Жердяй

Глава 1

Вадим

Небо закрыли косматые фиолетово-свинцовые тучи, как решето простреленные тугими лучами солнца. Вот-вот прольется дождь, испортит и без того не очень хорошее впечатление от полета — когда мы летели над Ладогой, пришлось пережить сильную тряску. Сейчас внизу тянулся зеленый ковер полей и рассыпанные в живописном беспорядке лужи озер. Зеркальная поверхность воды возвращала свет небу, ослепляя яркими вспышками. Казалось, сотни фотографов пытались наперегонки запечатлеть наш маленький самолетик.

Впереди громко переговаривались Макс с Иванычем, перекрикивая равномерный гул моторов. Макс любитель всего летающего, в детстве он увлекался авиамоделированием, сейчас летает на дельтаплане. Лицензии пилота у него нет, но беседу о достоинствах и недостатках различных самолетов поддержать может.

После фразы «…крейсерская сто шестьдесят кэмэ в час, взлетный вес почти тонна» наступила тишина. Неправильная тишина. Нет, двигатели работали, но резко замолчал Иваныч.

— Ван Ваныч, вы чего? — испуганно воскликнул Макс.

Самолет резко ушел влево, нырнув к земле. Мы с Аленой судорожно вцепились в передние кресла. В такие моменты от хлынувшего в кровь адреналина сердце бьется вдвое быстрее, желудок сжимается в комок, а потные руки ищут руки соседа по креслу. И даже убежденные атеисты начинают верить в Бога и обещают ему вести себя хорошо, только бы пронесло. Все это я прочувствовал на себе прямо сейчас.

— Макс!!! — крикнул я, срывая голос.

Иваныч навалился на приборную панель, а Макс озабоченно тряс его за плечо. Я замахал руками и нечленораздельно захрипел, пытаясь объяснить что надо взять управление на себя. Макс меня понял — привалил Иваныча к двери, вцепился в ручки штурвала и потянул. Самолет задрал нос, натужно взревели двигатели.

Алена, побледнев, опустила голову, не отрывая рук от спинки переднего кресла. Боится, но до истерики еще далеко.

Выровняв самолет, Макс оглянулся и посмотрел на меня выпученными глазами, будто спрашивая «что дальше?». А что я могу? Я не пилот, я врач.

«Кстати, о врачах», — вспомнил я о своих обязанностях. Потер Иванычу уши, ущипнул за мочки. Без толку, это не обморок. Прощупал артерию на запястье — пульса нет. Все, не жилец. Видимо оторвался тромб, слишком резко он отключился. Вне стационара оказать адекватную помощь человеку с такой клинической картиной невозможно, а в аптечке у меня нет даже гепарина. Да и колоть нечем, на все случаи жизни не запасешься.

Поля под нами сменились болотами без конца и края, но это и к лучшему, если упадем, не разобьемся. Может быть.

— Макс, попробуй сбросить высоту, надо садиться, пока внизу вода, — сказал я уже спокойнее, сделав вид, что у меня все под контролем. Но руки тряслись как у студента на первой операции.

— Как садиться-то?! Я тебе не летчик, мать его! — завопил Макс, осторожно надавливая на штурвал.

Самолет послушно пошел по дуге вниз. Я одобрительно похлопал Макса по плечу, успокаивающе приговаривая:

— Мягче, мягче…, выравнивай.

Земля приближалась, Алена в оцепенении, Макс при деле. Пока живы. Сколько под нами? Сто метров? Пятьдесят? Вот уж чем не могу похвастать, так это глазомером. Да и как тут измерить? На ядовито-зеленой плесени болота стало видно мелкую растительность, прямо по курсу появились деревья, но они еще слишком далеко.

— Рули туда. — Я показал на темнеющий впереди лес. — Опускай нас как можно ниже и гаси все тумблеры, какие видишь.

Не уверен что это правильное решение, но читать инструкцию по пилотированию некогда. Прошло несколько минут, болото неслось под нами с бешеной скоростью. Сейчас можно определить что высота метров десять, не больше. У меня появилась идея — выпрыгнуть из самолета, когда он снизится до минимальной высоты. Скорость высоковата, километров сто шестьдесят, как рассказывал Иваныч, но шансы отделаться только испугом, есть.

Я тронул Алену за плечо. Она подняла голову и, увидев, что земля совсем близко, завизжала. Громко, с переливами, легко забираясь на еле различимую ухом высоту звука. Легкая пощечина ее отрезвила, Алена от страха даже не обиделась.

— Когда скажу, открываем двери и прыгаем против движения самолета, это хоть как-то погасит скорость. Хватайте рюкзаки.

— Вадик, ты дурак? Никогда с вышки в воду не прыгал? Ноги переломаем и кабзда! Нас еще и засосет в этом болоте к чертовой матери! — закричал Макс.

Препираться нет времени, до земли осталось несколько метров. Пришлось на него надавить:

— Самолет затянет тебя в трясину, тогда точно не выберешься. Ты как хочешь, а мы с Аленой прыгаем.

Алена посмотрела вниз и замотала головой.

— Я боюсь!

— Тут невысоко, ты сможешь. Когда прыгнешь, отпускай рюкзак и раскинь руки. Поняла?

Она кивнула и шмыгнула носом.

— Мы не утонем, Вадюш? Ты меня спасешь?

Я клятвенно ее заверил что непременно спасу и вынесу на руках, бредя по воде аки посуху. Чего только не наплетешь, чтобы успокоить. Самолет шел уже на бреющем, почти задевая кусты на редких островках.

— Пора! Считаю до трех, прыгаем одновременно. — Мы открыли двери и приготовились. — Раз…, два…, три!

Удар, тугой всплеск, и я ушел под воду с головой. Одна видимость, а не болото. Нам сказочно повезло, это оказалось обыкновенное озеро, густо заросшее ряской. Вынырнув, я поискал глазами Алену. Живая, бредет к небольшому островку. Через пару гребков и у меня под ногами появилась опора. Еще немного и пришлось бы бросить рюкзак — мокрый, вместо двадцати килограммов он стал весить все пятьдесят. Макс уже выполз из воды и, раскинув руки, лежал на жухлой траве, тяжело дыша.

Самолет еще летел, теряя скорость и высоту. Когда до леса оставалось несколько десятков метров, шасси задело воду, он встал торчком и начал тонуть. Медленно и даже величаво, как какой-нибудь «Титаник».

***

План слетать на Онежское озеро и пожить там дикарями, зрел у нас давно. Макс договорился с начальством насчет самолета, в кладовке уже две недели стояли рюкзаки, но у меня не получалось вырваться с работы. И вот этот день, круто изменивший нашу жизнь, настал.

После прохождения ненавязчивого контроля на бывшем военном аэродроме Горелово, нас встретил Иваныч, крепкий мужик как все летчики. Посмотрев на его лысину, я вспомнил анекдот о разнице между лысыми и седыми пилотами: первые летают везде, в любую погоду, могут в полной темноте долететь куда угодно, а вторые — это те, кто летает в одном экипаже с лысыми.

Если без шуток, Иваныч местная знаменитость, его знаю,… знал даже я, человек далекий от авиации и туристического бизнеса. Алена рассказывала, что его сманили из Архангельска в Питер, посулив достойную зарплату. А что? Сам себе хозяин, вози обеспеченных туристов в Карелию и обратно. Ну и Питер есть Питер.

Поздоровавшись с каждым за руку, он показал на стоявшую в отдалении белую мыльницу с крыльями и двумя винтами. Называя самолет четверочка и эскашка, Иваныч с гордостью рассказал о возможностях этой машинки, снаружи выглядевшей вполне современно. Но салон меня не впечатлил, чувствуешь себя как в уазике — серая обивка, жесткие кресла. Не хватает только ручек для открывания окон, и будет полная иллюзия, что сидишь в машине. Дверь-то у каждого своя.

Иваныч нас осмотрел, подергал ремни безопасности, уселся сам и вызвал вышку. Ему насыпали цифр и данных, пожелали четного количества взлетов и посадок, и через десять минут, пробежав по полосе метров триста, самолет взлетел.

Прилетели. Влипли по самые помидоры.

— Вот влипли! Вот влипли! Вот влипли! — повторяя, как попугай, Макс расхаживал по поляне в одних трусах, щупая развешенную на кустах мокрую одежду. Читает мои мысли что ли?

Потихоньку закипая от его причитаний, я пытался реанимировать утопший телефон, бестолково постукивая им по руке и дуя в гнездо зарядки. Будто от этого он возьмет и заработает. Алена, как и мы раздетая до белья сидела на поваленном дереве, опустив руки и ни на что не реагировала. Апатия у нее. Пускай, посидит и отойдет, никуда не денется.

Состояние апатии это защитный механизм психики. Такая реакция не дает человеку перегореть от избыточного напряжения, но у Алены иногда это состояние приводит к снижению волевой активности. Говоря проще, из нее можно веревки вить. Для меня, как для врача, такое поведение — звоночек, но я все давно проверил. Ни опухолей, ни психоневрологических патологий у Алены нет, и с серотонином все в порядке. Такая уж она у меня «эмоциональная».

Я не выдержал — отбросил бесполезный телефон и проворчал:

— Хватит психовать, Макс. Давай думать.

Макс послушно сел рядом, приготовившись слушать. Я что, единогласно выбранный вождь племени?

— Э-м…. Макс, ты знаешь хотя бы примерно, где мы?

— Без понятия. Иваныч говорил, между озерами километров сто тридцать, если до Петрозаводска лететь по прямой.

Значит, если знать направление, дня за четыре, не торопясь можно выйти к одному из озер. Но после того как Иваныч отключился, самолет сбился с курса, и мы можем быть где угодно. Я попытался вспомнить карту: мы были над трассой, вроде сто пятой, потом нас унесло левее, к большому озеру. Но до него мы не долетели.

Определять направление сейчас, занятие бестолковое. Солнце за тучами, да и неба из-за деревьев толком не разглядишь. Мы остались без телефонов, а о компасе можно и не говорить. Зачем он обыкновенному туристу-матраснику в наше время?

— Уже прикидывал, — сказал Макс, увидев, как я посмотрел вверх. — Завтра утром будет понятно, в какую сторону двигаться.

— Тогда ночуем. Костер, палатка, ужин. — Я хлопнул по коленям и поднялся. — Тут полно деревень и поселков, куда-нибудь да выйдем. Найдем трассу, тогда считай, спасены.

— А как же Иваныч? Мы его даже не похороним? — спросила Алена со своего насеста.

Она поднялась и пошла по краю поляны, подбирая сухие ветки. Смотреть, как она двигается — чистое наслаждение. Походка от бедра раскручивает тело, верх и низ словно живут отдельно, поворачиваясь и соблазнительно перекатываясь по своим траекториям, и все это вместе все-таки умудряется продвигаться вперед. Мне захотелось ее чем-нибудь прикрыть, спрятать от чужих глаз. Я не ханжа, но из-за ее вида можно легко разжечь маленькую войну, сломать тысячу копий и убить дракона. Люблю я ее, с первой встречи.

Мы с Максом переглянулись. Он сокрушенно вздохнул и объяснил:

— Когда спасатели найдут самолет, им должно быть понятно что и как произошло. У них же всякие отчеты, следствие… мало ли. Жалко Иваныча, хороший был мужик, но пусть все останется как есть.

Мне показалось, он просто не хочет лезть в озеро и возиться с мертвым телом, но логика в его словах была. Алена бросила собранные ветки в центре поляны и снова села на поваленное дерево.

— Как хотите мальчики, но это не по-людски.

— Вот пусть его с почестями по-людски и похоронят, когда найдут. А мы что можем? Не тащить же его с собой.

Как бы это цинично ни звучало, но я согласился с Максом. Рано или поздно самолет найдут, с нашей помощью или без. Интересно, есть в таком маленьком самолете черный ящик?

Алена

Холодно, сыро. На крыше палатки мелькает силуэт как в театре теней — руки с длинными скрюченными пальцами, узкое изогнутое тело, лысая бугристая картофелина головы. И шепот, тягучий холодный шепот, как шипение змеи. Послышался далекий вой. Страшно! Страшно! Страш…

Я вскинулась и поняла — это всего лишь сон. Еще поняла, что значит «холодный пот». Кожа стала жирная, липкая. Так бывает, когда приходишь домой после нашей питерской мороси. Хочется в душ, а лучше в ванну, откиснуть, погреться, а потом завалиться в постель, под теплое одеяло. И как раньше люди жили без удобств? Что-то мне резко захотелось домой.

По бокам сопят Вадик и Макс, сквозь палатку виден потухающий костер. И никаких теней. Страх прошел, но перспектива идти одной в кусты не радовала.

Вы-шел ме-сяц из ту-мана, вынул но-жик из кар-мана. Кого резать? Кого бить? Выхо-ди — тебе меня про-во-дить! Провожать выпало Максу. Тем более он виноват в моих кошмарах, нечего на ночь глядя рассказывать страшные истории. Пришлось его будить и шепотом объяснять, что мне от него нужно.

После короткой возни вжикнула молния на входе в палатку, по телу побежали мурашки. Свежо. Одеться? Да ну, лень. Кого мне стесняться — Макса что ли? Я сунула ноги в кроссовки, и, смяв задники, зашаркала в сторону леса. Макса оставила на краю поляны, а сама вошла в темноту, громко топая и ломая ветки.

Лес пугал тенями и негостеприимно тыкал в лицо сучьями. Страшно было до чертиков, но никто меня не съел и не утащил в лес, пока я сидела без трусов в самой беззащитной позе.

Выбираясь из кустов, я услышала вой из сна. Уже не так далеко, но и не на том расстоянии, когда стоит лезть на дерево, спасаясь от неизвестной опасности. Волк? Он к огню не подойдет, можно не волноваться. А если это не волк, а то чудище?

От слова «чудище» мне стало смешно. Как дура, в самом деле. Два мужика рядом, уж как-нибудь справимся, кто бы там ни был. Чудищ не бывает.

Макс ходил по краю поляны, шаря лучом фонарика по кустам. Наверное, тоже услышал вой и волнуется.

— Максик, давай костер разожжем. Страшно мне что-то.

Увидев меня, он облегченно выдохнул, и бросился подкидывать в костер ветки. Мило что за меня кто-то волнуется. Справившись с заданием, Макс достал из-под бревна недопитую бутылку водки и приглашающе махнул рукой. Варварский напиток, но брать вино в поход это непрактично. Я села у костра, взяла протянутый мне пластиковый стаканчик, наполненный на треть.

— Макс, ты знаешь, что нам делать дальше?

— А то. Надо только определиться с направлением. Все в силе, просто небольшая задержка. Главное, все живы. — Он помолчал, вспомнив Иваныча. — Ну, почти все.

Водка обожгла горло, добралась до желудка и ударила по мозгам. Держите меня семеро, сейчас напьюсь! Закусывать холодными макаронами с тушенкой не хотелось, поэтому от второй закружило голову. Пожалуй, хватит — Вадик обидится. Я бросила стаканчик в костер и ушла в палатку, от греха. Но не спалось, даже после водки. Пришел Макс, отвернулся и уснул, а мне вспомнилась наша с Вадей ссора за день до вылета.

Вечером к нам заявился Макс в песочном камуфляже с иголочки как спецназовец на параде. Еще бы малиновый берет нацепил. Сколько его знаю, Макс всегда был пижоном. Высокий кареглазый брюнет, на щеках трехдневная щетина, как и положено мачо. Такой тип нравится девушкам, но Макс почему-то до сих пор не поддался чарам ни одной из них.

После приветствий он присел, занявшись расшнуровкой своих военных ботинок, а Вадя потащил меня на кухню.

— Слушай, Ален, ты бы переоделась. — Он подергал полу моего халата. — Неудобно.

— Романов, руки! — Я пихнула его локтем и перешла на шепот:

— Чего тебе неудобно? Мы с Максом сто лет знакомы, мне стесняться нечего. Чего он не видел? Купались вместе, в одной палатке ночевали и…

— И?

