Звёзды восемнадцатого года

Глава 1

Звёзды восемнадцатого года

Дедам своим посвящаю.

Автор

Предупреждение!

Просьба не читать малолетним, беременным и нервным людям. Во избежание негативного влияния на ваше здоровье.

Все факты, отражённые в тексте, происходили в реальности, но в разное время и в разных местах.

Для временной обложки использована фотография Леонида Харитонова в роли Бориса Горикова.

***

Хруст снега под ногами.

Морозный ветер продувает насквозь исподнее бельё – у кого оно сохранилось, потому что целое и чистое уже содрали вместе с верхней одеждой. Босые ступни, изрезанные ломким настом, кровят, оставляя розовые пятна на белом.

Их отделяют от общей толпы мелкими группами человека по четыре-пять и гонят, подталкивая прикладами, вниз, к двум речным прорубям. Руки у каждого связаны за спиной – не подёргаешься. Священник Дынников в долгополом тулупе поверх рясы осеняет ещё живых знамением и дозволяет желающим приложиться губами к деревянному, обитому тонкой медью, кресту, зажатому в рукавице на заячьем меху. Проявляет христианское милосердие.

У края проруби, там, где стоят наготове здоровенные дядьки с колотушками-гасилами в руках, конвойные ставят связанных на колени. Резкий взмах, гасило с сухим хряском разбиваемого черепа лупит по затылку – и убиваемый валится в стылую мокредь. Если жертва случайно умудрялась остаться на краю льда – её ногами или баграми спихивают в прорубь и холоднющая вода утаскивает остывающее тело за собой.

Казнимых много – без малого сотня. В основном – сдавшиеся утром в плен, но есть и одностаничники: главным образом хамселы, чьи родители, а то и деды с бабками в давние времена пришли в эти края батрачить на старожилов, но есть и расказаченные одностаничники из голутвенных, у кого сроду не было денег на нормальную жизнь: даже на то, чтобы купить коней и казачью справу для службы занимали они гроши у домовитых земляков-казаков. А куда деваться, ежели в семье сын – один, а девок мамка нарожала с полдюжины? Земельные-то наделы нарезаются только на мужскую душу, сам-друг с батьком как не уродуйся на своём отрезе, особо не забогатеешь. А у кого батька нету – так и надела на того не выделяют, а как на царскую службу уходить – так дома одно бабьё остаётся, и хорошо, если с рабочей лошадкой в хозяйстве, а чаще вовсе с маштаком… А на войне снаряд али пуля не разбирает, куда лететь. Убьют четырёхкопытного друга – и всё, остаётся фронтовик безлошадным: на нового-то денег нету. Вот и повертались прошлой зимой казаки кто как: кто в седле сидючи, а кто и пешкодралом, с пустым седлом на плече.

С допрежних времён, с императрицы Анны Иоанновны, повелось, что служили казаки лично царям да царицам русским. А Расее никто не присягал и не собирался. Когда же последний царь, Михаил Второй, процарствовав два денька, от престола отрёкся – так и случилось, что земли казачьи волю получили.

Вот и потекли станичники с фронтов – не поодиночке, как мужичьё сиволапое, а походным гуртом, сотнями, а то и целыми полками, с конями да обозами, да при оружии. И хотя строевая винтовка, в отличие от прочей справы, выдавалась казакам от казны – но и винтовки с собой прихватывали, а в обозных фурах и пулемёты везли, и пушечки, случалось, тоже. Властей-то прежних, от которых получали, не стало – так что же, выкидывать, что ли, добро? Не по-хозяйски это, не по-казачьи. Зимой да весной те винтовки и пригодились – когда хамселы голозадые подняли, было, голос: землю им, вишь ты, подавай! Зе-емлю?! Дулю им с тмином, а не землю! Нехай за землёй в Расею идут! А войсковые наделы – их и самим мало! Полыхнули огнями те винтовочки, и чига востропузая живо присмирела – а которые не присмирели, тем, и вправду, выделили землицы – аршина по три, на кладбищах.

