Живи и ошибайся 2

Глава 1

Наша жизнь после перемещения в прошлое уже не напоминала метания неоперившихся птенцов. Появилась некая стабильность и уверенность в завтрашнем дне. О каком-то глобальном прогрессорстве говорить не будем. Приходилось использовать соответствующие этому времени технологии.

Что такое любое производство начала девятнадцатого века, понять может только тот, кто этим занимался. Я имею в виду себя, а не местных. Им-то любая поделка, носящая гордое название «станок», — ух как круто! Этих станков в стране чуть ли не по пальцам можно пересчитать. Настолько грустно выглядит промышленность, что просто опускаются руки.

В Петербурге, Москве, Туле, на Урале ещё более-менее. У нас же поблизости не было ни специалистов, ни заводов, производящих деревообрабатывающие или токарные станки.

Лёшка предлагал написать письмо куда-то там на Урал братьям Черепановым и завлечь их к себе. Особого смысла в приглашении специалистов по паровозам я не видел. К тому же они брали за основу те механизмы, с которыми один из братьев познакомился в Англии. Именно в этой стране сейчас самый пик индустриализации. Адам Смит уже изложил свою теорию о разделении труда, да и достижения металлургов вывели англичан на первые роли. Ещё полвека назад Великобритания импортировала сталь из России и Швеции, но нашлись умные люди, кто изменил ситуацию в сторону собственных природных ресурсов.

Я специально просмотрел информацию по различным плавильным печам и коксованию каменного угля, применяемым в Англии. Конечно, это не мартеновские печи, но методы самые передовые для начала девятнадцатого века. Помню, в моё время как только не склоняли англичан! Мол, они мировое господство устанавливали и шпионили, и вообще словно «сыр в масле катались». Это как в том анекдоте, где плохому танцору мешают яйца, а плохому политику — англосаксы.

Тему мирового господства Англии в XIX веке я пропущу и заострю внимание именно на металлургии, которая является основой всему. Тут, безусловно, сыграло немаловажную роль то, что Британия остров, где всё относительно рядом. Удачно совпало, что месторождения железных руд расположены поблизости с каменным углём, пласты которого выходят буквально на поверхность.

Если сравнить с подобными месторождениями в России, то проблемы видны невооруженным глазом. Это и огромные расстояния, и отсутствие людей, кто бы заинтересовался в добыче полезных ископаемых, а ещё коррупция, взяточничество и дураки с дорогами. Европе угнаться за промышленностью Англии с каждым годом становилось всё труднее.

Это отставание со временем станет более заметным. Великобритания вовсю начнёт использовать механизмы на паровой тяге, а в России достижения тех же Черепановых не найдут спроса за пределами завода Демидовых. Изобретение братьев очень быстро заменят конной тягой. Нужно время, чтобы одновременно сложилась целая структура: угольные карьеры, железные дороги, паровые машины на угле для его же транспортировки.

В общем, если и искать для себя станки или оборудование, то не в России. Или как вариант — делать самим. На самом деле я не хотел заниматься чем-то подобным. Меня вполне устраивал сахарный завод, а не станкостроение и вообще заводы. Связались же мы, дураки такие, с этими спичками, а теперь не знали, как выкрутиться. Хотя и на сахарном заводике проблем было выше головы и требовалась механизация процессов. Имеющиеся поделки из дерева не выдерживали не только критики, но и работы на них.

Описать наш так называемый пресс отжима? Это такой большой бак с заглушкой и огромный винт к нему. Дубовый. Так-то да-а-а… Он крепкий, но всё же не металл. С другой стороны, делать запчасти обходилось недорого и заменить поломанный винт можно относительно быстро. О какой-то серьёзной механизации труда речи вообще не шло. К тому же самого исходного продукта — сахарной свеклы — было немного.

Правда, если сравнить с предыдущим годом, то сахара в 1835 году мы получили раза в три больше. Это не могло не радовать. А еще грело душу то, что, как только Волга встала, к нам устремились купцы. Самим суетиться и посылать обозы не пришлось. Всё же правильно мы себя разрекламировали. И цены у нас меньше, чем у импортного сахара, и пошлину за наш продукт платить не нужно. Кроме того, по какой-то причине для купцов было важно, что мы состоим в обществе сахароваров. Почему так, я не понял. Зато торговцы скупили всё, что мы предложили, и договорились о покупках на следующий год.

Дмитрий Николаевич, наш управляющий, даже немного обиделся, когда узнал, что для его сыновей товара почти не осталось, поскольку все сласти купцы выгребли. Конечно, элитный продукт — козинаки и карамель — мы сделаем позже, на это дело специально сахар приберегли. И для Лизы оставили, она затеяла варить варенье по моему совету и разливать его в стеклянные банки. Эта тара оказалась чуть ли не золотой, но я не стал протестовать. Пусть пока так, а дальше чего-нибудь придумаем с удешевлением стекла. Главное, что жена при деле и чем-то занимается.

На ней ещё и наша так называемая аптека. Вообще-то хотелось выделить отдельное направление по лекарственным препаратам. Жаль, что почти все они предполагали хранение в стеклянных ёмкостях и желательно на спиртовой основе. Дело это дорогое и нерентабельное, если это не делаешь сам. Подобное ярмо вешать себе на шею я пока не хотел, хлопот на моих землях и без этого предостаточно.

По этой причине нас совершенно не волновали события в стране за пределами поместья. Да и чего там такого могло происходить, чтобы переживать или вникать? Уж мы-то с Лёшкой точно в курсе, что серьёзных военных конфликтов до начала Крымской войны не случится. Государь-император будет пытаться навести порядок в Средней Азии, но ей-богу, если бы не справочный материал, я бы знать не знал о восстании тех же казахов или Хивинском походе. Отчего-то эти знания не отложились у меня в памяти.

До героической обороны Севастополя еще девятнадцать лет. За это время сын успеет вырасти. Главное, чтобы Максим не пошёл по военной стезе. Нужно будет его увлечь чем-то более созидательным, но пока рано думать на эту тему.

Спокойная жизнь подальше от столичной суеты и меня, и Алексея более чем устраивала. Не интересовали нас и такие события, как постройка царскосельской железной дороги и «достижения» в области литературы и искусства. Выходящие в печати книги современных авторов совсем не впечатляли. Николай I, разогнав и сослав декабристов, утихомирил рьяные умы России. Бунтовщиков значительно убавилось. Безусловно, какие-то «подковёрные» игры при дворе велись. Опять же напомню, что нас, в провинции, это никоим образом не касалось.

Кстати, скучно не было. Да кто бы заскучал, имея в соседях Куроедова! Вот уж неугомонный кадр. И это я не про его позирование для нашего живописного полотна. Ксенофонт Данилович решил вплотную заняться не только своим здоровьем, но и заготовкой того «сена», что поможет ему в этом. В смысле лекарственными препаратами на основе растительной аптеки. Попутно Куроедов выпросил у меня хлорки, что-то там у себя в поместье дезинфицировал, всячески популяризировал здоровый образ жизни и гигиену.

— Я такое только от моей бабушки слышал, — тихо возмущался Алексей после очередной встречи с Куроедовым. — Он может говорить о чём-то другом, кроме своего драгоценного организма?

— Ну… вообще-то некоторые его идеи весьма полезные. Не думаю, что мы сами стали бы заниматься выпуском зубного порошка. А он, смотри, и мел закупил, и мяту высушил, и рабочий процесс организовал.

— И нам ещё пытается впарить по пять рублей за фунт! — возмутился Лёшка.

— «Дружба дружбой, а табачок врозь», — хохотнул я. — Ты ему коней тоже продал, а не дарил.

— Сравнил! То американская верховая, а это зубной порошок!

— Уважь соседа, купи и не возмущайся, пусть порадуется коммерсант недоделанный. Он утверждает, что ингредиенты дюже дорогие. Кроме мела, там яичная скорлупа, соль, масла эфирные.

— Он нашего батюшку подговаривает рекламировать товар, — продолжал жаловаться Лёшка.

— Да ради бога, — пожал я плечами. — Приедет снова какой-нибудь чин из столицы, а отец Нестор возьмёт да и порекомендует нужный и полезный товар для чистки зубов. Хотя не думаю, что в столице подобного не знают.

— В столице пользуются другими составами. Мне Куроедов показывал список. Якобы ему по секрету достали.

— И что там? — заинтересовался я.

— В одном варианте перетёртый уголь липы, порошок хины, мирра для запаха и несколько капель гвоздичного масла.

— Хина разве не горчит? — припомнил я.

— Зато противовоспалительное действие оказывает.

— Так-то да, — согласился я. — Но уголь… он на цвет зубов влияет… наверное…

— Не в курсе, не пробовал. Есть еще английский вариант порошка для зубов. Там в составе дроблёный фаянс, кирпичная пыль и внутренняя раковина каракатицы. Как ты понимаешь, для эмали зубов это не самое полезное сочетание.

— А чистый фтор для её укрепления сейчас не получить, — согласно покивал я головой. — На этом фоне состав Куроедова наиболее правильный. Уж он на столичных чиновниках обязательно заработает.

То что кто-то может снова приехать, я ничуть не сомневался. Наш «святой старец» увидел откровение свыше (ну как бы и я тут ни при чём) про то, что Николай I получит травму в Чембаре во время поездки в Пензенскую губернию и проведет там две недели с конца августа следующего 1836 года. Письмо кому-то там батюшка уже отправил и теперь донимал меня заумными дискуссиями на тему того, что ежели он предупредил, то это событие не случится, или предначертанный Богом путь нельзя изменить?

Меня это тоже заинтересовало. Допустим, Николай I не поедет в Чембар, тогда предсказание отца Нестора не сбудется. Он, между прочим, на роль пророка претендует. По этой причине его интересовали изменения событий и последствия.

Задумчиво почесав затылок, я с умным видом сообщил батюшке, что «пути Господни неисповедимы». Откуда мне знать, как изменится ход истории при условии, что Николай I изменит свой маршрут и не станет проверять военные поселения в Харькове?

Алексей тоже метался и планировал изменить историю. Не глобально. Пока решил одного Пушкина спасти, предотвратив дуэль. Лично я смысла в этом не видел. Если кто не в курсе или забыл, то я напомню, что всего дуэлей у Александра Сергеевича было что-то около тридцати. В среднем две-три в год. Не… нормальное такое развлечение у дворян?

Человеку двадцать первого века никогда не понять, что там за честь такая, чтобы на дуэлях ежегодно стреляться. Пушкину до трагической дуэли с Дантесом везло в том плане, что соперники попадались несерьёзные. Кто-то соглашался на взаимные извинения, кто-то стрелял в воздух, впрочем, как и сам Пушкин.

Не верилось мне, что отмена одной дуэли глобально повлияет на судьбу поэта. При такой маниакальной тяги к дуэлям его кто-нибудь другой пристрелит, потому и отговаривал друга от вмешательства.

— Лёша, как ты себе представляешь визит? Типа здрасте, приехал помещик из провинции и предрекает вам скорую смерть?

— Ага! Точно! Предрекает, — ухватился Алексей за моё нечаянное предложение. — Батюшке нашему нужно сказать, а тот чиновнику из Петербурга.

— И все дружно кинутся Пушкина спасать? — скептически ответил я. — Не забывай, что сейчас среди дворян поэтов до фига. И все таки-и-ие гении… Оценят Пушкина потомки, а сейчас он выскочка с амбициями и большими денежными долгами. Одним поэтом больше, одним меньше — без разницы.

— Может, письмо всё же отправить? — не успокаивался Лёшка.

В конце концов я сумел убедить его, что терять три месяца на сомнительное дело, где нет гарантии достичь нужного результата, не стоит. Письмо с предсказанием от «святого старца» отправить можно, конечно, но не более того. К тому же мы планируем посетить Петербург где-то в тех же числах, когда случится дуэль. На тот момент Пушкин уже будет в глубокой депрессии, его достанут злопыхатели, и вряд ли он согласится отменить дуэль, которую сам же и спровоцирует.

— Возьму инструменты и лекарственных препаратов, сам операцию сделаю, — подвёл итог Алексей.

Тут я предпочёл промолчать, не развивая тему того, кто пустит неизвестного «доктора» к Пушкину. Но вдруг и вправду попадёт в дом к раненому? Опять же пути всё того же Господа неисповедимы.

У нас по плану в ноябре 1836 года грандиозное мероприятие по доставке монументального полотна «Флибустьеры» в столицу. Пока же его Куроедов активно рекламировал среди соседей.

— Новое слово в живописи! Реализм и динамика, — заливал он слушателям в уши.

Нахватался у нас умных слов и втирал их помещикам. Если быть совсем объективным, то получилось сногсшибательно. Вот честное слово, я не ожидал такого результата! Мало ли, что там Лёшка рассказывал и хотел увидеть. Конечный результат даже сам художник не гарантировал. Повезло, что в это время выпускники академии настолько затюканы ограничениями, что своего мнения не имеют. К тому же мы выступали в роли заказчиков, четко ставя задачи и оговаривая концепцию.

Ни с натурщиками, ни с материалами у Тыранова проблем не возникло. Натурщиков так вообще было с избытком. Среди моих крестьян такие колоритные экземпляры попадались! Плюс Лёшка откуда-то парочку калмыков привёл.

Куроедов в обязательном порядке был запечатлён на переднем плане в яркой одежде пурпурного цвета и с саблей наголо. Закончив позирование, Куроедов отправил своего поверенного в Петербург оформлять патенты на совместное изобретение пурпурной краски и анилина, полученного из гидроксида калия.

Пурпур был единственным цветом, который Лёшка согласился «подарить» в качестве соавторства Куроедову. И только по той причине, что помещик невольно напомнил об этом открытии, закупив для своего драгоценного здоровья несколько фунтов хинина (вдруг малярией заболеет, а лечится нечем). Подцепить малярию в нашем регионе весьма проблематично, но возражать Куроедову никто не стал. И Алексей удачно припомнил об открытии английского химика Уильяма Перкина, который хотел синтезировать хинин, а в ходе экспериментов с анилином и спиртом получил пурпурную краску.

Шёлковую рубашку для соседа выкрасили в первый экспериментальный вариант синтетического пурпура. Это Лёшка не стеснялся позировать обнажённым по пояс, демонстрируя свои шикарные телеса, а Куроедов предпочёл яркую одёжку. Тыранов потом ещё парочку платков попросил покрасить. Нацепил их на второстепенных персонажей картины для того, чтобы «цвета перекликались».

Пусть я несильно разбирался в художественном процессе, но тоже оценил эти так называемые «пятна». Куроедов был на седьмом небе от счастья и тут же заложил у себя на землях химический заводик. Не только для производства анилина и пурпурной краски. Кадмий красный тоже будут у Куроедова производить. Этот пигмент уже открыт, но художники его не используют по причине отсутствия в продаже этой краски. К слову, очень ядовитой на стадии изготовления.

Безусловно, я рассказал, что это всё дело вредное. Но сосед не собирался сам лично заниматься ядовитыми веществами, у него крепостных крестьян хватало. И снова я как мог расписал Куроедову, что обучать толковых работников долго и хлопотно, и лучше бы их поберечь, соблюдая меры безопасности, используя вытяжки. Надеюсь, что крестьянам немного повезет и не вымрут сразу.

На самом деле того пигмента кадмия красного мы получили от силы килограмма полтора. Массово отравиться крестьяне просто не успели. Лёшка ещё сделал через купцов заказ на один из заводов Демидовых. Расписал, что хочет приобрести побочный продукт разработки цинковых руд, чтобы извлекать из него нужный нам кадмий.

Зато все так называемые «марсы» мы подарили Тыранову. Алексей не то решил сэкономить, не то приободрить художника. Брюллову за его «Помпею» заказчик заплатил шесть тысяч. По понятным причинам мы себе такие траты позволить не могли. Договорились в итоге на тысячу, плюс питание, проживание и материалы. А после мой друг широким жестом подключил Тыранова к созданию новых красок.

Правда изготавливал я их сам из окислов железа и прочих компонентов. К примеру, для получения желтого марса требовался железный купорос, кальцинированная сода, алюмокалиевые квасцы и бертолетова соль. Тыранов помогал подбирать сочетания, делая пробы уже в виде пигмента. Но даже при наличии рецепта и состава по процентному содержанию каждого элемента получить в итоге краситель не так-то просто. Даже элементарно собрать все ингредиенты в это время уже серьёзная проблема.

Мысленно я преклонялся перед теми химиками, у которых мы своровали рецептуру. Это же сколько опытов нужно было провести, чтобы получить в результате необходимый пигмент!

Всю зиму и лето 1834 года я посвятил химии. Тыранов вообще офигевал, когда ему выдавали тот или иной краситель, причём с пояснениями, что ранее этой краски ни у кого не было. Об этом он не преминул похвастаться в среде художников и пригласить их к нам.

Первым на его письмо отозвался родной брат. Тот, который иконописец. С нашим отцом Нестором мужчина быстро нашёл общий язык и взялся писать иконы. Зачем Михаил Тыранов приехал к брату, я так и не понял. Он, собственно, и не мешал. Поселился в доме у батюшки, что-то там изображал, правда, красками (предварительно освящёнными) нашими пользовался.

Следующим по приглашению Тыранова приехал живописец Евграф Крендовский. Да не один, а с молодой женой.

— «В связи с домашними обстоятельствами вынужден был оставить столицу», — передразнил Лёшка художника.

— Да понятно, что парень женился без разрешения родителей, — усмехнулся я и напомнил: — Вообще-то это твои подопечные, тебе их и расселять.

— Я бы кого-нибудь более знаменитого пригласил. Да кто к нам поедет? — вздохнул Алексей. — Ничего. Вот станем известными, тогда и на мэтров замахнёмся… Хотя нужны ли они нам?

О консервативных взглядах в живописи этого времени я уже упоминал. Лёшка предполагал, что мы столкнёмся с большим общественным противостоянием. Чего далеко ходить. Даже наш немец Йохан и то не понимал такого новаторства в изображении людей и пейзажей, хотя и одобрил изображение помещиков. Вдруг мы таким образом и вправду прославимся?

