… Убить козла, во сне не приснилось бы. Президента Пруссии — тело Немо — трогать, смысла нет, пусть чешется. Захватить, арестовать Марго — Евтушенко… кто б подумал.

Балаян поднёс к губам кружку с молоком, но я уже проваливался в сон. Последнее, что я услышал:

— Жан-Поль, вы мне так и не ответили. Припоминаю, когда за жмыхом приходили, на всех были такие же браслеты и ошейники… На одном только великане — Силычем помниться звали — их не было. Зато в знатные берцы обут, тоже спецназовские?

— Бацулы. По фамилии Бацула, обувщика. Сшил вручную. Браслеты и ошейник — приблуды секретные, звиняйте, разглашать не в праве.

Слышал, как громыхнула дверная пружина, меня уносили на носилках. Снаружи ожидал Степан, показалось что лыбился. Козёл — Немо, вождь Хрона! Сатана рогатая!

Из последних сил, проваливаясь в забытьё, я облизал ладонь.

* * *

Очнулся с болью во всём теле. Сообразить не мог где я.

Темно. Лежу. На сене!

Запах сена, который я ни с чем не спутаю, совсем сбил с толку.

Мои внутренние часы определяли, что с момента как Балаян напоил меня горячим молоком, и я забылся под улыбкой Степана, прошло часа три-четыре — время вполне достаточное для сна. Но отчего боль по всему телу?

Я один? Почему так темно? И не звука. Потолка не различить, одна темень, чернота.

Страшась того, что окажусь связанным, подвигал, превозмогая боль, руками.

Нет, свободен… Шлем где!

Развёл руки в стороны и пошарил безрезультатно по полу, а отвёл вверх за голову, дотянулся до чего-то твёрдого, холодного. Рама ФРКУ, обрадовался я. Подался плечами выше, потянулся — нащупал шлем.

«Свечи» в носу?.. Нет!

И голый? Так и есть, ошейник, браслет, кольцо на мне, но не «взапуске»: трико-ком скатано.

Пяткой ощутил что-то склизкое. Ощупал. Осторожно надавил, потянул носом и сообразил — навоз. Вспомнилось, возможно, не совсем слизал с ладони фломастер, остались Балаяновы надписи. Сунул руку в слизь и тщательно поелозил.

Под пальцами что-то пружиняще-упругое. Не земля, под сеном что-то тёплое. На ощупь шагреневое, ощущение — как от каучуковой вставке в бакелитовой подручнице шмелетницы.

Вдруг почувствовал еле уловимое колебание пола. Расслабился и глубоко, с лёгким вдохом через нос и долгим бесшумным выдохом через рот, подышал. Попытался сосредоточиться на запахе сена, хотя и запах навоза, не скажу, чтоб был мне противен.

Взаперти, что ли, я? В забытьи проговорился про «миссию бин», Евтушенко и запер… Он — Марго! А Степан — Немо!.. А не причудилось мне всё?.. У околицы Мирного обнаружили меня без чувств или Стеша с вышки заметила, тревогу подняла. Я наверняка осоловел и хохотом заходился. Подумали, с катушек съехал. Сопротивлялся — избили. Балаян один понял, что «макарики» у меня засорены — вызволил. Провалил операцию, гадал и боялся я, что всё так и есть.

Прислушался. Звуки только от ударов сердца. Негромко произнёс «раз, два, три». Помещение не гулкое, без окошек — значит, не хлев. Тесное — эха нет. Будто в склепе. Посчитал до двадцати, как учил дядя, чтобы в подобной ситуации успокоиться и выждать.

Успокоившись, принялся делать физические и дыхательные упражнения, чтобы не забыться ненароком. На выдохе вдруг почувствовал кожей выбритой груди движение воздуха. Ни звука открываемой двери, ни света в кромешной тьме я не услышал и не увидел, но ощутил всем нутром, что кто-то в помещение проник.

Замер и сжал немеющими пальцами раму ФРКУ. Испуг мобилизовал мой организм: боль в теле пропадала, уступая место силе. Не прошло и десяти секунд, а я ощущал себя способным без помощи рук вскочить на ноги и огреть шлемом любую тварь какая сюда пробралась.

— Вы пришли в себя, господин председатель?

С вопросом зажегся фонарь, и я в прорезях подрагивавших век различил две фигуры. Стояли в двух метрах, не двигались, смотрели на меня и ждали ответа. Я молчал и всматривался сквозь ресницы, стараясь определить, вооружены ли. Нет. Ни автоматов, ни пистолетов. Два парня лет по двадцать пять, одного роста и телосложения. Причёски разные: у одного волосы ниспадают на плечи, у другого, видимо, стянуты в конский хвост. Лицами схожи, будто близнецы. Монголы! Неужели, андроиды-самура!

Производство андроидов прекращено и запрещено международным соглашением — в Хрон ещё — и контролировалось «Булатным трестом». Знал, что созданы были и жили те на Аляске, но однажды в одночасье покинули её. Нанялись работать на «Ёлку» — космический плот, доставивший на Красную планету переселенцев с Земли. На Марсе андроиды и остались, работали в забоях по добыче коралла. Эта пара, должно быть, плод самых последних достижений генной инженерии и нейрохирургии — творения Сумарковой: андроиды-самура и гиноиды-пирани.

Я вытянул ноги, разжал занемевшие на раме ФРКУ пальцы и положил руки ладонями на бедра. Отражённый свет фонаря немного осветил всё помещение со сводчатым потолком, похоже из того же материала, что и пол. Да в Мирном ли я? На острове ли, вообще. Спросили по-русски, не по-арабски. «Машинки» — американские: форма на них морских пехотинцев.

Чего запаниковал? Пришли просто узнать, оклемался ли, ругал я себя. Хорошо «самура», не «пирани». Перед гиноидами-девушками голым, вымазанным в навозе — «красавец». Глянул в ладонь. Презренье Хрону и Слава Богу! Фломастер стёрт.

— Да! Мне лучше! — Ответил нарочито громко, выкрикнул: проверил на испуг. И бровью не повели. Самура, так и есть.

— Сами встанете, или помочь? — спросил второй. В руке перед собой он держал прозрачную чем-то наполненную миску. Аромат перебивал запах сена и навоза. Ананасы, определил я.

— Сам.

— Хотите ананаса? В сахаре.

Я поспешно поднялся на ноги. Хочу ли я ананаса! Ах, ты ублюдок, возмутился я про себя и тут же обеспокоился подозрением: ананасы я любил, объедался в детстве и юности. Немногие из моего окружения об этом знали. Балаян, Брумель и Лебедько не знали. Марго знала!

— Так хотите? — протянул мне миску чуть ли не к носу.

Я молчал, парни невозмутимо ждали.

Нарезанный колечками ананас в миску положили, видимо, только что: сока не пустил и сахар-песок не весь впитал. А пахло! Запах навоза затмил.

Все же чувство предосторожности взяло верх. Съем, — стану козлёнком. И я поблагодарил, проглотив слюну:

— Нет, спасибо. Натощак я фруктов не ем.

— Как хотите, — парень, взял колечко, отправил в рот и предложил товарищу: — Будешь?

Тот подцепил два колечка, стряхнул с них сахар. Я изошёл слюной, сглотнул три раза.

— Зовите меня Альбертом, — представился патлатый.

— А меня — Алексом. С вашего позволения шлем и свёрток я понесу. Пожалуйста, проследуйте на выход.

Андроиды как есть, утвердился я в своём предположении: имена на «А» начинаются. Эти — самура, не с Марса, земные послехроннные. Немо, козла, выкормыши. Марго рук дело.

За спинами парней беззвучно разошлись по сторонам створки овальной по форме двери. Что за ней, различить было невозможно, но зато я расслышал отдалённое мерное гудение. Подводная лодка, предположил я. Если так, то чья?

— Хорошо, — согласился я, — возьмите шлем. Мне, я полагаю, представляться нет необходимости. Как следовать — впереди или за вами?

— Следуйте, пожалуйста, за мной — вы дороги не знаете, — предложил Альберт и вышел в коридор. Алекс предупредительно посторонился, пригнув под сводом потолка голову. Оба были одного со мной роста.

Скажите, пожалуйста, какие мы вежливые,съехидничал я, расценивая поведение моих— я в этом не сомневался — конвоиров.

В проёме люка я обернулся. Алекс, оставив миску с ананасами на сене, подхватил свёрток из моей одежды, свободной рукой поднял за раму ФРКУ — будто соломинку какую. Легко оторвал от пола и уложил себе на плечо. Шлем взмыл вверх по широкой дуге и отскочил, ударившись об свод потолка, отчего салазка в раме парню в плечо прямо-таки впечаталась. Тот, не поморщившись даже, в замешательстве от своей неловкости улыбнулся мне.

— Поосторожнее, молодой человек, — попросил я, про себя подумал, вот так, сзади даст по черепу…

— Господин Курт, — позвал Альберт, — пожалуйста, поторопитесь.

Двинулся я за Альбертом просто ошеломлённым: назвал меня Куртом! И знает, что ананасы люблю. От удивления даже приостановился: Марго на подлодку упекла.

— Я освещу вам путь, — поторапливал Альберт.

Ты осветишь… Ты и прибьёшь, когда Евтушенко прикажет. Марго. Она и самим Немо заправляет, этим козлом Степаном.

И ступая в высокий проём второй двери, я опустил подбородок на грудь и заложил руки за спину — как это проделывал некогда курсантом Рязанского училища ВДВ, выходя из камеры гауптвахты.

В коридоре поднял голову и в слабом, отражённом от стен свете фонаря различил изображение на спине Альберта: астероид, летит на фоне звёзд, в «носу» строение с египетской пирамидой схожее.