— И ничего, отстань.

Думаю, Вадю насторожила моя неоконченная фраза, но я не имела в виду ничего такого. Какой же он у меня ревнивый! Честное слово — я ни с кем и никогда. И с Максом у меня нет никакого романа.

Я чмокнула Вадю в нос, пытаясь замять эту тему.

— Вадь, извини. Ну, что ты навыдумывал?

Он поцеловал меня в ответ и сделал вид, что успокоился. Тут появился Макс с бутылкой наперевес. Встал на пороге и улыбается.

— Отметим начало нашего безнадежного предприятия? Все равно в Петрозаводске закупаться.

Не спрашивая, где что лежит, он достал рюмки, с хрустом свернул пробку и налил всем на две трети. Я села у стола, закинув ногу на ногу. Не специально, не для того чтобы позлить Вадю. Они оба, как по команде уставились на мои коленки. У мужиков это происходит инстинктивно, их не за что винить, а мне нечего стесняться. Могу я хоть дома расслабиться?

От водки мне стало жарко, я помахала ладонями перед лицом и подула на грудь, оттянув ворот халата. Тут уж Вадя не выдержал:

— Ален, пойдем-ка.

Я посмотрела на него своим фирменным взглядом, расширив глаза, но он уперся — взял меня за руку и потянул за собой. В спальне Вадя накинулся с упреками:

— Это не прилично. Ходишь перед чужим человеком почти голая.

— Романов, не будь таким занудой.

Вадя замолчал, но меня уже было не остановить. Дура. Я приняла позу «кастрюли», уперев руки в бока.

— Макс что, женских ног не видел? Он умеет себя контролировать, а ты ведешь себя как мальчишка.

Это был запрещенный прием. Я знаю, Вадя не любит, когда его сравнивают с кем-то и называют мальчишкой, тем более он совсем не такой, но продолжала наступать:

— У меня нет паранджи. Ношу, что есть, а кому не нравится, может не смотреть. Все, мне надоело!

Теперь не уступлю, из принципа, такая уж у меня натура.

— Ладно, прости, — сдался Вадик. — Пойдем, перед Максом неудобно.

— Неудобно ему. Сам первый начал. Иди, я скоро.

Он меня довел, пришлось достать сигареты. Я не курю постоянно, но заначка всегда есть, на такой случай. Когда я успокоилась и заглянула на кухню, Вадя сидел, опустив голову на руки. Он обычно не пьет — работа обязывает, но Макс его все-таки напоил. На том наша предполетная вечеринка и закончилась, я ушла спать. Не пить же с Максом вдвоем, ему мало и ведра. Нехорошо получилось, но Вадя отходчивый.

Все, спать, спать…. На крыше палатки снова замелькал узкий силуэт, ко мне потянулись руки с длинными скрюченными пальцами. Чудище вопросительно прогудело «ю-у-у?» и сгинуло.

Глава 2

Макс

— Вадик, стой! Отдохнем.

Надоело тащиться по лесу без дороги. Была тропинка, когда мы проходили кладбище, но и она постепенно истончилась и исчезла в траве. Сколько уже идем? Час? Полтора? Тяжело оказывается без гаджетов, даже время не узнать. Вернусь, куплю часы. «Патек Филипп» или что там сейчас модное и жутко дорогое?

Мы скинули рюкзаки и повалились на траву. Вчерашнее «приключение» с самолетом ничего не изменило. Утром Вадя пытался нас склонить к возращению, то есть идти на запад, говорил, из-за смерти Иваныча все равно отдыха не будет. Еле успокоили. Выйдем к людям, сообщим и про катастрофу и про Иваныча. Неприятно, конечно.

— Ста-а-я-ять! — раздался голос из кустов.

Крикнули нагло, в растяжку. То ли вояки, то ли полиция, так умеют только они. Но из зарослей вышли трое с охотничьими ружьями — старик лет семидесяти и двое парней лет по тридцать. Не военные, но от этого не легче. Лучше забрести на территорию секретной части, чем нарваться на каких-нибудь отморозков.

Одеты эти трое бедно, по-деревенски: куцые пиджачишки, рубахи без пуговиц и штаны, заправленные в высокие сапоги. На головах фуражки. Нет, не фуражки, к их головным уборам подойдет слово картуз. Я такие видел только на картинах про помещиков и охоту. И ружья у них старинные. Видно в деревнях тут не особо задумываются о внешнем виде, так могли одеваться и сто и двести лет назад.

Старик наставил на нас ствол и грозно спросил:

— Хто такие? Откель?

Вадик успокаивающе поднял руки.

— Мы туристы, наш самолет упал тут недалеко, в озеро.

— Самоле-е-ет? — удивленно протянул старик. — Ковер, что ль?

Парни хмыкнули и переглянулись, будто говоря друг другу «посмотри на этих идиотов».

— Маленький, четырехместный. Там пилот остался. Погиб. — Ответил в замешательстве Вадик.

— Ага. Ну-тко, пойдем, глянем.

Теперь переглянулись и мы. Идти обратно с тяжелыми рюкзаками не было никакого желания.

— А вы нас потом выведете к людям?— спросила Алена, включив все свое обаяние. — Мы заблудились.

На нее тут же уставились парни. Взгляды изучающие, мужские. И голодные. Конечно, такие формы и в джинсах в обтяжку. Хорошо что на ней просторная ветровка, а не топик, представляю, о чем они сейчас думают. И зря она спросила таким голосом, мало ли что взбредет этим двоим. Я успокоился, когда старик сказал:

— Выведем, дочка. Токма сперва поглядим на ваш самолет. — Он закинул ружье на плечо и дернул бородой в сторону озера. — Пошли.

Вопрос о спасателях и телефоне старик проигнорировал. Мне показалось, он не понял, о чем речь.

Молчание этой колоритной троицы напрягало. Идем около получаса, а они не сказали ни слова. Подошли к кладбищу, скоро наша стоянка. Кладбище небольшое, на вид новое, но хоронят на нем по старому обряду — никаких крестов или плит с надписями, одни голубцы… нет, голбецы, а кое-где и просто столбы с затейливыми резными узорами.

Троица перекрестилась и ускорила шаг. Чего они боятся? Наверное, в деревне ходят разные слухи об этом месте, народ мастер рассказывать страшные истории и небылицы. Я спросил старика, но тот не сказал ничего конкретного: «плохое место» — вот и весь ответ.

На нашем «плохом месте» все осталось по-прежнему — след от палатки, залитый костер и мелкий мусор. Один из парней подобрал забытый нами пластиковый стакан, понюхал. Смял в кулаке, послушал, как он потрескивает. Отдал второму. Тот тоже с интересом его рассмотрел, сунул в карман. Да что же они тут такие дикие? Стаканов не видели?

Мне пришлось вести этих дикарей туда, где утонул самолет. Алена наотрез отказалась идти, а Вадик остался с ней за компанию. Когда мы скрылись в кустах, старик соизволил поговорить.

— Вы чьих будете, люди добрые?

Тоже мне, Иван Васильевич меняет профессию. Что значит чьих? Ответил уж как есть:

— Мы из Питера. В Петрозаводск летели.

— Врет он, бать. Никакой самолет от Петербурга до Петрозаводска не долетит. Говорят, и правда какой-то генерал самолет смастерил, так он только взлетел и тут же сел, — встрял один из парней.

— А ну, цыть! — осадил его старик. — Столица, значит. Ну, и как там, неужто самолеты теперича летают?

Мне стало не по себе. Набрели на сумасшедших староверов-отшельников, угораздило же. Питер не столица уж это известно всем и о самолетах знает каждый ребенок.

— Конечно, летают. Я вот в прошлом году в Таиланд летал, в отпуск.

Парни посмеялись, один покрутил пальцем у виска.

— Тайлан твой это что такое? — снова спросил старик.

По его виду непонятно, то ли он и правда не знает, то ли прикидывается, но спрашивал с интересом.

— Ну, это же страна в Азии. Там классно. Вы чего? У вас тут газет нету? — Про интернет не стал спрашивать, этого у них тут точно нет, а если и есть, они им не пользуются.

— Отчего ж, газеты есть, но завсегда старые. Из Петрозаводска привозят с оказией. Нам отец Анисий читает, а там уж народ их на всякие нужды себе тащит. Кому на самокрутки, кому печь разжигать, а кто особливо нежный, — старик усмехнулся, — зад подтирать. Ну, где твой самолет?

Они еще и неграмотные. Куда нас занесло? Не может быть, чтобы в России двадцать первого века все село не умело читать.

Мы вышли на пологий берег. Воду снова затянуло ряской, на поверхности не осталось и следа после падения. Я показал на корявую березу у воды и махнул рукой в сторону озера:

— Там, метров десять-пятнадцать от берега.

— Каких таких метров? — удивился старик. — Сколько аршин?

Я мысленно чертыхнулся. Откуда мне знать? Аршины, сажени, что еще бывает? Но выкрутился:

— Шагов двадцать.

Старик походил по берегу, вглядываясь в зеленый ковер на воде. Парни смирно стояли в отдалении, ожидая указаний. Ведут себя как охранники.

— Могёт быть ты и не врешь, мил человек, но тут надысь ничего не бурлило. Добро, ужо завтра с мужиками вернемся, поглядим.

Он перевязал ствол березы веревочкой и зашагал к нашему лагерю.

Вадим

Мы вошли в село, и я вспомнил — между озерами есть деревня Верхние Мандроги, мне рассказывала о ней Алена. В деревне сохранен уклад девятнадцатого века, специально, для туристов. Особенно там нравится иностранцам, но ни одного почему-то не видно. Не сезон?

Чувствуешь себя Марти Макфлаем только не в Америке, а у нас в России. Тут тебе и деревянная церковь с кладбищем при ней, добротные дома из бревен и наше родное бездорожье. Слышится мычание коров неподалеку, в нос бьет резкий запах навоза, а в огромной луже посреди улицы лежит худющая свинья в компании гусей чистящих перья. Кладбище, кстати, нормальное, с восьмиконечными крестами.

— Это Мандроги? — спросил я старика, надеясь, что окажусь прав в своих догадках.

— Хэ, куда хватил! — крякнул он. — Мандроги вона где, а мы вона где. Тут до Свири ехать, не доехать. Святозеро это.

Это было что угодно, но только не Святозеро. Слишком все вокруг старое, как говорят, посконное. Разве так сейчас люди живут?

Вокруг нас начала собираться толпа. Старик остановился и, сбив фуражку на нос, почесал затылок. Рассматривая туго обтянутые джинсами бедра Алены, он с досадой пробормотал:

— Тебе дочка, надо юбку какую-никакую. Негоже в подштанниках-то перед людьми. Срам, да и только.

Алена огляделась и кивнула, понимая, что старик прав. Женщины разглядывали ее узкие джинсы, крестились и осуждающе качали головами. Но подошедшим мужикам такое зрелище было только в радость. Они смотрели на стройные ноги Алены, переговаривались, шутили, но без злобы. Я начал беспокоиться за ее здоровье, не ровен час местное женское население повыдергивает ей волосы.

— Дедушка! Вы нас отведите в сельсовет, или туда где телефон есть. — Алена не просила, а умоляла, лишь бы поскорее скрыться от глазеющей на нее толпы.

Старик насторожился.

— Тилефон? Опять вы про тилефон. Это что за штука?

Макс дернул Алену за рукав ветровки. Он что-то успел понять, судя по его виду, но поговорить нам так и не удалось.

— Она про телеграф спрашивает. Ничего, мы сами, спасибо за помощь. — Макс потянул нас в сторону от толпы. — Ален, у тебя есть платье? — прошептал он.

— Нет. Зачем оно мне на природе? Вообще, они тут странные какие-то, мне даже стыдно стало за свой вид.

Алена посмотрела на меня и виновато опустила глаза. Вспомнила ссору перед отлетом.

— Блин… — Макс задумался, разглядывая деревенских. — Вадя, дай мне пузырь. Осталась водка?

Забрав у меня бутылку «Финляндии», он отошел к шушукающимся женщинам, поговорил, и одна из них его увела. Я на всякий случай закрыл собой Алену, посадив ее на рюкзак.

Взмахивая руками и приговаривая «домой, домой», будто загоняя гусей, старик разогнал любопытных аборигенов, оставив только пятерых мужиков. Не иначе собирает помощников вытаскивать самолет.

Минут через десять примчался Макс, с тряпками. Его вид мне не понравился. Он сунул одежду Алене и отвел меня в сторону.

— Смотри! — Макс вытащил из кармана обрывок газеты.

— Олонецкія губернскія вѣдомости. Пятница, іюля 3-го дня, 1885 года, — прочитал я, спотыкаясь на ерах и ятях. — Ты где это откопал?

— У Василисы. Ну, эта, которая юбку на пузырь сменяла.

— И что ты хочешь сказать?

— Посмотри. — Макс повел рукой, показывая на деревню. — Ты видишь столбы с проводами? Где, мать ее, электрификация всей страны? А? Где машины, мотоциклы? Да черт с ними, с машинами. Где пластик? Хоть одна пластиковая бутылка или пакет? У Василисы в доме ни телевизора, ни приемника, ничего.

Я посмотрел на обрывок газеты.

«Вчера, около 10-ти часовъ утра, на пароходѣ «Онега» изволилъ прибыть въ Петрозаводскъ Его Императорское Высочество Государь Великій Князь Дмитрий Александровичъ изъ Архангельской губерніи и затѣмъ въ три часа по полудни отправился на томъ же пароходѣ в г. Пудожъ».

Это который Дмитрий Александрович? В восемьдесят пятом году правил Александр Третий. Моя фамилия Романов, и это подтолкнуло меня еще в детстве изучить династию русских царей от Михаила Федоровича до Николая Второго. У Александра Третьего не было сына Дмитрия, значит это его младший брат, сын Александра Второго.

Я еще раз прочитал: «Его Императорское Высочество Государь Великій Князь». Нет! У Александра Второго много детей, и если напрягусь, вспомню всех, но Дмитрия никакого не было. Попахивает непрофессионально подготовленным розыгрышем, что-то тут не чисто.

Меня отвлекла Алена. Надев юбку поверх джинсов, она встала в позу не то манекенщицы, не то цыганки, приготовившись танцевать, тряся плечами.

— Как вам деревенская мода? — Алена повертелась, улыбаясь до ушей, но увидев наш озабоченный вид, нахмурилась. — Что случилось?

Алена

Нет. Нет, нет, нет. Нет. Так не бывает! Макс городит чепуху. Какой девятнадцатый век?

— Ты узнавал у Василисы, какое сегодня число? — спросил Вадик у Макса.

Макс помотал головой.

— Не сообразил, да и не до того было.

Вадя потер газету, посмотрел на грязь, оставшуюся на пальце, и проворчал:

— Свежая. Если бы ей было больше ста лет, краска бы так не мазала. Да и бумага не пожелтела. Черт, неужели, правда?

Я выхватила у Вади огрызок газеты, посмотрела на число. Мне стало страшно. Не верю, что с нами могло такое произойти, это фантастика, но мальчишки не сомневаются и это пугало. Ничего лучше не придумав, я села на рюкзак и расплакалась. Всласть поплакать — прекрасный способ успокоиться. Меня никто не стал останавливать, Вадя знает мои заскоки, а Максу нечего лезть, я не его жена. Они и сами в прострации.

Я сидела, размазывала по щекам слезы, но к разговору прислушивалась.

— Что предлагаешь, Макс?

— Не знаю. Если это правда, нам надо как-то жить дальше. Первым делом найти, где переночевать. Палатка это хорошо, но поспать бы под крышей.

Вадик, как и я прекрасно понял намек.

— У Василисы?

Макс пожал плечами.

— Надо узнать. Она звала, просила еще таких бутылок. Не из-за водки. Красивая склянка, говорит.