С Алексеем нас запечатлели на полотне «Флибустьеры» в обязательном порядке, ещё и в сложных таких ракурсах. Я висел, ухватившись за канат, создавая ту самую динамичность. Ухайдакался, позируя таким странным образом. Лёшка, в отличие от меня, предпочёл демонстрировать свои телеса со спины. За зиму он основательно подкачался, доведя свою фигуру до совершенства. Конечно, Тыранов немного польстил, согласившись на пояснения друга, как нужно художественно «подсушить» мышцы, но они действительно у бывшего стриптизёра имелись в наличии. В руках Алексей держал две сабли и смотрелся потрясающе. А то, что лица почти не видно, так это даже хорошо.

Своих лучших работников Ваньку и Кузьму я тоже задействовал. Эти «юнги» с левого края полотна фигурировали в виде помощников, разворачивающих пушку к ближнему бою.

Где мы пушку взяли? Её тоже Куроедов притащил. Она фасад его особняка украшала. Говорил, что от отца, участника войны с Наполеоном, осталась. Приврал соседушка, скорее всего. Помню, что его отец выезды с роялями и мадамами горазд был устраивать. А пушку Куроедов наверняка сам где-то купил или умыкнул, чтобы похвастаться. Ну и нам на время выделил «для создания драматизма и настроения».

Вообще на полотне всё смотрелось очень достоверно: и рваные паруса, развевающиеся на ветру, и слепящая морская гладь, и дым от оружия, и сама динамика картины. Всего шестнадцать человек были изображены в виде флибустьеров и их противников.

Про динамику и передачу движения отдельная история. Алексей нашего художника чуть до инфаркта не довёл своими придирками. Хорошо, что мы Тыранова увезли из Петербурга и он не видел картину Брюллова «Последний день Помпеи». Иначе бы расстроился, что у него вместо чётко выверенных жестов и красивых поз, всё та же сплошная «динамичность», перекошенные злобой лица, азарт и блеск стали.

По местным реалиям это очень и очень смело. Никто так не пишет живописные полотна. Тем более большого размера и с такой оригинальной темой.

Почти два года совместными усилиями создавали сей шедевр, и результатом я был доволен.

— Барин наш как живой, как живой! — восторгалась крестьяне знакомому лицу на картине.

Деревенские всю зиму топили помещение дачи, чтобы полотно не отсырело и краски не осыпались. Тыранов обещал ещё довести до ума детали, но в середине лета 1836 года картину перевезли в поместье. В дом такая махина не пролезла бы, потому для «Флибустьеров» собрали временный павильон.

Куроедов лично оповестил всех ближних и дальних соседей. И началось паломничество. Не так-то много в провинции развлечений. А тут вдруг такое событие!

Данненберги приехали вдвоём. Сын был на службе, а Наталью они уже года два назад как замуж пристроили. На свадьбу мы не ездили, но были в курсе, что Наталья Ростиславовна уже одарила родителей внуком.

Гундоровы прибыли всем семейством. Младшей дочери четырнадцать, пора женихов присматривать. Подобные мероприятия с большим количеством уважаемых гостей как раз для этого и годятся.

Александра Азарьевна Лопатина тоже осчастливила нас. Вдовушка стреляла глазками, делала Алексею прозрачные намёки. Причем так настойчиво, не особо стесняясь, что я удивился и поинтересовался у Лёшки:

— Чего это она?

— Замуж хочет, — перевёл друг мне эти «показательные выступления».

— Раньше ведь не хотела, — припомнил я.

— Молодость проходит, — туманно пояснил Лёшка.

Вообще-то да. Вдовушка набрала лишнего веса килограммов так… сорок. Фигура оплыла и никакой корсет уже не спасал. И на лицо она заметно подурнела. Здешние дамы в тридцать лет уже выглядели не особо молодо. Вся эта свинцовая пудра плохо сказывалась на коже, о чём я тихонько поведал Лизе, приведя в пример майоршу Лопатину.

Хотя сама дама своих недостатков явно не замечала. Попутно спросила, где наш родственник Пётр Петрович. Неужели и его в качестве жениха рассматривала? Вначале я сильно был удивлен настойчивыми вопросами, а после припомнил, что Пете скоро тридцать лет. Как говорится, жених «в самой поре».

Лопатину я огорчил тем, что родственник в провинцию из столицы не собирается возвращаться, ему и в Петербурге хорошо. Блистает в салонах, развлекая публику настольными играми. В карты, по слухам, играть перестал и именно по этой причине пока не разорился. Отсутствие Пети огорчило ещё некоторых соседей, которые искали женихов для дочерей.

Ожидаемо кормить и поить всех гостей пришлось мне. Правда, я на них тоже неплохо заработал. Купцам в этом году сахара и спичек совсем не перепало — всё соседи выгребли. Лизины наборы лекарственных трав, расфасованные по картонным коробочкам, вместе со справочниками тоже были чрезвычайно популярны, как и чистка зубов порошком при помощи щётки. Правда, последнее было распространено только в нашем регионе.

Парочку идей Ксенофонту Даниловичу я озвучил, и вот пожалуйста — набор для утреннего туалета, в который входили не только зубная щётка и зубной порошок, но и зеркало, душистое мыло, помазок, бритва (если набор для мужчин) и расшитое узорами полотенце. Всего двадцать пять рубликов извольте. Для «своих» и ближайших соседей по двадцать отдавали.

Куроедов таких наборов несколько десятков пристроил и серьёзно задумался, как популяризировать гигиену среди дворян в столице.

— Этот ж нужно, чтобы сам государь-император начал зубы чистить моим порошком, — горевал Куроедов, что не имеет доступа к сиятельному телу.

— А вы Елизавете книжку закажите. Она напишет романтическую историю, где главные герои будут зубы чистить, — подал я идею.

Написать рассказ я Лизе помогу, в это время не так много пишущих дам, а моя супруга уже получила известность за счёт своих справочников по лекарственным травам. Жаль, её популярность не ушла дальше Самарской и Саратовской губерний, но всё ещё впереди.

Лёшка надеялся, что Слава (угу, именно с большой буквы) нас настигнет, когда мы привезём картину «Флибустьеры» в Санкт-Петербург.

Глава 2

Подготовительную работу по популяризации полотна «Флибустьеры» мы начали задолго до окончания самой картины. Разместили несколько заказных статей в газетах Москвы и Петербурга. Будет ли от этого прок, трудно сказать. Дело в том, что газет в том же Петербурге до фига и больше, а читателей не так много. Некоторые газеты имеют тираж в пару сотен десятков экземпляров, но всё равно выпускаются.

Мы сразу отмели те издания, которые точно нам не по профилю — «Русский инвалид» и подобные. В «Северной пчеле» оплатили две статьи, но какого-то ажиотажа или обсуждения не случилось. Может, кто-то сидя дома и порассуждал о реализме в изобразительном искусстве, но дальше салонов обсуждение не пошло.

С московскими газетами дело обстояло ещё хуже. Только проплатили статьи в «Молве» и журнале «Телескоп», как их запретило правительство. Наши статьи так и не увидели свет. Лёшка как раз на «Молву», где главным сотрудником был Белинский, больше всего рассчитывал. Газета печатала художественную прозу, стихи, фельетоны, критические статьи и театральные обзоры, отстаивала позиции реализма в искусстве.

Увы, не повезло ни нам, ни редактору газеты. Прямо хоть самим начинай газету издавать.

Алексей надеялся, что о нас заговорят, когда будет о чём. Типа мы ещё прославимся на всю страну, дайте только приехать в Петербург. Куроедов ему по этому поводу усердно поддакивал. Мечтал он всю жизнь об известности, что тут сказать.

Как человек двадцать первого века, могу примерно составить психологический портрет и те комплексы, которые имел наш соседушка. Наверняка с детства родителю завидовал, пытался в чём-то его превзойти, а получалось плохо. Конечно, местные помещики ценили размах гуляний, что устраивал Куроедов, но это всё было не то. Из положительных черт характера соседа могу отметить его память на всё то, что он слышал. Книги он читал без удовольствия, газеты только просматривал, зато устное слово запоминал влёт. Наверное, по этой причине был главным сплетником в наших краях. Не каждому удавалось запомнить столько деталей, событий, а после подробно их пересказать.

Но всё это было мелко по сравнению с теми комплексами, которые Куроедов лелеял годами. И тут появились мы с идеями и конкретной реализацией предлагаемого. Наших придумок было так много, что не успевали всем заняться. Зато стоило Лёшке озвучить, как хорошо будет смотреться на наборах красок в тюбиках имя Ксенофонта Даниловича, и сосед уже больше ни о чём думать не мог, как о «Куроедовских красках». Дизайн и логотип мы ему совместными усилиями разработали, а мои немцы это еще и достойно оформили.

Заготовки упаковок уже складировались где-то в мастерских, а самих красок в тюбиках ещё и в помине не было. Пришлось засучить рукава и заняться вплотную этим делом. Я же никогда раньше не вникал, что именно входит в состав масляных красок для живописи. Думал, что там всё примитивно — пигмент и масло.

В отличие от меня, Лёшка к походу в прошлое подготовился. И по масляным краскам выдал соответствующую документацию.

Оказалось, что не все пигменты смешивают с маслом (льняным или им подобным), иногда лучше брать олифу или смолы. Для экономии самих пигментов, из числа дорогих, смешивают тальк, каолин и слюду. Чтобы краски быстрее сохли добавляют сиккативы. Это могут быть соли кобальта, марганца, свинца, циркония, бария и так далее.

Моя мастерская уже напоминала склад сумасшедшего химика. Для разных смесей требовалась разная температура прокаливания в печи. Пришлось класть особую печку, а ещё придумывать, как контролировать температуру. Ванька, помогавший в этих опытах, порой смотрел на меня как на колдуна или шамана, искренне удивляясь тому, что мы получали из привозимых купцами материалов.

Хорошо, если они точно выполняли пожелания. А бывало, когда купец доставлял что-то и после, почёсывая затылок, пояснял: «Ты, барин, сам смотри на что это гоже». Вот спасибо! Я им что, химик-профессионал?!

Поскольку наборы красок должны были включать в себя не только новые, но и самые применяемые художниками оттенки, то даже охру пришлось делать самим. В основе этого пигмента гидрат окиси железа и обычная глина. Глина, конечно, бывает разного цвета, но я использовал ту, что была на моих землях. Сам лично промывал, сушил, растирал.

Перетирать это всё нужно до такого состояния, чтобы оно походило на пудру. Маску пришлось шить. Когда Ванька в первый раз меня в ней увидел, обомлел. Вернее он охнул: «Барин!» Я как раз пересыпал пигмент в горшочек. Вот кто так под руку делает? Мало того что я дернулся, так ещё и Ванька в себя воздух втянул. Охра ему все лицо облепила. Зато вопросы, для чего нужна маска, отпали сами собой.

По-хорошему, и очки нужны, но у нас в запасах только парочка солнцезащитных. Конечно, какая-то оптика у Лёшки хранилась для слабовидящих. Или для нас в будущем. В общем, не для химических опытов. Как-то этот вопрос ни дед, ни Алексей не продумали. Придётся изобретать и лепить «на коленке».

Большинство пигментов для красок мы покупали, но были в нашей палитре и собственные изобретения. На них, собственно, и делалась ставка. Я сильно сомневался, что художники кинутся покупать краски в тюбиках. Эта тара для основной массы живописцев окажется дорогой. Но найдутся и такие (тот же Брюллов), кто захочет оценить и применить новые оттенки. Именно этим и будем привлекать народ.

Алексей рассказывал, что там есть нюансы, поэтому нужно приложить к набору красок таблицу сочетаемости и влияния друг на друга.

— Могут со временем потемнеть или проступить более ярко, — просвещал Лёшка, — когда становятся видны первые варианты на нижнем слое. Был у меня знакомый художник…

История, рассказанная Алексеем, в чём-то забавная, в чём-то поучительная. Заказал некий бизнесмен Лёшкиному приятелю парадный портрет, но претензий высказал столько, что основательно потрепал нервы художнику. К тому же оплату серьёзно уменьшил. И Лёшкин знакомый решил по-тихому отомстить. На почти завершённом портрете пририсовал к голове натурщика рога синей краской (вроде бы ФЦ синей, Алексей не помнил какой именно). Дождавшись, когда слой просохнет, закрасил цветом фона. Так-то не видно, но года через два та синяя должна была проступить, обозначив рога у мужчины на портрете. Обидеть художника может каждый… Только не стоит это делать.

В общем, с этими красками всё непросто. Меня нюансы сочетаемости пигментов несильно волновали, я больше интересовался коммерческой стороной этого дела, тихо радуясь, что Куроедов взял на себя расфасовку многих ядовитых по составу красок. Та же «Ярко-зелёная Шееле» представляла собой смесь меди и мышьяка. Делали её в мастерской соседа.

Кобальт и марсы были «нашими». Ещё из новинок мы предлагали церулеум — небесную лазурь. Очень сложный оказался пигмент. В справочнике было написано, что долгое время эта краска была лишь акварельной. Для Лизиных акварельных картинок я достаточно быстро сделал этот оттенок, чем заслужил восторженные возгласы от жены и Йохана.

Батюшка с Тырановым-старшим на основе моего пигмента темперу сделали. А вот масляная краска у меня долго не получалась. Хотел вообще это дело отставить, но Лёшка наседал, убеждая, что церулеум будет пользоваться бешеной популярностью. Деву Марию традиционно принято изображать в одеяниях цвета лазури. Это дорогая краска, поскольку получали её из природного минерала. Мой пигмент не то чтобы был сильно дешёвым, главное, что я его сам создавал.

В результате я три месяца толок оксиды кобальта и олова, пробуя их сочетать с различными маслами и олифами.

Собственно, больше ничем и не занимался. Мой компаньон освободил меня от «прозы жизни». Сам он за это время не только построил конюшни, но и перевёл большинство лошадей на новое место. Кроме конюхов с семьями, еще шесть охранников постоянно проживали на конезаводе. Хоромы там возвели «царские» — из кирпича и камня.

Камень по реке из карьера доставили. Дорого обошлось, зато не будем опасаться пожара. Я на этом пункте помешался, примерно как Куроедов на своём здоровье. Стоило один раз случиться серьёзному пожару, и меня переклинило. Осенью 1835 года первая мастерская по изготовлению спичек все же сгорела.

Изначально мы планировали, что это будет временное помещение, пока не отстроим подходящее из кирпича. Потом увлеклись усовершенствованиями и всякими приспособлениями. Нет бы возвести нормальный цех из кирпича, а мы занялись станками. Я всё опасался, что крестьяне себе пальцы пилами отчекрыжат.

Но они же у меня «одарённые», суки, подошли к вопросу глобально, спалив напрочь спичечный заводик!

Повезло, что изначально мы его ставили подальше от любых построек. И к сожалению, сгорела большая партия товара, приготовленного к отправке. Снова очередной урок про те яйца, которые не стоит складывать в одну корзину. В нашем случае склад должен стоять далеко от цеха. И обязательно истопником назначить ответственного и непьющего человека. Бабу, что ли, какую к этому делу приставить? Платить ей немного деньгами и требовать неукоснительного соблюдения техники безопасности. Есть у меня в Херосимовке парочка вдов, можно одну с детишками переселить и поручить ей работу.

Вообще-то в цеху изначально проблема была с печью. Как и во всех крестьянских домах, где их поставили по нашим чертежам и пожеланиям. Удачно к отцу Нестору пришёл какой-то паломник и подверг критике «господскую блажь». Кто же знал, что мы упустили столько нюансов? Алексей, безусловно, запасся справочным материалом из двадцать первого века, но всё предусмотреть не мог. Некоторые вещи были в виде чертежей или схем. А печи, как оказалось, не делают из простого кирпича. Нет, конечно, можно и из него, тогда результат будет как на спичечном заводике.

Зону топки желательно класть из огнеупорного кирпича. Крестьянам в домах может и сойдет, а на производстве, пусть и малом, топочная камера должна быть из качественного кирпича.

Следующая наша ошибка, отчего печи стали разваливаться, состояла в применении связующего материала. Я-то ещё сокрушался, что цемента в это время нет и на стройках используют известь, смешанную с золой.

— Блажь это, барин, — густым басом заявил мне печник.

Не знаю почему, но именно для печей положено брать глину. Если требуется, чуть смешивают с песком. Ещё и зазор между кирпичами должен быть минимальный.

— Чуток от ноготка, — прогундел печник, показывая на пальцах. Получалось там от силы три-пять миллиметров.

Следующим открытием для меня стали рекомендации этого умельца в плане дров. Чистить дымоход от сажи ещё та проблема. Про использование молодого дуба в качестве дров я и сам знал. Для помещичьего дома можно изыскать такое дорогое топливо. Крестьяне же использовали что попроще. И, оказывается, если изредка топить осиной, то дымоход как-то сам собой очищается. А еще внутренняя полость трубы должна иметь скруглённые углы.

— Наверное, чтобы воздушных завихрений меньше образовывалось, — предположил Лёшка. — Умные наши предки. Методом тыка дошли, печи крепкие ставили, такие что не разваливаются.

— Угу. И пожары не случаются, — буркнул я.

Вот так упустил один раз из-под личного контроля и получи проблемы. Печника-паломника я сумел нанять, выделив ему не только дом, но и мужиков в помощь. Это чтобы они производили качественный кирпич, а позже помогали складывать печи. Самому заниматься всеми этими делами времени не хватало.

Тут ещё Куроедов наседать стал. Он узнал, что нарисованные Лёшкой тюбики из олова или свинца тоже можно запатентовать, и стал бить копытом, желая оформить это дело официально. Хорошо, Алексей проявил благоразумие и о том, что в тюбики можно зубную пасту заправлять, промолчал. Только свинцовых паст нам не хватало!

Что тюбики из олова получатся очень дорогими, Куроедов и сам понял. Свинцовые гораздо дешевле, но для некоторых красок такая тара недопустима, поскольку может повлиять на цвет пигмента. В идеале это должен быть алюминий. Да где ж его взять в это время? В общем, будут пока свинцовые.

