0/10 ненависти

Пролог-пролог

"Каждый новый день таит в себе новые приключения. Будь лучшей версией себя, иди вперед, никогда не сдавайся. Все, что не убивает, делает нас сильнее!"

Что, наверняка ты видел пару таких неоновых вывесок с мотивирующими фразами в гламурных кафешках с отвратительно сваренным кофе и с не менее высоким средним ценником. Поди еще за соседним столиком местные "блогеры" щелкают камерами телефонов стоимостью в подержанную тачку, рекламируя чуть не разорившуюся мишленовскую забегаловку. Что, бедный буржуй все равно буржуй. Деньги за кирпич технологий возвращать как-то надо, а вы что думали.

Хоть люди больше и не продают свое тело, но они более охотно стали продавать свою искренность.

Возвращаемся, “не разочаровываться, превозмогать и забираться на новые вершины”, грозно верещат отовсюду, что уже и на тот пожарный гидрант поссать нормально нельзя. И только, естественно, этот ушлепочный белый мудак в моднявом сером костюмчике тройке с блестящим дипломатом в руке (что пахнет триллиардами зеленых бумажек с заунылыми рожами нариков - ныне их называют президентами) действительно взбирается на новые вершины, пока ты вновь меняешь одну "мотивирующую" фразу на заставке телефона на другую.

*Рассказчик отошел от сценария*

[Во-первых, хватит обманывать себя, это жалко, даже для тебя. Во-вторых, ты что, реально, отморозил остатки своих куриных мозгов, что и на корм животным отдавать жалко? И да, тут я отскорбляю не животных, нет, тебя, не состоявшийся ты мой миллиардер. Иди работать, счета себя не оплатят.]

*Рассказчик вернулся к сценарию*

А отполированные до нездорового блеска в 100 каратов зубы этого моднявого задохлика, что хочется вырывать по одному медленно и мучительно, вместе с его широким 120 ярдовым лобешником сияют, наверняка, ярче залысины твоего соседа... и не сулят обыкновенным смертным с достатком ниже среднего ничего нового, чем уже знакомых и родных ежедневных порций говна в квадрате. И трех шотов эспрессо, а лучше всех шести. Все же говно само себя не разгребет, опять таки.

И вообще, жизнь - это сплошное наебалово. Вас наебывают (и ебут) другие, пока вам кажется, что вы наебываете (и ебете) других. Нескончаемый круг поебушек, так сказать. И пока вы будете скрываться от ебущейся действительности, даже эта книга будет ебать вам мозг.

А я.. откинув все гнусные выражения и, наконец, терзая и стесняясь настоящего себя, открыв душу нараспашку в ночной тиши скромно молюсь Господу богу, чтобы эта книга - скрижаль ненависти, злорадства, да и просто гнусной зависти, выебала вам еще и душу. Приятного чтения, несчастные обитатели и зрители непотребств презренного мира, коим попала эта грешная книга в руки отнюдь не просто так, любимые говнюки.

Ах да, возможно, я и есть тот белый мудак в моднявом костюмчике, но это не точно.

А вот теперь точно..

Пролог

Рыхлые облака персиковым отливом возвращали земле утерянный в темноте свет. Проседи густого тумана, буйные заросли ржи податливо расходились по обе стороны от не сбавляющего темп борца, лишь изредка заставляя его остановиться на краткое мгновение перевести дух, цепляясь за стертый носок тактических ботинок и нашитые стропы утилитарки.

Двое людей неотступно утопали в предрассветных сумерках, надеясь на чудо. Зная, что оно не наступит, и тем не менее упрямо это отрицая.

— Отряд уже в пути. Осталось совсем немного.

Лаурис на это что-то сдавленно пробухтел, более не чувствуя на себе устрашающий и приводящий в уныние уже выветрившейся эффект истерического смеха, а после и нахлынувшую на него тоску. Щемящую, что вырванное из груди сердце бы не побороло эту боль, и мучительную, ибо хоть он и не был в этом мучении одинок, ни один живущий ныне в этом мире человек не был способен понять всю глубину его терзаний. И сам себе он признаться не мог по чему тоскует, по кому, но в душе прекрасно это знал, отчего ему становилось более невыносимо.

