Зверь в эпицентре

Глава 1

1 ноября 1941 года

Разведчики вернулись под утро. Они привели с собой гигантскую гору мяса, носившую многочисленные следы прямых артиллерийских попаданий и близких разрывов авиабомб. Существо было вооружёно десятиметровым тесаком.

– Я не виноват, – сказал командир разведгруппы: – Он крался за нами несколько километров – совершенно бесшумно. Когда он оказался рядом...

Закалённый боями суровый мужик вдруг как-то по-детски всхлипнул и, закрыв руками лицо, зарыдал: – Товарищ комиссар, вы же его видели! Страшный, как чёрт! Стоял и дышал печально, пока мы лупили в него из пулемёта, а потом так лапищей своей повёл, типа, хватит, хлопцы, пошли назад... Что мне было делать?

– Разберёмся, товарищ лейтенант. Сходите, переоденьтесь в чистое и сразу назад. Будем вашего «языка» допрашивать.

Медсестра осматривала ранения на туше гиганта – многие уже зарубцевались, другие ещё истекали гноем. Когда она попыталась тампонировать одно из них, великан пошевелился и мягко отодвинул её руки. Его лицо было обезображено огнём и осколками, и скорее напоминало отбивную, но его глаза – она не могла в них наглядеться. Что-то было в нём такое – притягательное и пугающее одновременно. Люди это чувствовали – красноармейцы уважительно поглядывали на чудовище. Они слышали о нём – весь фронт знал, но мало кто видел его вживую...

Гигант прикрыл глаза, и опомнившаяся медсестра отошла, чтобы пропустить к нему комиссара.

– Как тебя зовут? – обратился тот к безобразной горе мяса.

Гора наклонилась к нему, нависла над маленьким человеком и зашевелила губами. Нечленораздельные звуки вырывались из звериной гортани. Существо пробовало говорить.

Наконец оно произнесло: – Я забыл...

И добавило: – Специально.

4 октября 1941 года

Поезд шёл на фронт. Ночью он покинул сортировочное депо Рославля. Сорок вагонов – снаряды, медикаменты, снаряжение. Всё для Вермахта, всё для победы. Начиналась операция «Тайфун». Стальному катку Гудериана срочно нужна была смазка, чтобы безостановочно катиться до самой Москвы и дальше, но вот незадача – скрежеща тормозами, поезд останавливался.

Начальник конвоя, приставив «вальтер» к голове машиниста, что-то кричал по-немецки, но тот не понимал ни слова. Молодой парнишка, кочегар, потянул офицера за рукав к окну: – Герр офицер, нихт рельсен! Нихт рельсен!

Немец выглянул из кабины и обомлел – сиявшие в утреннем свете две стальные полосы обрывались в десяти метрах перед паровозом. Дальше, насколько хватало глаз, рельсы были разобраны.

– Mein Gott! – только и смог сказать начальник конвоя, а в это же самое время на всём протяжении фронта, стёсывая колёсные пары, экстренно тормозили такие же эшелоны. Рельс не было. Нигде.

7 сентября 2041 года

В секретный институт он пошёл неслучайно. Тут была бронь от армии, а армию Антон не любил. Он вообще не любил становиться частью чего-то необозримого и запутанного – винтиком гигантской машины, перемалывающей в своих жерновах индивидуальности до состояния послушных биологических роботов, начисто лишённых интеллекта и фантазии.

Антон был не таким – он верил, что один гений всегда лучше толпы посредственностей, а особенно – такой гнилой толпы, как российская армия, где призывника обязательно ждал грибок стопы, язва и ужасы дедовщины. Может, конечно, привирали либеральные журналисты, и не всё так было плохо после очередного витка борьбы с коррупцией и прошлогодней реформы элитных частей, но Антон всё равно не хотел становиться расходным материалом.

Его идеалами были одиночки: Человек-Богомол, Капитан-Россия, Илья-Муромец и, конечно же, майор спецназа Космических Войск Ашот Багратион. За последнего Антон прошёл всю серию игр. Вот кто рулил на поле боя, а не толпы больных срочников с автоматами-окаменелостями в руках!