К слову, я никогда не задумывался над тем, что художники ходят на какие-то там пленэры, пишут природу с натуры. Вернее, в это время у них почти не бывает пленэров ровно по той причине, что нужно с собой таскать краски в очень неудобной таре. Не зря у маститых живописцев всегда имелся ученик, который был не только мальчиком на побегушках, но и помогал пигменты с маслом мешать.

Кто бы мог подумать, что создание тюбика так сильно продвинет вперед изобразительное искусство! И здесь же следующее изобретение — этюдник. Когда мы собирали для картины подставку, я много чего узнал о креплении полотна и мольбертов. Последние сейчас у художников такие громоздкие и огромные, что требуется помощник для перемещения их с одного места на другое.

Лёшкина идея с этюдником была основана на том, что мы по-любому будем фанерой заниматься. Изначально планировали музыкальные инструменты выпускать. А потом идеи словно блохи заскакали, притягивая одно к другому. Сгоревший цех и вместе с ним самодельный станок для производства шпона нас немного притормозили, но совсем уж отказываться от перспективного направления не стоило. Все равно на первом месте палитра новых красок и наборы для художников.

Достаточно быстро Куроедову удалось соорудить пресс и получить свинцовые тюбики. Кажется, у него там целая деревня всю зиму работала над этой проблемой. Подозреваю, что стимулировал сосед крестьян исключительно кнутом без «пряников», но результат для моих опытов выдал. Нам с Алексеем никогда не приходилось вникать в такие технологии. Мне казалось, что в создании масляных красок я уже «собаку съел». Ан нет.

Проблем появилось много и не сразу. Вначале краски, расфасованные по тюбикам, нареканий не вызвали. Алексей оставил Тыранову пробную партию для того, чтобы сравнить, как меняется оттенок при взаимодействии со свинцом. И первым сюрпризом стало не предполагаемое изменение оттенка, а то что закрытые тюбики «потекли» — масло стало отделятся от краски.

Состав мы быстренько изменили, и тут оказалось, что смолу, которую добавляют в пигмент, делая краску яркой, прозрачной и быстросохнущей, использовать нельзя как раз по причине последнего свойства. Со смолой краски даже в тюбиках засыхали.

Чисто на масляной основе краски стали более тусклыми, сохли долго и это стало проблемой. Попробовал я связать масляную краску с олифой, карбонатом кальция. И снова не то. Цвет стал ярче, но когда просохнут такие краски на полотне, никто не брался предсказать.

— Что-то другое добавляли в пигмент, — озадачился Алексей проблемой, попутно ковыряясь в записях по этой теме.

— Мне кажется, там должны быть лаки, — предположил я, хотя ранее от них отказался именно по причине того, что с лаком пигмент затвердевал быстро.

— Точно! Вспомнил! — обрадовался Лёшка. — Это же еще кто-то из голландских художников использовал не то в пятнадцатом веке, не то ранее. Потом от лаков отказались, заменив смолами.

Если быть честным до конца, то наши краски в тюбиках всё равно выглядели более тусклыми и после тех преобразований состава, что я устроил. Яркость достигалась дополнительным покрытием лаком картины после завершения, так называемым вернисажем. Те, кому не подойдет такой вариант могут и дальше использовать пигмент в порошке, лично растирая его непосредственно перед началом работы.

Все пробы и эксперименты устраивали не на «Флибустьерах», а на пейзажах и натюрмортах, написанных Крендовским, приятелем Тыранова. Что-то даже Алексей изобразил. Он вообще планировал после «Флибустьеров» устроить следующую шокирующую выставку, где будут показаны реалистичные пейзажи. Заодно подвинуть будущую славу Куинджи с его «Лунной ночью».

Провозился я с этими красками в тюбиках как раз до начала зимы. К тому времени «Флибустьеры» были тщательно упакованы и подготовлены к долгой транспортировке. Везти полотно планировали не свёрнутым в трубочку, а таким, как было, с рамой, на особых санях, запряжённых тяжеловозами. В эту поездку в Петербург мы забирали весь молодняк тяжеловозов, надеясь ускорить перемещение по дорогам за счёт того, что этим лошадям не требуется частый отдых.

«Куроедовские краски» взяли в обязательном порядке, рассчитывая популяризировать их уже в Москве. Насчёт показа картины договорились с московским университетом. Потратим неделю, чтобы слухи о таком необычном явлении ушли вперед в столицу.

Спички и сахар в этот раз не везли. Вообще-то спичный заводик Лёшка почти восстановил в кирпичном варианте, но наладить поточную работу не успел. Не до того было, других проблем хватало. А сахар у нас активно соседи скупали, включая Куроедова. Он чуть ли не треть продукции забирал, попутно рассказывая всем слушателям, как нужно чистить зубы после употребления сладкого. Просветить его насчёт диабета, что ли?

Лизины травяные наборы соседи тоже покупали и смысла их брать, рекламировать в столице я не видел. Пусть узнают и сами приезжают за чудо-средствами. У нас здесь ещё «святой старец» имеется. Он всем желающим мозги прополоскает в лучшем виде. Отец Нестор уже успел рассказать заинтересованным лицам о своем видении будущего. Не могу даже представить какое ошеломляющее впечатление должны были произвести слова отца Нестора о том, что в первых числах ноября скончается король Франции Карл X.

И про Царскосельскую железную дорогу батюшка заранее просветил. Потом с умным видом заявил, что Техас получит независимость от Мексики (предположу, что сам знать не знает, где это) и конечно же не забыл о пожаре в балагане Лемана в Петербурге.

Это всё отец Нестор успел загодя сообщить столичному чиновнику. Сам же я всё лето 1836 года с нетерпением ждал: поедет Николай I в Чембар, если да, то понесут ли его лошади.

Дождаться новостей в нашей провинции дело непростое. Порой месяц проходит, прежде чем купцы принесут очередную сплетню или доставят пачку столичных газет адресатам. Мы с Алексеем в обязательном порядке выписывали себе несколько изданий.

Но в этот раз новости узнали лично от прибывшего в наше захолустье князя Александра Николаевича Голицына. Никто такого визитёра не ожидал, потому, когда прискакал курьер с сообщением, что «его светлость» с командой изволит посетить святого старца, я заметался, не зная что делать и какие распоряжения по приёму такого гостя давать.

Лёшка поступил разумнее. Он первым делом отыскал документы по Голицыну, предположив, что на человека такой величины у нас должно быть досье, и выяснил, что на данный момент князь совмещает несколько должностей. И прежде всего он обер-прокурор Святейшего синода.

Теперь и мне стало понятно, каким боком князь связан с церковью. Ожидаемо, что деятельность нашего батюшки не прошла незамеченной. Одно дело глобально какие-то катастрофы, кары Господни предрекать и совсем другое с точностью до дня описывать события и происшествия. Интерес со стороны князя стал объяснимым.

Отец Нестор, если и ждал к себе внимания сиятельных особ, то вида не показал. Девок дворовых я ему, конечно, прислал. Те выскоблили, отмыли помещения до стерильной чистоты, шторы в доме новые повесили, коврами, что я выделил, полы застелили. Ну, там посуды всякой, немного мебели добавили.

Лиза потом лично на полках расставила подписанные коробочки со своими травами. Художника-иконописца и челядь принарядили. А батюшку переодеть не удалось. По-моему, он к приезду князя отыскал самую изношенную дерюжку. Так-то чистую, но всю в заплатках и изрядно потрёпанную. Имидж у отца Нестора такой.

Повезло, что Голицын сильно торопился и большую свиту не имел. Вероятно прочитал список предсказаний от отца Нестора и захотел разобраться, насколько готов и дальше старец прогнозировать. По этой причине моя персона и то, как мы примем сиятельную особу, князя ничуть не волновали. Я и узнал-то непосредственно о его прибытии, когда прискакал Кузьма из Перовки.

Голицын, наплевав на все правила приличия, первым делом отправился к отцу Нестору. Сопровождающие лица без указаний сами не осмеливались сдвинуться с места. Как нарочно, в этот день дождик с утра зарядил. Закончилось бабье лето и началась осень. Восемь человек сопровождения князя так и мокли под дождём, поскольку карета была одна для Голицына.

О чем говорили и что обсуждал князь с отцом Нестором, никто не узнал. Предположу, что батюшка выдал прогнозы на следующий год. Интересно, рассказал ли он про смерть Пушкина или не посчитал это значимым событием? Про грандиозный пожар в Зимнем дворце должен сообщить, про вступление на престол королевы Виктории в Англии тоже. А больше я ничего и не упоминал, разумно предположив, что о «Крестьянских реформах» и закладке храма Христа Спасителя в Петербурге лучше нас знают.

Собственно, погостил Голицын в моем поместье сутки. После беседы с отцом Нестором князь выглядел раздражённым. Откушать изволил, но беседу поддержать отказался. Лиза расстроилась, решив, что это мы чем-то его светлость обидели. Когда бы мы успели это сделать?

— Нужно было князя в Перовке встречать с хлебом-солью, — огорчённо рассуждала супруга.

Она принарядилась сама, дом привела в порядок. У нас и так-то всегда чисто и опрятно, а тут ещё цветочки в вазах расставили. Все астры на клумбе ободрали для создания праздничной обстановки.

Голицын ни на цветы, ни на Елизавету не глянул, сосредоточившись на обеде. Вообще-то он дамами не интересуется. Лешка уже просветил, что князь не просто так холостяк, а по глубоким убеждениям, в коих фигурируют молоденькие смазливые поэты. Несмотря на это, Голицын был у Александра I доверенным лицом, да и император Николай I ему всякие поручения давал. Даже к нашему старцу отправил. Толку от этого, правда, немного.

Пусть я и не присутствовал при их встрече, но представлял себе картину, как отец Нестор вышел встречать князя в дерюжке, потом устроил молебен и про будущее поведал. Стопроцентно, что батюшка ехать в столицу категорически отказался. Мол, такой он скромный и не жаждущий известности. А что его могут к лику святых причислить, так это бонус и мелочи. К тому же большая вероятность, что это будет сделано посмертно.

Досада на лице Голицына так и светилась на протяжении всего обеда. Ну правда же, не станет ведь он насильно батюшку в столицу тащить? Как-то это не по-христиански пророка в цепи заковать. Вернее, еще год назад такое можно было устроить, но в последнее время отец Нестор стал известен далеко за пределами наших земель как старец Самарский.

От вечерних увеселений князь Голицын отказался. Даже чай в гостиную пить не вышел, предпочел засесть в кабинете с каким-то бумагами. Тыранов немного повздыхал и не рискнул предложить сделать портретный набросок и уж тем более пригласить на дачу для демонстрации полотна «Флибустьеры» (мы его там уже упаковывали к предстоящей поездке).

Собственно, у князя на какие-то развлечения и времени не осталось. Дольше положенного Голицын не собирался оставаться в моём имении и убыл на следующее утро так быстро, что никто из соседей его не застал.

— Волосёнки у него редкие, но кучерявистые, — описывала Лиза Куроедову внешность князя.

Сосед ожидаемо расстроился. Такое значимое событие для нашей глубинки, и вдруг прошло без него!

— Росточка низкого, — продолжала супруга делиться наблюдениями. — Не то что вы, Ксенофонт Данилович. Вы со своей статью и фигурой супротив князя прямо орёл!

Я с удивлением посмотрел на Елизавету, не замечал за ней такого. Похоже, наше с Лёшкой влияние сказывается. Жена научилась льстить тонко и явно играла на слабостях помещика.

Куроедов сарказма и фальши в словах Лизы не заметил и продолжил забрасывать её вопросами. Больше всего Куроедов сокрушался о том, что лично не переговорил с князем по поводу Московского бегового общества. Голицын, оказывается, председатель этого общества. А мы же планируем когда-то принять участие в бегах или скачках, чтобы популяризировать нашу породу лошадей. Лично я проблемы не увидел. Чем князь может помочь? Ну правда, не сам же он побежит вместо лошадей?

Проговорив пару часов, я послал соседа к отцу Нестору. Путь его попытает насчёт князя. Заодно прослушает лекцию о том, как недостаток кальция в организме приводит к проблеме с зубами даже при частой их чистке. У отца Нестора нынче это одна из основных проповедей.

Голицын её стопроцентно прослушал. Не зря же потребовал упаковать ему в дорогу побольше сыра и… (гы-гы) капусты с лебедой.

Я же озадачился другой проблемой. Это пока к отцу Нестору приезжают помещики-соседи, но с такими покровителями и известностью в столице паломников прибавится. Нужно поставить временно сруб с перспективой на большую гостиницу для уважаемых людей. Мне их принимать у себя в поместье не резон. Это же каждого пои-корми бесплатно. Лучше мы им удобства «как в Париже» устроим. Заодно и бизнес неплохой замутим. Лешке эта идея понравилась.

— Давай им там сразу отопление центральное установим. Унитазы и радиаторы из чугуна в Самаре отольют, трубы пусть и медные, но тоже склепают.

— И топить котельную будем горючим сланцем, — дополнил я.

— На гостинице испытаем, а дальше твой дом начнём переоборудовать.

— Не хотелось бы, — скривился я, представив, какие хлопоты ожидаются. — У меня дворни три десятка. Есть кому печи топить и чистить.

— Как знаешь, — не стал Алексей настаивать. — Ты хотел курятник новый построить. Можно там опробовать нововведения.

— Еще я медные трубы в курятнике не ставил! — покрутил у виска, демонстрируя всё что думаю по этому поводу. — Лучше эти деньги на валенки для крестьян пущу. Но интерьером гостиницы придется всерьёз заняться, чтоб не хуже столичных была. Шерсти на матрасы и одеяла закупить, перо и пух на подушки по деревням собрать.

— Ты сначала брёвна для сруба привези, а то уже размечтался о пятизвёздочной гостинице, — спустил с небес на землю друг. — Всё сделаем, но чуть позже.

Глава 3

Примитивный барак для паломников в Перовке успели поставить до зимы. Своими силами не управились бы быстро. Спасибо батюшке. Тот как-то лихо всех паломников, устремившихся в наши земли, стал отправлять на стройку. Эффект получился лучше, чем я мог представить. Этих ходоков по святым местам уменьшилось до одного-двух человек в неделю, а те, кто прибыл раньше, отработали своё проживание с лихвой.

У нашего попа все трудились, даже престарелые тетки. Хотя совсем уж больные и хромые к батюшке не приходили. Добираться далеко, да и неудобно, крепостные крестьяне надолго уйти не могли. В целом паломники оказались хорошим подспорьем, а в умелых руках — отличной рабочей силой, вкалывающей за еду.

Не знаю, как оно пойдет дальше, но на всякий случай я нанял десяток охранников. Не только себя обезопасить от пришлого люда, но и батюшке присмотр не помешает на всякий случай.

На самом деле с начала зимы у нас стало тихо и спокойно. Мы готовились к поездке, собирали вещи и ждали, когда встанут реки. С конструкцией из телег пользоваться паромами было бы сложно, потому в нашем распоряжении только сани и лошадиная тяга.

У меня появилось свободное время, чтобы посвятить его полностью семье. Лиза готовилась снова стать мамой и заниматься с Максимом ей было утомительно. Вообще-то сейчас не принято лично воспитывать детей. Для этого существуют няньки и гувернёры. Но я-то человек из другого времени. Ещё и Лешка со своим лекциями по психологии.

— Ребёнку нужно давать право выбора, чтобы избежать капризов, — по-умному вещал друг. — Не хочет он, к примеру, кушать полезную кашу, а ты ему: «Какую выберешь: гречневую или пшённую?»

Предположу, что мои гены и ум (это я так скромно о себе) повлияли на развитие Максима самым лучшим образом. Он мне всегда казался смышлёным. На все психологические разработки будущего среагировал быстро и стал их применять.

— Папа, ты мне мармелад или леденцы дашь?

Дворней тоже умело помыкал.

— Кто хочет поехать со мной в Перовку? Никто? Тогда вы идете пешком.

И это ему только четыре года. Чувствуется, что растёт умелый манипулятор. Главное, самому не поддаться и не попасть под обаяние ребёночка. Да и гувернёр Максиму уже нужен. Мы можем дать много знаний, но не тех, что требуются в местном обществе. Потому наймём воспитателя в Петербурге и привезем его с собой.

По льду Самарки до Волги вышли в середине декабря. Немного подождали в Самаре. Это уж чтобы наверняка не влететь ни в какую полынью. Уездный город Самара в это время находился немного в стороне от торговых трактов. Только в Казани мы выйдем на основной путь всех купцов. Раньше по Сибирскому тракту, еще его называли Московским, возили в основном чай из Китая. Сейчас это основной путь для всех путешественников. То есть станций по пути следования предостаточно.

Самым сложным и не особо комфортным был участок до Казани. Мы почти десять дней добирались.

Караван у нас получился громоздким, правда, нетяжёлым. Картина даже с объёмной рамой весила мало. Три мужика её спокойно переносили. Конструкцию крепления также устроили лёгкую, потратив больше материала на упаковку. Не знаю, как там Брюллов свою «Помпею» по морю доставлял, но мы несколько десятков шкур пустили на изоляцию от влаги, проложив ещё ватой и хлопковой тканью.

Две пары тяжеловозов тянули сложную систему из саней. Их Лёшка лично тренировал. Не так-то просто приучить лошадей работать в четверке. А уж управлять ими можно было только очень опытному вознице.

Мы ещё никому не продавали тяжеловозов, поскольку их не хватало даже для себя. Уж очень удобными и выносливыми оказались. Всего в обозе было восемнадцать лошадей. Зрелище, я вам скажу, непередаваемое. Когда мы в Самару въехали, так народ не только дорогу уступал, но и бежал следом, делясь впечатлениями от небывалого зрелища.