— 18, — мужчина уткнулся носом в предплечье юноши, тело медленно сдавалось, — ты повторил это уже в 18 раз. Может уже пора сдаться?

Иерихон лишь крепче вцепился в одежды мужчины, в 18 раз умоляя себя не подвергаться легкомысленным словам хитреца, что только и ждет пока от него отвернутся, и твердой, несколько размашистой походкой продолжил следовать намеченному пути.

— Мое предложение все еще в силе.., — как бы невзначай бросил Лаурис в 18 раз, а может и в 118, надеясь, что его все же услышат.

Ответом ему последовала тишина. Мужчина тяжко вздохнул, непроизвольно болтая свободной рукой и ногой в такт шагов Иерихона и молчаливо недоумевал, был ли вовсе смысл рваться куда-то вперед, не видя цели, и рисковать. Для чего, а главное – почему? Когда он как никогда так близок к своей давнишней мечте, и вот теперь из-за какого-то мальчишки теперь вновь все начинать с самого начала? Удача, во истину, всегда была на его стороне.

— Впереди парк, — несостоявшийся внутренний диалог прервал лживо расслабленный тон юноши. Сердце не унималось, трепещало, но продолжало назойливо биться. — Там тебя и перевяжем.

— В этот раз, предполагаю, на магические махинации у нас будет уже меньше минуты? – Лаурис заметно расслабился, хоть и ситуация не позволяла. Но если не сейчас, то когда. — Я все надеялся посмотреть на тебя в деле, и вот он я, счастливчик, познал это на себе. И даже не единожды, а дважды!

— И оба этих раза я бы хотел оказывать не тебе, — прозвучало больше в никуда, ежели ждало какой-либо ответ на горькие, пропитанные слабостью и тенями привязанности, слова.

Фраза же осталась доблестно проигнорированной, не считая полувздоха-полусмешка Ламберта. Иерихон же с присущим ему рвением перешел на быстрый шаг, отчего из легких выбивало воздух так, что и на на самые отчаянные тренировки с Командиром рассчитывать не приходилось, человеческий груз на плечах сдержанно промычал. В голове Ламберта прокрутилась пара-тройка бранных слов, но он попросту не смог бы и слова вымолвить. Как можно было ругаться на своего спасителя, что с таким упорством (о чем, собственно, не просили) плевал на собственную жизнь и лез за опухолью человечества туда, куда лезть не следовало никому. И уж точно не самому Иерихону Никсу.

Лаурис со звонким свистом выдохнул. Левый бок отдавал жгучей разрывающей болью словно добела раскаленной кочерги, вместе с въевшейся в зубы, язык, нёбо и горло привкусом металла во рту. А рвотные позывы поднимались вверх по глотке только при одном размытом воспоминании об кровавой мешанине, где некогда пышали здоровьем и атлетичностью косые мышцы живота. Знал бы Ламберт, что его усердные тренировки ждет такой жалкий исход, прекратил бы их так пол года назад.

— Вот надо же было им так неудачно промахнуться. Нет чтоб точно по цели стрелять.. Пьяные что-ли были? – никак не унимался Лаурис, заполняя тягостную тишину.

— Тихо, — и вот опять монотонный поток бесполезных фраз был прерван, но уже не порядком уставшим от перепалок Никсом, а отдаленным ревом мотора. Иерихон тихо выругался. — Придется сменить темп, сможешь вытерпеть?

— Если нет, оставишь меня здесь, наконец?

Сухая трава под ногами безжалостно трещала, промозглый воздух прорывался сквозь стиснутые зубы, мышцы на руках, ногах, спине выли, вымаливая отдых, а юноша шел и шел, видя цель и не видя препятствий.