...Платили в институте мало – даже по студенческим меркам, хоть это была и Москва. Но до двадцати семи лет было ещё куковать и куковать, так что кибертехник Антон усердно администрировал местную сеть, помогая старичкам-учёным осваивать всякие нано-навороты, да печатал бесконечные бумажки, чтобы отмазывать вверенные ему системы от бесчисленных проверяющих комиссий, волнами набегавших на оборонный институт.

В этот день его вызвали в девятьсот первую лабораторию. Гипер-ЭВМ «Демавенд» не шла дальше селф-тестов и намертво висла на загрузке отказоустойчивой операционки. Приехали! Все учёные ушли на обед – отовариваться по талончикам. Профессор Одинцов, старый хрыч, оставил Антону свой мульти-ключ, и молодой кибертехник остался работать.

Квантовый «Демавенд» занимал половину лаборатории. Он был назван в честь спящего стратовулкана в хребте Эльбурс, и был таким же горячим на ощупь. Спустя полчаса ковыряний Антон понял, что дело не в самом «Демавенде» – вся беда начиналась, когда селф-тесты доходили до трёхметровой сферы, соединённой с компьютером силовыми кабелями толщиной с руку.

Вздохнув, Антон полез внутрь сферы. Бэк-трейсеры, запущенные Антоном, указывали на маленькую коробочку портов ввода-вывода. Злополучная коробочка была вмонтирована в кресло, занимавшее большую часть внутреннего пространства сферы. Устроившись в кресле поудобней, Антон сунул в коробочку пинцет и начал медленно и аккуратно соединять оптоволоконный штекер с разъёмом.

Штекер плавно вошёл в гнездо, и коробочка дала добро на завершение селф-теста. Отказоустойчивая операционная система загрузилась, подняла вчерашний дамп памяти и, как ни в чём небывало, продолжила прервавшийся эксперимент.

Антон так и не успел почувствовать, как необоримая сила разобрала его тело на атомы, равномерно распределив их внутри сферы... а потом был сдвиг.

2 ноября 1941 года

Им пришлось пригласить доктора Вишнякова – полевой хирург, находившийся в крайней степени истощения из-за непрерывных многочасовых операций, отказывался наотрез, но когда ему озвучили просьбу чудовища, он был настолько потрясён, что согласился. Вторым приглашённым специалистом был подрывник.

Комиссар, выслушавший исповедь гиганта, сам не мог поверить – настолько услышанное не укладывалось в голову. Чего стоило самому чудовищу – вновь заговорить, вспомнить человеческую речь! Но он пошёл на это, потому что достиг своего предела, и ему впервые нужна была помощь людей, чтобы преодолеть и этот рубеж... Чтобы пойти ещё дальше.

– Он хочет, чтобы вы сделали ему лоботомию. Иссекли большие полушария мозга, лишив его последних остатков разума... Превратили его в животное, в дикого зверя, – передал волю гиганта комиссар, и доктор Вишняков молча кивнул.

После доктора комиссар обратился к взрывнику: – Он хочет, чтобы вы окружили его руки и ноги кольцами из бронебойной стали, изнутри выложив эти кольца взрывчаткой. Синхронный электрозапал будет выведен ему на грудь, чтобы он смог нажать его подбородком.

– Но это же... – осёкся военный: – Это ж отчекрыжит ему всё к чёртовой матери!

– Именно, – кивнул комиссар: – В этом и заключается его последняя к нам просьба. Когда вы закончите, он снова уйдёт.

– Вы знаете, что он задумал? – спросил хирург, нервно облизав пересохшие губы.

Комиссар кивнул: – Я-то знаю. А вот вам, товарищи, не положено.

8 сентября 1941 года, Лубянка

Девушка плакала, привязанная к стулу. Яркий свет лампы бил ей в глаза.

– Я ничего не знаю. Я уже рассказывала. Я маляр. Красила стену. Зачем вы меня отравили? Мамочки мои! Спать-то как хочется...

– Мы ввели вам сыворотку правды, – произнёс мужчина за столом: – Расскажите, что произошло вчера в полдень?

– Я уже сто раз рассказывала... Красила стену по второму слою. Институт-то новый будет. Военный. Надо было хорошо сделать, чтобы конструкторам приятно было. Прораб на туре по центру, значит, стоял – вентиляцию вешал.