Ну и слухи, конечно, о том, что везём в столицу картину, быстро разошлись по городу. Распаковывать и кому-то показывать «Флибустьеров» в городе не стали. Кому нужно, тот у нас летом в поместье посмотрел, а развлекать купцов в провинции я не видел смысла. Те, конечно, приходили, спрашивали. От Субботиных, Журавлёвых, Мясниковых поступали предложения порадовать их небывалым зрелищем. Я бы, может, и поддался на такую рекламу, но Куроедов был категорически против. Чай не дворяне! Обычные купцы, пусть и зажиточные.

Так что мы закупились запасами овса для лошадей да и двинулись по Волге в сторону Москвы.

И сами тяжеловозы, и то, что у нас был лёгкий обоз, способствовали быстрому путешествию. За день проходили сорок, а то и больше верст. Мощные кони не знали усталости, а встречные караваны или просто одиночные сани нас пропускали без вопросов.

Конечно, хотелось ещё быстрее ехать, жаль, это могли себе позволить только путешественники, нанимающие почтовых лошадей, сменяя их на каждой станции. Но и они были ограничены длиной светового дня.

Получалось, что из двадцати четырех часов меньше трети тратилось на дорогу. Всё остальное время проводили на станциях. Возницы и мужики из числа охраны, конечно, занимались делами, им хлопот и на станциях хватало, а мы-то баре. Нам не пристало бытовухой себя нагружать.

Спасли по десять-двенадцать часов. Ещё и в каретах дремали. Чтобы совсем не помереть со скуки, я взялся писать книгу для Лизы. Тыранов наброски портретов делал. Когда не рисовал, то дискутировал с Лёшкой по поводу видения современной живописи.

Мне пришлось делить карету с Куроедовым и его секретарём. Помещик донимал вопросами о болезнях и даже решил справочник писать. Не сам, безусловно. У него для этого личный секретарь имелся, которому Ксенофонт Данилович надиктовывал текст. Эту инициативу я всячески поддерживал, поделив соавторство с Куроедовым. Надеюсь, такой справочник медики оценят по достоинству.

В Лёшкиных запасах имелся учебник, жаль, его приходилось адаптировать под реалии девятнадцатого века. Многих слов и значений просто не существовало. К примеру, начал я описывать ангину и её симптомы и тут же застопорился на термине «миндалины». Возможно, медики и в курсе, но Куроедов не знал. После долго разглядывал у мужиков-возниц те самые миндалины во рту. Попутно Тыранов зарисовал схему здоровых органов и воспалённых.

Представляю, как Куроедов начнёт всех донимать, когда мы градусник сделаем. Прибор для измерения температуры давно требовался. Шведский учёный Цельсий почти сто лет назад ввёл свою шкалу для измерения температуры. У меня были кулинарные термометры, которые не совсем подходили для человеческого тела. Куроедову я эту проблему изложил и описал, что в идеале нужна ртуть.

Самим заниматься столь деликатной работой не имело смысла. Лучше заказать в столице, заодно и патент оформить уже на себя. Тут Куроедов пролетал. Хватит с него других «изобретений». Тем более что он сосредоточился на медицинском справочнике, мечтая прославить своё имя в Европе. Потому текст сразу дублировался на французском языке. По логике, его нужно на латынь перевести, но среди нас никто подобными навыками не обладал.

Вообще работа по созданию справочника оказалась кропотливой и трудоёмкой. Обычно вечером я по-тихому доставал учебник и читал главу по очередной болячке. А в дороге пересказывал Куроедову, тот что-то осмысливал и диктовал секретарю. Иногда я поправлял, порой сам ещё раз уточнял в справочнике и позже делал добавления.

Подавали мы с Лёшкой эти знания как собранные по всему миру. Включая, конечно же, Америку, откуда, согласно легенде, мы приехали. Ксенофонт Данилович выступал в роли того, кто эти сведения систематизировал.

Желательно было и методы лечения более адекватно описать, но в большинстве случаев приходилось упоминать, что научных методов лечения данной болезни не изобретено и имеются лишь рекомендации, как облегчить состояние больного. А уж когда мы дошли до того же аппендицита, я поняла, что наш справочник станет самым скандальным изданием в мире.

Первое оперативное лечение аппендицита должно произойти только через полвека. На данный момент любые вмешательства в брюшную полость ведут к смертельному исходу. И причина этому одна — несоблюдение гигиенических норм.

В результате мы с Куроедовым решили выпустить вначале отдельную брошюрку по гигиене, микробам, вирусам и бактериям. Термин «бактерия» используется учеными, а о существовании вирусов только подозревают, называя их тоже микробами.

— Бактерии относятся к микробам и столь малы, что разглядеть их можно в микроскоп, — надиктовывал я Куроедову. — Они могут существовать в природе сами по себе. Вирусам же нужен хозяин, они не могут размножаться без живых существ, будь то животное, человек или растение.

И тут же я привел в пример холеру, бактерии которой прекрасно себя чувствуют в воде, почве, на продуктах и так далее. Помочь справиться с холерой может гигиена, ну и вакцина, конечно. По имеющемуся у нас справочному материалу, её уже изобрели, но пока она не получила распространия.

— А как же каломель? — припомнил сосед средство, которым в настоящее время медики борются против микробов.

— Каломель, попадая в кишечный тракт, распадается на опасные вещества. Ведь это хлорид ртути и, значит, токсичен.

— Токсичен? — прижал ладонь к животу Куроедов.

— Ядовитый. Каломель даже для наружного применения не стоит использовать, — раскритиковал я популярный в девятнадцатом веке «антисептик».

В целом, путешествие у нас хоть и было долгим, но нескучным. Лёшка с Тырановым по вечерам не только слушали, но и по мере сил пытались иллюстрировать будущий справочник. Куроедов ни разу не усомнился и не подверг критике сказанное мной. Удобно иметь дело с человеком, не имеющим медицинского образования. Помещик свято верил, что просто упорядочивает знания мировых докторов. Хорошая позиция.

Рождество и Новый год отмечали в дороге. И спустя месяц от начала путешествия въехали в Москву.

Первые три дня потратили, чтобы разместить весь караван и подтвердить договорённости с Московским университетом. Некий господин Полозов никак не хотел соглашаться с тем, что мы займём под свою картину не аудиторию, а целый зал. Пришлось напустить на него Куроедова. У нас с Лёшкой лишних денег для взяток «должностным лицам» не имелось.

Потом ещё сутки полотно стояло во дворе рядом с учебным корпусом. Насчёт того, что его упрут, мы не переживали. Кому картина такого размера понадобится? Главное, что пошли по Москве слухи.

Но больше всего надежды у нас было на показ в университете. Это учебное заведение в Москве считалось престижным у интеллигенции. Безусловно, ссылка декабристов немного проредила эту братию, но всё равно осталось много вольнодумцев.

Вход решено было сделать платным, за исключением студентов и преподавательского состава университета. Таким образом мы ограничивали часть публики, а деньги лишними никогда не бывают, тем более за недельную аренду зала необходимо заплатить сорок восемь рублей. Отчего такая сумма, я несильно вникал, мне других забот хватало: нужно не только объявления в газеты дать, но и развесить афиши по городу.

Лёшка с мужиками из нашего сопровождения занимался установкой огромной подставки. Вешать на стену полотно мы посчитали нерациональным (да и не разрешили бы нам). Кроме того, в зале устроили отдельно столик с рекламной продукцией «Куроедовских красок». Ну и немного гигиенических наборов на продажу выставили.

Открывали эту минивыставку в среду с таким расчётом, чтобы к выходным как можно больше народа было в курсе показа.

Из новшеств я предложил запускать в помещение зрителей группами по восемь-десять человек. Это еще больше добавляло ажиотажа. И уж совсем необычным было наличие гида-экскурсовода. Попеременно я и Алексей встречали группы. Далее несколько минут распинались, рассказывая, о чём картина, что передаёт, какие приёмы при ее написании использовались. Таким образом мы не позволяли посетителям сразу сформировать собственное мнение. Возможно, потом они и додумаются до чего-то своего, но всё равно будут помнить наши пояснения.

Тыранов стоял скромно возле полотна. С ним знакомили зрителей в самом конце, не забывая перечислить награды и звания художника.

Дальше, не давая опомниться посетителям, группу подводили к столу с красками. Тут уже подключался секретарь Куроедова. В первый день мужчина немного робел и запинался, перечисляя, какие именно открытия были сделаны и сколько патентов оформлено. Но уже на второй день Нил Григорьевич тарабанил заученную речь без запинки.

Первыми отреагировали не на картину, а на краски профессора университета. Мне приходилось отвлекаться от посетителей и рассказывать подробно про химические реакции, мимоходом кивая на пурпурную скатерть стола.

И здесь я столкнулся с полным непониманием со стороны профессуры. Забыл, что периодической системы элементов не существует. Химические реакции записывают словами. Мало того, каждый из этой ученой братии предпочитал свои формулировки.

— Почему вы используете символы Берцелиуса? — докопался до меня один дедок. — Дуалистическая система бесперспективна. Или вы поддерживаете эту чушь об объёме веществ в газообразном состоянии?

Похоже, что нужно «изобретать» периодическую систему, писать справочник по химии, ну и попутно прославлять своё имя. Об этом я тихо сообщил Лешке, когда он подвел ко мне очередного профессора.

— Георгий Павлович, поприветствуйте Михаила Григорьевича, — сиял радостной улыбкой Алексей, демонстрируя мне директора Московской земледельческой школы.

— Господин Павлов, — изобразил я почтительный кивок.

— Как ваши опыты с сахаром? — припомнил профессор наше прошлое общение.

— Торгуем помаленьку, — уклончиво ответил я.

— Думаю, вам следует почитать мой труд «Основания физики». Видите ли, наука — это система понятий, объединяющая действительность и дающая руководство для овладения природой и использования её сил… — Павлов продолжил вещать, а я загрустил. Хорошо Лешке, спихнул профессора и умчался встречать очередную группу посетителей, а мне предстояло слушать, делая умное выражение лица.

Как оказалось, у нашей беседы был еще один зритель. Ксенофонт Данилович как раз вернулся после посещения буфета университета, полный сил и энергии. Куроедову внимание преподавательского состава чрезвычайно льстило. Послушав немного разглагольствования Павлова, он встрял с замечанием, что проводит наблюдения за погодой нашего региона.

— Каждый день пишем направление ветра, осадки и прочие явления, — заверил сосед. — Когда градусник закажем, будем температуру воздуха замерять. Это чтобы вывести стас… стаки… Георгий Павлович, что мы там будем писать? — ничуть не смутился Куроедов, задав уточняющий вопрос.

— Статистику температуры. Минимум, максимум и по сезонам, — ответил я.

— О! — обрадовался Павлов и, подхватив Куроедова под локоток, увёл в сторонку.

Надо сказать, вовремя. Та группа, которую просвещал Алексей, как раз переместилась к столу с выставленными наборами красок. Если у кого возникнут вопросы, то придется мне отвечать.

Как мы и ожидали, самый пик посетителей пришёлся на субботу. В зал уже запускали по двадцать человек, иначе в коридоре скапливалась огромная толпа. Правда, эта толпа теперь переместилась в зал. Народ, посмотрев на картину, не спешил уходить. Зрители обменивались мнениями. Кто-то уже видел ранее, что-то у себя в голове осмыслил и пытался донести свои замечания.

— Это новое направление…

— Вольнодумством попахивает…

— Неслыханно! Это какие-то бунтари…

— Что-то в этом есть… Реализм, говорите?

— Сам старец Самарский холст освятил…

— Неужто?

— Вот те крест, — заверял Куроедов. — Отец Нестор так и сказал, что изображения по греческому образцу с их многобожием срам сплошной.

Подобного высказывания от нашего батюшки я не слышал. Но кто его знает? Главное, что мнение от «святого» старца ушло в массы.

Публика на выставку приходила разношерстная. Скорее всего, это был повод выйти в люди. Дамы в богатых туалетах выгуливали свои украшения, их сопровождали кавалеры в модных костюмах, с лицами, не особо обремененными интеллектом. Обсуждали они всё что угодно, не только наше полотно.

— Изящество штиля, право. Вы читали этого новомодного англичанина?

— Полностью согласна. Вольтер, конечно, вольнодумец, но не кажется ли вам, что называть его скотом*, право, уж чересчур…

В понедельник Алексей отправится в столицу, чтобы опередить нас на несколько дней и начать формировать общественное мнение в Петербурге. Заодно подтвердит наши договорённости о размещении полотна.

Мы особо не мудрили и выставлять картину планировали тоже в университете (Санкт-Петербургском Императорском). На специальных площадках для именитых художников не рискнули расположиться. Если всё сложится удачно, то новое место нам предложат чуть позже, а пока и университета хватит. Главное, правильно себя подать и не настроить негативно критиков. Николай I как раз поддерживал всю эту античность в живописи. Ходили слухи, что государь распродаёт картины, которые, по его мнению, не соответствуют канонам и высокому стилю. Якобы даже портрет Вольтера приказал убрать, заявив, что философ на портрете похож на обезьяну. В общем, лучше не привлекать внимания императора. В столице и без его мнения критиков хватает.

В Москве всё складывалось более-менее удачно. Развлечений в это время не так много. И наше появление стало значимым событием в городе. К тому же акцент быстро сместился на изобретения в области химии и, в частности, на краски, да еще и в тюбиках. Купили их не так чтобы много, всего с десяток наборов. Да мы и не имели намерения особо торговать в Москве, потому задрали цену. Пусть художники попробуют, поделятся впечатлениями, снова обсудят, а уж если захотят новые пигменты приобрести, то можно отправить заявочку с купцами.

Куроедов блистал и сверкал в лучах славы, щеголял в новом костюме, рассуждал на любые темы, начиная от моды и заканчивая медицинским справочником. Повезло, что никто из медицинских светил выставку не посетил, иначе, боюсь, случился бы скандал.

Медиков к понятию «гигиена» и прочему нужно подготавливать постепенно. Соседу я как мог внушал эту мысль. Зачем нам эта нервотрёпка? Напечатаем книгу, выпустим в продажу и смоемся в поместье. Пусть эти учёные и доктора сами друг с другом выясняют отношения, доказывают или опровергают. В любом случае патенты у нас будут, как и денежные поступления, а известность в научных кругах не особо и нужна.

---------------------------------------------------------

*подразумевается Вальтер Скотт

Глава 4

Хорошо, мы заранее начали подготовительную работу по представлению своей картины. Если бы не какой-то дальний родственник, уважающий покойного папеньку Куроедова, скорее всего мы бы вряд ли нашли место для выставки в столице.

Вообще Петербург мне и в предыдущий визит показался слишком уж напыщенным. Столица просыпалась часов в девять-десять утра. До этого времени поймать наёмный экипаж на улице еще тот квест. Простые извозчики мнили о себе невесть что, а уж чиновников, решавших непосредственно вопрос с арендой помещения, хотелось лично придушить.

Разрешение у нас имелось, подписанное руководством университета, но реальность оказалась суровой. Только двадцать шестого января мы наконец получили доступ в выделенный зал, находящийся в здании Двенадцати коллегий. К этому времени обоз уехал обратно домой. Мы планировали переставить потом наши две кареты и одну повозку на колёса и возвращаться малым составом.

Судя по всему, застрянем в Петербурге надолго. Волга к тому времени вскроется и придется нанимать баржу. Шестерых коней оставили в столице, к ним прилагались возницы и пятеро охранников. Эту компанию заселили отдельно на Васильевском острове, так было дешевле, хотя и не совсем удобно. С другой стороны, наёмные извозчики знали город лучше.

Исходя из всего этого, устроились мы не в гостинице, а в доходном доме, сняв квартиры. Такой вариант развития событий нами был предусмотрен и не особенно расстроил. Главное, мы наконец получили место для картины.

Куроедов немного поворчал, что в университете могли бы нам отдать Зал Торжеств. Там, правда, висел парадный портрет императора и вроде как заслонять его неприлично, а освобождать всё помещение от мебели не будут по той причине, что выносить такое количество стульев некуда.

Выделенный нам зал Петра Великого мне понравился. Прежде всего тем, что имел высокий потолок и второй ряд окон. Освещение в это время больная тема. В северной столице зимой темнеет рано. Реально мы демонстрировали полотно в течение пяти часов. С утра было еще сумрачно, а в четыре вечера уже темнело. При свечах смотреть живописное полотно не стоит. Другой цвет, не те оттенки.

Правда, в первые дни посетителей не было ни в какое время. Это в Москве нас приняли радостно, как развлечение для скучающей интеллигенции. В Петербурге хватало салонов и всяких новомодных клубов для мужчин.

Собственно, мы и не спешили, понимая, что сразу ажиотаж не получится по той причине, что столицу не удивить картинами пусть и такого размера.

Мы с Куроедовым занялись патентами, Лёшка готовил «общественное мнение» через газеты и «критиков», Тыранов помчался к каким-то своим старым знакомым. В результате пришлось нанять нескольких студентов для того, чтобы они постоянно дежурили в зале. Ну и сторожам заплатили, конечно.

Помимо этих дел, я решил наведаться к Пете. Супруге он писал несколько раз и адрес у меня имелся. Петя в столице оброс какими-то связями, вдруг и через него получится привлечь зрителей?

В доходном доме, где обосновался Петя, нужную квартиру удалось отыскать не сразу. Честно говоря, я решил, что консьерж меня не понял, и даже спустился вниз уточнить. Но по заверениям служивого в доме не пять, а шесть этажей. Просто я в темноте не разглядел дверку, а за ней лесенку, ведущую на последний мансардовый этаж. Пришлось снова топать наверх.

Больше всего я удивился, что в таком скворечнике Петя не только жил, но еще и прислугу имел. Слуга мне и открыл дверь, предварительно выспросив, кто я и откуда.

— А то ходют тут, деньги просят, — абстрактно объяснил пожилой мужчина предпринятые меры предосторожности. — Барин почивать изволят.

— Буди, — потребовал я. — Скажи, что родственник из поместья приехал.

— Дык как же…

— Или уйду. Супруга моя братцу велела немного денег передать, — добавил я, хотя общаться с Петей уже расхотелось.

— Сейчас, сейчас, — засуетился мужчина и, оставив меня в полутёмном помещении, являющимся одновременно прихожей и местом обитания слуги.