Ни в виде подстреленного у него на плечах мужчины, что держался за этот свет не по собственному на то желанию, а по непонятной, и уже успевшей Никсу полюбиться аномальной и не достающей самому Иерихону магической и немного потусторонней способности выживать всегда и везде, в каких бы самых безнадежных ситуациях Лаурис не оказывался. А оказывался он там весьма с завидной для мертвеца периодичностью.

Ни в виде плачевного состояния, в коем прибывало его тело ввиду недавней миссии. И если уж юноша будет предельно честен, число недавних миссий, что так или иначе оказывали на его тело если и не непоправимый эффект, то удерживали как юношу, так и добрую половину отряда на “скамейке запасных” значительно дольше, чем как они любили указывать в докладах – “синяки”, “мелкие порезы”, “да и вовсе об этом упоминать стыдно” кровопотери, трещины, переломы, разрывы и шрамы, что будут навещать их сны чаще, чем люди, чьи лица они уже не в состоянии вспомнить, и с чьим предсмертным шепотом, криком или хуже того, звенящим молчанием они будут просыпаться.

Ни в виде их удаленности от внешнего мира, наличия и количества имеющихся припасов, умирающей время от времени связи (будь прокляты блокираторы связи) , нехватки информации как таковой, и собственно, незнания самих террористов, что с такой легкостью смогли выкрасть и вывезти не кого-то, а самого Лауриса Ламберта. И, к великому сожалению Никса, и поводом великой гордости Ламберта, полная неосведомленность кем бы эти треклятые похитители могли приходиться, ибо и тот 4-ый перевыпущенный том “Разбросанные осколки: жизнь после” содержал в себе меньше фамилий и имен существ (ложно предполагаемыми людьми), которых в новом мире стоило бы избегать.

Иерихон мог бы назвать миллион и одну причину, почему он не должен находиться здесь, а так же он мог назвать миллион и две причины, почему этому все же не сбыться.

— А если я хорошо попрошу?

А Ламберт напирал на бедного мальчишку, загонял его в угол клетки, пригвоздив к ледяным жестким прутьям, и смотрел, как этот не наивный, но простосердечный человечек сам себя изведет, потеряется в правдивости, стойкости собственных суждений, и, наконец отвернется, заметив, что прутья клетки достаточно далеки друг от друга, и несчастная душа, сама сюда себя загнавшая, всегда может ускользнуть отсюда, стоит ей обернуться. И Лаурис лгал, притворствовал, давал надежду, бесчеловечно ее отбирал, выдергивая с корнем, и вновь скрывался во тьме, выжидая, когда же юноше все надоест до остервенения, до глухой ненависти. Но как бы долго мужчина не ждал, этот момент не приходил, и ему ничего не оставалось, как попросту закрывать глаза на неподдельный интерес к своей не плещущей доблестью персоне, на неожиданно приятную заботу, хоть и колющую в груди, на тихое, постыдно умиротворяющее, и простое человеческое присутствие , о котором Ламберт не просил, не смел.

И что ему, старику, оставалось делать с этими чувствами зарождающейся привязанности, дружбы и внутреннего исцеления, кроме как притворяться несведущим дурачком, и раз за разом разрушать, растаптывать в прах все хорошее, что оставалось в нем, и умерщвлять то, у чего не было и шанса взойти на поверхность и стать чем-то действительно теплым, ранимым и человечным. В этом и была ежедневная скрупулезная работа Ламберта. Это и был сам Лаурис Ламберт.

Глава 1

В никогда не затихающем балагане бара “0:12”, среди звонкого звяканья посуды, шелеста раздачи игральных карт и ежесекудных покашливаний/плевков едва ли можно было пересчитать на пальцах одной руки дни, когда преисполненные опасной мотивацией напиться вдребезги бренные души выползали из заведения полным и целым составом костей, желательно не умножающимся в геометрической прогрессии.