– На чём стоял?

– На туре разборной, до потолка она – чтобы работать с неё. Она ещё по полу катается... Не мучайте меня, дайте поспать. Пожалуйста!

– Что было дальше? – настаивал мужчина.

– Взрыв был в центре. Прораба разорвало. Хлопок был сильный, а потом смотрю – пыль по всему залу висит. Мелкая такая – красная. Мокрая она. Капли это. Кровь в воздухе висит...

– Что потом было?

– Пыль эта в центр слетаться начала. Слипаться стала. В человека слиплась. В парня этого. Но не вся – прораб же большой был, а парень-то тощий. Лишняя пыль, коричневая, на полу осталась. А парень как в воздухе висел, так упал... И как давай матерком загибать, по-нашему, по-русски. Я и подумала: видать, прораб в него вселился.

– Какой прораб? – не понял мужчина.

– Да разорвало которого... – пролепетала девушка из последних сил и, уронив голову назад, захрапела.

А в соседней комнате избивали человека:

– Шпрехен зи дойч, гадина? – закричал НКВДшник на прикованного к железному стулу Антона и ударил того палкой сырокопчёной колбасы по лицу. Это было личное изобретение старшего следователя – бить людей колбасой. На допрос они являлись измученные голодом, и дразнящий аромат «Советской» терзал их сильнее, чем сыпавшиеся на них удары.

– Где я? – простонал избиваемый: – Почему вы вырядились так, как будто вы из прошлого? Это сетевой розыгрыш?

– По-немецки говори, гнида! – настаивал палач.

– Я не умею... – признался Антон.

– Я тоже, – поддержал его уставший и вспотевший следователь. Пройдя к своему столу, он отхлебнул уже остывшего чая и откусил от орудия пытки верхушку: – Будем учиться вместе.

В кабинет вошёл высокий мужчина, сопровождаемый двумя автоматчиками.

– Здравия желаю, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга! – отсалютовал следователь, выплюнув изо рта еду.

– Вольно, товарищ майор. Вы ешьте. Ешьте. Заслужили, – успокоил палача комиссар НКГБ.

Подойдя к Антону, комиссар запустил тому пятерню в свалявшиеся от крови волосы, погладил по грязной от слёз щеке и произнёс: – Жалко мне тебя, мальчик...

Достав из широкого кармана галифе миниатюрный дамский браунинг, комиссар НКГБ приставил его ко лбу Антона: – Говори, на кого работаешь. Буду считать до десяти. Один...

Антон задрожал от страха.

– Два.

Он бросил взгляд за спину комиссара, словно ища поддержки у следователя, но тот угощал автоматчиков колбасой.

– Три, – напомнил человек с пистолетом.

«Я же сейчас умру! Насовсем!» – очень ярко и чётко осознал Антон.

– Четыре, – прозвучало над головой, словно удар колокола.

А вот «пять» комиссар НКГБ так и не сказал.

5 октября 1941 года, Восточный фронт

Четвёрка стодевятых «мессершмиттов» господствовала в воздухе. Что могли противопоставить им русские? Да ничего! Ведущий звена усмехнулся. Этот вылет станет ещё одним праздником торжества Люфтваффе в воздухе. Здесь, на высоте шести километров, недостижимые для зениток, «мессершмитты» гордо летели на охоту за трофеями.

Повернув голову, командир звена увидел, как правую машину разнесло в клочья. Разваливаясь на куски, она ухнула вниз, чтобы несколько секунд спустя расцвести чёрно-красным пеоном взрыва.

Совершая маневр уклонения, ведущий вызвал по рации замыкающего:

– Откуда атака?

– Не могу знать! Всюду чисто. Трассеров не было. Поломка? – скороговоркой ответил тот.

– Какая к дьяволу поломка! – воскликнул командир, когда обломки второго самолёта, взорвавшегося слева, забарабанили по плексигласовому фонарю его кабины.

– Замыкающий! Откуда бьют?! – закричал он в рацию, но ему никто не ответил. Замыкающего больше не было. Заорав от страха, лётчик потянул штурвал на себя и, форсировав двигатель, стал набирать высоту – выше, ещё выше. Там его никто не достанет!