За стеной послышался недовольный возглас, затем что-то грохнуло, а после дверь распахнулась и в коридор вылетел сапог. Вслед за этим предметом гардероба материализовался слуга, потирающий лоб. Жестом он показал, что ежели господин изволит, то может сам дальше с родственником общаться.

Петя с постели поднялся, но, как говорится, ещё не проснулся. Долго наводил резкость, пытаясь с бодуна понять кто пришёл. Наконец в глазах что-то там промелькнуло. Похоже, процедуру опознания я прошёл. Только о чём беседовать с этим телом? Оставил ему десять рублей (раз уж сказал слуге), остальное дам за работу, если Петя пригласит на показ кого-то из своих знакомых. Адрес и схему добавил к деньгам и удалился.

Студенты Санкт-Петербургского Императорского университета нашу выставку посетили в первые два дня и как-то не особо оценили картину. Я так и не понял причины. Лёшка предположил, что эти гуманитарии не заинтересовались изобретениями в области химии. В самом деле будущим юристам и историкам совершенно наплевать на пигменты и революционную упаковку красок, а в живописи они не очень сильны.

— Раскрутим, не переживай, — подбадривал Алексей. — Университетское руководство заверило, что до Пасхи зал им не особо нужен. Здесь всего-то учится триста восемьдесят два студента.

— Охренеть, — не сдержался я, подразумевая уровень образования в России. — Это на всю страну?

— Не хотят учиться, — поддержал моё мнения друг. — Прикинь, они даже ни за что не платят. Многие ходят на лекции в качестве вольнослушателей.

— Кстати, ректор приходил, — припомнил я.

— И как он? — заинтересовался Лёшка.

— Господин Шульгин соизволил поговорить со мной об исторической ценности полотна. Долго выспрашивал, какой именно период мы отображаем. Мол, он не припомнит таких боёв.

— Это ж пираты! — возмутился Алексей. — Когда хотят, тогда и воюют.

— Вот-вот, я примерно так и ответил, чем не впечатлил профессора по историко-филологическому направлению.

В общем, ни студенты, ни профессора университета нашими «Флибустьерами» не впечатлились. Мы терпеливо ждали наплыва зрителей, продолжая заниматься другими делами.

А в среду Лёшка с обеда убежал Пушкина спасать. Куроедов с секретарём в это время донимали чиновников, дополняя документы по патентам, а мне ничего не оставалось, как тосковать в зале Петра Великого, развлекая редких посетителей историей создания полотна. Мой голос эхом отдавался под сводами зала, усугубляя и без того не самое хорошее впечатление от выставки.

Примерно к трём часам дня наметилось некоторое оживление. Снова заявился ректор со свитой, а с ним еще один пожилой господин. Явно не из простых.

— Извольте, Фёдор Петрович, оценить. Помещики из глубинки привезли своё творчество, — представил меня и полотно Шульгин.

Упомянутый господин вид имел типичный для петербуржцев. То есть бледный и болезненный. Даже в помещении он продолжал зябко кутаться в верхнюю одежду. И это притом, что для посетителей мы специально организовали в холле гардероб. Коридоры здесь широченные и несколько строек совсем не перегораживали проход. В зале топилась печь-голландка (оплату за неё брали отдельно) и было вполне комфортно.

— Титов Георгий Павлович, помещик, — решил я представиться.

— Автор? — изогнул вопросительно бровь гость.

— Автор, к сожалению, ненадолго отошёл, — ответил я, — но готов ответить на все вопросы и прежде всего по использованию новых пигментов. Мы сейчас оформляем патенты на изобретения.

Я продолжал вещать отрепетированную речь, а господин разглядывать картину. Он то отходил подальше, то приближался, пытаясь сковырнуть ногтем слой краски, где она лежала особенно густо.

Пока его внимание было привлечено к полотну, один из сопровождающих ректора подошёл ко мне и тихо назвал имя зрителя:

— Граф Толстой.

Теперь уже мои брови поползли вверх. Но почти сразу я вспомнил, что это не Лев Николаевич, а Фёдор Петрович Толстой. К сожалению, больше ничего узнать об этом господине не удалось.

— Не Брюллов, — вскоре вынес вердикт граф и удалился, а за ним следом все остальные посетители.

Дался им этот Брюллов! Каждый человек, более-менее имеющий отношение к творчеству, обязательно упоминает Брюллова. Ещё и оды сочиняют: «И стал «Последний день Помпеи» для русской кисти первый день!»

Для этого времени несомненно выдающееся полотно, но мы-то привезли не менее достойную вещь. Алексей рассказывал, что если сравнить Брюллова и Эжена Делакруа, который тоже выставлялся в Парижском салоне, то станет заметно отставание русского художника. Именно эмоциональной составляющей не хватало в картинах Брюллова. Слишком статичные позы, слишком выверенные эмоции и каноны.

Полотно Тыранова выделялось экспрессией. Надеюсь, парень под гнётом критики не разочаруется в собственной картине. Сам он как раз отправился в Академию художеств, где и выставлялась «Помпея» Брюллова.

Больше зрителей я в этот день не дождался и в 16.00 позвал сторожа, чтобы закрыть зал. Дядька попутно меня просветил, что граф Толстой, оказывается, друг нашего ректора. И хотя он «по художественной части», но вообще-то скульптор, а ещё в прошлом году сочинил балет. Раньше его покойная супруга вдохновляла. Редкой красоты и изящности была дама, а после её смерти (год назад) танцовщицы неплохо «утешали» графа.

Дома меня ждал один Тыранов. Художник имел задумчивый вид. Еще раз уточнил у меня по поводу своей дальнейшей карьеры. Пообещал парню, что обязательно заберу его обратно в поместье. Через год или чуть больше привезём в столицу новую выставку. В очередной раз похвалил, механически повторив, что обычно рассказывал посетителям выставки. Тыранов заметил мою рассеянность и донимать больше не не стал. Выпил чай и удалился в свою комнату.

Я уже начал серьёзно волноваться о своём друге, когда посыльный мальчишка принёс записку о том, что дуэль состоится около пяти вечера и Алексей уехал в качестве сопровождения. Своего доктора, оказывается, у Пушкина нет.

Даже не знаю, насколько это повлияет на ход истории. Вмешиваться и останавливать Лёшку смысла не было. Он мне этим Пушкиным все мозги выел. Специально ведь приехал к этой дате.

Честно говоря, меня в биографии Александра Сергеевича всегда удивлял тот момент, что, отправляясь на дуэль, ни он сам, ни его секундант не взяли ничего для перевязки раны. Кровь хлестала рекой, а Данзас, его секундант, оправдывался тем, что был приглашён за несколько часов до дуэли. Ладно там лекарства и перевязочный материал, почему он не мог простую простыню прихватить и использовать её для остановки крови? Я уже не говорю о носилках.

Надеюсь, Лёшка не станет тащить раненого волоком до саней, а заранее предусмотрел все варианты. В прошлой реальности лечение у Пушкина было аховое. Не стану уверять, что если бы он оказался в госпитале, а не дома, то ему помогли бы лучше. Прибывшие по вызову врачи действовали строго по установленному порядку: раненому в живот поставили клизму, дали слабительное. Плюс опиум, который должен был избавить поэта от боли.

Хирурги этого времени не оперируют брюшную полость, считая это бесполезным занятием, типа всё равно пациент помрёт. На этом фоне недоучившийся ветеринар двадцать первого века с набором инструментов и антибиотиками выглядел суперврачом. Ставить пиявки больному, потерявшему и без того процентов сорок крови, Алексей точно не станет.

На следующий день я друга не ждал, прикинув, сколько времени может понадобиться для лечения. Скорее всего пару дней побудет с раненым. Так что пришлось отправляться «на работу», не имея информации. И снова вечером Лёшка прислал записку через посыльного: «Прооперировал, наблюдаю. Думаю П. будет жить».

Никто из нашего сопровождения так и не понял, куда ушёл Алексей. Тыранову было как-то всё равно. Он переживал больше за посещаемость экспозиции. Куроедов хоть и закончил с подачей документов на патенты, но теперь озаботился продажей того, что привезли. У нас же ещё и зубной порошок имелся. Его нужно пристроить в аптеки и должным образом разрекламировать.

Алексей появился дома поздно вечером в субботу. Попросил нагреть воды, чтобы помыться, и, буркнув что-то невразумительное, ушёл отдыхать. Я так понял, что Пушкин жив, пусть и не совсем здоров. Набор инструментов и капельницу Лёшка принёс домой, и планировал ли он вернуться к пациенту, было непонятно.

В любом случае здесь не так далеко до квартиры Пушкиных. Мы сняли квартиры в доходном доме на набережной Фонтанки. Это до университета только на извозчике можно добраться, а до квартиры Пушкина легко и пешком дойти. Расспрашивать уставшего друга я не стал. Видно, что человек не спал всё это время.

Утром же, до завтрака, меня разбудил непонятный шум.

— Господин, там доктора просят, — заглянула в комнату нанятая нами служанка.

— Кто просит? — продрал я глаза, собираясь с мыслями.

— Так ето… — помахала баба руками в сторону окна.

Кстати, шум как раз был со стороны улицы. Поспешив выглянуть, я оторопел от толпы, собравшейся под окнами.

— Что им надобно?

— Не могу знать, — ответила служанка. — Завтрак подавать?

— Подожди ты с завтраком. Я не умылся, не оделся, — ответил я раздраженно, выискивая рубашку на полке. — Нужно вначале разобраться, что там за несанкционированный митинг такой.

Уже на улице я оценил собравшихся. На митингующее «быдло» эта кучка интеллигентов никак не походила. На меня посмотрели с интересом и принялись обсуждать между собой:

— Он?

— Не… не он. Дохтор выше был.

— Какого доктора вы ждёте? — уточнил я.

Через пять минут мне стала ясна ситуация. Это, оказывается, поклонники Пушкина пришли высказать благодарность. Алексей вчера, не подумав, оставил свой адрес прислуге Пушкиных, а те поделились им с народными массами. Вот эти «массы» и заявились с утра пораньше благодарить.

— Лёшка, вставай! Иди фанатов встречать! — растолкал я друга.

— А? Кто? Где?

— Петербург в лице просвещённой части населения пришёл тебе спасибо сказать за Пушкина.

— Отвали, — перевернулся Алексей на другой бок.

— Я серьёзно. Их там человек сорок стоит. Выйди, пока полицейские порядок не навели.

Разогнать благодарную публику получилось только через полчаса, и то благодаря Куроедову, который сообщил, что доктор спешит в Императорский университет, где проходит эксклюзивная выставка художественного полотна «Флибустьеры», и если культурные люди поторопятся, то сами смогут оценить творчество художника. Доктор, к слову, на картине позировал.

— Им что, больше заняться нечем? — ворчал Алексей в наёмной коляске по пути в университет. — Не дали выспаться.

— Расскажи, как дуэль прошла, — попросил я.

— Да как… хреново. Я заранее предупредил, чтобы никто раньше времени стрелять не начал. Дантес хоть и дошёл до барьера, но все равно первый выстрел был его. И опять угодил Пушкину в живот. Ты же видел, какие сейчас пули?

— Круглые, — кивнул я.

— И летят как им вздумается. Собственно, мне кажется, что выстрел был такой же, как и в прошлый раз. Почку не задело, кусок кишечника сильно повреждён. Отрезал, удалял, сшивал. Блин, Пушкин еще поел перед дуэлью! Я же не сразу в дом попал. Пока договаривался, пока представлялся. Господа изволили чаю испить с чем-то мучным. В общем, не буду тебя грузить подробностями операции на кишечнике. Промывать кишки у пациента под местным наркозом это ещё тот трэш. И свечи вместо нормального освещения. А уж запах! — показательно закатил глаза друг. — Дворник предлагал говнецо за барином вынести, еле убедил его, что это от кишки такой непередаваемый аромат.

— Лёш, а ты не боялся, что Пушкин помрёт и тебя обвинят?

— Знаешь, испугался, когда уже пулю извлёк. Слуга очень беспокойный попался. Всё рвался кого-то из профессоров позвать. Хорошо, ночь на дворе была. Я уговорил его оставить до утра все визиты. Как раз ночью капельницу поставил без свидетелей. Заранее выпросил кипяченой воды. Соль у меня была с собой. За неимением крови донора сделал самопальный физраствор.

— И как вообще? — задал я неопределённый вопрос

— Пушкин ведь жене ничего не сказал. Она только потом узнала. А этот выдал: «Не пускайте ко мне. Не нужно ей это видеть». Мы не рискнули его поднимать на второй этаж. Так в дворницкой и оперировал. За чистоту не ручаюсь. Темно, ни черта было не видно! Два дня колол антибиотики. Срок годности у них уже истёк, но должно помочь. Народ с антибиотиками не знаком.

Про поклонников из числа интеллигенции Алексей тоже пояснил. Эти откуда-то узнали о дуэли и с обеда четверга топтались у дверей. Лёшке пару раз пришлось выходить и рассказывать о состоянии раненого. А сегодня вся эта толпа заявилась уже под окна выражать благодарность доктору.

— Не думал я, что Пушкин настолько популярен, — высказал я своё мнение.

— Сам не знал, — ответил друг. — Но ты же видел, там больше простого народа, пусть и «просвещённого». Какие-то друзья-дворяне приходили домой проведать. Задолбали своими благодарностями!

— А доктора?

— Были, но уже вчера под вечер.

— Предложили клизму поставить? — хохотнул я.

— А ты откуда знаешь?

— Так это же сейчас обычная практика, — хмыкнул я в ответ.

— Про клизму спросили, но не предлагали. Они удивились самому факту операции. Я к тому времени капельницу и шприцы припрятал. Стерильных бинтов мне служанка нагладила утюгом. Профессора в количестве трёх штук заявились, я при них провёл перевязку. Те на шов посмотрели. А Пушкин же в сознании был, когда я оперировал, так что сам рассказал медикам, как я кусок кишки оттяпал и в тазик выкинул. Не поверишь, эти пошли прислугу пытать, куда выкинули. И дружно ковырялись в помоях.

— Надеюсь, они после этого руки помыли?

— Куда там! Но я сразу заявил, что если кто прикоснётся к пациенту, то я не ручаюсь за дальнейшее лечение. Аж охрип, пока лекцию читал. Там все заслушались. Дворник всё крестился и бормотал про страсти господни. Попа, кстати, приводили.

— Помогло?

— Не… он же соборовать хотел, а раненый и не собирается умирать. Теперь Александра Сергеевича за дуэль сошлют куда-нибудь из столицы.

— Пушкину не привыкать по ссылкам мотаться. А про Дантеса что говорил?

— Ничего. Мы же по сути незнакомы. Чего ему делиться со мной личной информацией?

Продолжить дальше беседу не получилось, поскольку мы прибыли на место и пора было приступать к обязанностям экскурсовода.

Глава 5

О посещении экспозиции графом я Лёшке рассказал в первую очередь.

— Ты не в курсе, этот Толстой имеет авторитет среди художников? — задал я волнующий меня вопрос.

— Он же вроде скульптор, — припомнил Алексей. — Хотя нет, рисовал тоже. Как раз у Пушкина есть строки в «Онегине»: «Великолепные альбомы,

Мученье модных рифмачей,

Вы, украшенные проворно

Толстого кистью чудотворной

Иль Баратынского пером…»

— Думаешь, про этого Толстого?

— Про него однозначно. Кто-нибудь из художников ещё приходил?

— Никого не было, как поток студентов университета иссяк, так я и скучаю… — договорить я не успел.

В дверях появилась группа людей. И судя по возгласам, те самые поклонники «доктора». Всё правильно, мы же им адрес назвали.

Дальше пошло веселее. Нам немного попеняли по поводу того, что место для представления картины странное. В чём-то народ был прав. Только у нас особого выбора не имелось. Мы же не местные. Решать подобные вопросы через почту очень сложно.

В целом день прошёл хорошо. А на следующий случился настоящий бум! Посетители повалили толпой. И дело уже было не в Лёшке. Он и не присутствовал. С самого утра уехал следить за самочувствием раненого Пушкина. Наличие же огромного числа посетителей я объяснял тем самым сарафанным радио. Даже дядя Тыранова с женой пришёл. Эти получили письмо, отправленное художником из Москвы. И смотри-ка, не поленились, приехали в столицу.

Алексей Тыранов родственников стеснялся. Они, как и он сам, из мещан. В это время мещанам общаться с дворянами отчего-то стыдно. Вернее не так. Всё запутано в этих сословных взаимоотношениях, и я не берусь подробно описать всю градацию. Дворяне на всех смотрят свысока. Мещане комплексуют по поводу своего невысокого сословия. При этом и те и другие не считают крепостных крестьян полноценными людьми. Я больше шести лет живу в этом времени и никак не привыкну к подобному отношению. По этой причине я родственников Тыранова привечал со всем почтением и Куроедову наказал попридержать гонор, чтобы не смущать художника.

К следующему воскресенью наша слава достигла специальных учебных заведений. Наконец-то пригодились оплаченные критики. Трое мужчин уже неделю скучали, околачиваясь в коридоре. Пришло их время отрабатывать деньги, создавая фон и направляя мнение посетителей в нужную сторону. Я тоже не отставал, добавляя свое мнение.

— Делакруа уже давно применяет динамизм в своих полотнах…

— Интересная живость и передача цвета…

— Несомненно чувствуется влияние Теодора Жерико…

— Это не романтизм и не неоклассика…

Приходили какие-то профессора из Академии художеств. Эти знали Тыранова лично, их покупными критиками было не смутить. Именитые господа прошлись по «Флибустьерам» самым нелестным образом. От бедного Алексея Тыранова только пух и перья летели.

— Возмутительно!

— Это попрание всех устоев!

— Что это за рожи? Вас не учили классическому рисунку? — это самые скромные выражения, которые мне довелось услышать.