Куда мы направлялись и куда пришли, не знаю — меня оглушили. Вряд ли шлемом, свёртком из хэбэлёнки и ботинок с крагами.

* * *

Очнулся я лицом в гладкую белую стену. Запястья и щиколотки охвачены кольцами-зажимами в подлокотниках и поножах массивного металлического кресла. Осмотреться мне не давал вмонтированный в подголовник спинки обруч, больно стягивающий лоб и затылок.

За спиной вспыхнул яркий свет и на стене появились силуэты двух фигур, отчётливо-чёрных, будто упрятанных и подсвечиваемых за белой простынёй. Женщина: полусидела на спинке кресла, в руке держала длинный тонкий мундштук с сигаретой. Другая фигура, развёрнута ко мне в профиль: я присмотрелся… да нет, не козёл. Силуэт восседал в кресле по-человечески, копытом подпирал голову чрезмерно патлатую, с поразительно массивными в лобной части и в баранку закрученными рогами. Под брюхом между задними ногами, под повязкой плохо скрывающей причиндалы самца выпирало овечье вымя с двумя сосками.

Через отверстия в стене на меня взирали глаза, настоящие, живые! Нечеловеческие. Животного, у козла Степана такие. Это было бы занятным, если бы не жутким.

— Кто ты, рогатый?! — вырвалось у меня.

— Зови меня Муфлоном.

Глаза моргнули. А прозвучало сзади. И говорили человеческим голосом!

— Шутка. — Я не спросил, а как бы констатировал факт — этим попытался не подать вида, что ошеломлён, и показать, что со мной подобные номера не проходят.

— Не желаешь звать Муфлоном, зови Капитаном бин Немо.

Я закрыл глаза. Отвечали мне голосом, похоже, смоделированным, значит, не факт, что сам рогатый говорил. И ни какой он, ни Капитан бин Немо. Ведь козёл Степан — Немо. Степан — самец, здесь же, не понять кто. Гермафродит.

Перейдя на игривый тон, я попытался пошутить:

— Реинкарнация. Величайший террорист всех времён и народов Капитан бин Немо после своей кончины от рака не стал раком, воплотился в… барана. Причём, в барана необычного — муфлона, не понять какого полу.

Меня остановили:

— Прекрати ёрничать, Франц. Отнимать у нас время. Поверишь. С тобой действительно говорит Капитан бин Немо. Только он не величайший террорист всех времён и народов, а Спаситель Земли и человечества. Я Марго.

— Ну, конечно. Ха-ха. Спасителя я никогда не видел, но то, что он козёл подозревал, тем грешен. Оказалось — баран. Но вот в то, что за спиной сидит Марго… возможно, поверю, когда меня в этом кресле начнут поджаривать.

— А сейчас поверишь?

Стена превратилась в зеркало, глаза в отверстиях — в черные провалы. Моя тень преобразилась в моё отражение. Силуэт слева — в барана в кресле. Профиль справа… — я присмотрелся…

Я сплю!

Ущипнуть себя не удалось: рука осталась в зажиме.

Женщина села на подлокотник кресла и закинула ногу за ногу. Красное вечернее платье, диадема с крупным рубином в ослепительно белокурых волосах, красные выше локтя перчатки, сигарета в длиннющем набранном из рубинов мундштуке. На лице вуалька до губ, красного же цвета. Но я узнал Мальвину. Младшая сестра Марго и подруга моей сестры Катьки. Она была любимицей городка, где мы жили. Прекрасно читала стихи Цветаевой, на дискотеках заводила мальчишек потрясающим степом. После школы уехала жить и работать моделью в Париж, Катька поддерживала с ней связь через Интернет. Редкой красоты фигура, Мальвину в нарядах самых знаменитых кутюрье сестра мне показывала на самых престижных сайтах. Хрон не пережила, умерла от неизлечимой болезни. Похоронить покойную сестру Марго увезла из Парижа в Нью-Йорк. «…за нарушение запрета создания андроидов Сумаркова Пульхерия Харитоновна преследовалась законом во время Хрона»; «…проводила исследования после Хрона на Марсе и бежала с секретными результатами на Землю к Капитану бин Немо»; «…все попытки найти и арестовать, безуспешны…»; «…предположительно способна скрываться в чужом обличии, т.е. не в своём, чужом теле» — всплывали у меня перед глазами строчки оперативок и отчётов по «миссии бин».

— Степ сбацаешь? — держался всё же я.

Женщина стряхнула пепел в пепельницу.

Мальвина, она. Марго в её теле! Выходит, не в теле Евтушенко. А может, и Степан не Немо, а этот баран с выменем.

— Могу и Цветаеву прочесть и степ сбацать, а могу напомнить, как в инете показала тебе тату с пираньями и пингвинами. Первые пожирали вторых. О том, что и ты похвастался вертушкой-троглодитом — тату на «слоне», Салават не знает. Веришь? — затянулась сигаретой Марго.

Поверил, она, Марго! Зажмурился, посчитал до двадцати и надтреснутым от волнения голосом спросил:

— Чего ты хочешь, чудовище?

— Ну, положим, чудовище я, — вмешался баран, или овца, — Пульхерия же — гениальный медик, прекрасной души человек. Она спасла жизнь сотням, двух-трёх только зарезала на операционном столе. Пользует тело сестры, но этим себя спасла и ей жизнь продлила. Мою баранью обещает устроить… человеком снова сделать. Хотя, по правде сказать, теперешнее тело меня вполне устраивает — особенно в сексуальном плане. Я — баран, но у меня есть и овечье вымя. Хочешь попить молочка — моего собственного производства?

— Я хочу,— не дала мне ответить Марго, — твоего согласия отдать — с лёгкой, подчёркиваю, душой — своё тело Спасителю. Согласишься, операция пройдёт гарантированно успешно и впоследствии не будет рецидивов на отторжение.

— Почему донор я? — Подскочил бы в кресле, если бы не оковы. От испуга перешёл снова на игривый тон. — Я не молод. Не здоров — лицо землистое, нос перебит, кадык обезображен, ухо прострелено и под ногтями «камни». По всему телу мех, на гориллу похож. Зубов нет. Есть же, покрасивши меня!

— Кто, например? — выказал интерес муфлон. — Из мустангов, волков или драконов кого предложишь? Я их на дух не переношу. Так же, как андроидов и небёнов. Соглашусь только на земляка. Есть на примете?

— Селезень!— выпалил я. — Он земляк. Вырос на «Звезде», но родился на Земле. Молодой. Его воином воспитали, в «вэдэвэ» служил. Мужественен, работящ, спортивен, восьмой дан. Разведчик. Мех есть, уши отросли, но его откормить — сойдут.

— Так уж и восьмой. Разведчик — это хорошо, сноровистым должен быть.

— Зубы тебе вырастим, макияж, маникюр, педикюр сделаем. Шерсть оставим, и уши не тронем: в волосе и «серьгах» у тебя накопилось уникальное вещество ягоды-оскомины — антинекротик. Отмоем, надушим, а то, не при Спасителе будет сказано, воняешь овчиной. Сделаем, сделаем из твоего тела, Франц Курт, мужчину «клэсс»… Ладно, Франц, я вижу, ты недопонимаешь своего положения. Трусишь?

— Моим новым телом, чьё станет?!

— Гарантированно удачно подсадка «камня» для возможной в перспективе переподсадки в тело человеческое удаётся животному. Вон¸ Спасителя чуть уговорила, теперь не могу уговорить очеловечиться. Кого предпочтёшь, — коня, буйвола?.. Через пару-тройку лет получишь тело человеческое, с мозгом чужим, но с «камнем» — сознанием — своим. Решишься на «прямую подсадку», сразу в тело человека, подыщем тебе донора. Кстати, сейчас из людских тел подготовлено моё. Саркофаг на кладбище вскрыли проверить состояние трупа, нарушений консервации не выявлено. Решишься, используем. Я ухожу делать операцию, после договорим. И, надеюсь, договоримся.

Я онемел.

На экране викама за спиной у Марго появилось изображение человека в облачении нейрохирурга, с маской на лице, руки в резиновых перчатках «перед собой».

— Госпожа, Донгуан подготовлен. Ждём вас. Освежёваны двенадцать овечек.

— Все гладко прошло?

— Да.

— Снимите маску.

Я вскрикнул, узнав Селезня.

— Только не в Донгуана, — тихо, сдавленно попросил я, но только затем, чтобы слышать свой голос, контролировать свои мысли, поверить в происходящее, понять, что мне всё это не снится.

— Ты соглашаешься? — услышала меня Марго.

— Нет! Нет!— закричал я.

— Хорошо, просьбу твою учту. Честно сказать, и на Донгуана я имела виды. Не знаю, какой дурень формировал табун для экспедиции Мацкевича — ни одной кобылы… Из маток овечек скомпонуем одну большую и подсадим жеребцу, будет он нам лошадок рожать.

— То есть, я рожал бы?!

— Ну да. Я так не планировала, но идея вызревала. Не нравится, советую выбрать моё тело. Рожать, сам видел, не сможешь, не чем. Станешь знаменитой и симпатичной сподвижницей Спасителя.

— Завербовала Селезня? — нашёлся я, как бы сменить тему.

— Ты же драл его как сидорову козу. На самом деле, сейчас перед тобой известный до Хрона, я у него училась, нейрохирург, и мой пациент, один из первых кому мне удалось подсадить «камень» напрямую — от человека к человеку. Тело у него новое, десантника Селезня, действительно, разведчика. После оперировать не смог — тремор, поэтому был внедрён в роту полковника Курта. Эксгумацию, проверку сохранности моего тела, он провернул. Мотивировал тем, что, на кладбище, тянул телефонный провод в поиске обрыва, услышал под обелиском голос, взывающий: «Захоронен здесь не первый председатель колхоза «Мирный», а Капитан бин Немо». Лебедько смеялся, но убедил прапорщика, показав в комлоге фото раскопанного угла саркофага. О саркофаге и найденном в нём тебе доложить не успели, впрочем, сам всё видел. Моя «команда А» — Алекс и Альберт — выкрали тебя на пути к Мирному. Ты летел «стрекозой», от хохота заходился, парни и словили тёпленьким.