Рассказчик

(читать воодушевленным голосом и с упованием трубить в трубы и бить в колокола)

И можно ли было надеяться, что именно этот непогожий день ночь станет мифическим, легендарным событием, что перечеркнет череду бандитских вакханалий и станет той малой искрой огня для нового ослепляющего начала?

БАХ!

Нет, таковым он, естественно, не станет.

У изогнутой стойки бара неизвестный тип А со всем своим “чистосердечным добродушием” приложил об приглашающую на свету столешницу голову другого неизвестного типа B, что пару минут назад по старой доброй традиции совершил тот же преисполненный исключительно любовью ритуал только уже другим неизвестным типом C, что сидел лежал у них где-то в ногах уже как 5 спокойных минут. Возможно, слишком уж спокойным, но это мало кого волновало. Наш же ответственный тип B к навалившейся на него хрупкие плечи новой обязанностью подошел основательно и беспрекословно исполнил поручение типа А стать второй живой подпоркой для того же барного стола. И в закономерной последовательности с грохотом пал на пол, освобождая место законному победителю А.

На относительно безопасном расстоянии от места восшествия на престол стул мужчина вальяжно посипывал Святую Елену, урывая в отдающем опьяняющем ударе заведении хоть немного отрезвляющих нот тмина, черного шоколада и ржаного хлеба.

Костюм тройка с алмазной крошкой цвета самой крови с натуральными черными жемчужными пуговицами, грубые лоферы из кожи крокодила с внушительной, но не вульгарной цепью впереди и карманные часы, выгриваренные потомками Ивана Фомина, явно не шли в одной ценовой категорией с миром упавшего на колени среднего класса рабочих.

В его защиту, господин Ламберт в принципе не особо сочетался с питейными заведениями любого класса, будь они в первом попавшемся переулке или на последних этажах защищенных по всему периметру “стекляшек”, где один шот обойдется как двухгодовая аренда в вполне презентабельных районах Крадена. Да, не сочетался, но кто же собирался остановить ходячий бумажник полный броскими банкнотами разных валют разгуливать по опасным районам, где и те мелкие воришки и преступники боялись дважды вдохнуть прогнивший спиртом и дешевыми самокрутками воздух, что никакие метели и смерчи не смогут за собой унести.

Так что пребывающий в распологающем для веселья настроении Лаурис настырно продолжал мозолить глаза всем отъявленным мерзавцам (включая совсем неблагочестивые взгляды, что отнюдь не сулили благородных поступков) и ничего его не останавливало.

— Что-то я не вижу той официантки, что появлялась на той неделе, — как бы невзначай осведомил он, ни к кому конкретно не обращаясь, но жертва его горьких слов уже давно ждала его выпад, и весьма болезненный, надо отметить. — Что, уже сбежала?

За стойкой тут же послышалось недовольное торможение кубиков льда друг об друга. Почему же именно недовольное? Так надо было просто посмотреть на фигуру женщины, что своими резкими грубыми движениями уж точно больше не собиралась свой фирменный московский мул, а готова была проломить этим самым шейкером по меньшей мере пару невовремя попавшихся под раздачу голов. Но Мэгги прекрасно знала свою работу и тем более тех, с кем ей приходилось ежеминутно мириться. И этот гость не был исключением, если только не самой вишенкой на торте. Досчитав до 3 про себя, бармен все же развернулась с самой неделанной гримасой, на которую ее только хватило, и вперилась взглядом в морду немыслимого засранца.

— Не желаете ли заказать чего-нибудь другого, дорогой гость? Или так и будете продолжать кудахтать под носом и отвлекать меня от реальной работы?

Лаурис не мог не заметить ее этого едкого замечания, что вырывалось у нее каждый раз, стоило бару лишиться еще одной пары рабочих рук. Вопрос со стажерами никогда не выходил из повестки дня, а желающих получить максимальную зарплату для этого чахлого района, что они могли только предложить, становилось все меньше. Такими темпами, они могли лишиться своего гарантированного заработка в ближайшие месяцы, если не недели. И с каждым этим днем, некогда нервозное, но не менее озорное лицо Мэгги, сталось осунувшимся и обеспокоенным.