Единственный из профессоров, кто был настроен лояльно, оказался Буяльский Илья Васильевич. Как мне пояснил Тыранов, профессор был хирургом, хотя и служил преподавателем анатомии в Академии художеств. Собственно, Буяльский пришёл познакомиться с тем, кто прооперировал Пушкина. Бегло осмотрел полотно и задал вопрос, как ему встретиться с господином Даниловым, то есть с Лёшкой. Пообещал профессору устроить встречу чуть позже и снова переключился на основную массу публики.

Очень выручал Куроедов, который шнырял между зрителями и успевал вставлять свои замечания:

— Видите, у меня на картине пурпурная рубашка? Это моё изобретение. Извольте посмотреть новый пигмент и «Куроедовские краски».

Открытие полутора десятка новых цветов немного примирило взыскательную публику с революционной подачей фигур на полотне. Кто-то скрепя сердце отметил, что так-то да… без использования новых красок передать всю сочность и яркость летнего дня не получилось бы даже у великого Карла (если кто не понял, то это о Брюллове).

«Его величество» Карл изволил прийти только во вторник. Вначале впорхнула стайка щебечущей молодёжи и следом зашёл сам мэтр. С Тырановым Брюллов не был знаком, зато его хорошо помнил по портретам мой друг, сразу узнал и проявил должное уважение.

— Карл Павлович, какие ваши дальнейшие планы? Человеку вашего таланта наверное не достаёт признания в Петербурге? — откровенно льстил Лёшка художнику.

Зачем он это делал, я так и не понял. Куроедов успел подсуетиться и всучить именитому автору безвозмездный подарочек в виде набора красок, где на обратной стороне имелся «адрес производителя».

Компанию Брюллову, помимо студентов, составлял какой-то лысоватый мужчина. Знаменитый художник обращался к нему по имени: «Василий Андреевич», но кто это был, я так и не понял. Брюллов высказываться открыто не стал. Возможно, в кулуарах потом раскритикует картину, но на выставке даже не кривился. Заметил своему спутнику что-то про светотени на французском языке и, собственно, всё. Студенты, ловившие каждое слово учителя, немного разочаровались тем, что мнение о картине им придётся делать самим. Наши подставные шустрики успели вставить замечания и сделать намёки, но с художниками такой простой трюк мог и не сработать.

Наконец-то народ пошёл, и довольно активно. Местный петербургский бомонд мы не знали в лицо, как и большинство писателей и поэтов, решивших навестить нашу выставку.

Зато один персонаж запомнился хорошо. Пришёл вальяжный дядька, как раз когда в очередной раз набежали студенты из Академии художеств. Парочка молодых-озорных картинно скривилась, заметив неопрятную одежду толстяка, и, вроде как беседуя между собой, заметила:

— Глядите, Николай Петрович, туча идет. К дождю наверное, — демонстративно посмотрел один из парней на мужчину. Это притом что на улице шёл снег.

— Определенно к дождю, если лягушки заквакали, — не оборачиваясь ответил толстяк, моментально сообразив, кого обозвали «тучей».

Заметив моё любопытство, один из посетителей шёпотом пояснил:

— Иван Андреевич Крылов.

И снова успел влезть вездесущий Куроедов. Теперь уже с листовкой о наших сластях в бакалейной лавке Гостиного двора.

— Что вы мне бумажку подсовываете? — возмутился Крылов. — Мне бы откушать.

— Так и это можно, извольте пройти в буфет, заодно и кофию испить, — предложил Куроедов, уводя известного баснописца за собой.

Петя тоже приходил. Когда я его навещал, он особого рвения не проявил. Вообще был настроен скептически. Он же у нас сейчас столичный житель, а не помещик из провинции! В тот визит Петя со мной разговаривал через губу, а узнав, что спонсировать его не рвусь, совсем потерял интерес. Однако услышав, что мы обрели популярность в Петербурге, прибежал. Даже ходил гоголем между посетителями, успевая каждому второму сообщить, что он родственник. Правда не уточнял, что к Тыранову, непосредственному создателю полотна, отношения не имеет.

Из нашей компании я больше всех проводил времени возле картины. Секретарь Куроедова продолжал бегать, решая вопросы с патентами. Куроедов больше занимался вопросами торговли. Краски неплохо продавались, а вот гигиенические наборы ценой в двадцать пять рублей шли со скрипом.

Порекомендовал соседу выпустить вначале брошюру по гигиене, а там, глядишь, и зубной порошок заинтересует народ. Собственно, черновик этой брошюры вместе с рисунками был готов. Оставалось найти, кто это всё напечатает и продаст.

Алексея всё это время донимали медики. То и дело присылали приглашения на диспуты. Лёшку даже к каким-то больным звали для консультаций.

— Да я умнее любого из здешних профессоров, — уверял друг. — Они же практически не имеют лекарств и не в курсе многих болезней.

— Не понимаю, за что тогда они получают профессорские звания? — недоумевал я.

— За знание анатомии, за латынь, за умение пускать кровь и делать клизму.

— Тоже мне умение, — хмыкнул я.

— Не скажи. Ты видел эти клизмы?

— Видел конечно, — ответил я. — От дяди две штуки остались.

На самом деле, когда мне на глаза попался этот странный… хм… прибор, я и не понял, что такое вижу. Он скорее напоминал маленькие меха. Примерно как те, которыми кузнец нагнетает воздух. Позже я выяснил, что это клистир. Благодаря Куроедову узнал, что доктора ставят разнообразные клизмы. К примеру, довольно популярна с табачным дымом.

Ксенофонт Данилович на полном серьёзе уверял меня, что таким образом можно откачать и утопленника. Я ржал аки конь.

Вы представляете себе утопленника с клизмой в заду, которому не кислород, а дым внутрь закачивают? Впрочем, через то отверстие кислород в лёгкие в любом случае не попадет, даже если отреагирует дыхательный центр в головном мозге. Хотя в прямой кишке располагается много сосудистых сплетений. Предположим, что газ всасывается в попу, дыхательный центр раздражается, и пошло-поехало.

Это теоретически, на практике я таких случаев не встречал. Куроедову подробно нарисовал анатомическую схему, убедил, что это полная ерунда. Как и клистиры со скипидаром или опиумом. Наркоманы двадцать первого века сильно огорчились бы такому нецелевому использованию опиума. Или он и через зад может впитаться? Экспериментировать на себе точно не буду.

Опиумные клизмы, по словам соседа, в основном используют при проблемах с простатой, почками, при женской истерии и обычном поносе. По последнему пункту у меня имелись сомнения, а в остальных случаях опиум мог хорошо обезболить и при употреблении через другое отверстие.

В любом случае Лёшкины знания в медицине на голову превосходили современных докторов. Даже я и то больше знал, несмотря на то что по специальности пищевик-технолог. В двадцать первом веке детям в школах дают основы оказания первой помощи, а уж про «мойте руки перед едой» и говорить не стоит.

Брошюрку о гигиене Куроедову отпечатали достаточно быстро и добавили красивые иллюстрации. Меня заинтересовал вопрос цензуры, который существовал в России. С удивлением узнал, что нас это не касается. В смысле мы вольны тратить деньги и печатать всё что угодно. Зато с распространением возможны проблемы. Все книготорговцы обязаны предоставлять реестры изданий, которыми намеревались торговать.

Цензоры могли уничтожить целые страницы из книг иностранных авторов. Как они отнесутся к брошюре по гигиене, идей не было. С другой стороны, если кто там и мог заметить «крамолу», так это здешние доктора, пренебрегающие элементарными правилами гигиены. Небольшую критику в их адрес мы написали, ссылаясь на недавнюю эпидемию холеры. С этим фактом мало кто мог поспорить. Остальные пункты брошюры тоже имели логичное обоснование с подробным описанием. К примеру, почему не стоит чистить зубы перетёртым кирпичом и как важна чистота тела для профилактики многих заболеваний.

То что для меня было само собой разумеющимся, поголовно для всех местных казалось странным. Алексей психовал и отказывался ходить на всякие собрания, куда его зазывали «светила медицины». Правда, когда Куроедов отпечатал брошюрки, то Лёшка стал их раздавать на подобных сборищах бесплатно. Ксенофонт Данилович не возражал, разумно рассудив, что это своего рода реклама на его продукцию.

Доктора снова и снова подвергали сомнению методы лечения Пушкина. Кто-то высказывался, что это противоречит христианской догме и чему-то там ещё. Половина этих идиотов доказывала, что и без операции на брюшной полости пациент выжил бы. И если со стороны Пушкина претензий не было, то медицинская братия решила подать в суд, обвинив Алексея в незаконной практике без надлежащего документа.

Собственно, тут они были правы. Разволновался я сильно. Стал расспрашивать Куроедова об адвокатах и с удивлением узнал, что судоустройство сейчас такое, что впору сбежать из России, чем судиться. Адвокаты? Не… не слышали. Законы такие, что их можно против всякого повернуть. Государь Николай I сам лично разбирает вопросы наследства среди дворян, решая судьбы, ссылая или отдавая в солдаты вольнодумцев, и ещё карал детей за непочтение к родителям. Скоро ожидается реформа судебной системы. Пока же лучше не попадать в суды. Единственная возможность у Алексея выкрутиться — это использовать общественное мнение. Стояли же люди под окнами, когда Пушкина ранили.

Куроедов предложил более простое решение. Мы же в здании Санкт-Петербургского университета картину выставляем. Пусть ректор в большей степени историк, зато факультет юриспруденции здесь имеется.

Сам Алексей больше надеялся на то самое мнение интеллигенции. Написал статьи и разнёс их по газетам. Основной упор он делал на то, что оказывал первую помощь пострадавшему. Мол, перевязать рану на месте трагедии может любой человек. Почему же ему это поставили в вину? Ах, он же позже пулю извлёк. Так это по доброте душевной. Случайно с собой имелся набор инструментов, который господин Данилов для лечения лошадей использует. Нет-нет, ни в коем разе он не сравнивает Пушкина с конём, а поясняет причину операции.

Повезло, что камердинер Пушкина в ту ночь бегал за доктором, и не за одним. Обошёл три адреса — все отказались. Слуга больше искать не стал, убедившись, что Алексей справляется. Через сутки пришёл Карл Задлер и почти одновременно с ним врач-акушер Шольц. К чему там нужен был акушер, я сначала не понял. Лёшка объяснил, что этот доктор, оказывается, Дантеса смотрел, а позже решил проведать и противника.

Оба доктора замечаний в методах лечения не сделали. Это потом, спустя две недели, другие доктора подняли крик.

— Чтоб я ещё кого-то взялся лечить! — возмущался Алексей, убирая подальше ценный чемоданчик с инструментами.

Вообще-то действительно приходили какие-то болезные. Вначале было не до них (у нас выставка), а после я велел всех гнать взашей. В Петербурге хватает докторов, имеющих необходимые документы.

Повезло, что реально дело до судебного разбирательства не дошло. Пушкин кому-то прошение написал, супруга его, с императорской семьёй знакомая, замолвила словечко. Алексей ещё выпросил расписку от Пушкина, что тот никаких претензий не имеет, и к ней дополнительно черновик каких-то стихов. Предполагаю, что это он взял для своих вероятных потомков. Другой пользы от этих бумаг я не видел.

Кроме прошения Пушкина, сработали гневные статьи в газетах. Результатом стал очередной всплеск интереса к «Флибустьерам». Мы стали модными, обсуждаемыми, и не из-за самого полотна. Консервативные взгляды в искусстве не так-то просто изменить. Зато у нас имелось много чего другого. Новые пигменты — это не только краски, это открытия в области химии. И между прочим, все они принадлежат России. По идее, учёные должны гордиться, что в их рядах появились мы. Особой гордости я не заметил, но популярность точно возросла.

— У нас ещё гигиенические наборы, — не забывал вставлять по любому поводу Куроедов. — А вы в курсе, что липовый цвет жар снижает, воспаления лечит, а ещё замедляет старение и улучшает цвет лица? Наши сборы трав сам святой старец Самарский освятил!

— Во заливает! — искренне восхищался Алексей.

— Чистая правда. И травы есть, и отец Нестор к ним в комплекте.

— Думаешь, поедут в нашу глушь покупать? — усомнился друг. — Те же липы и здесь растут.

— Расти-то они растут, но «святого старца» нет.

— Может и сработать, — задумчиво почесал Лёшка подбородок. — Жаль, что мы со спичками пролетели.

— Ничего, через годик нагрянем с плэнерными пейзажами. Или что ты там собирался популяризировать? Тогда уже и спички активно разрекламируем, а пока не спеша продадим то, что имеем. Может, и медицинский справочник успеем напечатать.

— За справочник эти доктора побьют нас палками, — буркнул Лёшка в ответ. — Ты просто не слышал, как они дружно утверждали, что раз микробы маленькие, то не стоит такой мелочи опасаться.

— Напечатаем книгу, отдадим в продажу перед отъездом и рванём побыстрее домой, — усмехнулся я. — Пусть догоняют.

На самом деле с отъездом мы уже никуда не спешили. До того как вскроется лёд на Волге, не успевали стопроцентно. Значит, и не стоит торопиться. Главное, вернуться до середины мая, до Лизиных родов. Дело такое деликатное, но в случае проблем Алексею я доверяю больше, чем местным повитухам.

Он хоть и уверял, что ни в жизнь больше никого лечить не будет, но в очередной раз пришлось доставать обратно хирургические инструменты. А позвали его к очередному дуэлянту. Казалось бы, какое нам до него дело? Никакого, но этим раненым оказался Пётр Петрович Галкин — наш Петя.

— Может, пусть помрёт, и дело с концом? — вяло предложил Лёшка.

— Не уверен, что наследовать будет Лиза. Там стервятников из родни хватает, а выкупать поместье у нас денег не хватит.

В общем, к Пете отправились мы вместе. Посыльный на извозчике специально ждал, уверенный, что господа последуют к болезному незамедлительно.

— Что у них за дурацкая привычка под вечер стреляться?! — возмущался друг. — Не видно же ничего.

— Так они с расстояния пятнадцати-двадцати шагов стреляются. Трудно промазать. Не зря в Европе называют русские дуэли убийствами.

— Я бы и стрельбу с тридцати метров назвал убийством. Кроме той, когда дуэлянты спиной друг к другу поворачиваются и стреляют вслепую.

— Прикольно, — согласился я.

На эту тему и вообще по дуэльному кодексу я уже просветился. Единых правил в это время не существовало, но какие-то общие положения действовали. Стрельба вслепую через плечо забавно должна смотреться. Главное, секундантам под шальную пулю не попасть.

На самом деле я совершенно не понимал всех этих дуэлянтов. К примеру, у них считалось, что если человек опоздал прибыть минут на десять, то противоположная сторона считала того, кто пришёл не вовремя, уклонившимся от боя и, соответственно, опозоренным. Во идиоты! Как жить-то с таким позором, как жить?!

И это ещё официальная власть активно борется и притесняет дуэлянтов. Кого-то лишают чинов, кого-то ссылают на Кавказ или в Сибирь.

Я задался вопросом, почему всё равно так много дуэлянтов? Оказывается, по той причине, что если кто-то и знает, то не бежит докладывать. Особенно если в глубинке парочка юнцов постреляла друг в друга без ранений. Власти спускали такие инциденты на тормозах.

Видов дуэлей сейчас великое множество. Только на пистолетах около десятка. Как это дело можно разнообразить? Поверьте мне, фантазия дураков безгранична. Тот вид дуэли, который использовал Пушкин, называется «На благородном расстоянии». Секунданты Пушкина и Дантеса договорились, что противники должны подойти к барьерам, отмеченным лежащими на снегу шинелями, и только после этого выстрелить. Смысла таких манёвров я не понял. Это чтобы заранее нервы пощекотать? Двигаться с поднятой рукой, держа пистолет, не самое лучшее дело для прицельной стрельбы. Хотя, возможно, на это и рассчитывают.

Имеется похожий поединок. Называется «Дуэль на параллельных линиях». Это когда противники встают напротив друг друга и идут навстречу, сокращая расстояние. Стрелять можно в любое время. Понятно, что чем ближе противник, тем больше вероятность попасть в цель.

Из экстремальных дуэлей можно выделить ту, когда из двух пистолетов заряжается один. Затем его нужно приставить к своему лбу или ко лбу противника. Удобно. Не промахнёшься, один из соперников точно труп.

По этому поводу Лёшка одну байку вспомнил. Якобы Александр Дюма один раз участвовал в дуэли, где участники тянули жребий и проигравший должен был застрелиться. Жребий достался Дюма, который удалился в соседнюю комнату. Раздался выстрел, а потом Дюма вернулся к участникам со словами: «Я стрелял, но промахнулся».

Есть ещё одна «красивая» стрельба идиотов, называемая «Дуэль в могиле». Я когда в первый раз услышал, то подумал, что соперники заранее яму копают, чтобы далеко не ходить. А что? Удобно. Пострелялись, секунданты закопали, и дело с концом.

На самом деле «Дуэль в могиле» предполагает маленькое расстояние между противникам — не более десяти шагов. Поскольку трудно промахнуться, то, как правило, ранения точно обеспечены.

Секунданты обязательно договариваются, как будут стреляться: «до результата», «до ранения» или просто на выстрел. Обычно после выстрела, даже если никто не попал, дуэль завершается. Но бывают случаи, когда один из дуэлянтов точно решил смыть оскорбление кровью, и тогда пистолеты заряжают повторно.

— Приехали, — прервал мои воспоминания Лёшка.

Действительно, мы уже были возле дома, где проживал Петя. Послушаем из первых уст, как его угораздило получить ранение.

Глава 6

Петя был плох. Пуля чиркнула по лобной части головы, кость не пробила, но крови вылилось много. Опять же проблема этого времени, когда после дуэли не оказывается первая помощь пострадавшему. Конечно, я в какой-то степени понимаю местных докторов, которым не хочется через день мотаться с дуэлянтами, коих в столице множество, к тому же это незаконно. И почему-то секунданты не оказывают даже элементарной помощи.