Вот же Макс, енот-потаскун! Меня разобрал смех — он и мне юбку нашел и себе. Но та женщина вроде немолодая на вид. Или деревенская одежда так старит?

— Хорошо. — Вадя вздохнул, взъерошил волосы. — Надо понять, как мы здесь оказались, и попытаться вернуться. Если конечно нам все это не кажется и мы действительно в девятнадцатом веке.

Он повернулся ко мне, присел рядом на корточки и взял за руки.

— Ты не заметила чего-то…, не знаю, что-нибудь необычное?

Я по-честному попыталась вспомнить, но кроме кладбища и что сказал о нем старик, ничего рассказать не смогла.

— Ладно. Кто-нибудь видел ночью, в какой фазе луна?

Вадик не верит в эту астрологическую ерунду, но я знаю, спрашивает он не просто так. Включил свою знаменитую логику. Сейчас разложит все по полочкам и выдаст диагноз.

— Луна вроде полная была, — ответил Макс. — Яркая.

Пока я шарахалась по кустам, он луну изучал, надо же.

— Полнолуние. Что еще? Кладбище, плохое место, это примем к сведению. Надо бы туда сходить. Алена, ты всю ночь спала?

Начинается! Сейчас придется рассказать, как мы с Максом пили водку. Вадик будет ворчать. Вечно он на меня дуется, когда я прихожу от подружек подшофе.

Макс по-джентельменски попытался меня выгородить:

— Вадя, мы с Аленой…

Но Вадик поднял руку.

— Стоп. Пусть сама расскажет, это важно. Ощущения, звуки, все до мелочей.

Пришлось рассказывать, начиная со страшного сна, похода в кусты и заканчивая тем, что мы с Максом выпили. Но Вадик вел себя прилично, сосредоточившись на главном. Макс ничего дельного не добавил, никаких снов или необычных ощущений у него не было. А Вадик про себя не рассказал. Да и что ему рассказывать, проспал всю ночь как сурок.

— Итак, — он сомкнул ладони и поднес пальцы к губам, собираясь с мыслями. — Если отбросить здравый смысл, и принять то, что мы в девятнадцатом веке, могу предположить: причина нашего перемещения в той местности, где мы ночевали. Возможно, там есть какая-то аномалия, что косвенно подтверждают слова старика. Это всего лишь моя фантазия, но других мыслей у меня нет. Мы с тобой, Макс, ничего не почувствовали, а у Алены это проявилось в кошмарах — у женской психики тонкая организация. Думаю, переход может зависеть от времени суток, погоды, фазы луны, в конце концов. Повторяю, это все из области фантастики. Но если я прав, то стоит попробовать вернуться на наше место через месяц, точнее на следующее полнолуние. И пусть я окажусь прав, потому что цикл может быть годичный, или даже столетний. Мне бы не хотелось торчать тут год, а тем более остаться на всю жизнь. Возможно, нам стоит вернуться сегодня и заночевать в палатке, но я что-то устал бродить по лесу.

Вот за это его и люблю. В стрессовых ситуациях он настоящий мужик, все объяснил, предложил решение.

Но Вадик еще не закончил:

— Самолет завтра не найдут.

— Почему? — Спросили мы с Максом в один голос.

— Он остался там, в нашем времени. Мы слишком далеко от него ушли.

— И старик сказал, как это…, надысь тут ничего не бурлило, — подтвердил Макс. — То есть вчера ничего не падало в озеро. Я бы ему доверял.

Макс повел нас к дому Василисы, а Вадик не переставал раздавать инструкции:

— То, что самолет не найдут, это хорошо. Нам не придется объяснять, откуда у нас такая техника. И никому не стоит говорить, откуда мы, если не хотим попасть в психушку или что тут у них.

— Сожгут на костре, или на кол посадят и всего делов, — невесело пошутил Макс.

— И всего делов, — повторил за ним Вадик.— Ладно, говорим, что мы из Питера. Я, само собой врач, а вы… не знаю, есть тут уже туристические фирмы?

Я этот вопрос недавно изучала для презентации на туристической выставке, поэтому твердо, как по бумажке ответила:

— В России первая турфирма появилась как раз в 1885 году в Петербурге, и называлась она — предприятие для общественных путешествий во все страны света Леопольда Липстона. Адрес Невский проспект, дом восемь.

— Молодец. Этой легенды и придерживайтесь.

Глава 3

Макс

Обернувшись, я заметил идущего за нами одного из «охранников» старика. Скорее всего, сын, не зря он называл старика батей. Пихнув локтем Вадика, я прошептал:

— За нами следят, один из этих троих. Как думаешь, почему?

— Кто его знает. А еще мне непонятна их реакция, когда они вышли на нас. С какой стати старик наставил ружье? Чего они испугались? Допускаю, что это связано с кладбищем, но мы же не призраки, просто люди. — Вадик не таясь, оглянулся. Парень остановился и сделал вид, что заправляет штаны в сапоги.

— Ну, да, призраки в одежде двадцать первого века. Особенно я, в камуфляже. Надо бы у Василисы и нам одежду выменять, чтобы местных не раздражать.

— Значит, ты все-таки веришь, что мы в прошлом? — спросил Вадик, понизив голос.

— Сейчас все узнаем. — Я не стал ничего доказывать. Только что он рассуждал, как нам отсюда выбраться, а теперь задает такие вопросы. Придем к Василисе, сам все поймет.

Мы остановились у высокого глухого забора, я постучал в ворота. Забрехала знакомая мне дворняга, загремела цепь. Деревенский сыщик, не отрывая от нас взгляда, скрылся за поворотом. Теперь все узнают, что мы остановились у Василисы. Пускай, мы ничего плохого не делаем. Надо бы этого деда найти и поговорить, узнать что ему от нас надо. Проблемы никому не нужны, а нам в деревне жить, пусть и недолго. Хотелось бы верить, что недолго.

Если не присматриваться — деревня как деревня, лучше многих современных. К домам и заборам, ко всему вокруг подойдет выражение «сделано топорно». Это не значит плохо. Видно что дома сработаны пилами и топорами, без всякой техники. А вот отсутствие многих вещей однозначно указывает, куда мы попали. Во-первых, нет линии электропередачи, ни магистральной на горизонте, ни местной в деревне. Без решетчатых опор, столбов и проводов современный пейзаж уже не воспринимается. Во-вторых, в любом уважающем себя селении должна быть техника — мотоцикл, мопед, магнитофон, но ни шума двигателя, ни музыки не слышно. На крышах домов нет антенн, а без телевизора в деревне сдохнешь.

Молодежь одевается как старики, хотя до Петрозаводска отсюда километров шестьдесят, насколько я помню. Но ни джинсов, ни кроссовок никто не носит, только лапти или вовсе босые ходят. Да что тут говорить? Кто носит лапти в наше время?

Я для себя определился — на дворе восемьдесят пятый год девятнадцатого столетия, если газета свежая. Что я по этому поводу чувствую? Ничего. Нет никакой истерики или страха. Такую информацию сложно принять, и пока нет однозначного подтверждения, все воспринимается как интересное приключение, не больше. Возможно это розыгрыш, но кому это надо так заморачиваться? Оказались мы тут случайно, не умер же Иваныч по заказу. Бред.

Василиса открыла врезанную в ворота калитку и с вызовом спросила:

— Чаво? Вторую бутыль принесли?

— А вы найдете еще одежду? — совсем не с того начал Вадик.

— Чего ж не найти-то? Найду. Тока зачем оно вам? Вон на вас какая ладная одежа, городская.

Не получив вразумительного ответа она посмотрела на меня.

— Сперва склянку давай.

Василиса выжидающе смотрела на меня, я на Вадика. Мою-то вторую бутылку прикончили вчера в лесу, там и закопали. Вадик кивнул Алене.

— Достань, у тебя в рюкзаке. Последняя.

Все, с этого момента придется пить местный самогон, если они его гонят. Василиса получила бутылку с ярко-синей этикеткой и довольная пошла в дом. На крыльце приглашающе махнула рукой.

— Заходите уж, подмогну. Мне не в тягость.

Она ушла решать нашу проблему с одеждой, а мы сидели и разглядывали обстановку в доме. В центре стояла беленая русская печь, проходы между стенами и печкой закрывали плотные занавески. Можно ходить вокруг из комнаты в комнату. Удобно. Возле печи стоит деревянный стол, заставленный пустыми горшками, мисками и кувшинами. У окна еще один с широкими лавками по двум сторонам. На таких и спать можно при желании.

Что во второй комнате, я не увидел — неудобно без хозяйки бродить по дому. Наверное, как водится иконы и какая-нибудь мебель или сундуки с тряпками, но точно не спальня, спала Василиса на печи. Там лежало несколько одеял и плоская как блин подушка.

Через полчаса все наши вопросы были закрыты. Василиса принесла одежду и показала место для ночлега — сеновал на крыше коровника. Место что надо, сеном пахнет, закачаешься!

Кто не верил, убедился что сегодня 26 августа 1885 года. Услышав вопрос, Василиса странно на нас посмотрела, но, надеюсь, кроме того что мы городские и не от мира сего, придумать для себя ничего не смогла. Иногда быть человеком неотягощенным интеллектом полезно для здоровья, особенно психического.

Мы выяснили, что старик, который привел нас в Святозеро это сельский староста Прохор. Он же десятский, по-нашему полицейский, помощник станового пристава. А пристав это такой чиновник уездной полиции. Ясно теперь почему старик послал за нами следить. Василиса добавила информации к размышлению:

— У Прохора два сына, Яшка и Семен. Двор у него в достатке, хучь без бабы живет. Поди, помогает кто, не ведаю, только вот уж месяц, раз в кажную седмицу, как ночь, они втроем куда-то ездют. Сначала сено возили, потом ногами. Уходят, и до утра.

Мы с Вадей понимающе переглянулись. Вырисовывается настоящий детектив: где-то ходили, что-то непонятное делали и на нас вышли. Боялись, мы увидим, чем они занимаются?

Настала наша очередь удивлять Василису — мы устроили ревизию нашим рюкзакам. На стол возле печи перекочевало несколько пачек макарон, риса и гречки. Хлеб, рыбные консервы, тушенка, флакон майонеза. Чай в пакетиках, кофе, сахар, соль, две банки сгущенки и конфеты. Две зажигалки, три фонарика, упаковка батареек, топорик, три складных ножа. Два котелка, тарелки, ложки, упаковка пластиковых стаканчиков. Я заодно переобулся в кроссовки — в берцах долго по жаре не походишь.

Василиса растроганно улыбалась, не зная как ей реагировать на то, что это «богатство» и для нее тоже. Щупая пачку соли, она готова была отдать нам вторую комнату для ночлега, но мы отказались. В доме и не поговоришь нормально при Василисе. То, что мы хотим пожить у нее месяц, ее уже нисколько не смущало.

Все промокшее и безнадежно испорченное мы зарыли еще на нашей стоянке, а остальной скарб — палатку, разную походную мелочь, одежду, бесполезные здесь документы и деньги сложили в чулане. Мы собирались потратить хорошую сумму в Петрозаводске, закупив еще продуктов, но что уж теперь, среди людей с голоду не умрем, а Василиса и так на седьмом небе от счастья.

Вадим

Хозяйка на радостях приготовила прекрасный обед: жареная картошка с зеленым луком и укропом, яичница, бочковые огурцы и помидоры, капуста, бутыль кислых щей. Хорошая штука, типа нашего кваса. Не хватало только чего-нибудь мясного, но Макс открыл банку тушенки.

— Вино свое пить будете? — спросила Василиса.

Макс кивнул и радостно потер руки. Под такую закуску кто ж откажется? Для него, похоже, ничего не изменилось, отдых продолжается, и не важно какой сейчас век. Мне бы его выдержку.

Я вспомнил о заметке в газете.

— Василиса, я тут прочитал что Его Высочество Дмитрий Александрович в вашу губернию приезжал.

Она отмахнулась.

— Нам-то с того какая польза? Катаются туда-сюда, а чего катаются? У них свои дела, у нас свои. Вот если б сам государь пожаловал, был бы толк и порядок.

— Да вот не помню я такого, понимаете? Николай, Александр, Владимир, Алексей, Сергей, Павел, Георгий, Борис, — вспомнил я сыновей Александра Второго от двух браков.

Она подняла глаза к потолку, подумала. Пожала плечами.

— Поди, разбери. Их там много, а я одна. Тебе к отцу Анисию надо, он у нас шибко грамотный. А чего это ты мне все время выкаешь? Я чай, не господа, обидно.

— По привычке, — замялся я, чувствуя, что сейчас придется лгать и придумывать, чего не было. — Работа у меня такая.

— Да кто ж ты таков будешь?

— Врач, хирург.

Я не стал говорить, что работаю в Александровской больнице, пусть она уже сорок лет как открыта, если сейчас восемьдесят пятый год. А если кто вздумает проверить? Полиция у них тут есть.

— Ох, батюшки! — Василиса покраснела и всплеснула руками. — Прощения просим, не знала я. Да где ж это видано, чтобы господа вот так, пёхом по деревням ходили? Не держи зла, хосспади.

Она встала и низко поклонилась, отвесив к полу правую руку. Еле ее успокоили и усадили за стол. Теперь она обращалась ко мне «господин дохтур», и никак иначе. С Максом и Аленой она толком не определилась — «служивые это, пожалуй, и не господа, а приказные». Не знала, на какую ступень поставить служащих туристической компании. Это и понятно, раз первое «предприятие для общественных путешествий во все страны света» появилось только в этом году, а о туристах здесь знали меньше чем об электричестве.

Попробовав хлебного вина, то есть нашей водки, Василиса размякла, подперла щеку кулаком и рассказала такое, что у нас пошатнулось представление об окружающем мире.

— Дочка у меня есть, Ульянка. Вот стукнуло ей семнадцать о прошлом годе, захворала она. Тетка Акулина, знахарка, сказала, что у Ульяны рак внутри завелся и всю внутрену ей клешнями изодрал. Никак не вылечить. — Василиса посмотрела на меня. — Правду говорит? Не лечится рак-то, господин дохтур?

Я кивнул. Он и в наше время не очень-то лечится.

— Ульянка долго терпела, усохла вся, говорила больно ей, страсть как. Да в один день не сдюжила, пошла к озеру, и… — Василиса всхлипнула, — водяной ее в жены взял.

— Утонула что ли? Умерла? — Алена непонимающе посмотрела на Василису и перевела взгляд на меня, подняв брови. — Как же ты говоришь, что она есть, если она утонула?

Не одна Алена посчитала, что хозяйка стала заговариваться от выпитой водки, но Василиса ответила, не заметив нашего удивления:

— Водяницей она стала. И рак тот сразу вышел.

— Кем? — разом воскликнули мы.

— Шутовкой.

Увидев, что мы не понимаем, добавила:

— Русалкой, если по-книжному. Хожу к озеру, сидим с ней на берегу, за ручки держимся, разговариваем. Кашей ее покормлю, молочка налью, она мне рыбки из озера вынесет. А когда ей томно становится на воздухе, она в воду бултых, и нет ее до следующего раза. Ни одежки на ней горемычной нету, ничего, только волос зеленый, долгий.

— И хвост? — спросил Макс, нисколько не поверив ее рассказу.

— Тьфу на тебя, какой хвост! — Василиса схватила подаренную ей пластиковую ложку, хотела ударить Макса в лоб, но взвесив ее в руке, отбросила. — Как дала б тебе щас! Хвост только у Навки бывает, Ульянка у меня чистая, крещеная.

Видимо Макс по незнанию нанес Василисе серьезное оскорбление.

— Да ладно! Горазда ты сказки рассказывать, — не оставлял Макс попыток нарваться на удар чем-нибудь тяжелым.

Я заподозрил что у Василисы шизофрения. Когда мой однокашник по лечфаку проходил ординатуру в психиатричке на Васильевском, пациенты ему и не такие истории рассказывали с не менее серьезным видом.