— Лебедько ваш человек? — спросил я, вспомнив, что в формировании моей роты не только лейтенант Комиссаров мне не понравился, но ещё и ефрейтор Селезень. В собеседовании усомнился в их квалификации. Разведчик, не все обычные в проведении боевых операций спецназовцами условные знаки и жесты знал. Путаясь, показывал. Мои подсказки не улавливал. Исподтишка разглядывал у меня на столе листовки-методички по оказанию первой медицинской помощи при ранении в голову. Это я до него лейтенанта Комиссарова «гонял». Подал рапорт и обоих медика и разведчика вернули в штат дядиной роты.

— Работал на Изабеллу — нашу с тобой одноклассницу. Она, знаешь, трансгендер, коллежский асессор, Помощник Коммандера Сохрана Исхода и куратор «мисси бин». Лебедько — неосознанно, у него так получалось — лил воду на нашу мельницу. Завербован сохидами, но не при полковнике Курте, в твоём уже подчинении. Сейчас у нас… срок мотает. Кстати, Балаян тоже… Иза Белл и Хизатуллин проиграли, как ты теперь понимаешь. Мы, и ты с нами, покинем Землю. Не с пустыми руками — примерно с половиной крио-тубусов Колумбария Исхода. Эмбрионы — человеческие и животных — доставим в иные миры — туда, где детишки вырастут счастливыми. В этом помощь нам окажет твой дядя… Он жив.

Это, ни в какие рамки!

Вольготно развалившись в кресле, я вперился глазами в потолок, говорил решительно с чувством облегчения — старался не выдавать всю обречённость, что накатывала лавиной.

— Всё ми-сти-фи-ка-ция… Я знаю, кто на самом деле Марго и Капита бин Немо — в чьих они телах. Но вам самозванцам не скажу. Вы мне ещё имя Коммандера Сохрана Исхода назовите, в строжайшей тайне держится, Иза Белл один в том сведущ, и то не факт. Хизатуллин, вряд ли. Я не знаю, хоть пытайте. А дядя… я его похоронил.

— Не финти, Франц, знаешь. Дама Вандевельде, Рыжая. Не веришь тому, что дядя жив, покажу тебе трансляцию из нашего тира.

Из подголовника кресла мне через голову выдвинулся к глазам монитор.

В сводчатом из «каучука» помещении на табуретах сидят солдаты в форме морских пехотинцев: могучие скандинавы, решительные европейцы, задиристые американцы, горячие азиаты и инфантильные африканцы. Большинство в зале русских. Не только по цвету кожи и типу лица определялась национальность, но и по надписям имён на нагрудных нашивках. Были здесь и земляки, но несколько всего человек, пожилых и с сержантскими на погонах лычками. Все вскочили на ноги и вытянулись по стойке смирно, приветствуя вошедшего офицера. Тот, став за кафедру, достал из нагрудного кармана носовой платок сложенный «конвертиком», развернул — на батисте лежат два небольших цвета меди цилиндрика с радиальной с одного конца головкой. С виду напоминали пистолетные патроны. Сказал: «Продолжим. В состав респиратора не входит обычное: заплечный ранец или подсумок с блоком забора и очистки воздуха, маска из силикона на нос, гофрированный патрубок одним концом в ранец другим с загубником в рот. Такой тип респиратора представлен вам на манекене военнослужащего регулярной армии Альянса ЗемМария. У меня же в руках респиратор принципиально иного типа, экипированы такими будут пока только спецназовцы Марса. Состоят фильтры — по одной в ноздри — из вот таких двух капсул. Опытные образцы, пока названы «свечами»… Но я бы назвал «макариками» — из-за схожести по виду с патроном «пээм», пистолета Макарова. Полагаю, за свою ценность на Земле будут прозваны «валютой».

— Ну, слушал я эту лекцию, когда-то на «Звезде». В этом ролике читана не на спутнике… под водой на глубине, в тире подлодки. Ну, похож лектор на полковника Курта, но не факт, что он, на самом деле. Подлог.

— Не буду как-то иначе доказывать, то, что твой дядя жив, сейчас возглавляет нашу службу безопасности, в это самое время проводит занятия в тире базы, прими на веру. Только напомню тебе, Лебедько с Чоном Ли после гибели прусского взвода, одни, всех прогнав, обмывали трупы сослуживцев. Не дали Чуку постричь и побрить Гека, уговорили не брить твоего дядю и его солдат. Тебе не показалось это странным? В волосе солдат и крестьян Отрадного — кстати, среди последних, тех кого уложили «платки и «простыни», была группа из моей «команды А» — накопился антинекротик от известной тебе островной ягоды. Сейчас они — все живёхонькие — несут службу у нас под началом твоего дяди.

— Крестьяне Отрадного живы!? А как же стопор-ядра «умок»? Лазерная дробь, сам видел, косила крестьян. Не могли выжить!

— Стреляли стопор-ядрами, начинёнными препаратом «оскоминицын-форто», под воздействием которого крестьяне и солдаты впали в состояние летаргического сна без признаков жизни, так и были погребены. В могилах жизнь поддерживалась антинекротиком накопленным в волосах, бородах и ушах. Лебедько разыграл комедию с голосами на кладбище, ты запретил посещать могилы… чем и воспользовалась «команда А»: шахтами под погостами спустили спящих в реанимацию. Должно быть, догадываешься, Бабешка вовсе не остров — «колокол донный».

Ахренеть!!

— Твою полуроту на Бабешке планировалось объединить с дядиным взводом — с какой целью, знаешь. Операцию разработал сам полковник Курт, но не обошлось без накладок: по пути из ЗемМарии не передали тебе дядино письмо с инструкциями, поэтому высадился ты на остров раньше запланированного времени и не в урочном месте. Твоих разведчиков на водокачке приняли за пиратских лазутчиков. Впрочем, пусть не полуроту целиком, взвод один заточили на острове — оставили на нашей стороне. Земляки с жизненным опытом, да и молодые здоровые марсиане-небёны нам нужны. А дядины и твои, так не просто здоровые — долгожители, питались чуть ли ни одной ягодой-оскоминой. В тире на лекции тебе показанной не присутствовали, их нечему обучать, да и образин таких на камеру не снимают. Им предстоит небезынтересная жизнь… Всё сложилось, как нельзя удачно…

— Стоп! Хватит! Уберите от глаз монитор, хочу видеть вас, лжецов. Вы прокололись! Дядя ни какой не образина. Таким свежим, красавцем, мужчиной в расцвете сил я его видел последний раз на «Звезде». Сейчас в тире на подлодке он должен быть весь в меху, с обезображенными зубами и ушами!

— У него рецидив амнезии, поэтому оскомину временно не потребляет. Ты же знаешь, в таком разе образина возвращает себе обычный нормальный человеческий вид — временно, пока кризис не уйдёт и человек не примется снова употреблять ягоду. Ладно, шутки в сторону. Говорю, всё сложилось, как нельзя удачно. Иза Белл с Хизатуллиным посчитали, что Пульхерия Сумаркова совершила подвиг — пожертвовала своим «камнем»… подсадили в поражённый болезнью мозг Капитану бин Немо. Были основания так ошибиться, ведь после прекратились угрозы уничтожить ЗемМарию ядерной ракетой. Руководители операции «миссия бин» посчитали, что таким необычным способом была выполнена задача ликвидации Немо. На самом же деле, до сего дня «камень» Спасителя регенерируется в черепе муфлона. Монитор убрали, смотри на этого великого человека… Недолго ему осталось пребывать в облике барана, человеком станет. Нам удалось переправить крупную партию эмбрионов с Марса на Землю. Сюда — на Бабешку. К тому времени, когда год назад Селезень и компания с Донгуаном — ты был свидетелем — вскрыли саркофаг, дело было сделано.

— Год назад?! — Я скосил глаза на свою грудь, выбритую мной перед походом в Мирный. Не блестит закорицей! В меху!

— Где я?!

— Под Бабешкой, в «колоколе» на глубине. Конкретно, в звездолёте. Здесь твои марпехи и дядины десантники. До встречи, Франц… Спаситель, Донгуану оставить его член?

— Нет, пожалуй. Отрежь и замени им мой — напложу ягнят могучих, пока я ещё баран.

* * *

Солнечные лучи били по глазам через узкое оконце. Я сидел на табурете за столом. Одет в хэбэлёнку, мне не по росту короткую. Ошейник, браслеты, кольцо на мне — мои табельные. Трико-ком скатано. С изнанки расстёгнутой манжеты рукава гимнастёрки заметил метку нитками «ЯН». Балаянова хэбэлёнка: так старшина своё обмундирование помечал.

Ногти! Без «камней»! Подрезаны и наманикюрены!

Ослабил краги и сбросил ботинки.

Педикюр!

Провёл вверх, вниз и по сторонам языком во рту.

Нет бюгеля! Зубы! Новые! Должно быть, по японской, как у Камсы, технологии выращены.

И я начал припоминать:

— Марго! Немо!

Предполагать:

Я бежал от Марго и Немо?.. Вряд ли самостоятельно, сюда в отвод меня притащили в забытьи, ведь ни чего не помню. Оставили одного, посчитав, что из правления сам выберусь… Не будь так, наверное, уже был бы конём. Нет, кобылой: мой «камень» Марго собиралась в мозг Донгуану подсадить, предварительно подшив матку от двенадцати овец. И баранье — муфлона Спасителя — тело по обмену предлагала! Ба-а! Марго и своё тело, то, что в саркофаге, предлагала!