Страшный удар потряс самолёт. Дикая боль пронзила всё тело пилота. В последние секунды жизни он опустил глаза и опознал торчащий из его груди предмет.

Это была железнодорожный рельс, пробивший самолёт от хвоста до мотора...

8 сентября 1941 года, Лубянка

Они лежали вповалку – мёртвые. У следователя из глазницы торчала недоеденная палка колбасы. Первому автоматчику он пробил грудь обломком железного стула, второму – перерезал горло осколком стакана. Комиссару НКГБ досталось меньше всех – его застрелили в голову и в сердце из его собственного браунинга.

Окровавленный и совершенно ошалелый Антон смотрел на свои руки, которыми он только что убивал людей. Впервые в жизни. Он стоял среди трупов и не знал, что делать, когда зазвонил его мобильный.

Подпрыгнув от неожиданности, Антон стал озираться в поисках источника звука. Мобильный нашёлся в кармане комиссара НКГБ – телефон был конфискован в момент ареста... Но как он звонил здесь? Тут же нет мобильной связи!

– Алло! Кто это? – ответил на звонок Антон.

– Это Кирилл Алексеевич.

– Профессор Одинцов? – сообразил Антон: – Заберите меня отсюда! Я больше не буду включать «Демавенд»! Я вообще уволюсь к чёртовой матери, только вытащите меня отсюда!

– Боюсь, я не могу тебе помочь прямо сейчас, но ты должен меня слушаться, Антон. Вооружись чем-нибудь и беги оттуда куда-нибудь за город. Постарайся убить как можно меньше людей. Ты понял?

– Что со мной! Это сон? – заныл Антон.

– Нет, не сон. Объясню позже. Уходи оттуда немедленно, пока ты не испортил всё окончательно...

– Да-да! Конечно! – схватив ППШ, Антон выбил дубовую дверь и вывалился в коридор. Навстречу ему бежала охрана. Пустив им навстречу веер пуль, Антон прыгнул сквозь окно. За спиной раздались выстрелы. Пули разбивали брусчатку, но Антон не останавливался и не оглядывался, а в его голове билась одна только мысль: «Добежать до точки сохранения! А там хоть трава не расти!»

В кабинете старшего следователя одно из тел пошевелилось. Медленно и неуверенно с пола поднялся комиссар государственной безопасности. Ощупал пулевое отверстие в центре лба, взглянул на простреленную грудь и подошёл к красному телефону на столе, тренькавшему уже целую минуту.

– Что там у вас происходит? – спросил голос в трубке.

– Добрый день, Иосиф Виссарионович. Докладывает комиссар НКГБ Смородина. Шпион сбежал. Охрана мертва.

– А ты почему не воспрепятствовал?

– Он меня застрелил.

– Плохо, очень плохо, Израиль Соломонович, – грустно сказал Сталин: – Стыдно вам должно быть.

– Очень стыдно, Иосиф Виссарионович, – сказал Смородина: – Разрешите умереть?

Сталин медлил с ответом, но, наконец, бросил недовольно: – Разрешаю.

– Спасибо, Иосиф Виссарионович, – комиссар НКГБ положил трубку на рычаг и упал рядом мёртвый.

Только что переплывший Москву-реку Антон, переводил дух. Вот уж не ждал он от себя: толкая себя вперёд мощными и сильными гребками, скользил он по водной поверхности, как заправский пловец... А ведь всю жизнь воду не любил и плавал только по-собачьи.

Достав мобильный, он налепил его на затылок, и тот подключился к зрительным и слуховым нервам Антона. Попробовал дозвониться до Одинцова – получилось. Фигура профессора возникла перед ним из воздуха.

– Антон, слава богу, – воскликнул Кирилл Алексеевич.

– Где я, скажите?

– Ты в прошлом веке. Сентябрь тысяча девятьсот сорок первого года. Присутствуешь при подготовительном этапе битвы за Москву, – пояснил учёный.

– Это шутка? Если я действительно в прошлом, как тогда мы разговариваем?

– Через систему микро-ретрансляторов. Вместе с тобой в прошлое была закинута специальная аппаратура, чтобы ты мог поддерживать связь со своим временем.