— Вот те крест! — Василиса обмахнулась тремя перстами. — Откуда вы такие взялись? Это же все знают. Водяница, Лоскотуха. Есть еще Навка и Албаста, тьфу на них!

— И Леший есть? — спросил Макс, подливая всем водки.

— А как же? И Болотный, и Лесовик. Да разве всех упомнишь? Они другой народ, никто правды не знает, как у них все устроено. У кажного вот, в доме дедушко живет.

— Домовой? Ой, бяда, бяда, огорчение! — Алена улыбнулась, вспомнив мультфильм по домовенка Кузю.

Василиса кивнула, а мы примолкли. Надо бы эту историю проверить, осторожно поспрашивать. У кого? Образованный в деревне только священник. Это не значит, что он адекватный, но к кому еще обратиться?

— А где отец Анисий живет? — спросил я, поднимаясь. Зачем откладывать, если все равно заняться нечем.

— Да у церкви дом, — Василиса махнула рукой в сторону деревенского кладбища.

— Пойду, поговорю с местным служителем культа, а вы тут не балуйтесь без меня.

Алену решил с собой не брать, мало ли как священник отнесется к женскому обществу, а так, глядишь, будет разговорчивее.

Еще не начало темнеть, а на улице никого. Который час, люди? Э-ге-гей! Без телефона неспокойно, раньше я такого за собой не замечал. Мне стало не хватать таких привычных повседневных движений — вытянуть телефон из кармана, нажать на кнопку. Скользнув взглядом по экрану, считать кучу информации: смс, пропущенные звонки, время, погоду. Тебе кажется это важным, ты что-то контролируешь, планируешь свои действия. Вот именно, кажется. На самом деле можно легко обойтись и без гаджетов. Это как отказаться от курения — главное перетерпеть и привыкнуть.

Чтобы чем-то занять свободные руки я сунул ладони в карманы старой жилетки неизвестно с чьего плеча. Одели меня неплохо, я стал похож на мужика с дореволюционных фотографий — серая рубаха, черный суконный жилет и плисовые штаны. Сапоги Василиса не принесла, видно дорогая вещь, но к наряду подошли и кроссовки, они черные, неприметные, сойдет и так. А от фуражки пришлось отказаться из-за сильного запаха пота. Не хватало мне подхватить педикулез.

В кармане жилетки обнаружилась почти целая, много раз сложенная газетная страница. Опять «Олонецкия губернския» ведомости. Я остановился почитать, что происходит в этом новом для меня мире, Анисий подождет, никуда не денется. В колонке «Насильственныя и случайныя смерти» обнаружилась любопытная заметка:

«Самоубiйства. Въ Петрозаводскомъ уѣздѣ, один земскiй фельдшеръ умеръ отъ большаго прiема опiума».

Это меня натолкнуло на мысль: а если мне открыть практику? Надо же Василисе как-то платить за проживание. Приличных инструментов и анестезии мне тут не найти, о переливании крови, рентгене можно и не говорить, но как фельдшер я бы справился. Содержимое моей аптечки — ее мы Василисе не отдали, позволит накормить таблетками всю деревню и не один раз. Рану зашить можно обычной иглой. Спирта бы найти. Надо было не давать Максу водку пить.

Есть средства от диареи, спазмолитики, антигистаминные препараты, пластырь, жгут, бинты, йод. Да я богач по сравнению с фельдшерами, которые от безысходности травятся опиумом. Деньги мне не нужны, пусть платят, чем могут. Мукой, яйцами, рыбой или овощами. Вот и будет Василисе плата за постой.

Думая о практике, я просматривал колонку о самоубийствах. То, что я прочитал дальше, меня мягко говоря, озадачило: «Въ Каргопольскомъ уѣздѣ, одна крестьянка с горя не пожелавшая стать даже и русалкою, повѣсилась послѣ сожительства съ Летавицею мужескаго полу».

Что это, черт возьми? В губернской газете печатают всякую чушь о русалках! В полицейской хронике, а не в разделе «юмор». А Летавица это кто? Надо выяснить все об этих русалках. И о врачах. Сложив газету, я не останавливаясь, пошел к церкви.

Алена

Вадика долго нет. Чего он потащился к этому попу? Макс, придурок, выпил почти всю водку и ушел на сеновал, оставив меня одну с этой сумасшедшей.

Василиса начала рассказывать очередную байку. До этого она врала про Лешего, а сейчас настала очередь Болотного. Очевидно это тот, кто отвечает у них за болота.

— На болота не ходите, сгинете, и косточек не найдут. Мы-то к тамошнему хозяину привыкшие, нас не проведешь, а он кажного деревенского на нюх различает и уж не озорует. А вы чужанины здесь.

Пускай болтает, если хочется, лишь бы не буйная оказалась. Я таких сумасшедших боюсь. Василиса полюбовалась этикеткой на бутылке, вздохнула и опять за свое:

— Меня он по первому разу пожалел, я исчо девкой простоволосой была. Пошла по грибы-ягоды, да незаметно забрела по желтунчикам, цветы такие меленькие, в самое адово дно. Испужалась! Глядь, дом стоит красивый каменный. Захожу. Дура, надо было глаза закрыть и обратно бежать, а я пошла. В доме-то все золотое-кружавчатое, занавесочки, лежанки мягкие, стол богатый накрыт. И музыка сладкая — трень-брень, трень-брень. Что, думаю, за чудо?

Тут кто-то хвать меня сзади, обнял и не отпускает. Я визжать, а он хохочет. Давай, говорит, девка, скидавай одежку, любить меня станем. А назавтра я к тебе сватов пришлю, обещаю. Страшно мне, что снасильничают сейчас, а поделать ничего не могу, сильный черт оказался. Я из разума-то и вышла, а как очнулась, опять в доме никого.

Потом выходит такой… голубчик. Красивый, усатый-бородатый, на голове тож волосы кудерьками. В красном кафтане. Глаза озорные, а в руках ларец тяжелый, в ем злата-серебра видимо-невидимо. И говорит: на брата моего не серчай, я его, озорника, прогнал. Бери, красна девица, что пожелаешь, да в корзинку кидай. Будет тебе сердечное подношение от меня. Сватается так. Нет, думаю, я и не такая, чтоб за просто так, но и подарками меня не слестить. Скромная была. А не брать нельзя, не по обычаю это. Цап один камешек тусклый и в корзину кинула. Молодец посмеялся и весь морок пропал. Оказалось, сижу одна в болоте, по пояс мокрая, а в корзине полно грязи.

— Сказки. Я такое тоже могу сочинить.

Ну, не верю я! Если не придумала, то надышалась болотных газов, ей и привиделось. Подсознательно оформленная проекция сексуальных желаний на окружающую действительность или как там… Вадя бы точнее сформулировал.

— Сказки? — оскорбленно воскликнула Василиса. — Ну-ко, давай, пошли.

— Куда?

Никуда я с ней не пойду, вот еще.

— Добро, жди здесь.

Василиса взяла со стола чистую миску, обтерла передником, и вышла в холодный чулан. Через минуту вернулась с той же миской полной молока.

— Видала?

— Ну, молоко.

Она поставила миску на пол возле печи и ласково протянула, почти пропела:

— Дедушко-о-о-о, молочка-а-а откуша-а-ай не побре-е-е-езгу-у-у-й.

Ничего не произошло, но Василиса не сходила с места, не шевелилась, будто боялась кого-то спугнуть. Наступила тишина. Я хотела спросить «ну и что?», но тут раздался громкий и неприятный звук. Кто-то не отличающийся хорошими манерами пил, некультурно сербая. Молоко убывало на глазах, открывая глиняную поверхность миски. Я даже привстала, чтобы увидеть, как появится дно.

Молоко исчезло. Василиса постояла к чему-то прислушиваясь, подняла пустую миску и поставила на стол.

— Видала?

— Видала… — промямлила я и снова села, прижавшись к стене.

Что я могла сказать, когда на моих глазах происходит необъяснимое? Представляю, как я сейчас выгляжу.

— А он где? Это домовой?

— Туточки, в доме. Где хочет. Только не всегда выходит, он дедушко великатный.

— Великатный, — повторила я как автомат.

Деликатный и великодушный? Или воспитанный? Кто их разберет эти диалекты. Получается, Василиса не сумасшедшая, а русалки и домовые существуют? В голове стучала одна мысль: «это не Земля, это не Земля». Где же Вадик? Мне стало страшно, да так что я не смогла подняться из-за стола. Хорошо что за спиной стена — знаешь, что оттуда никто не нападет. Еще одно такое представление от Василисы и я сойду с ума.

Только начала успокаиваться, рядом раздался старческий голос:

— Платок!

Василиса, сдерживая смех, наблюдала, как меня корчит от страха.

— Платок, платок, платок, — заладили из пустоты.

Закрыв голову руками, я пригнулась к столу и замерла, вздрагивая от каждого звука. Спиритический сеанс продолжился — меня больно ущипнули за плечо, и это была не Василиса. Она в это время зашла за занавеску и гремела там крышками сундуков. Меня ущипнули еще раз. И еще. Нервы не выдержали.

— В-а-а-а-а-а-а-дя-я-я-я-я!!!

Я кричала, пока хватало воздуха, а на вдохе потеряла сознание.

Глава 4

Вадим

Крест на куполе виден издалека — церковь самое высокое здание в деревне. Забора у дороги нет, но в глубине двора виднеется ограда, а за ней кладбище. На крыльце домика прилепившегося к церкви сидит стриженый под горшок бородатый старец и любуется закатом.

— Добрый вечер, отец Анисий! — я добавил бодрости голосу, надеясь, что своим видом излучаю оптимизм и дружелюбие. Нет у меня опыта общения со священниками, а они всё же не совсем обычные люди.

— Воистину, сыне. — Глядя на заходящее солнце святой отец жмурился как сытый кот. — Какие заботы? Ежели исповедаться-причаститься, завтра к заутрене приходи.

— Нет, я по делу. Но будем считать, для исповеди. Я бы не хотел, чтобы кто-то знал о том, что сейчас расскажу.

Анисий похлопал по теплым доскам крыльца приглашая сесть. Я примостился рядом, представился и начал рассказывать. Правду. Лгать не хотелось. Мне казалось, он видит меня насквозь, столько было мудрости и понимания в его взгляде. Святой отец не перебивал, слушал. Он зашевелился, только когда я спросил:

— Что нам делать?

— Верно сказано, — без раздумий ответил Анисий, — бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы его и неисследимы пути его! Благое дело ты задумал — врачевать. Ты вот что… я отпишу митрополиту, он поможет тебе с инструментом, только дай мне список. Грамоте ты обучен, если доктор.

— Спасибо, напишу. — Я кивнул и спохватился: по меркам девятнадцатого века я малограмотный и пишу с ошибками. Как употреблять все эти еры, яти и что там еще?

— Я, пожалуй, приду позже и продиктую.

— Ну, как знаешь.

— А у меня никто не потребует документов, подтверждающих, что я имею право лечить?

Анисий удивленно посмотрел на меня и хмыкнул.

— Бог с тобой. В нашей глуши никому и в голову не придет, да и не в этом дело. Если ты и правда хороший доктор и докажешь свое искусство, кому нужны документы? Вон Акулина повитуха, польза от нее громадная, помогает бабам родить, и никому бумажки не нужны. А и нет их у нее. В городе оно конечно не так.

— А вас разве не удивляет мой рассказ? — спросил я, успокоившись, что о дипломе и рекомендациях не стоит волноваться.

— Допускаю и такое.

Старик замолчал, не пытаясь объяснить. Разговор окончен? Не содержательно как-то получилось. А русалки? Я вытащил газету, показал Анисию заметку о повесившейся крестьянке. Он прочитал, пожевал губами и изрек:

— Дважды грех.

Снова никаких объяснений. Хорошо, спрошу прямо.

— Почему дважды? И что это значит?

— Думал, не спросишь. Нелюбознательный народ пошел, ему только итог подавай — хорошо, плохо. Сеять, не сеять. А суть? Причина?

Анисий разговорился. Я напрягся, приготовившись услышать самое невероятное.

— Сожительство с духами — грех. Летавица приходит к тому, кто особенно тоскует по умершей жене или мужу и принимает облик умершего. Падающие звезды видел? Вот, они это. Летят на зов, спешат почувствовать себя человеком, погреться в людской любви и тепле. Но оболочка это еще не человек, нет в ней той души, что жила в усопшем. От гнилушки огня не добыть. От того и мается тоскующий, не находит покоя. Крестьянка та совсем перегорела, отчаялась, видно не угодил ей летун. Могла бы душу спасти, Водяницей стать или Лоскотухой на худой конец, а она сгубила себя. Это второй грех. Похоронят в лесу без чина погребения и столб языческий поставят.

Я сделал пометку о кладбище и столбах. Получается, там хоронят только самоубийц без отпевания, потому и место плохое.

— Они и правда, существуют, русалки эти?

— С какой луны ты свалился, отрок? Ах, да, ты же рассказывал. И что, у вас нет такого?

— Никто никогда не видел ни русалок, ни еще кого, есть только мифы и сказки, но таким источникам доверять трудно.

— А Христос, сын Божий?

— Есть. Был, то есть. Верят. — Я запутался, пытаясь объяснить, что христианство существует и у нас.

Анисий выставил указательный палец и снова разразился цитатой из писания:

— Может ли человек скрыться в тайное место, где я не видел бы его, говорит Господь. Не наполняю ли я небо и землю, говорит Господь.

Подводя итог разговору, могу сказать — попали мы не в нашу реальность, как бы дико это не звучало. Спрашивать о чем-то еще ради поиска доказательств бессмысленно, я и так все понял.

Если Анисий допускает появление людей из другого мира, может быть, он знает, как нам вернуться? Я спросил без особой надежды на ответ:

— Но как нам попасть домой?

— Не могу сказать. Не ведаю. Но раз промысел Божий привел тебя сюда, не противься, живи и твори добро. — Он меня перекрестил. — Да ты и сам полон стремления, без моих наставлений. Все образуется.

Понятно. Без проповеди ясно, деваться нам некуда. Я поднялся, поблагодарил, сказал что еще зайду. У дороги обернулся.

— А что делают Лоскотухи?

Анисий позевывая и крестя рот, равнодушно ответил:

— Щекотят. До смерти.

Открыв калитку во двор Василисы, я вспомнил, что не спросил священника кто такой Великий Князь Дмитрий Александрович. Да и шут с ним, и без этого все понятно.

— В-а-а-а-а-а-а-дя-я-я-я-я!!! — раздался из дома истошный крик Алены.

Едва не порвав сухожилие, я рванул в дом, столкнувшись по дороге с Максом.

Макс

Чего она так орет? Режут ее что ли? От сна на сене или от крика Алены хмель как рукой сняло. В дом вбежали вместе с Вадиком, вернулся он как раз вовремя.

В кухне творится какая-то чертовщина: Алена лежит на лавке с закрытыми глазами как панночка в гробу, а Василиса стоит над ней с ковшом воды и платком в руках. Какой-то обряд? Что за деревня, кругом одни оголтелые язычники.

Вадик бросился к Алене, похлопал по щекам, но она не очнулась. Отодвинув его, Василиса набрала в рот воды из ковша и фукнула Алене в лицо, будто собираясь гладить пересохшее белье. Взвесь мелких капель расцвела над столом маленькой радугой в лучах заходящего солнца, и я отвлекся, засмотревшись на цветные переливы. Алена тем временем зашевелилась, села, посмотрела на нас мутным взглядом.

— Ушел? — спросила она слабым голосом.

— Куда ж он уйдет, он у себя дома. На-ка, повяжи на голову. Не аглицкая фатка, да тебе и не на игрища идти. Бери. — Василиса протянула Алене платок. — Да ты не бойся, люба ты ему, только он строгий. Всякая замужняя баба должна носить платок.