Кто выручил? Лебедько? Балаян? Старшина — его хэбэлёнка. Или дядя?.. Смываться мне надо. Добраться до ЗемМарии и найти возможность сообщить Салавату, что Немо жив. И Марго с ним.

Не помнил, когда, как сюда… — колхозное правление узнал я помещение — в трубу попал.

Крикнуть дневального? Кстати, и пожрать чего принесёт… Гильза на полу… Телефона на столе нет.

Но что это?! В окне амбар! Где столовка?

В оконце правления виден колхозный амбар, а должна быть столовка, вагон-ресторан.

Вспомнил, такое уже раз случилось — на юбилей возрождённого колхоза «Отрадный». Изрядно накушавшемуся киселём мне взбрело в голову уединиться. Силыч мой уход заметил и скоро тоже пришёл к правлению. Подкатив и встав на камень у трубы, поднявшись на цыпочки (ему, великану, ходули не нужны), прильнул к оконцу и не найдя меня на месте за столом резонно посчитал, что председатель лежит под столом. А пытался, подпрыгивая, убедиться в том, заметил мои руки, торчащие из лаза: я не дополз до стола — уснул во входной отводной трубе. Завхоз кликнул мужиков, хлопцев послал сбегать за сапёрками. Подкопали они трубу и развернули врезкой на сто восемьдесят градусов… оконцем теперь не на столовку, а на амбар. Проспавшись, я выполз из лаза на стол. Табуретку, покидая правление, я засовывал под столешницу, поэтому никакой смены расположения обстановки в помещении я не заметил: столешница круглая и сиденье табуретки тоже, как стояли по центру круглого помещения, так и после разворота трубы остались так стоять. Постучал зажигалкой по металлу и скоро Хлеб на ходулях приставил к оконцу котелок с киселём, а я высунул в оконце гильзу. Глядь, сзади за кашеваром… амбар, тогда как должна быть столовка, вагон-ресторан. Я оторопел, ничего не мог понять. Не помог и кисель, выцеженный через гильзу одним духом… На воротах амбара висит кусок гофры с прорезной — клинковой с перемычками — надписью: ПУСТО. Глазеть днями на пустующее строение, предназначенное под сбор и хранение урожая, мне, председателю колхоза, понятное дело, не хотелось, поэтому заставил вернуть трубе первоначальную ориентацию «входа» и оконца относительно строений вокруг ратушной площади. Вид на вагон-ресторан с вывеской «СТОЛОВКА. ВХОД», оно поприятнее будет, хоть и там, на столе, было чаще всего негусто, а то и пусто, одна оскомина.

Но догадка, что снова со мной пошутили, скоро улетучилась: я не увидел на месте за амбаром и стены «миски». Купол-ПпТ не накрывал деревню! Прильнул к оконцу и насколько позволял узкий проем, посмотрел по сторонам. Нет «миски», нет амбара, столовки, спального барака, в Отрадном остались только юрты да чумы, ветхие, заброшенные.

Резко вдохнул и засунул пальцы в нос, проверить «свечи». Нет! Как же так! Не отравился, но осоловеть уже должен: сижу хоть и в трубе, но не под «миской»-же. Не сквозит (чему я тоже подивился), но воздух-то поступает в жерло над головой — от колоколов.

Тваю… перекладина с колоколами пропала. Спёрли! Что за хроньё!

Обескураженный вконец я лёг животом на стол и полез в лаз— на выход. Упёрся в заслонку, но провернуть её на крюке не получилось. Головой ни сдвинуть, ни выдавить не смог. Пробовал и пробовал пока не допёр, что света проникавшего по контуру заслонки сейчас не наблюдается. Пошарив, под пальцами не ощутил рифления гофры из пластикового листа, по которому некогда Силыч вырезал надпись «ПРАВЛЕНИЕ КОЛХОЗА. ВХОД».

Заслонка не из пластика, не Силычева из гофры, из металлического листа, сваркой к трубе приварена. Да что за хроньё!

Полез назад. На столе на животе развернулся кругом и теперь пополз на выход ногами вперёд. Не выбить заслонку и ногами. Ни щёлочки — ни лучика. Точно, из стали и приварена к торцу отводной трубы.

Выхода через «вход» из правления нет, и я пополз назад. Поставил табурет на стол и обнаружил… дверца сейфа открыта настежь, внутри пусто. Дна, тыльной стенки у шкафа, нет. Чернота. Провал. Руку опустил по плечо. Тянет холодом. Пошарив, нащупал стену из камня — сырого, склизкого. Ниже наткнулся на скобу.

Колодец! Лаз!

Полки в сейфе убраны. Исчезли ротный штандарт, спецназовские ножи, неприкосновенный запас «свечей». Но в сейфе имелось отделение с дверцей на кодовом замке, в нём хранился пенал с флешками-ком и ротной печатью, дяди Франца и мой ножи. Код помнил, набрал лихорадочно. Всё на месте.

Я всё выгреб и вылез из-под стола. Флешки и печать по карманам, ножи — за краги. На шее поправил ошейник.

До неба в трубе три метра. Осталась бы перекладина на месте, ремень с портупеей накинул, и нет проблем. Пяток скоб, но их нет. Можно применить клинки ножа. Правда, их из четырёх штук в ноже — моём, дядин обычный «вэдэвэшный» дохронный — два только бронебойных, и пробить двухсантиметровую сталь из «патрона» в вытянутой вверх руке, без налёга всем телом на рукоять клинка, не просто.

С табурета на столе, стоя на клинке, дотянусь до среза трубы и подтянусь, прикинул я.

Третий и четвёртый выстрелы ножа дали осечки, пришлось последние полтора метра подниматься «враспорку». Взял в зубы Балаяновы ботинки, подтянул и затянул на икрах потуже краги, и пальчиками, пальчиками елозя по металлу, добрался как-то до цели. Подтянулся из последних сил.

Осмотрелся на все четыре стороны света. И у меня заныло в новеньких зубах: из строений в деревне, оставался только гальюн. Будка лежала в стороне от отхожей ямы и вне фундамента ратуши, на плацу. Внизу под оконцем правления валялась сиротливо одна ходуля, булыжником придавленная. Поодаль за околицей различил в пылевой взвеси башню водокачки. Змеевик на месте — таким родным повеяло. «Домна» меня чуть успокоила и придала надежду, что не всё потеряно.

На такой высоте пыль радарам-бит, скорее всего, не помеха. У немовцев должны быть, поди, секут всех и всё на острове. Я поспешил приспуститься ниже обреза трубы, «утонул» в ней.

Как я сумел, сидя в распорном шпагате, разоблачиться от хэбэлёнки, скатать в свёрток с ботинками и крагами, перетянув всё поясом, сбросить под трубу — это лекция не для рекрутов молодых, а для спецназовцев опытных и бывалых. Отдышавшись, раскатал из ошейника и браслетов рубаху-ком, рейтузы-ком, носки-ком и рукавицы-ком. «Пятёрка» забарахлила и я «рискнул здоровьем»: накинув на голову капюшон-ком, спрыгнул на отводную трубу, с неё кулём свалился на землю. Не вставая, раскрутил-таки «чехул».

А хрона теперь меня засекёте и поймаете.

Через дырочку в «чехуле» я помочился на трубу. Прощай КП. Поднимался побежать к водокачке, вскрикнул от боли в ноге — вывихнул. Вправить — нет вокруг ничего сподручного, во что ступню зажать. Вытащил из-под булыжника ходулю, подвесил к ней свёрток и, опираясь как на костыль, поковылял к водокачке. Весёленько: если высматривали, в мониторах немовцы видели свёрток на ходуле, шагающей по пустырю.

Боялся, входная дверь водокачки на замке, а кода отпереть я не помнил, но та оказалась настежь отворённой. По винтовой лестнице поднялся в смотровую. Ремонтировали башню, эта надстройка и водоналивной сверху резервуар на подрезанных «шмелями» стойках, разумеется, остались накренёнными, крышку бака еле удалось поднять, установить и закрепить. По уклонному вверх полу, хромая, проковылял к окошку с видом на Мирное. То, что я увидел, заставило меня всматриваться и не верить своим глазам. За крестьянским кладбищем, Дальним полем деревни на горизонте не наблюдалось. Пусто, всё исчезло: силосная башня, «миска», ратуша, юрты, чумы, водокачка. Там где раньше стояли строения, угадывались в пылевой взвеси пляжный берег, за ним океанский простор. У пирса болтались на волнах сейнера, все четыре. Не хватало китобойного судна и шаланд.

Бросился к окну со стороны Отрадного и Быково, и меня сразило совсем. За воинским кладбищем, лифтовой трубы с факелом тоже не наблюдалось! Котлован засыпан! И это что за хрень! Всю площадку деревни Быково занимало огромных размеров строение. Прям «египетская пирамида», только, судя по блеску граней, из металла. Вспомнился астероид с пирамидой на спине андроида-самура Альберта.

Но времени дивиться не оставалось: друг завибрировало под ногами. Я лёг на пол и ощутил всем телом лёгкие толчки. Землетрясений на острове не было, с чего сейчас ему быть. Послышался отдалённый нарастающий гул. Медлить было нельзя.

За секунды, применив станину сигнального фонаря, вправил ногу. И, оставив ходулю, подхватив свёрток, вниз по лестнице я летел, рискуя пересчитать ступеньки хребтом. Боялся, не успею — рухнет башня.