– Какого хрена я тут делаю? – взмолился молодой человек.

– Сложный вопрос, – профессор нахмурился: – Видишь ли, всё дело в художественной литературе.

– Что?! – не поверил своим ушам Антон.

– Антон, ты слишком юн, чтобы помнить. Сорок-тридцать лет назад был очень популярен такой жанр фантастики, как «попаданчество»…

Глава 2

– Это что-то про путешествия во времени?

– Верно. Авторы попаданческих романов отправляли своих героев в прошлое, чтобы те изменили ход истории в нужном им русле – в пользу России, конечно. Фактически, это был чистой воды исторический реваншизм, когда люди не могли принять объективную реальность и смириться со свершившимся. Вместе этого они убегали в мир собственных фантазий, увлекая за собой читателей. Сотни книг в год, понимаешь?

– Нет, не понимаю.

– На тех книгах выросло целое поколение фантазёров-реваншистов. Некоторые их них пришли в науку, другие в правительство. Когда мы смогли теоретически обосновать возможность отправки в прошлое материальных объектов, у них в голове щёлкнуло, и записанный теми книгами программный код начал воплощаться в жизнь.

– Вы хотите изменить ход Второй мировой войны? – догадался Антон.

– Не я, Антон, а другие. Я всего лишь старый учёный, открывший способ перемещения во времени. Этого хотят они – люди из Сколково. На твоём месте должен был оказаться специально подготовленный доброволец, изучивший реалии прошлого и способный повернуть ход истории так, чтобы Советский Союз вышел из войны на два года раньше, с минимальными потерями и не просто вышел, но продиктовал свою волю всему остальному миру... Ты оказался в сдвиговой капсуле по ошибке. Я сожалею, Антон.

– Верните меня назад! Зашлите вместо меня правильного человека, а меня заберите.

– Это невозможно, – вздохнул Одинцов: – Это изначально была дорога в один конец. Прости, но ты не можешь вернуться. Тебя разобрало на атомы, когда установка включилась. Мы похоронили то, что от тебя осталось.

– Сволочи вы! – покачал головой Антон, сев на холодную сырую землю.

– Это ещё не всё, – добавил профессор: – Наверное, ты уже успел заметить, что ты немного изменился. Открыл в себе новые способности и умения...

– Да. Я убивал людей голыми руками, – признался Антон.

– Об этом я и хочу с тобой поговорить. Не хотелось бы, чтобы ты допустил ошибку...

3 ноября 1941 года, Восточный фронт

Зверь ушёл на рассвете. После лоботомии он не проронил ни слова. Стальные кольца со взрывчаткой ничуть не сковывали его движений. Закинув на плечо свой десятиметровый тесак, он побежал – не прощаясь, не оглядываясь. Земля затряслась под ударами его босых ступней. Вышедшие его провожать попадали с ног. Смахивала слёзы медсестра. Переживал из-за риска преждевременной детонации взрывник. Тихо грустил хирург, так и не сумевший разгадать, для чего была нужна его операция, и только комиссар верил, что всё сделано правильно. Ведь ещё один барьер сломан, а значит, ей некуда будет деться – реке внутри Зверя, кроме как потечь по уже намеченному руслу. Но и этого было мало: последнюю дамбу ещё предстояло взорвать. И это должен был сделать сам Зверь. Должен был освободить свою реку полностью.

8 сентября 1941 года

– В шестидесятых годах двадцатого века советский историк Лев Николаевич Гумилёв ввёл такой термин, как «пассионарность», – начал своё объяснение профессор: – Он так и не оставил однозначного её определения, но мы будем подразумевать под пассионарностью некую величину, выражающую способность конкретного индивидуума влиять на историю, а точнее – активно изменять историю по своему желанию...

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Это очень важно, Антон. Послушай, когда мы стали отправлять в прошлое пробные группы добровольцев, так называемых «попаданцев», то обнаружили, что пассионарность – отнюдь не выдумка Гумилёва, а реальное явление. Более того, пассионарность, подобно энтропии, постоянно растёт со временем, причём сразу у всех людей планеты. Заметить её рост невозможно, так как она возрастает сразу у всех живущих одновременно.