Алена послушно надела белый платок, завязав его под подбородком. А ей идет, хоть на шоколадку для взрослых фотографируй. «Сексуальная Аленка», горький шоколад, семьдесят процентов какао.

— Вы это о ком? — обеспокоенно спросил Вадик. — Кто приходил?

Василису опять понесло, она начала рассказывать о домовом, но Вадик слушал внимательно, не перебивал. Как по мне, все это выдумки и шиза. Пусть покажется, тогда поверю. Когда Василиса закончила нахваливать домового, Вадик кивнул в сторону выхода. Хочет, наверное, поговорить, не зря сходил к попу.

— На озеро не ходите, скоро стемнеет! — крикнула нам вслед Василиса.

Но Вадя взял фонарик и повел нас на сеновал. Вот и ладно, досплю. На сеновале нет окон, только широкий проем в стене, куда въедет даже телега. Мне кажется, так сюда сено и завозили, по временному настилу. Сейчас к коровнику прислонена деревянная лестница — затянешь ее наверх, тогда никто не залезет, можно не переживать.

Мы забрались в нашу берлогу, я лег и укрылся спальником. Красота! Алена вроде успокоилась, прижалась к Вадику и затихла, а он без всяких вступлений начал рассказывать. После того как я прочитал заметку о повесившейся крестьянке, мой скептицизм начал улетучиваться. Это не сказки, раз пишут в газете. Причем написано без объяснений, значит, такие случаи тут не редкость.

— Поп нас не сдаст в полицию? — спросил я, пока Вадик вспоминал, о чем еще они говорили.

— Нет, уверен. Он не любитель лишних движений, ведет себя как буддист. А наше здесь появление не противоречит его взглядам и религии в целом.

— Ну, не скажи. Где в Библии про перемещение во времени сказано?

— Наша Библия тут не при чем. — Он сделал ударение на слове «наша». — Мы не на Земле. Не на нашей Земле.

— Я тоже так думаю! — встряла Алена. — У нас такое невозможно. Меня кто-то невидимый щипает, а эта смотрит и посмеивается, будто так и надо. И не боится.

А это уже перебор. Готов поверить, что есть на свете существа, которых никто толком не видел, верю, что мы сейчас в девятнадцатом веке. Но это! Так ему и сказал:

— Ты Вадя не загоняйся, это уж совсем ни в какие ворота.

— Я тебе докажу, позже. Надо копнуть местную историю и обязательно найдутся различия, как с князем Дмитрием. Но факт, что здесь вот так запросто живет всякая нечисть ты не можешь отрицать.

— Я никого не видел, а ты?

— Нет. Пока. Но Алена видела.

— Она ничего не видела. Только исчезающее молоко и голос.

Они меня не убедили. Я собрался закрыть глаза и уснуть, но Вадик снова заговорил:

— Я собираюсь открыть здесь кабинет, или как сейчас принято говорить — практику. Буду деревенских лечить.

— Зачем? Ты что, остаться здесь хочешь?

Я спросил и задумался. Почему бы и нет? К черту городскую суматоху, от нее одни проблемы. Вон уже, сколько знакомых подалось в деревню. Да и никто меня в Питере не ждет.

— Может Василиса и не против, чтобы мы у нее жили, но скоро наши подарки мы сами же подъедим, и она задумается. Ей не скажешь — денег нет, но вы держитесь. Надо чем-то платить. Меня уже и благословили на это дело, отец Анисий обещал инструменты достать. А остаться… ты как, Ален?

— Дурак ты, Романов. Тут даже пилочки для ногтей нет. Моя сломается, что я буду делать?

Они замолчали. Послышалась возня, зашуршало сено.

— Поверил? Да куда же я без тебя! — придушено прошептала Алена и тихо засмеялась. — Ай, щекотно!

Звук сочного поцелуя заставил меня задуматься еще кое о чем. Пора бы и мне остепениться. Найду здесь девчонку, заживем. Озеро, рыбалка, зверье всякое в лесу. Чего еще надо?

Алена

Солнце зашло, стало темно как в погребе. Мальчишки уснули, Василиса тоже, наверное, спит, но у меня после такого потрясения, сна ни в одном глазу. Зачем так щипаться, если я ему понравилась? Синяки же будут. Интересно, как выглядит домовой? Голос старческий и пальцы жесткие, цепкие. Перед глазами появилась картинка — маленький дедок с пышными седыми усами и бородой, в красной рубахе в горошек с пояском-веревочкой, в серых штанах и лаптях. Нос картошкой и глаза хитрые-хитрые. Образ, навязанный телевизором, но пусть будет такой. Это лучше, чем представлять какое-нибудь страшилище.

Что если мы тут останемся навсегда? Если не получится с полнолунием или что там нас перенесло? Как тебе Алена Владимировна, выдержишь рай в шалаше? Не знаю.

По спине погладили мягкой лапкой, стало уютно и спокойно. Опять домовой? Стоп! Я же лежу на спине. Теперь еще и галлюцинации на нервной почве. Но испугаться не получилось, настолько касания были приятными и успокаивающими. Не хотелось двигаться, думать о проблемах. Я чувствовала себя куском теста — лепи, что хочешь, на все согласна, только не надо останавливаться. Домовой что ли извиняется? Это в сто раз приятнее расслабляющего массажа, и если мне так будут делать перед сном каждый вечер, я остаюсь…

Снилось бирюзовое море, шезлонг в тени пальмовых листьев. И Вадик. На мне закрытый белый купальник, на бедрах и плечах разводы от крема и крупинки песка. Вадик вышел из моря, поскакал на одной ноге, вытряхивая воду из уха и с разбега плюхнулся рядом на песок, обдав меня холодными брызгами.

— Ш-ш-ш-ш-мох-х-х-х, — прошипел он страшным голосом.

Его кожа посерела, тело вытянулось, руки и ноги стали тоньше, а пальцы длиннее.

Меня подкинуло, как тогда, в палатке. Расширив глаза, я попыталась что-нибудь разглядеть в темноте, и через несколько секунд мне это удалось. Мой визг услышала вся деревня. Еще бы! На меня смотрело чудище из моего кошмара у озера. Да что же он такое, господи?! Как он здесь оказался?

Он, уверена, что это он, а не она, заглядывал к нам на сеновал без всякой лестницы. Какой он огромный! Я продолжала визжать, разбудив Вадика и Макса. Наша дворняга захлебывалась лаем, передавая новость о чужаке другим собакам, и скоро беспокойное гавканье и вой раздавались из каждого двора.

Нащупав фонарик, я нажала на кнопку и направила луч света монстру в глаза. Он зажмурился и вопросительно прогудел:

— Ю-у-у-у?

Мне надоело верещать, все равно никакого толку. Чудище не уходит, но и не делает нам ничего плохого. Вадик с Максом ошарашено смотрят на него, не зная как реагировать.

Он просунул на сеновал руку и снова коротко прогудел:

— Ю-у?

Неловко размахнувшись, я кинула в него фонарик, пытаясь попасть в голову. Не знаю зачем, но что-то надо было сделать. Он поймал его и довольно осклабился, показав кривые зубы. И исчез. Мы облегченно выдохнули, но как оказалось рано: он снова появился и положил передо мной камешек и платок. Опять платок! Они тут все сговорились что ли?

Когда высокий нескладный силуэт исчез за домами, и не стало видно беспорядочно мелькающего света фонарика, Макс громко сглотнул и хриплым со сна голосом проворчал:

— Кажется, у тебя появился поклонник.

Когда глаза привыкли к темноте, я осторожно коснулась пальцем платка и одернула руку. Ничего страшного, на ощупь обычная ткань. Камень трогать не стала.

— И что мне теперь делать? — спросила я, не узнав свой голос. От страха у меня выходило овечье блеяние, а не слова. — Это то чудище из сна, я вам рассказывала. Но уже не уверена, что это мне приснилось.

— Скоро в фонарике сядут батарейки, он придет за новыми, готовься, — сказал Макс и усмехнулся.

Я хотела обозвать его придурком, но Вадик согласился с Максом.

— Не исключено. Знать бы что это значит. Мы тут всего сутки, но уже столько всего случилось. Что Макс, теперь веришь?

Он промолчал. Наверное, кивнул, да забыл что в темноте не видно. Вадя обиженно пробурчал:

— Завтра пойду к Анисию, узнаю, кто это к моей жене с подарками подкатывает.

Мы нервно рассмеялись, напряжение понемногу стало отпускать. Умолкли собаки, в деревне снова наступила тишина и только тогда во двор вышла Василиса, подсвечивая дорогу фонариком. Быстро она освоила технику.

Мы услышали ее громкий шепот:

— Эй! Живые?

Вадя выглянул наружу, за ним и мы с Максом подползли к краю.

— Кто это был? — спросил Вадик.

— Ахти мне! Такого отродясь не было, чтобы по деревне Жердяй бродил. Идите в дом от греха, там дедушко в обиду не даст.

Меня долго уговаривать не надо. Свернула спальник, и как только мальчишки опустили лестницу, первая скатилась вниз и юркнула в дом.

— Я сперва подумала, вас Амбарник одолел, так нет его у меня. Дедушко бы с ним быстро разобрался. А тут вона, страсть такая!

Мы сидели за столом и как на теннисном матче вертели головами, наблюдая за Василисой. Она ходила из угла в угол, прижав руки к груди. Бледная, испуганная.

— Кто-то злое замышляет. Вызвать Жердяя можно для одного — чтобы человека извести. Тут дело острогом пахнет, надо Прохору сказать.

Что значит вызвать? По телефону что ли? Как они тут живут со всеми этими… существами?

— А как его вызывают? — спросила я, разглядывая лежащий на столе подарок Жердяя.

— Да дело нехитрое. У всей деревни во дворах ворота на север глядят, а ежели хоть одни на запад развернуть, проход для него откроется. Но это полдела. Надо суметь Жердяя заставить убить. Для этого и нужны слова.

Василиса устав ходить, села за стол.

— В нужную ночь на кладбище в лесу снимают с голбеца крышу и слова говорят особенные. Не знаю какие, и знать не хочу, это дело Богу противное. Вот. Потом ждут. Ежели Жердяй не выходит, снова идут, в другую ночь, другой голбец разоряют.

У меня картинка не сложилась. Как можно ворота развернуть?

— Но сейчас у всех ворота на север?

Василиса задумалась.

— У всех.

— Как же тогда ему открыли проход?

— Почем я знаю? Приедет исправник, пусть разбирается. Зря что ли золотые пуговицы на мундире носит? А вы в доме ночуйте, хватит места-то.

Василиса уложила нас во второй комнате, под образами. Но спать не хотелось, я думала о Жердяе. Он не такой и ужасный, зла никому не желал, это было любопытство. И вел он себя как ребенок. Фонарик ему понравился, вот он и выменял его на платок. Почему он бродил по деревне с платком? Где он его взял?

Подумав о платке, я вспомнила бессмертные строки: «хочу, чтобы Фриде перестали подавать тот платок, которым она удушила своего ребенка». Ерунда, при чем тут…, но почему все лезут ко мне с этими платками?

Макс вздыхал и зевал в углу у окна, а Вадик ни с того ни с сего вскочил и стал одеваться.

— Макс, остаешься с Аленой, мало ли что. Мне срочно надо к Анисию.

— Ночь на дворе, куда? — Я не хотела его отпускать. Ночью кого угодно можно встретить и не вернуться. Василиса предупреждала, да и Жердяй где-то бродит.

Но Вадя натянул кроссовки и, выбегая, «успокоил»:

— Ничего со мной не случится. Я возможно до утра не появлюсь, к Прохору не ходите, я сам.

Глава 5

Вадим

Оказывается, езда на лошади то еще удовольствие. Я ехал в седле, а впереди сидел Ярослав, сын Анисия, но все равно я порядком отбил зад. Ноги болят, тело ломит от напряжения. Четырнадцать верст до Пряжи, это примерно пятнадцать километров, не шутка.

В Пряже все решилось за полчаса. В полиции поняли, что дело серьезное, Жердяя в губернии не видели лет тридцать. Обратно я ехал уже со всеми удобствами с исправником в американке — двухколесной повозке, а за нами пылило пятеро полицейских и сын священника.

Исправник Борис Сергеевич, чернявый с тонкими усиками, поразительно похожий на Лермонтова, рассказал о том давнем случае:

— Было это в Шуях в пятьдесят седьмом. Поселился недалеко от села один промышленник, дом поставил. Да поставил неправильно, он из городских, закона не знает. Вот Жердяй и вылез, ходил по ночам, пугал деревенских.

— Сам вылез? Без заклинаний?

— Обычно он сам и выходит. Заклинания это только приказ к какому-то действию, — подтвердил Борис Сергеевич слова Василисы. — Натура сих существ не ясна простому обывателю вроде меня. Не могу сказать, что вызывает их к жизни. Говорят, Жердяй завидует людям, ходит, заглядывает в окна, смотрит, кто, чем занимается. Тоскует без дела. А на убийство его толкают против воли, это не в его власти. Но загнать обратно Жердяя легче легкого. Мужики артельно тому промышленнику ограду сработали, развернули ворота согласно порядку, Жердяй и сгинул.

— Значит, чтобы выгнать нашего, нужно развернуть ворота?

— Или сломать их и дело с концом.

Успеем, возьмем тепленькими. Преступники не подозревают, о моих догадках, а Жердяй не выполнил приказ, поэтому ворота пока останутся на месте. Вот и будет доказательство. Это если я прав. Но полиция приехала не зря, кто-то же выпустил этого Жердяя, надо разбираться.

Мы свернули в сторону «плохого» кладбища, проехали пару километров и остановились. Бричка исправника не прошла по габаритам между деревьями, дальше придется идти пешком. Недалеко от тропинки мелькали яркие всполохи — это Жердяй баловался фонариком, больше некому.

— Вон там! — сдавленно крикнул я и схватил исправника за рукав сюртука. — Он что, ночует у ворот? Как же их тогда сломать?

Борис Сергеевич приложил палец к губам и еле слышно произнес:

— Когда-то он от них отойдет. Тогда и сломаем.

— Галушкин, Семенов! Ко мне! — приказал он громким шепотом.

К нам спотыкаясь в темноте, подбежали два дюжих молодца и козырнули.

— Видите? — Исправник показал на мелькающий свет. — Охранять до нашего прихода и никого не пускать. Да не суйтесь близко.

Все, я свое дело сделал, участвовать в задержании преступников меня не возьмут, «потому что гражданское лицо и не обучен». Да не очень-то и хотелось. Меня довезли до дома Василисы, а Ярослав повел полицейских показывать, где живет староста Прохор.

В сенях меня обняла Алена, повиснув на шее. Я с трудом донес ее до стола, усадил на лавку и сел рядом, с наслаждением привалившись к стене. Устал чертовски! В кухне нас уже ждали встревоженный Макс и Василиса.

— Прохор вызвал Жердяя, — объявил я и замолчал. Не услышав вопросов, продолжил и уже не останавливался:

— Когда старик с сыновьями встретил нас возле кладбища, он испугался. Теперь я это понимаю. Испугался, что мы увидим их приготовления к обряду. Василиса рассказывала, как они целый месяц каждую неделю куда-то уходили. Сначала они возили доски и бревна, накрывая их сеном для конспирации, потом ходили пешком. Они строили ворота возле кладбища. Единственные ворота, ориентированные на запад. Я думаю, для вызова не нужен дом и двор целиком.

Узнав заклинание, они сняли с могильного столба крышу и попробовали вызвать Жердяя. Он не вышел, но они пробовали снова и снова. Я помню, на кладбище было несколько столбов без крыш, их видно с тропинки. Они боялись заходить далеко, может, там тоже обитает какая-нибудь тварь типа лешего.