Вот один из казнимых, парнишка лет пятнадцати с разбитым лицом – из иногородних одностаничников, а может быть, бросивший винтовку и поднявший руки в бою красногвардеец, хрустя по снегу окровавлёнными ступнями, шагнул к священнику, склоняя голову в поклоне:

– Грешен, батюшка…

Усталый жест рукой с зажатым в ней крестом – умаялся священник!:

– Ныне отпушаеши…

Паренёк, наклонившись, тянется губами к распятию. Конвоиры даже не смотрят специально в его сторону: эвон, сколько белых вокруг – что с ним сделается! А казакам ещё за троими приглядывать нужно…

Разбитые губы парня касаются меди креста, в ноздри проникает характерный запах металла… Предсмертное успокоение и покорность судьбе… И вдруг красный, выпрямляясь, толкает священника и прыжком кидается мимо него, в сторону от полыньи, где стоят уставшие убийцы, бежит по льду, то и дело оступаясь… Он не слышит злых криков за спиной. Не слышит, как заросший бородищей почти по глаза дядька рвёт с плеча казачью винтовку, которую, как известно, пристреливают без штыка, в отличие от солдатской «драгунки». Не слышит лязга затвора и грохота выстрела. Запнувшись в очередной раз, он чуть склоняется вперёд – и тут же ощущает удар пули по черепу. И падает лицом на покрытый снегом лёд. Кровь из раны вытекает наружу. Красная – на белом…

***

«Холод пробирал до костей». Банальная фраза, встречающаяся если не в каждой второй и даже не в десятой – то в пятидесятой художественной книге точно. Читая эту строчку современный горожанин, укрытый от природы кирпичными или бетонными стенами, горячими батареями отопления или пышущим теплом электрообогревателем, вряд ли понимает, что такое ХОЛОД. Чтобы понять такое, надо почувствовать на самом деле – хотя бы раз в жизни.

Я – почувствовал. Так сказать, лично проверил. Холод был повсюду – сверху, снизу, с обоих боков, спереди и сзади. Непонятно, сколько градусов – но мысли в голову лезли исключительно матерные. И да: а почему так холодно? Вроде бы только что лежал на диване, укрывшись шерстяным серым одеялом, их ещё называют «солдатскими», смотрел с монитора «Хмурое утро» из своей немаленькой подборки кинофильмов. Люблю киноклассику. Видимо – задремал, день выдался насыщенный.

Попробовал открыть глаза. Зар-раза! Резко проснулась боль в затылке. Это что – я упал с дивана и приложился головой к чему-то твёрдому? Вряд ли. Во-первых, диванчик у меня невысокий и рядом ничего твёрже тапочек нету, а во-вторых – судя по ощущениям, лежу я животом на чём-то твёрдом, значит, даже если бы грохнулся, то ударился бы лицом. А болит затылок. Ага! Ориентация в пространстве есть – и это хорошо. Пробую пошевелить руками – и обнаруживаю, что они, конечно, действуют, но почему-то находятся за моей спиной, кисти на уровне поясницы, запястья притянуты одно к другому. Это что же – я связан? В наручниках? Что за нагод! Менты повязали? Бросили в «морозилку», что-то хотят допытаться? Блин… Этак в момент можно пневмонию заработать. С нашими «правоохренительными органами» приходилось сталкиваться периодически и то, что эти парни умеют быть жёсткими, порой до садизма – известно. Нет, надо вставать, надо попытаться согреться. А то ведь, если версия верна – можно и не выжить, даже ежели отпустят… К слову, а за что забрали? Вроде ничего не нарушал, преступлений тем более не совершал, даже пьяным подобрать не могли – лет сорок уже, как не употребляю, позволяя себе стопочку только на поминках, на День Победы и Двадцать второго июня… В молодости, было дело – барагозил по пьяни, но после пришло понимание, что алкоголь – яд, а травить себя своеручно – это только бараны могут да бесхарактерные слабаки, которые не в состоянии «завязать». Вот и бросил.