Теперь входная дверь оказалась затворённой. Толкнул её — не поддалась. Пробовал выбить ногой — не поддалась. Перекосило от толчков, завалило песком.

«Мотыги», — бросился я под лестницу. В кладовой темно и пусто. Заполнялась она колхозным инвентарём для работ в поле, осенью топинамбуром, из которого кладовщик гнал самогон, но сейчас ни бараболи, ни мотыг здесь не оказалось. «Сапёрки», — вспомнил я про тайную каптёрку со спецназовским снаряжением.

Опустился на колени. Циновка на месте, под ней люк. Без ручки! Убрана. Вправил в браслеты рукавицы-ком… В ротную каптёрку я попал, погубив наманикюренные ногти.

В специальном кармане крышки люка не оказалось плошки с зажигалкой. Спустился по лесенке в кромешной темноте и хотел, было, пройти вперёд на ощупь, но вспомнил, что ниже люка за лестницей в нише должна лежать амуниция ротного старшины Балаяна. Протянул руки и нащупал что-то гладкое с выемками. Подпорка из обожжённой глины, на ней клинковая резьба — та магическая, что Силыч резал.

Ощупал всё на полках.

Экзоскелет.

ФРКУ.

КНТМ.

БККСКП.

БККСКП. Две пары? Бацулы Силыча!! Здесь прятал.

Сапёрка.

Фляга.

Отвинтив колпачок, понюхал. Спирт. Фляга одна, второй нет.

Времени облачиться в КНТМ и доспехи не оставалось: вибрация, толчки и гул усилились резко, и тряхануло так, что глиняные стеллажи внизу рассыпались. Из фляги глотнуть успел. Схватив свёрток и сапёрку, полез из каптёрки.

Подкопал дверь, но открыть не удавалось. Метнулся обратно в каптёрку. Забросив раму ФРКУ за плечи — агрегат мешал — достал бацулы Лебедько. Обулся. Свёрток не забыл.

…Вышиб дверь и выскочил, наконец, из башни.

Грохот — оглушил. Полумрак — напугал.

Обогнув башню, выбежал на сторону со склоном плато к Мирному и… увидел на горизонте «стену». Из океанской воды! Цунами!

Содрогнулась земля, я обернулся. Рушилась башня водокачки. Дощатая смотровая заключённая в двутавровых стойках проседала, подминала, рушила под собой кирпичную кладку. Стоять осталась труба увенчанная водоналивным баком — сердечник конструкции, фундамент, да спиралью змеившийся змеевик Силычев.

Заклубилась поднятая пыль, и вдруг её притянуло к земле, как магнитом. В тот же миг меня распластало на земле кокой-то неодолимой силой…

Рвать! К пирамиде, отдал себе приказ, поднялся и рванул со всех ног. Пробежал метров триста, теряя под ногами опору, падая часто.

Пирамиду я видел отчётливо — воздух стал необычайно прозрачным. Обернуться назад, глянуть как там стена цунами, близко ли, я побоялся. Успею ли.

На мне только трико-ком, значит, не видим на радарах-бит! Скатаю, — голого и засекут. Дам обнаружить себя, спасут, осенило меня.

«Чехул» снова забарахлил, я его оставил — подумаешь, узрят меня на мониторах с пустым местом в паху. Не до жиру, быть бы живу.

И ошейник подал сигнал сбоя.

— Тваю… Рвал бегом когда за спиной шлем-ком! Не задействовать ФРКУ!

Приподнял за спиной раму, скатались в ошейник капюшон-ком и гольф-ком.

— Тваю! Рейтузы-ком остались «взапуске»!

— Тваю… Бежал в пудовых гирях!

Сбросил бацулы и, дождавшись когда рейтузы, разойдясь на чулки, заправятся в «троечку» и «четвёрочку», подвесил на подмышковые прихваты в раме ФРКУ.

Отсоединил всю «упряжь» ФРКУ — на прихватах и скобах продержусь.

Свёрток поцепил карабином к раме.

Креститься и читать молитву не стал. Заправил запястья в ремешки, ухватился за скобы по ободу шлема и выбрал в меню опцию СОВМЕСТИМЫЙ. Дал команду ОТ ВИНТА, но оторваться от земли ещё не успел, как ноги подломились в коленях, и я упал на спину. Зарылся «стрекозьими крылышками» в песок и меня юзом поволокло куда-то в сторону. На экране нашлемного дисплея замигали тревожные индикаторы. На мою удачу руки из ремней не выскочили, а с очередным толчком меня высоко подбросило, приземлило, тут же снова подбросило, и я успел дать агрегату форсаж.

Взлетал рывками — ФРКУ глох, и тяга то возрастала, то падала. Все же агрегат «прочихался», загудел ровней, стрекозьи крылышки разогнались, стали совсем невидимыми.

Шептал молитву — просил помощи. Была б рука свободной — крестился.

Крейсерской скорости я так и не набрал. Шестая включилась, но тут же на экране возникла строчка сообщения: «Агрегат имеет поломки, способен лететь со скоростью 4». Казалось бы, раз я набирал высоту, остров должен отдаляться, но плато внизу под ногами приближалось.

Бабешка взлетает?!

Нет, остров накренялся. Там, за спиной погружался в воду пляж на месте Мирного, если уже не утонул.

Не выдержал, обернулся. Меня нагоняли все четыре сейнера, проржавелые, без подъёмников кошелькового невода, они беспорядочно крутились на приливной воде. За судами возвышалась волна цунами.

Не успеть мне!

И не успел бы, если бы не весть, откуда взявшийся вертолёт.

Через триплекс кабины я увидел наушники пилота и большой палец поднятый в верх. Чон Ли, китаец!

Выбросили верёвочную лестницу. Мне повезло, на счастье забрало шлема сбарахлило: задвинулось на кумпол, и я поймал лестницу своими новенькими зубами.

Забраться в кабину и разоблачиться от ФРКУ мне помогла девушка. Назвалась Степанидой.

— У вас, Франц Геннадьевич, красивый педикюр, — сказала, подавая свёрток и смущённо отводя глаза.

Стешка!.. Ну, каких ей четырнадцать, лет восемнадцать, промелькнуло у меня в голове.

Я плюхнулся на сиденье голым задом. На мне оставались ошейник, браслеты и «пятёрка». Усевшись, положил, демонстрируя загубленный маникюр, скрещённые руки на «чехул»…

Дотянуть вертолёту до цели керосина не хватило, нас подобрало китобойное судно, отрадновское, как оказалось — китобои форсили комлогами на штормовках.

Тому, что отстреленный гарпун приняла подводная лодка, я не удивился. Идя под водой, тянула на буксире: китобойному судну зарываться носом в волну не привыкать. Нагнали и высадили на ветролётоносец менялы Зямы. Поднимались на борт, с палубной посадочной площадки взлетала БММП. За шторкой в бойнице, мне показалось, увидел лицо старшего сержанта Брумеля, я поднял руку в приветствии, но тот отвернулся. Спросил у Чона Ли, Брумель ли, — пожал плечами.

* * *

Врач — смутно его помнил по голосу — привёл меня в чувство, две медсестры помогли встать с кровати.

— Господин Вальтер, как ваше состояние? Голова кружится, шум в ушах, поташнивает?

— То и то, себя не чувствую, — ответил я. Попытался осмотреться, но понял: на глазах повязка. Тело, руки, ноги плотно завёрнуты, наверное, в простыню. Медсестры оказались санитарами: дышали по-мужски, и под медхалатом у одного плечом ощутил за поясом «узи» — магазин торчал, выдал.

— Скоро всё пройдёт. Вам освежили память, а ощущать себя начнёте, как от пледа освободим. Не мешало бы ещё полежать, но получил распоряжение срочно доставить к хозяину судна. Вас посадят в каталку, наденут наручники… инструкция. Распеленаю т и повязку с глаз снимут на месте.

Перед дверью каюты ослабили затяжку пледа, но оставили закутанным, повязку с глаз сняли. Вкатили в просторное помещение, засланное по полу и увешанное по стенам коврами. В углу на оттоманке возлежал меняла Зяма в окружении четырёх молодиц в золоте и перьях. Курил кальян, поднося мундштук после затяжки и к клюву внушительных размеров попугая, восседавшего посреди развесистой чалмы.

Чудит старик, посмеялся я, щурясь от слепящего в каюте света, попугай-то — чучело.

— Доброго здоровьишка, господин Вальтер. Знакомьтесь, следователь по особо важным делам Прокуратуры Сохрана Исхода… Гера, отстань! — осёкся и прикрикнул меняла: оказалось, присмотрелся я, в чалме восседало вовсе не чучело, а попугай, вполне себе живой. Шипел на молодиц: «Брысь, паскуды».

Булькало в колбе кальяна, я не разобрал фамилию следователя. Но узнал: мой одноклассник по прозвищу Доцент. Старше моего выглядел потому, что пробуждён в Анабиозарии Исхода раньше моего. Но вида, что узнал, я не подал. Не потому, что запамятовал его имя и фамилию, а потому, что сам он, когда санитары удалились, оставив меня сидеть в кресле-каталке под лучом яркого света от лампы на столе, и глазом не повёл. Спросил: «Хотите курить?» и вызвал конвоира поднести мне, скованному наручниками за спиной, сигарету и зажигалку.

— Приведите обоих,— распорядился Доцент по селекторной связи.

Дверь у меня за спиной отворили и я — шли далеко по коридору — узнал шаги одного, частил.

Внесли Евтушенко, и вошёл, прижимаясь боком к паланкину, Степан. Козёл, мотая головой, дёргал зубами за шнур-ком, от чего камуфляж на его жилетке, забранной плечевыми ремнями от офицерской портупеи менялся, то под листву, то под снег. Портупею я узнал — моя из кожи осветлённой, у ремешков пряжки не уставные: в эмблеме ВДВ по сторонам парашюта не самолёты, а вертолёты. В курсантах ещё выпендрился, благо ни кто из командиров не замечал.