Теперь о платке. Платок это приманка, ориентир на жертву. Его положили возле ворот, как оформленный приказ — пойди и убей хозяина этой вещи. Не знаю, как Жердяй определяет кого и где надо извести, по нюху или образу человека, но факт есть факт. Другой причины, зачем он бродил по деревне с платком я не вижу.

Жердяй сначала вышел на наш лагерь, его чем-то привлекла Алена. Не спрашивайте чем. Запахом волос, цветом мыслей, не важно. Это его на время отвлекло. А когда он дождался следующей ночи, снова почуял Алену, теперь уже в деревне. Она окончательно сбила ему прицел, поменяв фонарик на платок. Вот, как-то так.

Алена и Макс захлопали, а я мысленно раскланялся. Двигаться не было сил. Роль сыщика мне понравилась, я как Холмс распутал дело, не выходя из дома.

— Ну, ты даешь, мужик! — Макс хлопнул меня по плечу.

— Дело на одну трубку. Это элементарно, Ватсон.

От Алены мне достался калорийный поцелуй с майонезом из наших запасов. Пока я рассказывал, она все время что-то нервно жевала.

— Муж у меня герой. А Жердяя жалко, — неожиданно объявила она.

— Жердяя-то? Он же убивец! — возмутилась Василиса.

— Ты не понимаешь! Он как ребенок, только большой. Ему все тут любопытно, нравится быть у нас, а убивать его заставили. Вадик же объяснил. На самом деле он хороший, просто его боятся. Вот если человек с отклонениями… с уродством, — поправилась она, заметив, что Василиса ее не поняла, — это не значит что он второго сорта, не значит, что его отовсюду надо гнать. Вы его не понимаете. Да и говорить он не умеет.

— Жердяй каждый раз другой, — ответила Василиса. — Могёт быть и твоя правда, в этот раз Жердяй ребенок. Кто знает, из чьей могилы его призвали…

Алена с надеждой посмотрела на меня.

— Не прогоняйте его. Можешь поговорить с полицией?

Я устало подпер щеку кулаком. Алена всегда была неравнодушна к сирым и убогим. Подавать нищим, подбирать мокрых и голодных котят, пристраивать в приют хромых щенков — это ее социальная позиция.

— Если ты убедишь исправника своим красноречием, флаг тебе в руки. Но это с Максом, а я иду спать.

Макс

Чем я хуже Вадика? Надо тоже найти работу, не все же ему одному за всех отдуваться. Что я умею? Воды натаскать, гвоздь забить? Могу. Могу грядки вскопать и забор поправить если надо. Сноровки нет, но это дело наживное.

Говорят, эмигрантам трудно первые пять лет. После этого кто-то превращается в ноющего идиота, а кто-то бегает живчиком, что-то делает, живет полной жизнью. Но пять лет это слишком долгий срок, надо начинать жить уже сейчас. Да мы и не эмигранты, с языком проблем нет. Узнать бы, кто у нас в деревне без мужика, кроме Василисы, и раздобыть инструменты. Типа муж на час. Хорошая идея, в девятнадцатом веке не надо разбираться в устройстве стиральных машин и сантехнике, достаточно иметь молоток и гвозди.

Почему нет никаких сожалений о жизни в Питере? Неужели все было так плохо? Работа, путешествия, развлечения какие хочешь. Я свободный человек, что хотел, то и делал. Нет, свободным по-настоящему чувствуешь себя только здесь. Тоже требуется соблюдать обычаи и традиции, но это даже интересно.

Здесь ты свободен от избытка информации, льющейся на тебя потоком из телевизора, интернета и прочих СМИ, заставляющих тебя думать так, как кому-то нужно, покупать то, что советует реклама. Куда-то бежать и постоянно опаздывать, потому что находятся люди изворотливее и хитрее тебя. Куда бежать, а главное зачем? А, пошло оно все!

Вадик дрыхнет, Алена уже куда-то умотала. Опять на свиданку с Жердяем. Не боится же одна по деревне ходить. Надо пойти на разведку, прогуляться.

Я оделся, кинул в рюкзак свитер и спортивные штаны. Подумав, выложил штаны, заменив их берцами. Местным мужикам спортивки без надобности, а теплый свитер и крепкие ботинки сгодятся. Я надеялся выменять их на инструменты — молоток, топор, пилу, гвозди. Что еще было в девятнадцатом веке? Рубанок. Плоскогубцы? Не знаю, но какие-нибудь клещи должны быть. Не представляю, насколько это будет равноценный обмен, но попробовать стоило.

Первый встреченный мужик заинтересовался предложением, но осмотрев свитер и ботинки, вернул их со словами:

— Ты мне суму свою отдай, а я тебе короб соберу.

Ничего себе предложение! Я за этот рюкзак десятку отдал, он совсем новый. Восемьдесят литров, со съемными жесткостями, и ткань дышащая. Но очень уж хотелось начать дело, доказать самому себе, что смогу выжить и здесь. Я протянул мужику ладонь:

— По рукам. Только этот рюкзак дорогой, ни у кого такого нет. Ты уж мне инструмент тоже хороший подбери.

Мужик зашел во двор и надолго исчез. Через двадцать минут он вынес короб, такой можно встретить и в наше время. Но этот не фанерный, а сбитый из тонких досок, с круглой ручкой.

Я стал обладателем молотка с гвоздодером, топора, пилы и пучка гвоздей — коротких и длинных. Наверное, для него это настоящее богатство, но надо бы дожать мужика.

— А рубанок? Без рубанка я не согласен.

Он почесал в затылке и снова ушел. Вернулся с рубанком. Я внимательно осмотрел инструмент, будто в этом понимаю, и протянул мужику рюкзак. Все, обратной дороги нет, на озеро пойду с мешком.

Я все еще не мог разобраться чего хочу. Вернуться к привычной городской жизни или остаться здесь, в мире, где русалка и домовой обычное явление, а Алена спокойно гуляет с существом, вылезшим из могилы.

Алена

Я отстояла Жердяя и в деревне меня стали побаиваться. Видите ли, эти существа — нечистая сила. Ничего, я эти заблуждения вытравлю, Жердяечка себя еще покажет. Да пусть меня хоть ведьмой считают, всё равно. Все слышали приказ Бориса Сергеевича «не трогать убивца», а он власть, Пряжский исправник. Запретил подходить к воротам и приближаться к кладбищу. Хороший оказался человек, несмотря на то, что стрелял глазами, куда не надо. И правда, вылитый Лермонтов, не только внешне. Тот, говорят, тоже волочился за каждой юбкой.

«В вас Алена Владимировна есть удивительная внутренняя красота и сострадание ко всему живому», а сам на грудь зыркает. Внешней красотой он тоже не брезгует. Я не обижаюсь, мужчины всегда и везде одинаковые. Приглашение «прибыть с господином доктором с визитом» пришлось отклонить, не хватает мне еще пятигорской дуэли. Вадик такое не потерпит, он меня даже с Жердяем с трудом отпускает погулять. Не из ревности, это было бы смешно. Но что может случиться, если со мной такой защитник?

Сегодня днем мы бродили по окрестностям, и Жердяй взял меня на руки, когда я пожаловалась на усталость. От него пахнет сырым лесом и тело на ощупь как мох, под которым чувствуется твердый скелет. Нет, остов. Мне кажется, внутри него дерево, он и выглядит как сухое дерево, сплошь поросшее мхом. Все-таки он не злодей. Он добрый.

Жердяй отвлек меня от мыслей, кинув камешек в озеро.

— А-оа, са-и.

Он попытался произнести «Алена, смотри». Разговаривал Жердяй неважно, будто с горячей картошкой во рту, но мы только начали, то ли еще будет. Главное, он меня понимает. Вот все удивятся, когда я научу его нормально говорить!

Вытянув длинный палец, Жердяй показал на озеро. На темной поверхности воды в стороне от лунной дорожки появились бугорки. Пять или шесть, подсчитать точнее мешало их постоянное мельтешение. Они скрывались в воде, снова всплывали, но уже в другом месте. Это русалки! Жердяй кинул камень, это их и привлекло. Я бы тоже заинтересовалась, кто там камнями кидается среди ночи.

Собрав гузкой безгубый рот, Жердяй разразился звонким пощелкиванием вперемешку со свистом.

Способность Жердяя говорить по-русалочьи меня нисколько не удивила, кто их знает, как у них все устроено. Существование у русалок особенного языка тоже понятно — под водой человеческая речь будет звучать глухо и неразборчиво.

Над озером поднялся такой треск и свист, что замолкли лягушки. О чем они разговаривают? Вот бы узнать.

Головы скрылись, а через несколько секунд на берег вышла обнаженная девушка. Я позавидовала ее красоте, свежести, и даже зеленоватому оттенку длинных белых волос. В свете луны это выглядело волшебно.

Ее тело, блестящее, будто смазанное маслом, казалось неземным. Покатые плечи, узкие бедра и тонкие руки — все вместе выглядело как отполированный камень, обмылок, источенный волнами. Между ног красовался перламутровый чешуйчатый треугольник. Ороговевшие волосы? Наверное, такие изменения полезны для плавания под водой, эволюция не дремлет и тут. Может у нее и плавник на спине есть?

Девушка подошла ко мне, наклонилась. Маленькие грудки даже не шелохнулись. Эх, где мои семнадцать лет!

Мы посмотрели друг другу в глаза, она кивнула и села у воды.

— Жердяй хочет с тобой поговорить. — Ее голос прозвенел как колокольчик.

Я только сейчас вспомнила, что рядом сидит Жердяй. Надо же! Если меня так околдовали, каково приходится мужикам?

— Что он сказал? Пусть расскажет о себе!

Водяница потрещала, посвистела, настала очередь трещать Жердяю. Говорил он долго, иногда размахивал руками как крыльями, качал головой, но девушка его не прерывала. Всем бы переводчикам такую память. Когда он замолчал, я услышала удивительную историю, рассказанную волшебным голосом русалки:

— Меня зовут Борислав. У меня были отец и мать. Брат. Совсем маленький. Я всегда мечтал полететь, как птица. Когда мы ездили в город, я искал в ходячей библиотеке чертежи, рисунки, чтобы сделать крылья, забраться на колокольню и взлететь.

Что такое ходячая библиотека? Но перебивать не хотелось, это не важно.

— Я читал о Дедале и Икаре, о Бабе Яге, ковре-летуне, но это сказки, а мне нужны были настоящие крылья. Отцу не нравились мои поиски. Он хотел, чтобы я сначала стал человеком, выучился, а потом уже пробовал летать. Я его не понимал. Разве не становишься человеком, когда учишься, растешь, пытаясь исполнить свою мечту? Однажды я нашел, что искал — чертеж и рисунок воздушного змея, под которым висел человек. Не ромб, как делают мальчишки, а треугольник. И он летел! Внизу были нарисованы реки и поля, леса и города. Я попросил отца купить мне эту книгу, но он не купил. Ничего не сказал, только покачал головой. Тогда я запомнил чертеж. Крепко-крепко. Потом, дома, нарисовал его и спрятал. Долго собирал нужное — дощечка к дощечке, лоскут к лоскуту. Через год у меня получилось собрать такие же крылья как на чертеже. Отец в тот день, как и всегда, служил вечерню, мама с братом тоже были в церкви. Я решился. Поднялся на колокольню, вылез на крышу и, соединив все части крыльев, взялся за перекладину. И полетел. Я летел как птица! Но недолго. Что было дальше, не помню. Мне пора, душно тут.

Я очнулась и поняла, что водяница последние слова сказала от себя. Собралась уходить. Ее кожа стала матовой, волосы высохли и завились крупными кудрями. Нелегко ей, наверное, долго сидеть на воздухе.

— Можно мы еще придем?

— А кто ж вам перечить станет? Берег ваш. — Русалка махнула рукой и бесшумно нырнула в воду.

Нет у нее никакого плавника, совсем как человек.

Человек. Борислав стал человеком, что бы не говорил его отец. Человеком с настоящей, возвышенной мечтой. Он не хотел умирать. Это деревенские по глупости решили что он самоубийца, сбросившийся с колокольни. Теперь нет покоя его душе. При желании любой, кто знает «особенные слова», может заставить его выйти на охоту. Интересно, он в этот момент осознаёт что идет убивать? Он же подросток, совсем еще ребенок.

Мы посидели в темноте, любуясь лунной дорожкой на воде, Жердяй, то есть Борислав вручил мне очередной красивый, по его мнению, камешек и проводил до дома. Камешки я не выбрасываю, складываю в кувшин. Подарок все-таки. Что бы ему такое подарить, кроме батареек?

Глава 6

Вадим

Отец Анисий выполнил обещание — передо мной стоит раскладной докторский сундучок. Когда прибежал Ярослав и вручил мне это сокровище, у меня задрожали руки. Это же бесценный подарок, любой музей был бы рад принять в дар инструменты конца позапрошлого века, да еще в таком состоянии.

Открыв сундучок, я понял, что не представляю, как использовать и половину того, что там лежало. Ланцет это понятно. Скальпелей нет, еще не в ходу. Ничего, нарыв можно и ланцетом вскрыть, тут уж не до абдоминальной хирургии. Какой-то умник сунул сюда и слуховую трубку. Зажимы, расширители, пинцеты. Иглы, нитки, вата, марля, увеличительное стекло. А это что за вилка? А вот эта загогулина с веревочкой? А это? Шесть острых стержней выдвигаются нажатием на поршень с пружиной. Когда поршень возвращается, можно почувствовать, как в цилиндр засасывается воздух. Для кровопускания, не иначе. В утиль это мракобесие.

Шприц. Он мне не нужен, колоть все равно нечего. И пила. Вот уж чем не буду заниматься, так это ампутацией. Пусть в Петрозаводск едут. В антисанитарных условиях это верная смерть больного и врач калекой останется. Надают по шапке за такое лечение и не посмотрят что доктор, а не простой мужик.

Ценные бутылочки — «Камфорный спиртъ для наружнаго употребленiя» и «Эфиръ для наркозу». Но, как говорится: хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается, иногда можно обойтись без обезболивания. А вот и кляп — деревянный конус с канавками по кругу. Сунешь такой пациенту в рот, и режь его, где хочешь и как хочешь. Если серьезно, содержимым сундука я остался доволен, теперь надо все это совместить с современными препаратами из моей аптечки и пустить в дело.

Когда арестовали старосту и его сыновей, Борис Сергеевич рассказал им мою версию событий. Они и не стали отпираться, но на допросе добавили еще кое-что: несостоявшейся жертвой была тетка Акулина, местная знахарка. Она же по глупости выдала им секрет «особенных слов». Это дело по местным законам подсудное, поэтому Акулину тоже заковали в ножные кандалы, как соучастницу. Теперь злоумышленники и жертва вместе пойдут по этапу в Сибирь.

Оказывается, во всем виноваты Яшка и Семен, сыновья Прохора, вдвоем изнасиловавшие какую-то деревенскую девицу. Вот подонки. Прохор хотел, чтобы знахарка вытравила плод, и про изнасилование никто бы не узнал, но Акулина не согласилась. А чтобы не брать на душу еще один грех — убийство женщины, они решили натравить на нее Жердяя. Как уж они выпытали у нее заклинание, я не стал уточнять.

Самое неприятное в этой истории — по моей вине люди в деревне остались без повивальной бабки, придется соответствовать и вспоминать курс акушерства и гинекологии. Бабы в деревне крепкие, но насколько я знаю, детская смертность в девятнадцатом веке была просто жуткой. И не важно, наша это Земля или другой мир, условия жизни по всем признакам одинаковые.

Дом старосты освободился надолго, но жить там мы бы не смогли. Никто из нас не знает как вести хозяйство в условиях деревни девятнадцатого века. Принимать там пациентов я тоже отказался, пусть все будет под рукой, так спокойнее, и Василиса поможет. Она-то и отговорила нас селиться у Прохора: «вас дедушко евойный измучает, проходу не даст, потому как вы для него чужанины».