Пете замотали голову тряпицей сомнительной чистоты, и кровью залило всё лицо. Слуга уверял, что, когда принесли господина, он еще отдавал распоряжения, велел потуже голову ему замотать. Вообще-то идея позвать кого-то на помощь шла от слуги. Он отправил посыльного вовсе не за Алексеем, а за мной, припомнив, что мы родственники. Мы же, услышав, что господин стрелялся, дружно поспешили на выручку.

— Крови много потерял, потому без сознания, — прокомментировал Лёшка и тут же пошутил: — Мозг не задет, было бы что тут задевать.

— Точно выживет? — волновался я.

— В большей степени это рассечение и ушиб. Слуга сказал, что, когда помощники приволокли Петю, его тошнило. Сотрясение присутствует.

— Бровь сильно задело, — разглядывал я то, что открылось, когда Лёшка убрал тряпицу. — Странно так.

— Дёрнул головой скорее всего. Резко вверх подбородок. Предположу, что после своего выстрела так вскинулся.

— Это его и спасло.

— Где там слуга с водой? — обернулся Алексей.

— Пойду потороплю. Тебе же ещё кипячёная вода для физраствора понадобится.

Пользуясь тем, что пациент без сознания, Алексей быстро прочистил рану и начал зашивать, ворча под нос, что не рассчитывал оказывать кому-то помощь в ближайшее время. Стерильность инструмента и ниток сомнительная.

— Польём антибиотиком, уколы поставишь, — убеждал я, что инфекции не стоит опасаться.

— Повезло, глаз уцелел, — рассматривал друг рану. — Видишь, небольшой скол.

Не знаю, как это правильно называется, но верхняя часть надглазничной части действительно имела выщербинку. Пуля чиркнула и улетела дальше, не попав внутрь черепа.

— Шрам большой останется, — заметил я.

— Да и по хрену, — отозвался Лёшка. — Лучше зафиксируй Петю простынёй, кажется, он приходит в себя. И парочку свечей поставить не помешает. Плохо видно, что там.

Петя действительно что-то замычал, заворочался.

— Не хотел новокаин тратить, а придётся, — тяжело вздохнул друг, доставая препарат.

— Лежи, не шевелись, — шикнул я на Петю и поспешил сделать фиксацию простынёй поперёк тела.

— Лицо бы от крови чуть отмыть, — озадаченно разглядывал Алексей «фронт работы». — Попробую это сделать, пока укол ещё не подействовал.

— За шиворот натечёт, — озадачился я выполнением задачи. — Так-то он весь в крови, но постель не хотелось бы испачкать.

Слугу, которого мы выставили за дверь, пришлось вернуть. Совместными усилиями напихали под голову раненому тряпок, стащили сюртук. Вдруг получится вещь очистить? Рубашка точно была на выброс. Как я понял из пояснений слуги (он у секунданта узнал), стрелялся Петя в одной рубашке (и пофиг, что февраль месяц). Именно её больше всего и залило кровью, а сюртук заботливый секундант уже после надел, плюс шинель сверху, и в таком виде Петю доставили домой. На этом свою миссию секундант посчитал выполненной и шустро смотался из квартиры, предоставив слуге заниматься раненым.

— Лёша, — разлепил губы Пётр, — что со мной?

— Жить будешь, дуэлянт недоделанный. Не крутись, я швы накладываю.

— Попить бы.

— Как закончу, тогда и напою.

— Голова болит? — подключился я к расспросам и тут же понял всю глупость вопроса. Как этой голове не болеть, когда она пулю притормозила.

— Гера, — растянул губы в улыбке Петя.

Он меня до этого не видел, так как я стоял за изголовьем кровати.

— Как вы тут, мальчики, без меня освоились? — продолжил Петя.

— Головой тронулся, — поставил Алексей диагноз, не отвлекаясь от своего дела.

— А я, видите, смог. Перенос сознания осуществил.

— Чего-о-о? — оторопел я, попутно сообразив, что Петя никогда не называл меня Герой, не допускал панибратских обращений.

— Внучок, — подтвердил мою догадку «Петя».

— Дед? — осторожно уточнил я. — И как тебе удалось?

— Нашёл могилу парня, погибшего после дуэли, и решил занять его тело.

— Ерунда какая-то, — пробормотал Алексей, завязывая очередной узелок. — Ты бы сдох без моей помощи.

— Так могилка была на кладбище возле Перовки. Я всё правильно рассчитал. Вы успели меня спасти, а в тело здорового человека я бы не смог переместиться.

— Хм… дед… хм. Мы вообще-то в Петербурге, и ты тоже. Это не та реальность, куда ты хотел попасть.

— Да? — как-то вяло отозвался дед. — Главное, что попал. Выживу?

— Куда ты денешься, — ответил Алексей, заканчивая с шитьём.

Дед в образе Пети вскоре заснул. Крови он потерял порядочно, плюс стресс и до кучи перенос сознания. Капельницу Лёшка ставил уже бессознательному телу. Я же вызвался помочь, ликвидируя следы ранения. Рубашку безжалостно распорол и снял, окровавленные тряпки кинул в коридор. Не знаю, что с ними слуга сделает. Может, тоже в мусор отправит.

Сапоги с раненого никто так и не стащил. Пришлось мне этим тоже заняться. Петя всегда был немного неряха. Амбре от портянок исходило такое, что у меня глаза заслезились.

— Завтра его отмоем, — оценил мою реакцию Алексей. — Поищи место, где тебе поспать, я здесь подежурю.

Наблюдать за «Петей» Алексей остался и на следующий день, а я уехал. Демонстрировать полотно «Флибустьеры» будем до тех пор, пока идёт поток посетителей. Или пока его не купят. Но покупателей не наблюдалось. С компаньонами мы уже обсуждали, куда деть картину. Тащить обратно с собой — не вариант. Нужно оставлять в столице. Я бы её и университету подарил при условии, что примут такой подарочек.

Правда, это я такой щедрый. Куроедов имел совсем иное мнение. Удивительно, как в нём сочетались транжирство на различные увеселения и способность зарабатывать деньги. Если бы не это, он бы давно разорился. В общем, я надеялся, что Ксенофонт Данилович картину не просто пристроит, а за деньги. Краски свои он все продал, с каким-то купцом подписал договор от своего и моего имени на совместное предприятие по производству пурпурного красителя.

Насчёт предприятия я, конечно, преувеличил. Будет какой-то сарай, где с десяток мужиков начнут «химичить». Главное, что мы денег совсем не вкладывали. Эту составляющую нового бизнеса брал на себя купец.

Художников отчего-то не особо впечатлили новые цвета. Краски раскупили отнюдь не студенты, а какие-то профессора и иностранцы. Предположу, что будут оценивать, критиковать или пробовать повторить наши наработки. Меня это как-то не волновало. Лёшка изначально ставил цель прославиться. Её мы выполнили процентов на восемьдесят. А получение прибыли — это совсем другой процесс. Одной моей лаборатории в поместье будет явно недостаточно.

Разорваться по всем направлениям нам физически невозможно. Безусловно, Куроедов взял на себя часть хлопот. Термометры уже изготовил (не сам конечно). Ртутные градусники для тела были немного великоваты в моём понимании, я к другим размерам привык, но свою функцию они исправно выполняли. По крайней мере всё наше окружение уже было в курсе, что нормальная температура тела 36,6 градусов. Пробный вариант Куроедов три дня назад приносил.

Не успел я обдумать эту мысль, как меня на подступах к залу с «Флибустьерами» остановил секретарь ректора.

— Господин Титов, это возмутительно! — начал он. — Вы превратили наше учебное заведение в базар!

— Почему в базар? — не понял я, и меня тут же просветили.

— Ректор закрыл глаза на то, что вы торгуете красками, но это уже вышло за грани приличия.

Чтобы понять, о чём именно идёт речь, я поспешил войти в зал. Собственно, те самые градусники Куроедов и рекламировал.

— Наглая клевета! — в свою очередь возмутился Куроедов. — Я демонстрирую, а приобрести измерительный прибор для тела можно в аптеках Вебера и мусью Лужже. По десять рубликов, — не забыл добавить наш коммерсант.

— Ксенофонт Данилович, если руководство университета против, то лучше убрать э… экспонаты, — сообщил я. — А я в газеты статьи напишу.

— Напишите, Георгий Павлович, обязательно напишите, — обиженно поджал губы Куроедов. — И про то, как просвещённые люди не понимают сути научных достижений.

Себя наш сосед давно отнёс к светилам науки. Года два как пребывает на этом Олимпе. Пока никто не пытался это заявление оспорить, и чувствую, не скоро найдутся оппоненты.

Градусник со стола, где раньше демонстрировались «Куроедовские краски», мы убрали, но ситуация уже привлекла тех посетителей, кто пришёл с утра. Не иначе студенты-прогульщики. Мы с молодёжи за посещение брали всего по две копейки. Вполне разумная плата для этой братии. Группа парней в возрасте до двадцати лет не пропустила небольшой скандал и заинтересовалась сутью конфликта.

Вот уж ни за что не поверю в такое совпадение, что градусники и студенты Императорской медико-хирургической академии появились в одном месте совершенно случайно. Вернее в то, что студенты сами пришли, я верю. А упаковку градусников в коробочках на продажу Ксенофонт Данилович мне ещё пару дней назад обещал продемонстрировать. Наверняка вчера получил заказ и развёз его по аптекам для широкой публики. Но мы с Лёшкой дома не ночевали (деда спасали), а Куроедову, как обычно, прихвастнуть захотелось, вот и взял с собой образцы. И тут такая оказия!

— Вы в курсе, что животные бывают теплокровными и холоднокровными? — начал импровизированную лекцию Куроедов. — Человек хоть и не животное, но тоже теплокровный, его средняя температура колеблется от 36 до 37 градусов. Это считается нормальным. Люди погибают при температуре тела 26,5 градусов. Температура выше 37,2 показывает воспалительные процессы в организме.

Тут же на голову слушателей была вывалена вся информация о температуре тела. Куроедов лично замерял и с гордостью сообщил, что в анусе 37,7 считается нормальной. В идеале лучше мерить в подмышечной впадине, так как во рту температура тоже чуть выше 37. Интересно, он опыты орально ставил после замера в анусе?

Будущие медики позабыли зачем вообще сюда пришли и слушали открыв рты. К ним присоединились посетители, пришедшие позже. Даже стали возражать, заметив, что на улице морозно, но никто не помер от переохлаждения. Куроедов стал пояснять почему так.

Я решил, что и без меня здесь всем весело, и действительно отправился писать статью. Пристрою в два-три столичных издания. Для этого изъял у Куроедова один образец градусника на случай, если художники из газет захотят изобразить новый прибор.

Куроедов ещё и спиртовые термометры должен был заказать. Не успел у него расспросить подробностей. Эти термометры планировали пустить в продажу в качестве «увеселения для любознательных людей», что означало замер температуры внутри помещения и на улице. Вообще-то совсем новаторством изобретение градусников не являлось. Ими пользовались люди, близкие к науке. А для повседневного применения обычным людям градусники были не нужны. Куроедов решил исправить эту досадную оплошность, заодно и заработать.

Алексей домой не вернулся, но я не особо переживал. Дед всегда был с Лёшкой на одной волне. Главное, что теперь за поместье Лизиного родственника не придется переживать. В наших рядах появился ещё один единомышленник, на которого можно спихнуть часть проблем. Кажется, это была идея деда — изготовление музыкальных инструментов. Озадачим его этим делом. Но в свете последних событий медицинские приборы тоже будут весьма востребованными.

Удивительно конечно, как деду удалось перекинуть своё сознание. Позже расспрошу, хотя технические детали меня несильно волновали. Я давно смирился с этой «фантастикой». Дед лишь использовал один из приёмов перемещения во времени.

Пока же для меня более актуально просвещение народа, что имеются устройства для измерения человеческого тела. Мы в качестве авторитетов и экспертов выступать не могли. По этой причине я начал свой текст словами: «Ещё во времена Гиппократа…» В результате больше половины статьи составляли откровенная отсебятина и ссылки на придуманные факты и исследования древних. Из реального — наш градусник с ртутной основой, позволяющий измерить десятые доли градуса Цельсия. К слову, Цельсию я тоже внимание уделил, тут уж точно ни у кого вопросов не возникнет.

До конца дня занимался тем, что развозил статьи. В «Военно-медицинский журнал» текст взяли, но предупредили, что издание выходит два раза в месяц и моя статья увидит свет не раньше середины марта. Примерно то же самое сказали в «Журнале Министерства народного просвещения». Специализирующихся на медицинской тематике газет в столице не имелось, потому пристроил одну статью в «Санкт-Петербургские ведомости». К тому же редактор у нас здесь знакомый, не зря мы его «прикармливали» последние три года.

Он вначале решил, что я пришёл по поводу «Флибустьеров». Похвастался, сколько писем пришло на адрес газеты. Мнения были разные, но главное, что о нас в Петербурге говорили.

— Глядишь, и император заинтересуется, — оптимистично заверил меня редактор.

Всё может быть. По слухам, государь газетки по утрам читает. Предположу, что не все, а только те, что ему помощники подсунут. В любом случае перед нами не стояла цель привлечь внимание императора. Разве что Куроедов был бы не против, но ему и без этого хватит тем для разговоров.

Алексей вернулся домой в субботу. Привёз «Петю». Судя по сверкающим глазам, дед его вдохновил на новые подвиги. Тут еще нарисовался Куроедов с новостью, что его (!), не меня или Алексея, пригласили прочитать лекцию на кафедре оперативной хирургии.

— Эммм… — только и смог я произнести.

— Если Ксенофонта Даниловича поднатаскать в терминах, показать приёмы… — стал размышлять вслух Алексей.

— То он отбрешется, — продолжил я.

— Друзья, меня попросили прочитать лекцию о вирусах и микробах, — успокоил нас Куроедов.

— Тогда вообще всё отлично! — обрадовался я.

Наш главный сплетник и балагур имел уникальную по своим свойствам память. А как ещё иначе разносить сплетни? Куроедов действительно легко запоминал информацию, которую слышал. К тому же я был уверен, что на данный момент знаний соседа в области инфекционных заболеваний, тех же вирусов и бактерий больше, чем у кого-либо. Так что порепетируем и отправим лекцию читать. Подстраховать, конечно, не помешает. Будем с Лёшкой ассистентов изображать.

— Ксенофонт Данилович, давайте сделаем основной упор на холеру. Вы, как переживший эту болезнь, сможете лучше всех рассказать о симптомах, — начал я готовить Куроедова к лекции.

Говорить о любимом здоровье сосед любил и, подкрутив ус, расплылся в довольной улыбке.

— Мне в Главной аптеке обещали продать микроскоп с ахро… архинетическими линзами, — прихвастнул Куроедов. — Я его заказал сразу, как мы прибыли в столицу. На днях доставят из Берлина от фирмы «Пистор и Шик». Покажу студентам на лекции для наглядности.

— Что там за «охрененные» линзы? — тихо уточнил я у Лёшки.

— Может, ахроматические, то есть бесцветные?

— Нужно с Куроедовым отрепетировать это слово, чтобы не опозорился, — пробормотал я, продолжая слушать распушившего хвост соседа.

Он уже запланировал продемонстрировать сперматозоиды под микроскопом и выспрашивал у Лёшки, как дольше сохранить столь специфичный материал.

— Пожалуй, это ближе к кафедре гинекологии, — вмешался я. — Мы сделаем упор на вирусы и вакцины. Можно напомнить студентам, как важна гигиена полости рта. Ваши исследования по чистке зубов будут в тему.

— Точно! — хлопнул себя по лбу Куроедов. — Я зубной порошок ещё не весь продал.

— Бизнесмен, — одобрительно покивал головой Алексей и оставил меня заниматься дальше с помещиком.

Вещи деда и его самого перевезли к нам на квартиру, слугу Алексей рассчитал. Нужно было изолировать «Петю» от тех, кто его хорошо знал. На потерю памяти мы решили не ссылаться. У Петра Петровича Галкина во владении несколько деревень. Не хотелось, чтобы его признали недееспособным и какие-нибудь дальние родственники прихватили наследство Похвистневых.

Дед заверил, что и сам никуда не собирается ходить. Разве что один раз посетить выставку. Лёшка ему все уши прожужжал по поводу «Флибустьеров». Несмотря на критику, порой не всегда лестную, картину оценили. Кто-то из графов заказал Тыранову свой портрет. И наш художник теперь пребывал в размышлениях. Вдруг не успеет до отъезда?

— Приедешь потом, — не увидел я проблемы. — Работай спокойно в столице, пока имеется такая возможность.

Куроедову вообще было всё равно. Я же говорю, что он личность неординарная. Просто в своё время не получил нужного образования, а так-то мозги у него неплохо варят. Он даже без подсказки сообразил, что полотно такого размера и с такой подачей станет отличным рекламным трюком, но зарабатывать в будущем Ксенофонт Данилович собирался на чем угодно, но не на живописи.

За лекцию в медицинской академии умудрился сто рублей спросить! Я бы не додумался. Понёс бы «просвещение в массы» совершенно бесплатно. Так что и мне было чему поучиться у помещика. Главное, чтобы он не разоблачил «Петю».

Пока же дед большую часть времени лежал с повязкой на голове, жаловался на лёгкое недомогание и не вмешивался в наши дела, но я-то его хорошо знаю. Ещё развернётся.

Глава 7

Лекция в Императорской медико-хирургической академии была назначена на пятое марта. День выходной, но все желающие могли прийти и послушать. Как я и предполагал, в зал набилось столько народу, что все с трудом вместились. Всего в академии училось человек двести пятьдесят. Примерно половина пришла на нашу лекцию, предположу, что не для получения знаний, а на развлечение. Не только сидячие места были заняты, но и в проходе стояли студенты. Да и в дверях толпились те, кому не хватило места в зале.

Первые два ряда были оккупированы солидными мужчинами. Профессора и кто-то ещё из уважаемых членов общества. Пока я Куроедова готовил, немного поспрашивал народ и узнал, что ещё до войны с Наполеоном основной контингент студентов этой академии состоял из бывших выпускников семинарий. Потом они отучились, получили опыт, звания и стали профессорами этого учебного заведения.