— Этот мужчина утверждает, что он… Сумаркова Пульхерия Харитоновна. В чужом теле. Что вы на это скажете?

Я глубоко затянулся сигаретой и ответил:

— У меня амнезия, два, а то и три, если не все четыре, года жизни стёрты из памяти, но со всей ответственностью могу заявить, что это так. Мне об этом сообщил секретарь сельсовета деревни Мирное Балаян Жан-Поль. Сопоставив некоторые факты, я ему поверил. Да, это Сумаркова. — Я выпустил дым кольцом. — Марго.

На меня нашло. Знал, Прокуратура Сохрана Исхода под пятой Партии англосаксов, им выдать истинную Марго — в теле Мальвины — что-то остановило.

К моему удивлению, этому моему заявлению нисколько не удивились.

— А козёл кто?

— Капитан бин Немо, — пустил я вторую порцию колец. Переглянулись и засмеялись почему-то.

Степан оставил шнур-ком, подбежал и, рогами поддев, распахнул на мне плед. Санитары оттащили и плед запахнули.

— Уведите. Уважаемый Зяма, распорядитесь одеть подследственного. Привели нагишом, девушки «бегемота» увидели. Смутили. Хоть бы плавки какие надели или наручниками сковали с переду. Стыдоба.

— Конвой! — позвал Зяма, — Оденьте заключённого. Франц Геннадьевич, как вам мой говорливый грач? Цыплёнок. Пока два только слова говорит, а вырастит. Правда, красавчик, — пошурудил мундштуком в чалме и из её развесистых половин «вылупилась» птица с шипением: «Брысь, паскуды».

Присмотрелся. Туловище, да, в сизых с синим и чёрным перьях, но голова не с большим крючковатым, с малым клювом. И глаз — без характерной для гиацинтового ары жёлтой по окружью «баранки».

Помесь, сплюнул я на пол. Поднялся Зяма, не одних предал, чтоб такого прикупить, таких не меняют. И опомнился:

— Я заключённый?! Это какого хрена!

Каталку вытолкали из каюты, в коридоре опустили повязку на глаза, сняли наручники и надели в хэбэлёнку. Защёлкивали браслеты за спиной, я умудрился поддеть повязку за магазин «узи» — чуть приспустил её.

Катили по палубе, из-за угла надстройки навстречу вышла конвоируемая Степанида. Залюбовался девушкой: высокая, стройная… пышногрудая, бёдра округлые, ноги стройные, правда, с икрами излишне толстоватыми. Не скажешь, что юная, женщина в соку.

— Здравствуй, Степанида.

— Доброго здоровья, дядя Жан-Поль.

Я оторопел. Жан-Полем назвала! Балаяном! Да с какого такого хрена!

Конвоир покатил каталку. Одно сейчас у меня было желание, ощупать нос, проверить, у Балаяна он папашин, чемпиона-носовика. Но, надели хэбэлёнку, руки наручниками мне сковали снова за спиной. Ноги пледом укрыли, ступней не видать. Пятьдесят второго размера!

Весь путь в каталке до больничной кровати желал чтоб длилось передвижение по палубе вечность: боялся, уберут плед, снимут оковы, — увижу лапы разлапистые, огроменные и волосатые. Истинного армянина. И хэбэлёнка, её рукава с пометкой ЯН на манжетке по длине окажутся мне впору.

* * *

К ней меня привёл тайком врач.

— Зачем ты это сделала? — придвинул я к кровати табурет и присел. Степан, лежавший рядом на полу, отстранился.

— Мне не жить… А ты не всё, но многое знаешь. Не помнишь, но память к тебе вернётся… Ты не задавался вопросом: как могло случиться, что среди переселенцев на Марс оказались твои одноклассники из глухой провинции: ты, я, Салават Хизатуллин, Стас Запрудный, Дама Вандевельде, Изабелла Баба, Саша Даничкин… Истребитель, запамятовала его фамилию… и другие наши сверстники?

Истребитель. Царапины на телефонных аппаратах в виде литеры «И» его Командующего ОВМР монограмма!

— Наша учительница и твоя жена Маргарита Астафьевна, сестра Катька и дядя Франц? И какое положение на «Звезде» все заняли. Многие служат во властных структурах Марса, управляют предприятиями по добыче коралла, являются командирами вооружённых сил. Я работала в секретной научной лаборатории. Ты, твой дядя, Салават — офицеры спецназа, Истребитель — командующий, Стас — министр в правительстве, Иза Белл — Помощник Коммандера Сохрана Исхода, а сам Коммандер — Дама Вандевельде. Иза Белл о том долгое время не знал, считал свою старушку обыкновенной домохозяйкой, которая ждала его со службы и выслушивала за ужином жалобы на вздорность и безрассудность Коммандера.

Хрон пережил ещё один человек, тебе хорошо известный… Школьная завуч Чеснокова Вера Павловна. Она — космический пришелец. Наблюдатель. По её заверениям мы, земляне, не самые худшие «дети» триоков из далёкой «стороны жизнеизначалья». Она, а не Капитан бин Немо, — спаситель…

Я сидел у ложа Марго. Укрыта до подбородка, голова в плотно повязанной косынке, видимо без волос, лицо в морщинах и бледное. Её лицо — Сумарковой Пульхерии. Врач на пороге палаты предупредил, что привёл к ней — однокласснице и подруге дохронной. Не к Мальвине, не к Евтушенко, как я мог бы ожидать, будучи в непонятках в чьём всё же теле пребывала Марго. Выяснил случайно: вернула себе своё тело, что покоилось в саркофаге. О том, я подслушал сквозь сон: мои санитары-охранники, разбирая к чистке «узи», судачили. Я не поверил, посчитал, в дремоте причудилось.

Говорила Марго, тяжело дыша, каждое слово ей давалось с трудом.

— Франц, под пряжкой правого наплечного ремня на Степане заколота бусинка на иголке, возьми её и воткни себе под кожу в месте темечка.

Степан шарахнулся от меня, но притих под рукой Марго.

— Готово.

— Сейчас тебе будет видение конца света. То, что ты увидишь случиться не завтра, не через год, не через сто лет, уже случилось тысячи лет назад. Случиться и в будущем. Зажмурься и смотри.

Я закрыл глаза и ощутил холодные пальцы на своём запястье.

Земля! Стремительно приближается. Так не бывает!

Пятак… блюдце… и различимы стали отдельные станционные комплексы на орбитах… Вдруг что-то изменилось! Не с Землёй, не со мной. Я в скафандре, лечу вперёд ногами, и, если не миную планету стороной, врежусь в её атмосферу. Изменилось другое: всё перед глазами стало проистекать, как в кино с замедленной съёмкой, и боковым зрением я отметил движение среди звёзд — в стороне от Земли. Точка разрасталась: из звёздочки — в горошину… апельсин… большое яблоко.

Корабль? Шарообразный! Таких конструкций не может быть!

Астероид? Нет, слишком правильной формы.

Планета?

Летающая планета!!

Застыла…

Потускнела.

Импульс был коротким, еле уловимым: к Земле от планеты пролёг луч.

Всё началось рушиться и исчезать. Первыми — спутники и станционные комплексы: срывало и уводило с орбит. За ними — порода. Да, порода: почва и камень! Вперемешку с водой — океанами, морями, озёрами, реками. Лесами и горами. Мостами, автострадами, городами! Все это скомканным светящимся шлейфом — куда-то в космос. Как будто ураганом с головы манекена сорвало и унесло парик.

Я пролетал мимо и видел участки Земли, как в увеличительном стекле.

Пустыня!

Пустыня!!

Пустыня!!!

Скоро камеры заднего и верхнего обзора оставляли мне только образ моей погибшей Земли…

Куда лечу?! К Солнцу.

Миную Венеру, Меркурий.

Сгорю.

Я очнулся — врач вынул бусинку.

— Что это было?

— Переселенцы на Марсе выживут. Возродится и Земля. Люди освоят Солнечную систему, расселятся по дальнему космосу, но всё, в конечном счёте, для них кончится плачевно — ты видел… Пирамида на Бабешке, до которой ты, спасаясь от цунами, не добежал — звездолёт триоков. Сейчас он в пути курсом к одному из рукавов Магелланова облака… там эмбрионов Колумбария Исхода ждёт планета — компилированная Земля. История людей… в очередной раз повторится в точности до времени освоения ими космоса, но за пределы своей звёздной системы они уже более не проникнут. Таков план Спасительницы. И триоков…

Открылась Вера Павловна мне и Даме в день твоей свадьбы… Ты женился на Маргарите Астафьевне, а мы лежали в больнице в одной палате… с перерезанными венами. Вера Павловна навещала нас. Она многому нас научила, указала цель в жизни. Устроила так, что мы все пережили Хрон. В конечном счёте, все мы, новоземельцы, помогли ей заполучить крио-тубусы, хотя многие из нас и препятствовали тому, исполняя «миссию бин». Как теперь понимаешь, на самом деле, операция эта была прикрытием — подстроена Коммандером Сохрана Исхода, Дамой.