– Как быстро растёт эта ваша пассионарность?

– Каждое поколение она увеличивается на порядок. Например, ты был отправлен на сто лет в прошлое. Это пять поколений. Значит, ты пассионарнее любого встречного человека в десять в пятой степени раз.

– В сто тысяч раз? – прикинул Антон.

– Именно. Грубо говоря, ты влияешь на историю того времени, где оказался, так же, как сто тысяч местных жителей, – кивнул профессор: – Фактически, ты значимая историческая фигура.

– Бред какой-то, – засмеялся Антон: – Что такого даёт эта ваша пассионарность?

– Сама по себе пассионарность – величина виртуальная, и невооружённым глазом не видна. Но она должна, она просто обязана как-то проявляться, находить своё внешнее выражение. Ты, как попаданец, должен влиять на историю. Поэтому ты будешь достигать невероятных успехов во всём, за что ни возьмёшься. Например, если возьмёшься летать на Ил-2, то ты будет рвать всех в воздухе и на земле, а если сядешь за кульман, то вскоре нарисуешь Т-90... Твои слова будут западать людям в сердце, к тебе будут тянуться окружающие – мужчины почтут за честь дружить с тобой и умереть, сражаясь подле тебя, а женщины буду млеть от одного твоего взгляда, ну а в постели...

– Профессор! Не надо мне всего этого, – прервал его Антон: – Зашлите сюда того подготовленного человека, пусть он всё и делает.

– Я не пойду на это, Антон, – вздохнул Кирилл Алексеевич: – Это чревато. У нас уже были прецеденты. Самый крупный – это битва богов-олимпийцев с титанами в Древней Греции, когда две группы попаданцев не смогли поделить власть над миром и изменили ландшафт Средиземноморья, кидаясь друг в друга горами и попутно утопив Атлантиду... Мне не нужны подобные разборки всего в ста годах от нашего с тобой времени. Я хочу, чтобы ты занял место того подготовленного человека и сделал всю запланированную работу, то есть привёл нашу Родину к победе, чтобы благодарные потомки сказали спасибо не только товарищу Сталину, но и тебе – товарищ Антон.

– А что для этого надо делать?

– Для начала, помирись с НКВД, – предложил профессор.

– Вот ещё! Они же садисты!

– Так нужно, – настоял Одинцов: – Дальше ты станешь маленькой частью очень большой системы под названием «экономика военного времени». Через твой мобильный телефон мы будем передавать чертежи и планы, разведданные по немецким операциям, тактике и технике. Вольём больному его собственную очищенную кровь – внедрим чертежи советской техники конца войны и более поздние. Ты будешь ездить по стране – создавать научно-промышленный базис для победы. Будешь учить командиров передовой стратегии и тактике, а рабочих и инженеров – новым технологиям и подходам. Это будет тяжёлый труд, но ты быстро войдёшь в курс дела и достигнешь ошеломительных результатов... Главное, помни, Антон! Нельзя распыляться по нескольким направлениям. Позволь себе достичь гениальности в чём-то одном, а не будь талантливым сразу в нескольких областях. Твоя пассионарность не бесконечна. Сконцентрируй её целиком на науке и технике. Не геройствуй: никаких вылетов на Ил-2, никаких рукопашных схваток с превосходящими силами противника. Развивай свой интеллект!

– А почему я не могу просто выкосить верхушку Рейха? – вдруг озарило Антона, не до конца ещё поверившего в свалившиеся на него перспективы: – Делов-то! Гитлера – чик-чик! И остальных тоже... Точно, вышлите мне Крисис-12М!

– Кризис-12М? – переспросил учёный.

– Ну да! Летающий невидимый экзоскелет с турбо-лазерами и рельсовой пушкой, как у Ашота Багратиона, – закивал обрадованный своей догадкой Антон.

– А... – с трудом вспомнил профессор: – Это ведь из компьютерной игры? Кажется, мне внук показывал... Боюсь тебя разочаровать. У нашего спецназа нет на вооружении экзоскелетов. И гигантских боевых роботов тоже.

– Как так нет?