Осторожно всё-таки приоткрываю глаза. Боль в затылке не проходит, но становится как бы привычнее. Принимаюсь елозить на пузе, в попытке подняться – и тут же по ногами и рукам, как электрические разряды, стекаясь к позвоночнику, пробивает боль. Ага, понятно: мышцы застыли, «отлежал». Оп-па! Если глаза не подводят – а это не так – то я не в помещении ментовской «морозилки». Перед взглядом стоит сумрак – предутренний или вечерний – но факт в том, что стен вокруг меня нет, пол – белый с красно-розовым… Да это не пол, это снег – вот отпечаток человеческого тела на нём. Моего тела. Всё-таки, зажав волю в кулак, сажусь на задницу. Всё верно: руки у меня связаны за спиной. Зато ноги – свободны. Вот только на них нет вообще ничего, кроме исподних штанов с жёлтым пятном смёрзшейся мочи спереди. Похожие кальсоны в армии входили в вещевое довольствие – вот только там были офицерские, с начёсом, а эти больше похожи на солдатскую «белуху», только вместо резинки на талии или хотя бы пуговиц, как у ГДРовских немчиков, эти поддерживаются простыми шнурками. На теле такая же нательная рубаха с разодранным воротом, откуда свисает медный крестик на засаленном от долгой носки гайтане. Сапог или туфель, не говоря об валенках, нет абсолютно – причём ступни ободраны в кровь. От царящего вокруг холода – одна польза: мороз, похоже, заставил сузится сосуды и прекратил кровотечение. Как говорила младшая сестра моего деда, баба Нюта, прожившая свой век от Николая Второго до Ельцина, «Во всём плохом бывает что-то хорошее, нужно только замечать». Заметил. Теперь надо выбираться из этой ситуации…

– Бэээ…

Это я попытался ругнуться. Помогает, знаете ли, мобилизоваться. Но – не получилось. Воздух из лёгких выталкивается, язык и губы шевелятся – но вместо всем известного словечка наружу вылезает нечто непонятное…

Это что: я не просто связанный, избитый, замёрзший – так ещё и немой вдобавок? Твою ж дивизию… Но хоть не глухонемой: как скрипит снег – слышу отлично.

Поднимался я долго, что при отсутствии возможности опереться на что-то и использовать руки – задачка не из простых. Но поднялся. Замерзать-то насмерть неохота. Глянул вокруг… Прифигел, пардон за мой «французский».

Я, оказывается, нахожусь примерно на середине какой-то не шибко широкой, но и не узенькой речки. Зимой, что характерно, ибо ни разу не товарищ Христос и по воде ходить не обучен, а вот по льду – пожалуйста. Ну, что вокруг зима, плюс-минус месяц, в зависимости от географической привязки – об этом я уже догадался ещё когда увидел снег. Берега реки заросли очеретом, от одного натоптана «народная тропа», ведущая к двум прорубям, которые вырублены примерно посередине, между мною и береговой кромкой. «Тропа» довольно широкая, явно не один человек ходил – десятки. Поверху яра виднеются какие-то строения – все одноэтажные, подробностей не разобрать. От прорубей убегают две неровные цепочки следов, причём одна из них обрывается у меня под ногами… Вот отпечаток моего тела – какой-то он несоразмерно мелкий, однако, и там, где была голова – снег красно-розовым окрашен… Ну что ж, понятно, что я бежал-бежал, но не добежал – упал. И упасть мне помогли, судя по всему. Пулей. Надо глянуть, кто там ещё был такой бегучий…

До второго «бегуна» доковылял минут за десять. Мужик на вид годов двадцати семи, усы и шевелюра ярко-пшеничного колера, в одних кальсонах. Лежит, извернувшись, лицом вверх… а черепа – нет. Пуля – а что же ещё, не камнем же в него запустили! – снесла мужику затылок, выйдя чуть впереди макушки. Мозг вынесен напрочь, вон, комочки валяются вокруг вместе с осколками черепных костей. На груди у мужика раскинул крылья татуированный двуглавый орёл, сжимающий в лапах пару якорей, вдоль левого предплечья растянулась русалка…

Я за свою жизнь повидал много всякого. Но вид убитого ударил по мозгам гораздо больше, чем осознание себя замёрзшим, полуодетым, лежащим на льду. Как меня полоскало – словами не передать. Я рухнул тут же, рядом с покойником, исторгая из себя даже не остатки пищи – их и не было в организме, а желудочный сок. Старался не попадать на мертвеца – но всё равно брызги летели на его волосатый живот и подштанники. Наконец, почувствовав, что – всё, я изнутри пуст, свалился, стараясь ухватить ртом кусочки снега, чтобы хоть так очистить ротовую полость от гадостного вкуса.

Что тут было? Понятно: казнь. Причём массовая, излишне жестокая. Вот только в России уже несколько десятилетий на приведение в исполнение высшей меры наказания действует мораторий. Даже самым отмороженным террористам и маньякам грозит максимум пожизненное заключение – тоже не сахар, конечно, но… То же самое по другим республикам СНГ, кроме Белоруссии – но и там смертная казнь – явление исключительное, оставленное в УК как предостережение различным террористам, госизменникам и убийцам. И в любом случае она должна проводится по решению суда, после отклонённой апелляции и уж точно не над десятками человек одновременно… Да и окружающий ландшафт не похож на белорусский: бывал я там в детстве, нагляделся.