— Да ладно, мы все прекрасно осведомлены, что львиную часть всей работы этого бара выполняет никто иной, как я. Просто находиться и попивать себе чудесный ароматный кофе, сделанный, кстати мной же из мною и купленной кофемашины, уже стоит работы маркетолога, креативного дизайнера, да и просто инфлюенсера. А я, между прочим, за это и копейки не беру.

Мужчина подпер кулаком подбородок, чуть прищурив глаза и наклонив голову чуть влево. Женщина раздосадованно себе усмехнулась. Вот же он козлиная рожа.

— Да, да, — нарочито прислужливым тоном пропела она, склонившись в “учтивом” полупоклоне. — Если так говорит наш сударь, то как же я, обыкновенный холоп, могу возразить. Продолжайте и дальше радовать наш непримечательный уголок своим дражайшим присутствием, господи-и-и-н. Вот только мы расплачиваемся не деньгами, а нашими нервными клетками, — уже полушепотом добавила она, обратно повернувшись к нему спиной.

— Тебе осталось только сказать: “О великий Лаурис, я была так несправедлива по отношению к вам”, и, возможно, батюшка обдумает ваше предложение и таки найдет вам постоянного работника, — весело подхватил Лаурис. Мэгги этого не оценила, показав ему средний палец изо спины. Мужчина тут же расхохотался.

Пока ничего несведущая парочка обменивалась колкостями, развлекая по бокам развесившую уши публику, задние столики заметно поутихли. Может кто бы и обрадовался такому стечению, ведь теперь услышать футбольную трансляцию все же стало легче, самой причине этой тишины легче стать не могло. Только если, конечно, прямиком не отправиться на тот свет.

— Как думаешь, кто на это раз? — беспомощно выдохла Мэгги, прекрасно зная, что минут этак через 5 кому-то в этом злосчастном местечке таки не повезет. Или как любил исправлять ее Ламберт, повезет.

— Ты о тех, чьи головы окажутся в водном канале, или о тех, кто забил все мои окошки на завтра? Назначили стрелку, вы так это ныне называете? Да я популярен.

Милая улыбка на его лице раздражала больше, чем гнусные вещи, вылетающие из его поганого-поганого рта. Каким бы противным Лаурис не был, она всегда считала его бесшабашным старшим братом и любила, какую-бы хренотень он не творил, но это.. Именно эту его черту она ненавидела больше других — принимать угрозы и радоваться им, пропускать мимо ушей все предостережения и ходить по улицам свободно, словно не его хотят прирезать половина комплексов, если не больше. С самого первого дня их знакомства. Хотя именно это, как в самых дешевых мелодрамах, спасло ее и отца.

— Все-все, — в знак примирения тот поднял руки вверх, — понял, молчок.

Лаурис прошелся по рту большим и указательным пальцами, показывая, мол, рот на замке, и рассмеялся как нашкодивший мальчишка. И кто после этого поверит, что этому солидно одету мужчине уже давно перевалило за сорок. Однако, хоть и поведением он ушел недалеко от школьника, казалось, что душевно он давно был погребен под слоями гноя, извести и грязи. Поэтому она была таким ярым противником его работы, пока это не зашло слишком далеко. Пока он не зашел слишком далеко и, наконец, не добился своего.

— Ты, здесь, это ведь как-то связано с твоим новым делом, верно? Поэтому ты уселся тут как сторожевой пес, наблюдая за всеми вокруг?

Лаурис устало прикрыл глаза, губы скривились в нежной улыбке. Мэгги это ненавидела.

— Как всегда раскусила меня с первой же попытки, — восхищенно похлопал в ладони мужчина. — И-и-и одно очко отходит Мэгги.