После якобы случившейся смерти Капитана бин Немо его требование вернуть на Землю крио-тубусы проводилось теперь уже вождями волков, мустангов и драконов. Но не столь рьяно, поэтому разведка Сохрана Исхода дала слабину: спихнули проблему спецназу ВДВ — Истребителю и Хизатуллину. А те уже играли по нотам Дамы, через Изу Белла, разумеется. Дама придумала заселить Бабешку, создать на острове государство Пруссия и угрожать отсюда ЗемМарии уничтожением ядерной ракетой, под этим прикрытием сбить с толку «Булатный трест», беспрепятственно свозить крио-тубусы на космический корабль триоков — в «Пирамиду» под островом-колоколом. Случайные обстоятельства оттянули доставку эмбрионов и старт звездолёта. Плывшая на Бабешку субмарина утопила груз, когда её обнаружило научное судно «Булатного треста». В тех контейнерах, конечно же, были не просроченные удобрения — ядерная ракета, топливо, оборудование стартовой шахты. Подделки, разумеется, муляжи. Последние Старики ядерные запасы с оборудованием уничтожили всё подчистую. Но наиболее важным был груз другой — первая партия эмбрионов. Подъём с глубины потребовал времени. Тогда же случилась и другая беда: Вера Павловна, служившая в штабе обороны Твердыни, была тяжело травмирована — несчастный случай. Спасти жизнь удалось, подсадив её «камень» в мозг Донгуану. Выполнять миссию наблюдателя жеребец не мог: «камень» функционирует, но не как человеческий. Подсадка удалась, как ты теперь знаешь и видел, и в случае спасения Капитана бин Немо — подсадили муфлону. Этому неожиданно успешно: баран наряду с безудержной страстью к соитиям демонстрировал временами осознанное — вождя Хрона — поведение. Кстати, не в Президента Пруссии с телом Капитана бин Немо, как посчитали Истребитель с Батыем, перемещён мой «камень»… подсажен был в мозг козла Степана. Так что, и ты ошибался, грешил на Евтушенко, а он не причём. Я понадеялась, в саркофаге мой рак будет подавлен, но не случилось. Теперь, как видишь, я при своём теле, с возращённым «камнем» в больной мозг… Стать муфлоном бин Немо согласился при условии сохранения его тела — на случай, если возникнет желание снова его обрести. Во властных структурах Пруссии нам требовались свои люди, проходчик, пострадавший на пожаре в котловане, стал моим доверенным лицом в выборах главы Пруссии, а после истечения двух моих президентских сроков, сменил меня. Ослепший, получивший тяжелейшую степень ожогов, он согласился на операцию, сменил тело… Не вдаваясь в бОльшие подробности, скажу: Евтушенко, завербованный Хизатуллиным, обрёк его на заблуждение в том, что слепой Президент Пруссии, на самом деле, Пульхерия Сумаркова в теле Капитана бин Немо, что та своей такой аферой ликвидировала вождя Хрона. Слепой старик пил горькую, безудержно чесался и онанировал, потому изрядно поизносился, отчего вождь — живёхонький и бодренький муфлон — воспротивился возврату в своё прежнее тело, выбрал тебя, но после твоего отказа и побега переключился на другого донора. В случае с Верой Павловной «камень» её из Донгуана, ещё до подсадки жеребцу маток двенадцати овец, пересадили покойнице Мальвине, спрятанной мной во время Хрона в тайной усыпальнице на Луне. Все операции проделаны моими учениками на медицинском оборудовании триоков в «Пирамиде». Затем и доставили Донгуана в составе экспедиции «Булатного треста» на Бабешку. А в звездолёте Вера Павловна выдавала себя-Мальвину за меня потому… что ей так было надо… Обо всех коллизиях с тобой после происшедших я не знала, участия в них не принимала. Твой дядя тебя убедил, и ты согласился собой пожертвовать, но донором Капитану бин Немо — почему, ты вспомнишь — стал не ты… Найди Комиссарова, он на судне. Ему удалось вырастить рассаду оскоминицы; полноценной ягоды она не даст, но ему, тебе и Чону Ли оскомина некоторое время будет необходима… Кстати, Чон — пришелец от триоков, как и Вера Павловна, но он этого давно не осознаёт по каким-то причинам. И ты ему об этом не говори. Проживёте вы долго… Моя же судьба сложилась так: с Марса на самом деле не бежала, была отправлена на Землю Дамой воплотить её задумку. На Бабешке, выдавая себя за актёра с псевдонимом Кастрица, влилась в съёмочную группу «Мосфильма»… Под конспиративным именем «Политрук Кастрица» — в фильме играла роль политрука — организовала и возглавила революцию. Пробыла на острове первым Президентом государства, после первым председателем колхоза «Отрадный»… Я устала… Прощай, Франц… С этой кровати я не встану… Капитан бин Немо остался на Земле, задался целью помирить волков, мустангов и драконов. Те готовы заключить соглашение, но при условии ликвидации ЗемМарии. Далась она им. Альянс последние годы оружия у них не отбивает, ну, вылавливает антарктический криль, поставляет на Марс, так его развелось уйма. Марсу не до «калашей», у них там мятежи один за другим, дерутся на мечах из коралла «тумканье железом». «Валюта» твоя только и приводит в чувство: сунут в нос или в анус, хватанут рачков… и хохочут… рогочут до упаду. Похоронят меня в земле, на Бабешке, в саркофаге… Степана рядом… Селезень организует… И на прощание хочу попросить тебя, передай Салавату… любила я только его.

Последние слова Марго прошептала сдавленно, совсем отвернувшись к стене и спрятав руку под простыню.

Я кивнул, шумно сглотнул, взял и сжал её холодные пальцы…

** *

Сижу на краю поля. Растрёпанная ниже плеч седая шевелюра, необычайно густые брови, широкая по грудь борода скрывают мне лицо, торчит только выдающийся нос. Одет в форму офицера Войска береговой охраны альянса ЗемМария. Во всё как положено: фуражка, китель, брюки, прогары. «Дудочки» мне длинноваты, скрывают лодыжки — что не по уставу: носков не видать. Под кителем тельник — некогда знаменитая тельняшка матросов военного флота, морских пехотинцев и десантников-парашютистов. Теперь — моряков береговой охраны. Отличается с виду — тем, что синие по белому полосы чередуются с полосами всех цветов радуги. Под «позором» этим поддета тельняшка «вэдэвэшника» — не моя, с плеча полковника Франца Аскольдовича Курта, моего дяди. На память мне оставил. Мне длиной по колени, с рукавами по запястья закатанными. Ещё на мне офицерская портупея марского пехотинца-межпланетника, на шее ошейник, браслеты на руках и ногах, «пятёрочка» в трусах. Эти мои майора Франца Геннадиевича Курта — табельные.

Вытащил застрявший меж пальцев ног цветок мака — подцепил, когда шёл через поле напрямик, — теребил и переминал бутон в пальцах. Не моих. Мои, хоть и были заскорузлыми с «костяшками» и «мозолями» мастера единоборств, но всё же поизящнее пальцев широкого в кости армянина, можно сказать, украшали кисти моих рук не столь разлапистых. Ну, это ладно, былую внешность не вернуть, мучит другая неприятность: я теперь по поводу и без повода матерюсь. Что прискорбно, ничего с этим поделать не могу. Сознанию моему претит то, что никому в колхозе матом ругаться не позволяю, просеку — пресеку. Радует, наказываю мягко: не валю там каким приёмом национальной борьбы кох, так чуть придушу хваткой «сибирского вьюна». Тело хоть и не моё, но помнит.

Думаю о том, что сельхозработы затянулись. Вообще, давно можно было посчитать, что про моё подразделение спецназа забыли, если бы не доставлял меняла Зяма сюда на остров посреди Тихого океана «свечи», и не забирал их — уже «кондиционными», с названием «валюта» — обратно в ЗемМарию. В Руси «валюту» пакетируют с засушенными рачками криля и отправляют на Марс. Он же, меняла, сообщал о событиях на Красной планете. Рассказывал об очередном правительственном на «Звезде» перевороте, поддержанном мятежами на Уровне и в Метро. В Правительстве Марса, если и помнили о моей полуроте марпехов, то просто — чтобы не кормить — оставляли не у дел. Как и некогда роту спецназа ВДВ моего дяди, полковника Курта.

По весне меняла Зяма привёз контракт на поставку колхозом «Отрадный» «Звезде» сельской продукции сроком на семь последующих лет — это удар, которого я не ждал, но предвидел.

На Марс мне уж не вернуться — здесь помирать. Ни кого, ни когда не увижу. Ни Батыя, ни Плохиша, ни Истребителя, ни Даму с Портосом, ни сестры Катьки. Ни жёнушки милой, ни дочурок моих. Ждут они мужа и папку — высокого русского красавца, светловолосого, курносого. А заявится коренастый, чёрный, крючконосый армянин. Ладно бы, только такой, так ведь, по всему телу бурой шерстью заросший, с жёлтым мехом на груди, животе, в ладонях, на подошвах ступней, да в ушах размером с голову. Чебурашка, как есть. Нет уж, померло так, померло — здесь в колхозе сдохну.

Год, видать, неурожайным случится, не избежать, стало быть, голода, потому выдам экзоскелеты, комби с доспехами, ножи и сапёрки… иначе не выжить. Разбойничать примутся, — стало быть, такова судьба островитян. Нет, судьба не селян Мирного и Быково, деревни смыло цунами. На Бабешке после обосновались пираты, базу ремонта и заправки шаров здесь устроили. На острове волки, мустанги и драконы, не в пример собратьям на континентах, нашли общий язык: объединились и теперь совместно грабят земмарийские меняльные пути. Мои архаровцы каких-то столкновений с ними пока не имели, но они неизбежны: топинамбур и оскомина этим годом не уродят, а потому «отцепной» «Фирмы» не нагонишь, и тюльки с факелами (развлекать пиратов) не будет. В голод нам, бывшим марпехам, теперь полеводам коллективного хозяйства «Отрадный» — в «спецовке» от Войска береговой охраны Альянса — «валюты» из «свечей» не произвести; Зяма в ЗемМарию этой навигацией пустым вернётся. Так что, поделятся «джентльмены удачи» добычей.