– Это часть патриотической пропаганды, мой мальчик... Нам нечего тебе высылать, а ты сам в состоянии смастерить из подручных материалов любое ручное оружие за несколько часов... Но от него всё равно не будет пользы.

– Почему это?

– Германская военная мощь держится не на Гитлере и его подручных. Её составляют порядка сотни богатых и влиятельных семей промышленников и банкиров. Они спонсируют войну, оставаясь в тени. Они получают главные барыши с награбленного. Для того, чтобы обезвредить военно-промышленный потенциал Германии, тебе придётся вырезать все эти семьи, но даже этого, боюсь будет недостаточно... А Гитлер и остальные – это всего лишь фасад. То, что на виду.

– Блин! А ведь какая была идея...

– Антон, я умоляю тебя, следуй плану. Не фантазируй, не выдумывай лишнего. От этой самодеятельности только хуже! С нас достаточно фантазий чиновников из Сколково.

– Просто починяться вам? – скривил губы Антон.

– Именно, – подтвердил профессор.

– Я подумаю, – коротко бросил Антон и прервал разговор.

Он устроился в заброшенной часовенке. Разжёг костёр, чтобы хоть немного согреться. Мысли не давали ему покоя.

– Пассионарность! Чёрт её побери, – бормотал он себе под нос: – Проку-то от неё? Выбора-то всё равно нет! Надевай, говорят, ярмо на шею – мы на тебе в рай поедем. А как мне отказаться? Разве я не хочу свой стране добра? Ещё как хочу! Поставь, например, передо мной Гитлера – рука не дрогнет. Убью гниду!

Подняв ППШ, Антон выстрелил. Пуля разбилась о кирпичную стену постройки.

Разглядывая оставленную ей выбоину, Антон в бессильной злобе воскликнул: – Какой толк от моей пассионарности, если я не могу заставить пулю пробить каменную стену? Толку ноль!

И он треснул в стену кулаком, что было мочи. Кирпичная кладка треснула снизу доверху, посыпалась каменная крошка, и, тяжко застонав, часовня стала разваливаться.

Выбравшийся из развалин Антон, разглядывал свой ободранный кулак, потом – измятый обрушившимся сводом ППШ. Просветлев лицом, он выкинул ППШ в реку. Туда же отправилась вся одежда и вещи.

Последним в реку был выброшен мобильный.

1 ноября 1941, Восточный фронт

Отступавшая Красная Армия внезапно получила передышку – немцы стали нести всевозрастающие потери в танках и авиации. Линия фронта зафиксировалась на определённой черте, переступить который группе армий «Центр» было уже не суждено. Красной Армией были успешно проведены Орловско-Брянская и Вяземская наступательные операции. Взгляду советских командиров предстали искорёженные немецкие танки и развороченные ДОТы, пушки с перекрученными стволами и обгоревшие обломки фюзеляжей.

Редкие свидетели докладывали о каком-то большом человеке, носившем под мышкой вязанку железнодорожных рельсов и швырявших их в немецкую технику с огромной силой, отчего танкам срывало башни, а самолёты разваливались воздухе. Ответный огонь результата не приносил – странный человек был крайне стоек к ранам, а также молниеносно уходил из-под обстрела. Неизвестный действовал на огромной протяжённости, судя по некоторым данным, преодолевая в ночное время обширные пространства бегом и прыжками.

Комиссариат Красной Армии эти россказни активно пресекал, как вредоносные и разлагающие, потому что любому мало-мальски грамотному человеку было понятно: чтобы рельса могла сорвать танку башню, она должна лететь на сверхзвуковой скорости, и никакой человек своей мускульной силой такую скорость ей придать не может!

Когда разведчики привели неизвестное науке существо, комиссар сразу сообразил, что перед ним идеологически-вредный элемент, а когда великан ещё и заговорил, комиссар сделал всё возможное, чтобы стать единственным, кто узнает историю Зверя.

– Я отказался от всего, – прохрипело чудовище, натужно вспоминая слова: – От вещей, от одежды. От гигиены, от комфорта, от общения. Я запретил себе мыслить... Я отрезал ей любые пути проявить себя, кроме физического. Ей не оставалось ничего другого, кроме как выразить себя в виде моей силы и живучести...