— Это потому что ты никогда не приходишь в иных случаях.., — вполголоса пробормотала она.

Честно, ей грех было жаловаться, в который раз она думала про себя. Возможно, будь она чуть черствой, жадной, материальной, ей бы не приходилось сейчас так убиваться. Ламберт всегда оказывался поблизости стоило издалека появиться и намеку на опасность, и она была благодарна. Черт, да она готова собственноручно сделать ему статую из глины, драгоценных камней, чего угодно, лишь бы он чувствовал себя менее виноватым, обязанным и мог приходить к ним не по принуждению, а желанию, собственному.

Бармен развернулась, смотря на Ламберта долгим взглядом невысказанных слов переживаний и сомнений, и привычно, как делала из раза в раз стоило ей вновь упереться в его взгляд, только уже ничего не понимающий, но пытающийся помочь, она теребила крутящееся кольцо-солнце – самое дорогое, что у нее имелось в распоряжении. Завидел на секунду опущенные уголки губ девушки, мужчина тут же хотел выпороть первую пришедшую в голову чушь как Мэгги его опередила.

Расстраивать и подводить его она ненавидела больше, чем горевать по тому, что изменить ей было не в силах.

— Папа уже давно как жалуется, что теперь и краешка твоего прекрасного лица никак не увидеть. Думает, что это он виноват, когда обыграл тебя в нарды 5 раз. Сделай с этим что-нибудь, остолоп, иначе сколько я еще должна буду терпеть его раскисшее лицо и заунывные бормотания. Сил моих больше нет.

— О боги, дядюшка Роб, как я мог, — мужчина тут же поник, голос стих. — Как он там? Все так же беспокоят больные колени?

— Вот если хочешь узнать, то придется разобраться с этим лично. Он просил передать тебе как встречу, что приглашает на ужин, но это было еще на тот четверг, так что надо будет выбрать другой день.

Мужчина опустил глаза, удерживая взгляд уже на остывшем кофе, подушечки пальцев нервно теребили ручку кружки. Мэгги понимающе уставилась куда-то в воздух. Расстраивать Лауриса не хотелось никогда, но расстраивать Боба было выведено отдельным пунктом у этих двоих. Не в мозгу, а в сердце, поэтому она прекрасно понимала, что мог чувствовать сейчас Лаурис.

— Не беспокойся, та неделя все равно была не особо удачной. Он был на поминках своего близкого друга в те выходные. Так что сейчас будет даже лучше. Ты же знаешь как его настроение поднимается, стоит ему только упомянуть тебя. Так что, давай, чтобы на этой неделе был как штык.

Ламберт слабо улыбнулся, в уголках глаз появились слегка заметные морщинки.

— Всенепременно.

— Ну вот и договорились, — пока остальная все еще живая часть бара пыталась влить в себя (или других) массы пива, Мэгги вытерла руки об полотенце и поближе подошла к Лаурису, опуская свой голос до полушепота. — Так все-таки кого-ты тут выслеживаешь? Нам надо его остерегаться или нужно будет только наблюдать.

Ламберт лениво развернул свою голову влево, выцепливая взглядом бритого пухляша с необъятным животом, что изрядно напоминал знакомый советским людям колобок, готовый вот-вот выпрыгнуть из стискивающих объятий одежды и, наконец, оказаться на свободе. Так же Лаурис готов был поклясться, что увидел знаменитые три полоски по краям болотных брюк. Господь всемогущий, насколько этот русский собирается быть русским. Раз уж на то пошло, почему это он так скромно пригубил непонятного окраса лонг-айлэнд, а не настоящую 70 процентную русскую водочку? Так что такой он себе русский, двойное попадание из трех. Позор их роду.

— Только наблюдать, пока что.

— Хорошо.

Особо настороженным мужчина не выглядел, так что на время Мэгги решила не паниковать раньше времени, да и не то чтобы это было впервой. Лаурис всегда знал, словно у того был радар на такого рода неприятности – когда стоит скрыться подальше, а когда попивая чаек из первых рядов.