Я отставил сундучок и с беспокойством посмотрел на толпу деревенских, стараясь не показываться в окне. Что мне с ними делать? Мужики, бабы и старики стояли у ворот Василисы, переговаривались, поглядывая на дом. Рядом кругами бегала возбужденная детвора, орущая во всю глотку:

— Дохтур, дохтур покажись,

Дохтур, дохтур отзовись.

У меня болит живот

Выпил кислый я компот!

Раз, два, три,

Из круга выходи!

Стать героем деревенского фольклора та еще репутация. Пока не докажу что чего-то стою, так и будут бегать, и орать считалки.

— Василиса, они что, все больны? — спросил я, задернув занавеску.

— Да вы не пужайтесь, любопытно им, вот и стоят. Когда Прохора в острог уводили, толпа исчо больше была. Ох и натворили вы дел, без году неделя. Взбаламутили деревню и нечисть выпустили. Куда это годится? Но исправник-то хвалил вас, господин дохтур. Исключительно ловкого и ясного ума молодой человек, говорит.

Да уж, хоть в следователи переквалифицируйся, такого ажиотажа я не ожидал. Василиса пустила слух, что у нее на дому принимает «дохтур на все руки» и вот тебе на, за забором стоит чуть ли не вся деревня.

— А можно их как-то… по очереди? Только тех, кто и правда, больной. Любопытные мне тут не нужны, да и тебе тоже. Натопчут только.

Вскоре за воротами не осталось никого, и я облегченно вздохнул. Василиса всех разогнала. Пусть уж лучше так, самая большая радость для врача это отсутствие больных, но с другой стороны, нет больных, нет и заработка. Ничего, абсолютно здоровых людей не бывает ни в одной из вселенных, я уверен.

А где Алена и Макс? С утра ушли и до сих пор где-то пропадают. Что за секреты?

Макс

Хорошие тут места. Озеро, лес. Воздух можно ложкой есть. Не люблю море — вечно волны, шум, ветер, а тут тишь да гладь. И другой берег видно, нет этой морской бесконечности, все ясно и понятно. Надо бы удочку сделать, только где леску взять? Да и как ее делают, нейлон-то еще не изобрели.

Я покрутил головой, но рядом ни одного рыбака, у кого можно спросить. Слева есть мостки, может там сидят.

И точно, на свежеоструганном деревянном настиле сидели двое мальчишек лет семи. Они напомнили мне Гекльберри Финна — оба белобрысые, босиком, в коротких штанах и просторных рубахах. В руках удочки. То, что мне и нужно.

— Эй, пацаны, здарова! — крикнул я, выходя из кустов.

Они обернулись и замахали руками.

— Тихо, дяденька, — зашептал один, — спугнешь.

— Кого? — тоже шепотом спросил я.

— Знамо кого, — ответил второй. — Водяницу.

— Вы ее что, на удочку ловите?

Мальчишки переглянулись. В их взглядах читалось, что я сморозил какую-то глупость.

— Мы ей кашу в узелке кинули, а она нам рыбу на крючок насадит. Игра у нас такая.

Ясно, натуральный обмен. Я присел рядом.

— Не приплывала еще? — спросил я для поддержания беседы.

Они помотали головами.

— А давайте меняться? Вы мне удочку, а я вам…

Две мордашки с облупившимися носами как по команде развернулись ко мне. Я достал из-за пояса предмет обмена и торжественно протянул пацанам на раскрытой ладони.

— Ножик. Раскладной, два лезвия и штопор.

Детям всегда хочется обладать интересующей их вещью, они готовы пойти на обмен нередко в ущерб себе, уж я-то знаю. Но этим двоим, сегодня повезло: сделка была в их пользу. Тот что сидел ближе, сориентировался быстрее — цапнул ножик и вручил мне удочку. Мальчишки склонились над добычей, забыв и о русалке и о моем существовании.

Удочку дернуло, и мне стало не до малолетних рыбаков. Если это русалка навесила рыбу, большое ей спасибо — на крючке было что-то тяжелое. Я подсек, осторожно потянул, но сопротивления не почувствовал, и вскоре на мостках лежал и не дергался пятнистый налим внушительных размеров, килограмма на четыре. Оглушила она его что ли?

— Дядь, — один из мальчишек подняв голову, равнодушно посмотрел на рыбу. — А что такое пацаны?

— Ну,… пацаны, мальчишки. Слова такого не знаешь?

Он снова мотнул головой и поднялся.

— Мы тогда пойдем?

Они сиганули в кусты, забыв и вторую удочку. Боялись, что передумаю? Вот балбесы, дядя Максим слово держит.

Я осмотрел приобретение. Вместо привычной лески к удилищу привязана плетеная веревочка из волос, скорее всего, конских. Не человеческих же. А удилище это обыкновенная ветка, такое я и сам сделаю. От изучения удочки меня отвлек тихий всплеск. Я поднял голову и замер — на меня смотрела девушка. Смотрела серьезно, изучающе. Из воды видно только голову и плечи. Кожа бледно зеленая, но еще угадывается розовый человеческий цвет. Волосы, когда-то белые, тоже стали зеленоватого оттенка. Несмотря на всю эту зелень, ее можно назвать красавицей — такой тип лица можно встретить и в наше время.

Это правда! Они существуют, мать их растак! У меня громко застучало сердце от веселого удивления и восхищения, будто я увидел летающую тарелку. Свесив ноги с мостка, я собрался войти в воду, подплыть к ней, прикоснуться,… но она опустила глаза и помотала головой.

Как только пропал зрительный контакт, меня отрезвило — лезть в воду расхотелось. Что это сейчас со мной было? Жгучее желание дотронуться до нее резко пропало, восхищение сменилось недоумением. Вспомнились истории о русалках, как они заманивают людей в воду и топят, но мне было совсем не страшно. Я понял, что она это не сделает, иначе уже давно лежал бы на дне и пускал пузыри.

— Подожди! Не уплывай! — крикнул я и замолчал. О чем с ней говорить? О погоде?

Русалка не нырнула, но и не подплыла ближе. И я в воду не пошел, сказано же — не лезь.

— Как тебя зовут? — спросил я, растерявшись.

Но разговор так и не состоялся. Она улыбнулась и ушла в воду, сверкнув гладким телом. На случай если она передумает и всплывет, я подождал, а потом стал смотреть в небо, откинувшись на теплые доски. В траве стрекотали кузнечики, сердито гудел шмель. И никакого шума цивилизации, полная нирвана. Мне нравилось здесь все больше и больше, жаль будет это потерять.

С каждым днем желание остаться крепло, но я все-таки уговорил Вадика и Алену переночевать на нашем месте. Теория Вадика это не истина, возможно там «открыто» каждую ночь, а мы теряем время. Взяли спальники и палатку, чтобы не таскаться с рюкзаками, тем более, у меня рюкзака уже нет. Алена даже попросила Жердяя побродить вокруг поляны, для чистоты эксперимента, но ничего у нас не вышло, только накормили комаров.

Разговор о возвращении я завел из-за того, что не нашел никакой подработки. Каюсь, смалодушничал. Но и у Вадика тоже ничего не получается. С работой оказывается трудно во все времена, и в двадцать первом веке, и в девятнадцатом. Никому наши услуги оказались не нужны, но это не повод опускать руки.

Увидев мой ящик с инструментами, Алена предложила одно интересное дело, и попросила держать все в тайне. Мне это только на руку — когда деревенские увидят результат, рты разинут от удивления. Неплохая выйдет реклама для моего предприятия.

С досками я определился, успел «позаимствовать» в сарае у Прохора. Ему они все равно не понадобятся, а кроме меня есть еще охотники поживиться. Деревенские мужики уже захаживают во двор к бывшему старосте. Тайком, но скоро перестанут стесняться и растащат все подчистую. Нужно еще найти прочные веревки и ткань.

Я посмотрел на воду, но ничего кроме ряби на поверхности не было, только вдалеке маячил серый парус. Парус! Вот дурак, как я раньше не догадался? Придется еще раз устроить обмен на одежду, другого ничего в голову не приходит.

По дороге домой я думал о русалке. Интересно, как у нее все устроено? Жабры, плавники, хвост? Василиса говорила, нет никакого хвоста. А бывают толстые русалки? Неужели они все идеальные, как рассказывала Алена? Надо проверить.

Алена

Ехать на его плечах удобно и мягко. Видно всю округу: лодки на воде, несколько линий домов стоящих параллельно озеру. И церковь — ее крест виден со всех сторон. Интересно, если я все расскажу священнику, Борислава похоронят на обычном кладбище? Там его никто не тронет. Где ему лучше, ходить по земле или лежать в ней? Что за глупые мысли, конечно, лучше чувствовать себя живым. Пусть и таким… особенным.

Неделю назад я бы подумала, что схожу с ума, рассуждая о таких вещах, но как пройти мимо брошенного всеми существа? Ну и что, что он трехметрового роста, главное у него есть душа.

Мне не дает покоя одна мысль, я упускаю из виду что-то связанное с Жердяем. Нет, с его родителями. Борислав в своем рассказе упомянул какую-то важную деталь.

— Борислав, кем были твои родители? — спросила я, надеясь на членораздельный ответ.

Но он не сбавляя шага, молча показал на крест вдалеке.

— Церковь? Твой отец священник? Когда он жил?

Борислав рассказывал, что отец служил вечерню, а мать и брат тоже были в церкви, когда он залез на колокольню.

— Отениси, — ответил Борислав, присвистнув на букве «с».

Какие отениси? Что он хотел сказать?

— Кия, сла, — добавил он и остановился.

Осторожно поставив меня на землю, Жердяй сел рядом. Так мы всегда разговариваем, смотря друг другу в глаза.

— Отениси, кия, сла, — повторил он, как попугай, но понятнее не стало.

— Пойдем в церковь, поговорим. Я хочу знать.

Но он помотал головой и опустил глаза. Боится церкви? Крест рассеет его в пыль как вампира в кино? Что ж за отениси такие? Ничего похожего на это слово мы не тренировались произносить. Меня прямо-таки распирало от любопытства.

— Жердяечка, напрягись. — Я подошла ближе и положила руки ему на плечи. — Скажи что-нибудь.

Борислав глядя мне в глаза, прошипел свое коронное «ш-ш-ш-ш-мох-х-х-х» и у меня зазвенело в ушах. Навалилась усталость, но я не смогла сесть — мышцы стали твердыми как дерево.

Я увидела. Жердяй вместо того чтобы рассказать, показывал своих родственников. Плотная женщина в черной одежде с голеньким младенцем на руках и бородатый стриженный под горшок мужчина, тоже весь в черном. Я ни разу не встречала их в деревне. Через секунду наваждение пропало, у меня подкосились ноги, и я без сил осела на землю. Пришлось Борислава отругать, чтобы без разрешения больше так не делал. Страшно же. Что он такого еще умеет, чего я не знаю?

Получив от него в качестве извинения полосатый камешек, я подумала, что на сегодня хватит, пора домой. Вадик, наверное, волнуется. Жаль что Борислав не соглашается жить в деревне, ему там было бы веселее, да и деревенские быстрее привыкнут, но видно есть неписаные правила. Как же у них все сложно.

— Пока, — произнес он отчетливо. — До з-завтра.

Глядя на его удаляющуюся сгорбленную фигуру хотелось плакать. Мне его так жалко. Почему с хорошим человеком обязательно случается какая-нибудь беда? Множество невинных людей гибнут, живут в бедности, страдают от болезней. Почему не преступники, а маленькие дети в том возрасте, когда они еще не способны отличить плохое и хорошее, страдают, если Бог справедлив?

Пора в церковь с такими мыслями. А и схожу! Но не сейчас. Заодно узнаю об «отениси», может священник что-то скажет.

Дома мальчишки кололи дрова, раздевшись до пояса. Издалека полюбовавшись блестящими от пота торсами, я махнула Максу. Он бросил топор и подошел, поигрывая грудными мышцами. Вот пижон.

— Как там наше дело?

— Все нашел, кроме ткани и веревок, но я знаю, где взять. Нужна одежда или что-то для обмена, и много. Мне понадобится целый парус.

Пообещав что подумаю, я пошла на поиски Василисы. Хватит гулять, когда все работают.

За обедом Вадя меня удивил. Да и не только меня. После моего рассказа о разговоре с Жердяем, недоев диковинные для нее макароны, Василиса побежала на улицу, сообщить соседям удивительную новость.

— Отениси, кия, сла, это Отец Анисий, Евдокия и Ярослав, — сказал Вадик.

— Анисий его отец?! — воскликнула я, провожая взглядом выбегающую Василису.

— Угу. А мать, Евдокия, уже умерла. Мне Ярослав рассказывал, когда мы ездили за исправником. Про брата он ни слова не сказал, стыдно, наверное.

Надо было раньше сходить в церковь, тогда я бы поняла, кого показывал мне Борислав. Местного священника я ни разу не видела.

— Мне срочно надо в церковь! — Я поднялась и выбежала следом за Василисой.

Каково это поповскому сыну знать что он нечистая сила? Теперь об этом узнает вся деревня. Нужно рассказать, какую они сделали ошибку, похоронив Борислава без отпевания, а его отец должен узнать об этом первым.

Глава 7

Макс

Алена молодец, пожертвовала для дела золотую цепочку и сережки. Рыбаки на пристани отдали за них кроме паруса моток толстого каната, его надо только расплести и хватит на все. Уже готова крестовина и рама, и если их совместить, конструкция будет похожа на голбец с плохого кладбища. Символично, ничего не скажешь. Но мысли у меня сейчас совсем не об этом, перед глазами стоит образ той русалки. Окончательно забросив работу, я сел у верстака.

Влюбился? Не знаю. Когда все валится из рук, а думаешь только о ней, как это назвать? Может и околдовала водяница, с нее станется. Рискнуть, сходить на озеро? Принесу ей каши в узелке вместо цветов. На кой ей цветы в воде? Или лучше конфет? Как-то несерьезно кашу в подарок.

Я влез в окно, чтобы не обходить дом, насыпал в пакет из-под макарон конфет в веселых обертках. Так надежнее, в воде не сразу растают. Сердце стучало как у пятнадцатилетнего пацана, первый раз идущего на свидание. Приставив ладонь ко рту, проверил запах, потом понюхал рубаху. Точно как малолетка. Хорошо что дома никого — Василиса копается в огороде, Вадя с Аленой ушли, не надо никому объяснять, куда и зачем я собираюсь.

У мостков ни души. Бабы закончили стирать в обед, рыбаки ушли еще раньше. Пора «звонить». Алена рассказывала, что Жердяй позвал русалок камнем, но то было ночью, а сейчас… вот сколько сейчас? Черт, плохо без телефона. По ощущениям часа три.

Подкинув на ладони пакет, я примерился, размахнулся и… застыл с закинутой за голову рукой. В прозрачной как стекло воде у просмоленной опоры мостка мелькнуло узкое тело. Ждала что ли?

Вода вспучилась, на поверхности показалась красивая зеленоволосая головка. На меня смотрела мутными рыбьими глазницами моя русалка. Она моргнула, взгляд стал острым, человеческим, губы дрогнули, обозначив легкую улыбку. Я так и сидел с поднятой рукой, но в ответ улыбнулся.

— Руку-то опусти, Максим, — прозвенела колокольчиком девушка.

Она знала, как меня зовут! Это что, русалочья суперсила, знать всех по именам?

— Откуда ты… — попытался я выговорить, опуская руку, но от изумления забыл, что хотел спросить.

Русалка уцепилась за мостки, подтянулась и легко запрыгнула на деревянный настил, обдав меня холодными брызгами. Мне стоило больших усилий не пялиться на ее голое тело, я на всякий случай отодвинулся и старался смотреть выше ее подбородка. Вот оторва, никакого стеснения!

— Не бойся, мне про тебя мама рассказывала. Раньше я тебя в деревне не видела, значит это ты и есть. С тобой еще двое, с девушкой я уже встречалась, красивая. Она, говорят, Жердяя не позволила прогнать, молодец.