Может, меня и остальных захватили и уничтожили террористы – чеченские там, или украинские… Не похоже на то. Кальсоны эти старорежимные, рубаха нательная – сейчас только реконструкторы старины так одеваются, и то – наиболее «продвинутые»: под старинной формой белья всё равно не видно, так что в большинстве они даже портянки на ноги не наматывают. У покойного «бегуна» вытатуирован императорский орёл с якорями, а над двумя башками – три короны «пирамидкой»: набивать такое себе – к тому же криво и в один цвет – не станет никакой рекон. Да и кому нужно убивать «чудиков, играющих в войнушку», как говорила моя бывшая? Нет, понятно, что террористам это не помеха – хоть в Будённовске, хоть в «Крокусе», хоть ещё где – им главное было навести на людей страх и ужас. Но то-то и оно: терры действуют в местах, где собираются люди – иначе кто узнает об их мерзких «подвигах»? А здесь – простое село рядом, причём из самых задрипанных, речка, покрытая льдом… Село хоть и жилое, судя по поднимающимся тут и там над крышами дымкам, но явно какая-то «Мухосрановка»: вон, даже столбов с электрическими проводами не наблюдается.

Нет, это злодеяние совершили не террористы. Не бывает таких террористов в наше время… Другие бывают: информационно подкованные, каждый свой шаг, каждое убийство фиксирующие на камеру и тут же выкладывающие в Сеть. Впрочем, от этого менее мерзкими они не становятся.

Так что вопросы: «где я» и «как сюда попал» пока остаются в «зависшем состоянии». Они, конечно, важные – но пока не к спеху. Гораздо более срочный сейчас вопрос – что мне сейчас делать? Ибо загаженные подштанники от минусовой температуры не спасают, а задубеть насмерть, непонятным образом выжив при казни, нет никакого желания. Это только у мультяшного Шарика «лохматость повысилась» и он мог зимой на снегу спать. Но я-то не пёс и на мультик обстановка не похожа…

Поднимаюсь кое-как на ноги. Никогда не проходилось без помощи рук-то, да ещё ежели рядом ни стенки, ни дерева? Вам тогда повезло. Вставал полчаса, не меньше, цирковые акробаты таких выкрутасов не выделывают! Но – встал! Постоянно останавливаясь, добрался до ближайшей проруби, от неё прямо по натоптанному дошёл до берега. На яр подниматься было тяжелее, но поднялся. С трудом дошёл до первого подворья. Темень. Курень в глубине двора, ограждён… Да плетнём он ограждён, но опорные столбы – бревенчатые. Это хорошо. Ощупал угловой столб – ничего. Пришлось топать ко второму. Тут нашёл искомое: остатки срубленного сучка. Развернулся, приподнял связанные руки, принялся за развязывание. Дворовый кабыздох пробудился, поднял лай, перебудил других собак дальше по улице. Плохо! Однако повезло: хозяин выходить с куреня не стал: не то дома не было, не то пьяный лежал – кто знает? Так что верёвку всё же размочалить получилось. Когда кровь пошла по сосудам – ох и больно! Но зато – живой. Забрал остатки своих пут, двинулся прятаться.

Понятно, что на казнь меня и всех остальных вели отсюда. Местные ли жители вели, или какие-нибудь пришлые враги – это пока неважно. Важно, что показываться на глаза людям мне смертельно опасно. Добьют – и мявкнуть не успею. Но и почти голому зимой на природе делать нечего: это пока силы есть, я двигаюсь и кое-как организм греется изнутри. А как устану, приткнусь где-нибудь – и всё. Неподвижного и усталого мороз быстро усыпит да заморозит, и буду я как тот мамонтёнок, которого из вечной мерзлоты выкопали: вроде целый, но дохлый-дохлый… Значит, нужно какое-то помещение, чтобы согреться.