— Здравствуйте, можно присесть? Погода на улице совсем некстати..

— Да, конечно, присаживайтесь, — бармен быстро включилась в рабочий процесс. — Посоветовать что согревающее?

Молодой человек задумчиво посмотрел на настенную меловую доску с широким выбором крафтового пива и других более крепких напитков со всех континентов, что не было удивительно. Не каждый простой смертный мог провести здесь и пары минут на трезвую голову.

Бар “0:12” был широко известен среди бродячей ниши общества. При его расположении здесь долгие 70 лет не приживалось ничего, словно сама матушка природа отгоняла любых меценатов, трудяг да и просто средненьких людей. Словно владельцем этого клочка земли непременно должен был быть человек наглый, черствый, беспринципный, который бы сеял хаос и тьму в противовес людям, пытающимся возвести хрупкое подобие порядка на границе трех враждующих районов.

Бывшая Америка, с публичным позором отбросившая звание страны “освободителя ” , стоило им лицом к лицу столкнуться с людьми, чье высвобождение они использовали как часть декорации в достижении собственных имперских амбиций. Пройдя на сцену под светом софитов прямиком в центр, они долго недоумевали направленному на них ярому гневу, обрушившимся шквалом булькающего проклятиями и жаждой отмщения освистывания. Сейчас же, когда растоптанные красные дорожки стали грязными и ненужными, горделивые белые люди сами принимали помощь от тех, кого спасали презирали.

Часть России, опрометчиво решившая пойти в ва-банк, сделав экономику природопользования преобладающей, а после видя как астрономическое количество вбуханных денег затопало под толщами воды. Нужно ли свидетельствовать, что в первую очередь спасали именно технологии и только после — людей, что сейчас, благодаря стараниям страны, не могут вылезти из бездонной долговой ямы, прячась от мира на задворках цивилизации, подобно пещерникам, и во снах боясь проболтаться, что они являются выходцами Родины , предавшей их быстрее и легче остальных.

И как бы это не было странно – Мексика. Все же стоит отдать дань уважения хозяину торжества. Из всего списка стран, именно она вышла победителем Голодных игр, учитывая, что половина соперников ушла под воду. Передел мира, или второй Всемирный потоп, благотворно сказался на ее климате и влажности внутренних регионов, напитав и обогатив некогда сухие неплодородные почвы, дав пуск выравниванию прыгающих ландшафтов и предоставив возможность не только взращивать недоступные ранее культуры, но и улучшить инфраструктура городов, дорожное строительство, что запустило механизм быстрых скачков развития.

И так 3 страны, что искоса наблюдали за действиями оппонентов, столкнулись лбами за выживание на новой территории в режиме реального времени, когда история переписывалась на глазах и времени мешать не существовало.

*Рассказчик отошел от сценария*

Если Россия и шла на переговоры с жарким нравом плохо знакомой ей Мексики, то Америка никак не могла смириться с новым порядком и тем, от чего ей пришлось отказаться. А именно бьющая в самое сердце дедолларизация. Да, ей определенно было болезненно падать с высоты ее гордыни на костлявые колени.

Жаль, что никто не спешил ей помочь в этот момент.

Волновало ли это две другие страны? Естественно, нет. Праздновали ли они свободу остального мира? О да, еще как. Было ли им на это плевать на укоризненные взгляды стран-соратников Америки? Безусловно. Временами они даже выпивали вместе, празднуя по-детски прозванное ими это событие “упразднением орленка”.

Что может быть слаще, чем победа над общим соперником. Тем более у него на глазах.

Вот таким нехитрым способом на этом пересечении и был воздвигнут бар “0:12”, когда в охмелевшие умы двух обезумевших пришла гениальная идея спивать до одури не только друг друга с сородичами, но и делиться этой опьяняющей частичкой злорадства перед быкующими неадекватными “освободителями”.

*Рассказчик вернулся к сценарию*