С трудом я представлял, как знания, полученные в семинарии могут сочетаться с хирургией. Впрочем, сейчас лечение словом Божьим считали вполне приемлемым. По этой причине у меня имелись определенные опасения, и перед началом лекции я вышел с приветственной речью.

— Господа, прошу вашего внимания. Очень надеюсь, что здесь собрались просвещённые люди Петербурга. Интеллигентные и воспитанные, которые не станут прерывать лектора. Убедительно прошу вас дослушать господина Куроедова и после задать вопросы. Сейчас мой помощник раздаст по рядам листы с карандашами. Если у вас возникнут вопросы, запишите их. После мы обязательно устроим дискуссию и всё обсудим.

Сказал я это по той причине, что опыта столь масштабных публичных выступлений у Куроедова не было. Вдруг разнервничается и забудет текст, если его остановят. А листочки (их не так много, десятка три) отвлекут особо рьяных.

Волновался ли Куроедов перед лекцией? Ничего подобного! Вернее, да, волновался, перебирая сюртуки и вздыхая, что подлец портной не успел построить новый костюм. В результате помещик решил надеть свой военный мундир, предусмотрительно взятый в Петербург. Я это дело одобрил. К чему гоняться за столичной модой? Лучше уж продемонстрировать собравшимся, что Ксенофонт Данилович человек военный, типа не совсем дурак из провинции.

Лёшка пошёл по рядам, раздавая листки, я поправил графин с водой, стакан, микроскоп (зачем он нужен, так и не понял) и махнул рукой слуге, чтобы тот открыл вторую дверь для Ксенофонта Даниловича. Подиум и стол лектора были удачно отгорожены невысоким заборчиком. Эта зона имела свой отдельный выход специально для выступающего перед публикой. Честно скажу, что резной заборчик меня немного озадачил. Это от особо буйных студентов заграждение или декоративный элемент? В нашей ситуации вещь полезная, отчего-то я не верил, что слушатели последуют моей просьбе, не станут перебивать лектора и не будут рваться выступать.

Как оказалось, зря я предупреждал публику. Вставить слово никто бы просто не успел. Заученный текст отскакивал от зубов Куроедова практически без пауз. Кто-то из профессоров только открывал рот, чтобы возмутиться, но тут же сыпались примеры, подтверждающие теорию. Я любезно показывал картинки, иллюстрируя слова Куроедова, а Лёшка бдительно следил, чтобы зрители не шумели, гневно сверкая глазами на выскочек.

Управился Куроедов минут за сорок. Поверьте мне, это была не пустая болтовня, а действительно ценные сведения. Порой даже слишком революционные для этого времени.

— Переходим к прениям, — озвучил я вторую часть.

Что тут началось! В шквале криков и ора вообще трудно было понять, кто и про что спрашивает. Народ потрясал листками, где успел записать вопросы, вскакивал с мест, пытаясь выбраться из рядов и занять место лектора. Таких особо буйных отгонял Лёшка. Молодёжь явно пребывала в восторге, хотела что-то добавить и высказаться, а профессора, напротив, так были возмущены, что из-за крика я не мог понять, чем конкретно недовольны светила науки. Куроедов же подкручивал усы и явно кайфовал от такой популярности.

Очерёдность вопросов установили сами профессора, когда один из них поднялся на подиум, шум стих сам собой.

— Уважаемый лектор, вы заверяете почетную публику в том, что бактерия Vibrio cholerae заражает человека фекально-орально и при этом может перемещаться самостоятельно. И как эти ваши бактерии месяцами могут жить в почве или в воде? — с сарказмом в голосе спросил пожилой мужчина.

— О! — обрадовался Куроедов вопросу, на который точно знал ответ.

Мы договаривались, что отвечать в основном будет Алексей, но в этом случае Куроедову равных не было.

— Обратите внимание, господа, на сей прибор, которым можно измерить температуру, — выудил он градусник. — Лучше всего бактерии холеры чувствуют себя при температуре 36-37 градусов. Как известно, температура тела…

Что забавно, никто из присутствующих не усомнился в наличии вирусов и микробов, отчего-то безоговорочно поверив, что в микроскоп можно это всё при должном усердии разглядеть. Шум и спор был вызван тем, что Куроедов описывал, как эта «мелочь» действовала на организм человека.

Дошла очередь и до Алексея.

— Господа, многие из вас воевали с Наполеоном, лечили раненых в полевых условиях...

Принимать и понимать очевидное доктора никак не хотели! Для меня это стало настоящим шоком. Я, конечно, раньше читал литературу про то, как в прошлом с трудом вводились элементарные гигиенические нормы. Но чтобы вот так откровенно и агрессивно отрицать очевидное, это было выше моего понимания.

— Бактерии играют важную роль в круговороте веществ в природе, — взялся я дополнять ответ Алексея.

— Это какой-такой круговорот?! — выкрикнул один из профессоров, пользуясь тем, что на тишине в зале во время прений я не настаивал.

«Ля! А ведь они могут и этого не знать!» — пришло мне в голову. Лёшка тоже сообразил и быстро перехватил ответ. Далее он кратко описал, как все организмы и растения после смерти пожирают бактерии. Что не будь этого процесса, мы бы давно утонули под горами трупов и мусора. Ну и как обычно, Алексей дал развернутый ответ в духе триллера с элементами постапокалипсиса.

В зале воцарилась такая тишина, что было слышно шебуршание мышей где-то под подиумом. При описании вероятных зомби я начал ненавязчиво подёргивать друга за рукав. На меня первым шикнул Куроедов, его поддержали студенты. Профессора хлопали глазами, стараясь уместить у себя в головах теперь уж точно откровенную чушь. Но Лёшка не был бы самим собой, если бы плавно не вырулил на основную тему лекции, завершив свою речь перечислением кисломолочной продукцией, получаемой при помощи полезных бактерий, и намекнув на то, что и лекарства можно создать при помощи бактерий.

— Ещё древние греки исследовали немицелиальные бактерии. Позже их знания были утрачены. Египтяне и греки использовали плесень для лечения инфекций. Стоит обратить внимание на опыт древних учёных…

Постепенно публика успокаивалась. Вопросы продолжали сыпаться, но стали более конструктивными. Присутствующий в зале профессор Буяльский стал расспрашивать о Пушкине и операции в таком сложном месте, как брюшная полость. Хирурги разом позабыли о бактериях и вирусах. Их интересовал риск проведённой операций. Естественно, Алексею задали вопрос, что именно он использовал для обезболивания. В зале снова стихло. Мой друг запнулся всего на пару секунд и выдал версию о препарате из Америки, которого, к сожалению, совсем не осталось, и продолжил отвечать на другие вопросы.

Скрывать сложность и опасность извлечения пули Лёшка не стал. Перечислил основные проблемы: проникновение микробов и недостаточную стерильность всего, что сопутствовало операции, начиная от неподходящего помещения и заканчивая инструментом. Вспомнил Лёшка и известный анекдотический случай, произошедший в Англии.

Два джентльмена повздорили и, как водится, вызвали друг друга на дуэль. Одним из дуэлянтов был граф Генри Барри, а второй Хамфри Ховарт – член британского парламента (в прошлом военный врач). Ховарт, памятуя о том, что при ранении инфекции возникают в организме в том числе из-за грязной одежды, проникающей в тело вместе с пулей, предстал перед оппонентом в чем мать родила. Генри Барри, аристократ до кончиков пальцев, был невероятно смущён зрелищем голого мужчины и отменил дуэль. В итоге оба джентльмена остались живы. Правда, потом злопыхатели болтали, что Хамфри просто напился до потери памяти и плохо соображал.

Лекция о заражении и стерильности продолжилась. Мне казалось, что Алексей говорит элементарные вещи, а его перебивали, уточняли, спорили.

— Почему нужно кипятить инструмент, почему не менее получаса? Что это за стерильность такая?

— Где это видано! Инструменты, они же из железа, заржавеют из-за постоянного пребывания в горячем.

Дезинфекция, мытьё, стерилизация, в том числе холодным методом — удивительно, но всё это было в новинку. И раз уж мы затронули эту тему, то перешли к антисептикам. Народ в зале выданные листки стал использовать для конспектирования. А ведь многое уже известно и доступно, как тот же спирт или борная кислота. Йод открыт в 1811 году. Хирурги не использовали его в медицине. Даже простую соду и ту игнорировали.

Завершилась лекция около пяти вечера. Куроедов к этому времени вылакал всю воду из графина, Лешка охрип, да и я с трудом держался на ногах.

Нас отпустили не сразу. Многие студенты пытались пробиться поближе и пожать руки, говорили что-то ободряющее, приглашали куда-то. Я уже не слушал, мечтал вернуться домой. Нужно ускорить выпуск справочника. Притомился я говорить столько часов подряд. Пусть читают и присылают свои возмущения в письменном виде. Читать не буду, а то никаких нервов не хватит.

К тому же не думаю, что нас стали бы слушать и приглашать выступить, не будь до этого своеобразной рекламной компании. Пушкин выжил и шёл на поправку. Ходили слухи, что государь отправит его не то в Сибирь, не то в Крым. Про семью ничего не слышно. А вот Дантес уже убыл во Францию, в пребывании в России ему отказано. Сделал ли Алексей Наталью Гончарову более счастливой, сложно сказать. У семьи огромный долг. Если в другой реальности вдове Пушкина помог сам император, то сейчас им придётся решать денежные проблемы самостоятельно. Хорошо, что материально помогать любимому поэту Алексей не рвался. Так-то он фанат Пушкина и автограф взял, но всё в разумных пределах.

У нас в планах наладить выпуск фанеры, для получения прибыли там не обойтись без серьёзных вложений. Удачно, что теперь не нужно выкупать имение Похвистневых.

Примерно через неделю дед уже спокойно заменял нас на выставке. Правда, поток посетителей почти иссяк. Алексей утверждал, что не более двух десятков за день приходило. Я на «Флибустьеров» не отвлекался. Мы с Куроедовым до отъезда собирались выпустить медицинский справочник. Половину (до буквы «Т») уже отдали в набор. Думаю, позже сделаем более подробный. Пока и этого хватит с лихвой, чтобы на нас обрушилась критика.

Вообще-то я надеялся, что умные люди оценят, кто-то решит проверить, кто-то найдет пути лечения заболеваний, на которые мы намекали. Справочник нужен хотя бы по той причине, что он систематизировал болезни. Куроедов умудрился найти у себя симптомы более половины из перечисленного, даже признаки беременности с удивлением обнаружил. Лёшка ржал, но объяснял, что это нормально. Будущие медики и в наше время похоже себя вели.

Куроедов не доктор, зато много чего уже изучил, постепенно отсортирует «лишние» болячки. Главное, человек занят нужным и полезным делом. Глядишь, появится в Петербурге новая мода измерять температуру тела, а после сравнивать симптомы по нашему справочнику, в котором, между прочим, писалось, что клизмы и пускание крови полезны в очень редких случаях.

Опять же доктора начнут спорить. Ладно там наши, все эти новомодные, иностранные медики ни во что не ставят достижения русской науки. В очередной раз я повторил Куроедову, что после того как мы напечатаем справочник, передадим торговцу сотен пять экземпляров (деньги все сразу не станем просить), а сами шустро уедем домой. Всех критиков будем встречать на своей земле и выпускать старца Самарского для защиты собственного мнения.

Насчёт картины почти договорились с Императорской медико-хирургической академией. Пусть не по профилю, но нас в этой академии почти полюбили. К тому же денег за полотно мы решили не брать. На самом деле я таких странных коммерческих проектов не одобрял, но возражать не стал, согласившись, что следующие наши дела в столице пройдут более успешно.

Чтобы ускорить отъезд, Лёшка взялся помогать в написании справочника. Деда к этому мы привлечь не могли по той причине, что Куроедов не помнил за Петей подобного кругозора. Пусть постепенно привыкает к мысли, что Пётр Петрович резко поумнел. Дед продолжал скучать возле картины, с нетерпением ожидая убытия домой.

И вдруг в один из дней с самого утра прибежал посыльный с запиской от Петра Петровича срочно прибыть на выставку.

— Нам вдвоём или еще Куроедова брать? — не понял Алексей.

— Берём и его. Там что-то случилось, — разволновался я странным посланием.

Разоблачения деда мы не опасались. Его поведение всегда можно списать на потерю памяти после контузии, но посыльный уверял, что дело секретное. По пути до университета мне в голову приходили различные мысли. Но я и представить не мог, что нас ожидает.

Дед с утра занял свой пост. Сторож открыл зал, пропустил нашего родственника. Тут же следом подошёл истопник. Он-то и обнаружил за полотном тело мёртвого Тыранова. От двери его сразу не увидели. Картина у нас стояла на специальной подставке и перекрывала обзор на часть помещения.

К тому времени как мы приехали, праздной публики и служивых людей скопилось в коридоре с полсотни. С большим трудом нам удалось протиснуться в зал и выслушать из первых уст, что именно случилось.

Понятия не имею, как проходит расследование преступлений в это время, но мертвец всё еще лежал в зале и его не спешили уносить. Дед что-то рассказывал парочке людей в мундирах. Подойдя ближе, мы услышали, что это импровизированная лекция на тему того, как определить время смерти.

— Фигня, — заметил Алексей, пользуясь тем, что Куроедов ринулся лично проверять мертвеца. — Даже в наше время с таблицами и опытом в криминалистике эксперты не считали данный метод надёжным. Это только в телесериалах следователь спрашивал, а патологоанатом бодро отвечал, озвучивая вероятный промежуток времени смерти.

— Там же вроде как учитывается постепенное понижение температуры трупа, — встал я на защиту метода измерения температуры. У нас и градусники имеются если что.

— Посмертное охлаждение очень ненадёжный фактор, и Андрей Игоревич в курсе, — намекнул друг на знания деда. — Не понимаю, зачем он вводит народ в заблуждение. Мы с ним эту тему специально изучали.

Для чего именно они изучали, я интересоваться не стал, зато послушал, что на самом деле процесс снижения температуры довольно сложный. Начать с того, что температура тела может изначально быть ниже или выше нормы, если человек незадолго до смерти был возбуждён, чем-то активно занимался или делал физические упражнения. Далее оказывают влияние внешние факторы: такие как влажность, движение воздуха, наличие одежды, изолирующей труп, наличие источника тепла (печь, солнце). Внутренние факторы также важны. Здесь играет роль подкожный жировой запас, кровопотеря, масса трупа и его возраст.

К телу я потом тоже подошёл, посмотрел, согласился с господами, которые уже определили причину. Ею оказалась обычная табуретка. У нас таких было четыре штуки в зале. Всё время на ногах стоять утомительно. Когда не было наплыва зрителей, мы отдыхали, используя эти предметы мебели.

Кто и зачем стукнул Тыранова по затылку, я не брался предсказать. Это точно не было ограблением. Вряд ли художник имел при себе деньги. Плату брали ещё на входе в здание сторожа. В общем, с причиной придется разбираться. А для начала нужно транспортировать мертвеца в специальное помещение. Не дело это — привлекать публику столь неприятным событием.

Она, публика, и сама появилась. Удивительно, как быстро распространяются слухи. Подошедший ректор стал требовать прекратить это и срочно всем покинуть университет. Под этими всеми подразумевались не только праздные горожане, но мы вместе с картиной.

— Безобразие! Все вон! — негодовал Шульгин.

Он по причине выходного дня отсутствовал в университете, но ему доложили о трагедии в стенах вверенного учебного заведения. Ректор прибыл, когда слухи уже разошлись по столице, и теперь возмущался.

Через полчаса тело Тыранова увезли на телеге в мертвецкую. Зал мы закрыли, клятвенно заверив, что через день увезём и картину. Оставалось подтвердить договоренность с Императорской медико-хирургической академией и переместить полотно.

К моему удивлению, дед отправился сопровождать тело, за ним увязался и Куроедов. Мы же с Алексеем вернулись домой. По пути задавались очевидным вопросом: кому помешал Тыранов?

— Допустим, возмутился революционной живописью кто-то из художников, — предложил я одну из версий.

— Согласен, — не стал возражать Лёшка. — Какой-нибудь эмоциональный порыв, ссора.

— Жаль, мы не расспросили сторожей и прислугу университета.

— Завтра поговорим, когда полотно будем упаковывать. Предлагай ещё варианты причины убийства.

— Сам Тыранов не мог так неудачно на угол табуретки упасть?

— Кто его знает? Уточним у Андрея Игоревича, он с самого начала исследовал место трагедии.

— Прекрати называть деда по имени, а то ляпнешь ненароком. Пётр, и никак иначе, — попенял я другу. — Из версий, кроме вероятного ограбления и завистников, больше ничего придумать не могу. Сам вспоминай детективы.

— Умные сыщики всегда ищут мотив, — заметил Алексей.

— Мотив — это уже хорошо. Осталось его придумать. И то при условии, что не было ссоры и спонтанного убийства.

— На самом деле оно спонтанное. Орудие взято первое попавшееся, что было под рукой.

— Сумасшедший, псих, — выдвинул я очередной вариант.

— Тоже годится, — согласился друг.

— Обязательно нужно расспросить всех кто был вчера и кто видел сегодня Тыранова. Он, кстати, ночевал дома?

Как вскоре выяснилось Тыранов домой не возвращался. Слуга клятвенно заверил, что долго ждал господина художника. Ужин грел два раза. Мы-то раньше поели и разошлись по своим комнатам. Люди все взрослые, никто никого не ограничивал в перемещениях. Новых иллюстраций к справочнику не требовалось. Всё что нужно Тыранов нарисовал. По ходу дела справочный материал мог и Лёшка дополнить.

В предыдущий вечер мы дошли до заболеваний, начинающихся на букву «Я», и радовались скорому завершению работ. Там не так много оказалось «язв», один ячмень и, собственно, всё. Справочник, считай, закончили.

Мы дружно управились ближе к полуночи и ушли спать, не проверяя, на месте ли художник. По заверениям слуги, Тыранов домой не пришёл. Значит, был убит под конец рабочего дня. Отчего и почему, пока не знаем, но разбираться точно будем.