Спустя минут двадцать поисков вдоль улицы, наконец обнаружил двор поплоше, с заваленным вовнутрь плетнём. Перебрался с улицы: стучаться в дверь куреня – дураков нету, принялся искать, где бы передневать: небо на востоке начало розоветь, скоро солнышко поднимется – и тогда точно капут. На заднем дворе среди прочих строений, сыскался сарайчик-сенник, со сплетёнными из веток стенами и соломенной крышей. Дверца закрыта на деревянную бобошку-крутилку, не раз такие видел в деревенских туалетах. Приоткрыл аккуратно, чтобы при закрывании бобошка сама опустилась – тут, конечно, хорошо иметь при себе проволочку или гвоздик, чтобы легко открывать изнутри, но чего нема, того нема… Пробрался внутрь, закрылся… Плохо без фонарика, вообще ничего не видно! Но зато – тепло. Не то, чтобы совсем, но ветер сразу пропал, отражаясь снаружи от стенок, а это уже почти что курорт! Кое-как нащупал, где сложено сено – скот, конечно, всю зиму его подъедал, но осталось немало. Закопался вглубь, проделал «микрогимнастику» для согревания… И выключился, будто рубильник кто-то дёрнул вниз.

***

Из сна меня выдернули. Больно. Резко. За ногу.

Не вспомню, что мне снилось – но пробудившись, я проскользил спиной и затылком по несвежему сену и плюхнулся задницей на твёрдый земляной пол. И открыл глаза.

Перед глазами были вилы.

Не «вилы», как говорят о крайне неприятной жизненной ситуации, а настоящие, железные вилы, кованные, с четырьмя заострёнными прутьями-концами. И вот эти вот острия торчали в семи-восьми сантиметрах перед моим лицом. Понятно, что не сами по себе: они были закреплены на слегка кривоватой ошкуренной палке, которую держала в руках здоровая, под два метра, тётка, одетая строго по-деревенски, причём так, как на селе не одевались, пожалуй, годов с шестидесятых, если не раньше. Шерстяной платок, перекрещённый концами по рыжему, с подпалинами на боку и рукаве, тулупчику, тёмно-серая суконная юбка до щиколоток, на ногах – какие-то обрезанные валенки… Смотрится не особо эстетично, но как же этой бабе тепло-то! Завидую страшно. У меня-то, кроме подштанников да обрывка верёвки, другой одёжины не прибавилось, а в сеннике, хотя и нет ветра, не пробивается он снаружи, а всё-таки колотун стоит – моё почтение!

В утреннем свете, проникающем через открытую дверь сенника, молчим и смотрим. Я – на тётку, тётка – на меня. Мысли в башке всякие, нехорошие. Вот сейчас как завопит она, а то и вилами тыкнет – и всё, пишите письма мелким почерком: если сразу не заколет, так обязательно народ сбежится. А народ тут серьёзный и, судя по всему пулять умеет, и пулялки у народа в наличии. Прибьют ведь недострелённого, а ведь я только-только новую жизнь начинаю. Говорят, после смерти люди в ад попадают, там черти, котлы и жарища. А у меня, как у коммуниста, вступившего в ряды ещё после военного училища, видимо, ад персональный, морозный. Как у викингов был – всех, кто не сумел с мечом в руках погибнуть, в Хёль отправляли. По описаниям – очень похоже. Было бы, если бы не эта баба, да и постройки ну никак на загробный мир не тянут: деревня как деревня, хотя, скорее, станица: уж больно архитектура, насколько я ночью рассмотрел, характерная.

Нет, баба не заорала. Наоборот, закусила себе руку, чтобы не вырвался лишний звук.

– Митька… Тебя же убили. Вас всех вчера…

Глаза – огромные. В них – изумление и тихий ужас. И мысли: закричать? не закричать?

– Помоги. Ради… Ради бога.

Никогда в бога не верил, хотя и был крещён: специально на каникулах возили к бабушке, у неё неподалёку была действующая церковь. И сопротивлялся тогда этому таинству, как примерный советский пионер. Безуспешно. Но я и в переселение душ не верил – а ведь сейчас душа деда, заснувшего за просмотром старого советского кинофильма про Гражданскую войну, вдруг оказалась в недотопленном, недострелённом пареньке… Почему бы тогда не быть и богу – пусть не бородатому старику в древних еврейских одеждах, который тогда с суровым превосходством взирал на людей со свода храма, а чему-то незримому, но умеющему продлевать жизнь – пусть не физически, а перенаправляя души по своему замыслу? Не знаю теперь – есть ли он, нет ли. Но почему не вспомнить?

Голос – не мой. Тихий. Хриплый. Сквозь застуженное горло продирающий.

Конечно, не мой – этого вот мальчишки. Который прожил немного и, весьма возможно, умрёт уже сегодня. Может быть – в течение часа. Господи, как же жить хочется!..