– Эта пассионарность... – комиссар почесал затылок. – Она достигла своего максимума? Или ты будешь расти дальше?

– Это предел. Я отдал всё, что мог... – сказал Зверь: – Но этого мало. Так войну не выиграть. Я должен отдать больше. Отдать до конца... Вы сделаете то, что я прошу?

– Лоботомия и взрывчатка?

– Да. Я пришёл к вам за ними.

– Ты уверен? Обратной дороги не будет, – спросил комиссар.

– Я уже всё решил. Всё хорошо обдумал. Разум мне больше не нужен, – из туши послышался грустный смех, скорее похожий на уханье филина.

– Хорошо, – комиссар поднялся, завершая разговор: – Завтра ты встретишься с хирургом и взрывником.

10 ноября 1941 года

В час ночи в главной ставке фюрера зазвонил телефон. Дежурный офицер поднял трубку, чтобы услышать истошные крики и звуки стрельбы.

Паникующий голос рапортовал: «Мы не можем его остановить! Монстр пожирает весь наш наработанный уран и запивает тяжёлой водой!»

Связь оборвалась. Расследование по горячим следам показало, что звонили с секретного завода по производству оружейного урана в Норвегии. Все попытки вновь связаться с заводом провалились...

А двое суток спустя первый в мире ядерный взрыв стёр с лица земли Берлин.

12 мая 1942 года

Ночь опустилась на бывший город. За прошедшие полгода радиационный фон снизился до безопасных пределов. На земляном валу, окружавшем кратер в центре Берлина, стояли двое: профессор Одинцов и тот самый комиссар, которому Зверь доверил свою историю. Их знакомство состоялось в застенках Лубянки при обстоятельствах, о которых оба теперь старались не вспоминать.

– О чём призадумались, Кирилл Алексеевич? – прервал затянувшееся молчание военный.

– Я всё думаю, каково ему было здесь лежать? – отозвался профессор: – Он был лишён разума. У него не было рук и ног – их оторвала взрывчатка. Он всё ещё был жив и по-прежнему чудовищно пассионарен, но его пассионарность никак не могла себя проявить. Он опять загнал её в угол. Всё что ей оставалось – это стиснуть весь съеденный им уран с неистовой силой и реализовать себя через ядерный взрыв.

– Он бы этим мало чего добился, если бы вы не прибыли в наше время и не убедили наше временно дезориентированное командование прислушаться к вашим рекомендациям. Только благодаря вам, профессор, удалось развить стратегический успех и использовать этот взрыв, чтобы прекратить войну на дипломатическом уровне и укрепить позиции Советского Союза в мире... – уважительно заметил собеседник.

– Я чувствую свою ответственность перед ним, – признался профессор: – В том, что он погиб, есть и моя вина. Именно поэтому я и прибыл лично, несмотря на всю опасность положения... Чтобы быть уверенным, что жертва Антона не станет напрасной!

– Не корите себя, Кирилл Алексеевич... – осторожно начал комиссар.

– Не успокаивайте меня, друг мой, – махнул рукой старик: – Я достаточно взрослый человек, чтобы признавать свои ошибки... А я в нём действительно ошибался! Представьте себе, я ведь думал, что смогу использовать его для работы в тылу, для аналитики, для изобретения нового оружия и реорганизации промышленности. Я даже запретил ему фантазировать, но, как раз, фантазия-то и оказалась его самой сильной чертой! Он всё сделал в одиночку, по-своему. Сам придумал – сам и реализовал... Но он не просто придумывал – он ещё и жертвовал! Раз за разом он жертвовал всем, что у него было, для победы. Сначала человечностью, потом разумом, потом – жизнью. Это ли не величайший герой? Это ли не пример для нас всех?

Комиссар прокашлялся, и осторожно высказал своё предположение: – Кирилл Алексеевич, я ведь тоже много думал о случившемся, книжки умные читал. Скажите, а вдруг он не умер? Вдруг он заставил свою пассионарность перевести его на новый уровень – энергетический, и он до сих пор существует – где-то там, куда мы не можем проникнуть... И он до сих пор делает всё, чтобы победа была окончательной?

– Кто знает, кто знает... – пожал плечами профессор.