Иначе каюк колхозу. Собственно он наступил сразу, как только вернулись на обезлюдивший после цунами остров с задачей возродить хозяйство. Из уцелевших генераторов-ПпТ соорудили на руинах Отрадного «миску», из обломков юрт слепили чумы, по весне рассаду высадили, отсеялись. Но… урожая собрать не довелось: не родила больше земля Бабешки, ни какие сельхозкультуры. И вообще, песок из жёлтого серым с какой-то ржавчиной стал. Бараболя только временами и родит, да всяким разом не вдосталь. Как только не изгалялись, каких только удобрений из ЗемМарии не завозил меняла Зяма — всё без толку. Привёз и саженцы яблонь — на добрую память «уважаемому компаньону» ФранцуАскольдовичу Курту. Высадили во всех пяти местах острова с ключами, поливали, но не принялись. А вообще, Зяма уже который год не увозит с острова в ЗемМарию, как в былые времена, продовольствие для Руси, наоборот, сюда привозит, чтоб с голоду не протянули ноги. Огурцы привозит — свежие летом и консервированные заключительной в году навигацией. В стеклянных банках трёхлитровых. Опорожненные банки не забирает, не зачем: волки-копатели, «разгружая» Росрезерв, нашли по схронам Приуралья несметное их количество. Предприимчивый зампотылу с земляками-умельцами нашли той таре применение. Замуровали в стену восстановленной башни водокачки и теперь по ночам после отбоя заслушиваются проникавшим сквозь купол «миски» воем с посвистом. Ягода-оскомина на Дальнем поле время от времени появляется, правда, только «пятнами» оскоминицы под землёй, и копать глубоко приходится. Потому в пюре «Отрада» её теперь не подмешиваем, так пригоршней съедаем, запивая дарственной от Зямы колой и квасом. По утрам — в строю на плацу перед марш-броском по округе Отрадного. На прополку редко ходим, но как-то надо хотя бы полдня находиться вне «миски», чтоб «макарики» в «валюту» обратить. Затем, понимал я, и держат взвод на острове.

Стычек, а то и войны с пиратами ни как не желаю, надеюсь, Капитан бин Немо поможет избежать беды. Зимой, голодали, заявился на Бабешку — он у пиратов в фаворе, в советниках у предводителей волков, мустангов и драконов. Привёз из Австралии морской контейнер замороженных кроличьих тушек и верблюжьего кумыса в бурдюках из шкурок собаки Динго. И нас отрадновцев щедро наделил. Но что знавались, вида не подал. На байке «Харли Дэвидсон» съехал по сходням на причал и на первой передаче, братву приветствуя, прямиком к шатру Заправуправления. Не ехал, «плыл», словно ледокол. Огроменный великан в байкерском облачении, весь в коже с заклёпками и шипами, в знаменитых бацулах на ногах, на голове — украшают каску — два огромных закрученных в баранку муфлоньих рога. Чёрная майка под кожанкой украшена набивным Весёлым Роджером. На фоне сероватого черепа с перекрещёнными костями изображён силуэтно белый борец сумо.

Я в числе содиректоров заправки встречал гостя на крыльце, тоже протянул ему руку поприветствовать, но великан к Зяме отвернулся, потрепать «говорливого грача» у того в чалме, дравшего горло: «Согласия и добра в хату! Миру мир!». Час только побыл на острове и отбыл. Взъехал на ветролётоносец, обернулся и состроил мне «рожки» — две «сардельки», торчащие из не менее знаменитых, чем бацулы, митенок, приставил к каске. И, подмигнув, «забычился». Я знаю — не в курсе всё заправуправление и братва — в мозгу этого быка-сумоиста «камень» вождя Хрона, могилу которого ищут по всему миру с мечтой сплясать на ней.

Цунами приближалось к Бабешке, мою полуроту и граждан Пруссии «запрессовали» в «Иркутск», гиноиды-пирани вмиг управились. АПЛ нас доставила в Австралию, где в центре континента — за забором — ожидали… взвод ВС Пруссии и жители деревни Отрадное. Все живёхонькие. Задолго до цунами гиноиды-пирани из Быково ходами под землёй эксгумировали могилы «Воинского» и «Крестьянского» кладбищ, похитили «трупы». Оказалось, газом в окопах, стопор-ядрами на Дальнем поле прусские солдаты и полеводы Отрадного (и андроиды-самура с ними) были ввергнуты в глубокий анабиоз без проявления видимых признаков жизни. Погибли только разведотделение Милошевича, комиссар Вильгельм, да кобыла Маринка. «Виной» тому чуду ягода-оскомина — антинекротик, годами потребляемый и копившийся в организмах селян и «вэдвэвэшников». Ну, это ладно… в «чувство» их всех привели и обитали теперь все они в… «Пирамиде». Номинально: инопланетяне их поселили неподалёку от звездолёта — в отгородке за забором. Заняли выводом из крио-тубусов кроликов, собак Динго и верблюдов. С эмбрионами этих животных в крио-тубусах была доставлена с Марса первая партия Колумбария Исхода, та в подводных контейнерах, которые утопили и подняли из тихоокеанской пучины. Коллежский асессор «прикололся». Встретиться с однополчанами и отрадновцами нам не дали. Когана одного только сводили за забор. Но не затем, чтобы от нас привет передать, скорее, показать человека нормального: у завхоза язва, ягоду-оскомину не потреблял. «Звери» и «рыбы» уже и забыли, какой он «нормальный человек» — жили сытно, не голодали. Коган поговорил с полковником Куртом, свидеться с племянником дядя отказался.

Я надеваю носки (красивые), обуваю прогары, встаю, оправляя китель, отряхиваю песок на заду «дудочек». В Отрадное от Дальнего поля возвращаюсь всегда, обойдя «миску» кругом. Захожу на кладбище «Воинское», посидеть у обелиска с надписью:

ФРАНЦ КУРТ

24.11.2034 Х 09.08.**32

Воин,

полковник, командующий ВС Пруссии.

Господи, упокой душу Бати.

Хрон в печень виновникам его погибели

— Где ты сейчас, дядя, среди каких созвездий? Как тебе там моё тело, не жмёт?

После, снова обойдя водокачку, возвращаюсь к кладбищу «Крестьянскому» и подхожу к обелиску в углу погоста. Когда-то гладкий, как стекло, столбик стал матовым, в выбоинах и трещинках. Алюминий миски на макушке темнел, надписи становились неразличимыми; просил завхоза, тот счищал налёт и подновлял эпитафию.

Вырезанные ножом буквы, с выборкой в металле под клинковую резьбу, забивались песком. Очищаю и всякий раз, не веря глазам, перечитываю.

ХАРИТОНОВИЧ АННЫ

ПАУЛЬ КАСТРО

01.01.2151. X 16.02.* *31.

Основатель и первый председатель колхоза «Отрадный».

В прошлом биохимик, нейрохирург, академик

Обронив «Таки дела, подруга», допиваю остатки киселя и бреду мимо башни водокачки — под вой банок — к проходу в поселковой «миске».

Успеваю к побудке. Строю полуроту на плацу и лично разношу по рядам корзинку с ягодой-оскоминой и квасом в бурдюке. Каждому запихиваю в рот пригоршню и даю запить. Но орхаровцы особо не прикладываются к горлышку бурдюка: остерегаются брожения в желудке на марше, с финальным последствием неприглядным. Финишировав на плацу, выстраиваются в очередь перед нужником. Практически все не выдерживают «великого стояния со скрещёнными руками и ногами». Зампотылу всякий раз долго, нарочно, не сходит с очка (у него к язве прободение прямой кишки добавилось), рогочет взахлёб, наблюдая через «сердечко» в двери позорную для спецназовца — а среди бывших марпехов есть в прошлом десантники, и даже морпехи — картину. Так что, и другие полдня все заняты: отмываются и стираются. На зампотылу зла не держат, майор своим приказом — в обход мне — установил списочную очередь кому и когда пить из бурдюка или только губами прикладываться к горлУ. Конечно, я заметил уловку, но вида не подаю, надо давать передышку мальцам и старикам — потому как утром запивавшие ягоду вечер хохочут до упаду и обмороков, с отбоем во сне смеются. От мятежа, не сомневаюсь, уберегло то, что из Твердыни на Бабешку доставили 2-рой взвод полуроты; марпехи вернулись в форме «охранников», с кинопроектором и приказом:

«День заниматься производством «валюты», по вечерам — кино; показывать драмы из советского и индийского кинофондов, чтобы отдыхать от хохота. 2-рому взводу, разведотделению и оруженосцам заняться восстановлением колхоза «Отрадный» — пропитанием 1-вый взвод обеспечить. Последующей навигацией на остров прибудут 1-вый и 2-рой взвода 1-вой роты».

После построения спешу к колхозной животине. Вхожу в хлев и бужу Чонку.

В полутёмном помещении огромный, патлатый — с налобным остатком отпиленных муфлоньих рогов — баран на крупе лошади молотит задом по прутьям тесной клетки. Кобыла под ним стоит на коленях, тяжело поводит боками и роняет с губ пену.

— Чон.

Китаец поднимается с лежака в углу, подходит и разворачивает тряпицу. Позёвывая, просит:

— Поменьше возьми. Мало осталось, и я пустой. Коню чуть больше дай, совсем ослаб, а ему рожать.

— Камса на заправке устроился, рассаду высадил.

— Всё пытается оскомину, ягодой садовой сделать. Ну, ну. Да, минует его Хрон погибельный.

Облизываю языком ладони и прилаживаюсь поочерёдно к порошку в тряпице.

— Балаян… Силыч, — зову я коня и барана.

©Владимир Партолин bobkyrt@mail.ru