– Митька, так ты живой, что ли?

Вот типично женский вопрос. Ну раз человек с тобой разговаривает – так понятно, что живой, а не покойник.

– Живой. Если не выдашь – и буду живой.

– Живой… Не выдам, Митя, не выдам. Грех это. И казаки вчера грех творили, хоть и с батюшкой. Неможно так-то – свои своих. Да ты ж весь помёрзлый! Вот что, Митька, жди тутай, зараз я тебе одягву принесу, что от Илюши осталась. Посидишь в сене пока, а там…

Прислонив вилы к стене, тётка шустро развернулась и выбежала, даже не прикрыв за собой дверь.

Вроде бы пронесло. Хотя кто знает?

На всякий случай прихватил оставленные вилы. Не автомат и даже не пика – но если заявятся убивать, то с ними как-то поспособнее, чем с голыми руками. Хоть пропороть кого-то из врагов попытаюсь…

Женщина вернулась довольно быстро, таща в руке тюк приличного размера.

Опустила на пол, развернула. В тряпки, или, скорее, в старую одежду – вон, штанина даже в утреннем полусумраке различается – закутан закоптелый чугунок, бутылка, почему-то квадратного сечения, свёрток.

- Ты вот чего, Митька, ты зараз поснедай, да тихо сиди. А то словят тебя – и мне с детками худо будет, не вспомнят, что Илья мой на войне загинул. Понял ли?

- Понял… – Как к ней обратиться? Тётка-то меня, вернее, паренька, в чьём теле я очнулся, явно знает и неплохо относится. «Митькой» вон кличет, Дмитрием, значит. Сроду меня так не звали, но то в иных местах и, чую, что в иное время. У нас там хоть и не всё ладно было, – но людей толпами не топили. Ладно, попробую пока обходиться без имени.

- Ты, Митька, уходи отсюдова. Совсем уходи. И к своим не иди, к ним я сама забегу. И вот ещё что: про Пашку нашу забудь. Кончились ваши погляделки. Казаки ныне злые, девок иногородних, с которыми ваша красногвардия хороводилась, всех пояли, кого споймали. Анютка Елизарова и Лизка Горенко после того в петлю полезли, дурищи. А я своей сестре такого не желаю, понял ли?

- Понял.

- А раз понял, так давай я тебе калган-то повяжу, а то ж все хараборы в руде.

Из бутылочного горлышка выдернута затычка, скрученная из куска газеты, на макушку легла сильная рука, тут же придавившая голову книзу и вода струйкой полилась на рану. Мальцы закопошились в волосах, смывая засохшую кровь. Больно, но терпеть можно: череп, вроде бы цел, пуля лишь скользнула по нему, сдирая мясо и кожу. Доводилось читать, что были в Америке в девятнадцатом столетии случаи, когда люди выживали даже со снятым скальпом, и жили после того долго – десятки лет. Бывало это, правда, не часто – но случалось. А тут скальп на месте, шрам, конечно, будет – но на затылке он мало заметен, это раз и два – ну чем, в самом деле, он грозит? Мигренями? Плохо, конечно, но оказаться зимой связанным в проруби – гораздо хуже.

- Ну всё, давай переодягайся шибко!

Ну, переодеваться – так переодеваться. Повернувшись к доброй женщине спиной – потому как неудобно – стянул угвазданные подштанники, тут же поднял из свёртка другие, ношенные, но чистые, прыгая попеременно то на одной ноге, то на другой, натянул, завязал очкур. Потом – исподнюю рубаху вздел через голову. Закончил переодевание широковатыми в поясе суконными шароварами с малиновыми лампасами вдоль коротковатых штанин. И всё. На земляном полу остались лишь чугунок и свёрток.

- Ты, Митька, поснедай зараз, да вон в уголку оставишь. А сам лезь в сено т нишкни! А по темряве уходи из станицы! Неча тебе тут шлындать, не то казаки словят.

- Спасибо тебе! Бог благословит за твою доброту! Только как же я пойду в одних-то шароварах и босиком? Помёрзну ведь!

- Ништо! Нет у меня тебе другой одёжи! Забегу к твоим, небось помогут – какой-никакой, а родня. О чтоб по темряве тебя уж не было! Понял ли?

- Понял. Спасибо великое! – и я склонился в глубоком поклоне, доставая рукой до полу.