— Так ты Ульяна!

До меня дошло. Василиса не могла не рассказать дочери о деревенских новостях. Когда она успела? По ночам сюда ходит, когда все спят?

— Что принес? — Ульяна с интересом разглядывала пакет, зажатый в моем кулаке.

Спохватившись, я протянул ей конфеты.

— Угощайся.

Она неловко развернула карамельку, понюхала, посмотрела сквозь нее на солнце и сунула в рот. Повертела ее во рту языком и довольно зажмурившись, воскликнула:

— Ягода! Сладкая! Никогда такое не пробовала.

Ну, слава богу, понравилось.

Мы сидели и смотрели на воду. Я пытался придумать тему для разговора, но Ульяну затянувшееся молчание нисколько не беспокоило. То ли она с рождения была такая, то ли научила русалочья жизнь.

— У тебя есть девушка?

Громко хрумкая конфетой и болтая ногами, она обожгла меня взглядом и снова отвернулась.

— Нет, — признался я. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто.

Такие вопросы просто так не задают, уж я-то знаю. Есть у нее ко мне интерес. От этих выводов я повеселел, но смущало одно — что может быть общего у человека и русалки? А если это и правда, любовь, что тогда? Так и будем встречаться на мостках? Это тупик, и к бабке не ходи.

— А у тебя кто-то есть? — спросил я, уже зная ответ.

Ульяна помотала головой.

— У нас бабье озеро, так уж сложилось. Есть Водяной, но он нам как отец. Понимаешь… — она замялась. — Я могла бы легко приворожить любого, и он пойдет за мной в воду, но нам не нужна война с верхним миром. Мне хочется по-настоящему, по-людски.

Она подняла голову и впилась в меня пронзительным нечеловеческим взглядом. Я растворился в зеленых глазах-омутах, все вокруг перестало для меня существовать. Ее глаза звали, приказывали, но я не понимал, что она от меня хочет. Прыгнуть с мостков и утопиться? Встать на голову? Станцевать? Все варианты казались для меня подходящими и выполнимыми. Со мной творилось нечто невероятное, непостижимое рассудку, но чрезвычайно приятное. Руки сами сняли рубаху, я потянул ремень и…, она отвела взгляд.

— Видишь?

Очнувшись и вытерев со лба пот, я пробормотал:

— Вижу. Не хотел бы я попасться на глаза другой русалке.

— Придешь еще? — В вопросе Ульяны прозвучало сомнение.

— А разве ты уже уходишь?

Расставаться было жалко, несмотря на сбивающие с толку опыты с русалочьим гипнозом.

— Душно мне. А хочешь, покажу тебе что там на глубине?

Конечно, я хотел, но было страшновато. Как там дышать? Увидев, что я сомневаюсь, Ульяна улыбнулась.

— Не утоплю, не бойся. Завтра приходи и принеси нож. — Она не прощаясь, бесшумно соскользнула в воду и пропала на глубине.

Нож? Зачем? Так ни одного ножа не останется, один я уже на удочку выменял. Подхватив рубаху и забытый Ульяной пакет, я поплелся домой, размышляя над такой странной просьбой.

Алена

Ох и навела я шороху в деревне! Услышав мой рассказ, отец Анисий упал на колени и стал читать молитвы, быстро шепча и кланяясь. Уверена, эта церковь ни разу не видела такого искреннего раскаяния. Закончив молиться, старик долго сидел перед алтарем, плакал, подергивая плечами.

Я отошла подальше, насколько позволяло небольшое помещение церкви. Разглядывая иконы, дожидалась, когда Анисий справится с горем. Старик поднялся и коротко бросил:

— Веди к нему.

Все то время, что мы добирались до плохого кладбища, Анисий молчал, а я не лезла с разговорами, думая как нас встретит Борислав. Почему он не хотел идти в церковь? Думал что отец его не примет?

Толпа, прознавшая от Василисы кто такой Жердяй на самом деле, проводила нас до окраины деревни и отстала. Все помнили приказ исправника не соваться на кладбище, но возможно они просто боялись туда ходить. Перед кладбищем Анисий заговорил:

— Я ведь берег его. Боялся, что такое увлечение не доведет до добра. Мыслимо разве, что бы человек летал? Мы рождены ходить, на то воля Божия. Теперь понимаю, что за тряпки мы нашли возле него. Он последний год скрытничал, ничего от него нельзя было добиться.

— А у нас люди летают, уже давно. На самолетах.

Старик недоверчиво посмотрел на меня и спросил:

— И не падают?

— Ну, почему… бывает. Мы вот упали, когда сюда летели. Погиб хороший человек. Бывают катастрофы и серьезнее, по двести человек за раз гибнет.

— Выходит я прав? От всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут.

Я не совсем поняла, что он хотел сказать. За все надо платить, или каждого ждет наказание за ошибки?

— Но как же прогресс, отец Анисий? Без ошибок ничего не добьешься. Нужно пробовать, ошибаться, исправлять. Так человек развивается, идет вперед.

Старик покивал, но на словах не согласился:

— Господь так говорит: остановитесь на путях ваших, рассмотрите и расспросите о путях древних. Где путь добрый, идите по нему и найдете покой душам вашим.

Вот ретроград! На все-то у него есть ответ. Я не стала спорить, мы уже подходили к воротам. Но Жердяя там не было. Примятая трава и на притоптанной земле причудливый узор из камешков. Рядом с узором еще небольшая кучка камней. А вот и фонарик. Я подняла его, щелкнула кнопкой — батарейки в порядке.

— Борислав!

Тишина. Слышно как неподалеку стучит дятел и недовольно ворчит лесной голубь: «уру-рру, урру-ру».

— Борислав! — крикнул Анисий. — Сынок!

От дерева окруженного могилами отделился высокий силуэт. Жердяй сделал шаг, другой. Остановился. Анисий встал на колени и протянул к нему руки. Только тогда Жердяй решился и опрометью бросился к отцу. Я отошла от них и села под деревом, пусть побудут вдвоем, им есть о чем поговорить.

После неразборчивого разговора и восклицаний, раздалось громкое «ш-ш-ш-мо-х-х-х». Жердяй решил показать отцу кино, опять ему не хватило слов. Старик одеревенел, постоял так с минуту и начал заваливаться на спину. Борислав подхватил отца на руки, крикнул «Алена, пашшли!» и споро зашагал в деревню.

Я не сразу поняла, что с Анисием что-то случилось, но Жердяй сообразил вовремя. Когда отцу стало плохо от показанных ему образов, Борислав понес его к Вадику, отмеряя длинными ногами шаги по два метра. Я за ним не поспевала, прибежала уже к развязке. Борислав заглядывал в окно нашего дома, а внутри возле лежащего на лавке священника колдовал Вадя. Макс и Василиса сидели рядом, наблюдая за его действиями.

Вот и у Вадика появилось дело — священник от таких потрясений заработал сердечный приступ. Но все обошлось, таблетка нитроглицерина под язык и Анисию стало легче. Хорошо что Вадя такой запасливый.

За воротами собрались деревенские, те, кто провожал нас с Анисием на кладбище. Заходить побаивались, увидев во дворе Жердяя, но обстановку разрядили дети. Самый смелый мальчишка, проскользнув в калитку, осторожно приблизился к Бориславу. Он обернулся, осмотрел смельчака и протянул в его сторону длинный палец. Мальчишка тоже протянул руку, их пальцы соприкоснулись, как на фреске Микеланджело «Сотворение Адама». Наконец-то люди поймут что Жердяй не зло.

Когда Борислав посадил его себе на плечи и поднялся во весь рост, сорванец завизжал и засмеялся от счастья, а во двор хлынула толпа мужиков и баб.

Анисий на удивление быстро оклемался, встал, обнял Вадика и, пожав ему руку, сказал непонятное:

— А ты говоришь документы. Некоторые и с бумажкой букашки, а ты настоящий.

Мы вышли на крыльцо, священник оглядел толпу и начал проповедовать. Громко, будто и не был при смерти:

— Есть страх Божий, и есть страх человеческий. Страх Божий это смирение, страх человеческий это трусость. Посмотрите на меня, — старик повернулся из стороны в сторону. — Я теперь здоров. А ты Макарка, — он показал на рябого мужика с опухшей щекой, — боишься к господину доктору зайти. И ты, Авдотья, — он ткнул кривым морщинистым пальцем в сторону крупной бабы, — сколько будешь брюхом маяться, и думать авось пройдет? Молитва дело хорошее, правильное, но ведь и своей головой думать следует.

— Погодь, отче, теперь-то уж мы согласные. Я первая пойду, раз так, — ответила баба низким голосом. — Ты нам про Жердяя растолкуй. Это чего, он тебе сын что ль? Борислав?

Толпа согласно загудела и притихла, когда Анисий поднял руку, успокаивая галдеж.

— Сын. Был и всегда будет, какой ни есть. Все открылось благодаря этим чужанинам, как вы их называете.

Деревенские уставились на нас.

— От них одно добро, а вы носы воротите. — Анисий махнул рукой, спустился с крыльца и, запрокинув голову, посмотрел на Жердяя. — Пошли домой, сынок.

Вадим

«Въ селѣ Святозеро Петрозаводскаго уѣзда, произошло удивительное событіе: Жердяй спасъ священника отъ неминуемой смерти, вовремя доставивъ его къ поселковому лѣкарю. Нашъ обозрѣватель колонки происшествій выяснилъ: Жердяй, появившійся въ окрестностяхъ, не былъ изгнанъ. Свершилось это по приказу Пряжского уѣзднаго исправника Іодко Б. С., а также по просьбѣ одной сердобольной мѣстной жительницы. Что послужило принятію такого рѣшенія, мы обязательно разузнаемъ и сообщимъ нашимъ читателямъ во всѣхъ подробностяхъ. Возможно это заставитъ пересмотрѣть взгляды и отношеніе къ нечистымъ, вѣками не позволявшимъ установить съ ними товарищескія отношенія».

Свернув пахнущий типографской краской свежий выпуск газеты, я вернул его исправнику. Мы сидели у озера в американке Бориса Сергеевича, почему-то не пожелавшего разговаривать дома.

— Вы и ваша супруга стали знаменитостями, Вадим Андреевич, — с улыбкой произнес исправник.

Борис Сергеевич примчался в Святозеро по горячим следам, через день после событий. Хорошо у них работают журналисты. Кто это такой прыткий успел сообщить?

Разглядывая противоположный берег озера, я равнодушно ответил:

— Знаменитость скорее вы, Борис Сергеевич. В заметке упомянута только ваша фамилия. А насчет неминуемой смерти газетчики погорячились. Одна таблетка и старику стало лучше, приступ проявил себя в легкой форме.

— Что ж, одобряю скромность и приветствую ваш профессионализм. От пациентов теперь нет отбоя?

Хватит уже отвешивать друг другу поклоны. Я кивнул и спросил прямо:

— Вы ведь приехали не статью мне показать, Борис Сергеевич?

Исправник усмехнулся.

— Ничего-то от вас не скроешь. Не статью, а статьи. — Он вынул из портфеля несколько вырезок из газет. — Вот, ознакомьтесь.

Я уже наловчился читать написанное по правилам дореформенной орфографии, поэтому сразу постарался вникнуть в то, что объединяет все заметки. С первого взгляда это Летавица, ограбление и смерть человека. Заметок всего пять. Той, что я читал Анисию, не было.

— Вы подозреваете, что Летавицы грабили людей? — осторожно поинтересовался я. Черт его знает, что людям известно об этих существах. Я лично о них слышу второй раз в жизни.

— Все жертвы весьма богатые люди, это не может не натолкнуть на такую мысль. Это были не Летавицы, им не нужны деньги или драгоценности. Смысл их появления — почувствовать себя живыми.

— Мне известно о другом случае, там говорилось о крестьянке, — с сомнением произнес я.

Борис Сергеевич удивленно приподнял бровь.

— Писарю объявлю выговор за невнимательность. Но раз так, возможно это был пробный шар, подготовка к настоящему делу.

— Возможно. Газета была довольно старая. Но что вы хотите от меня? Да и вас как это касается, если все произошло в Петрозаводске?

— Распоряжение губернатора перевернуть губернию, но найти. А от вас я хотел бы услышать версию. Я знаю, на что вы способны.

Версию ему подавай, вот так сразу. Хорошо… все жертвы разного пола, значит, преступники мужчины и женщины. Летавицы принимают облик умерших, нужно найти как минимум пять человек похожих на этих умерших. Нет, это нереально. А что если…

— В Петрозаводске есть театр?

— Любительский, на Круглой площади.

Я красноречиво замолчал, смотря исправнику в глаза. Смотреть пришлось недолго, в его взгляде появилось понимание.

— Актеры, грим! — воскликнул Борис Сергеевич, стукнув себя по лбу. — Но как же, как я не догадался?

— Ничего сложного, это первое, что пришло в голову. Если бы еще знать подробности убийств и ограбления…

Меня отвлек громкий всплеск и бурление воды метрах в десяти от берега. Рыба? Нет, мелькнули пятки, появилась и исчезла рука. Мужская. Мужик не просто тонет, его кто-то топит, и у этого кого-то сейчас все получится. Я спрыгнул с брички и побежал к воде, на ходу скидывая одежду.

Утопающий уже всплыл лицом вниз, но бурление продолжалось. Могу и не успеть. Через несколько гребков я уцепился за его плечи и перевернул. Это Макс!

Вытащив Макса на берег, я заметил на его бедре короткие кровавые полосы. Ну и пасть! Или когти? Так или иначе, в воде на него кто-то напал. Уж не русалка ли? Макс вместе с водой выплюнул чье-то склизкое щупальце, открыл глаза. Посмотрев на меня, он попытался что-то сказать, но мотнул головой и сел, вглядываясь в воду. Борьба на дне продолжалась, вызывая на поверхности пенистые водовороты.

— Ульяна! Убью, сволочь! — заорал Макс и закашлялся.

По-моему он не понял, что это я вытащил его из воды. Макс вскочил, бросился в воду и поплыл назад. Там где он нырнул, всплыло несколько пузырей. Ни через минуту, ни через две Макс не появился.

— Вы непростой человек, Вадим Андреевич, — сказал исправник. Спокойно, будто ничего не произошло. Он вертел в руках мой кроссовок, с интересом разглядывая рифленую подошву c надписью «Puma».

— Да о чем вы? Мой друг только что утонул!

— Его выбор. — Борис Сергеевич поддел носком сапога щупальце. — Это, если не ошибаюсь, жабры водяницы. Находятся они под основным волосяным покровом на голове. Достаточно отрезать один отросток, положить особым образом в рот, и это позволит человеку долгое время дышать под водой. Если у вашего друга оказались жабры, значит, он пользуется неким доверием со стороны водяницы. Их просто так не добыть.

— Зачем он их выплюнул? И что там произошло?

Я сел на траву, поджав колени к груди — после воды на воздухе стало холодно.

— Моя очередь выдвигать версии? Извольте: ваш друг решил остаться с водяницей. Надеюсь, это не приворот. Любовь сложная материя, порой вспыхивает и между такими разными существами.

— Он кричал, что убьет ее…

— По-моему это был крик отчаяния. Он назвал водяницу по имени, боясь за ее жизнь, и пригрозил кому-то другому, что убьет его. В воде есть кровожадные существа. Если вы узнаете, кому эта Ульяна приходится родственницей в деревне, сможете узнать и о судьбе вашего друга. Обычно водяницы обитают в тех местах, где жили до перерождения и поддерживают родственные связи.

— Мне кажется, я знаю, чья она дочь.

Глава 8

Макс

Наше с Аленой дело я закончил. С парусиной пришлось повозиться, кроить ткань ножом оказалось непросто. Конструкция получилась надежной, выдержит и большой вес, и сильный ветер. Пора собираться на свидание с Ульяной. Надо же, несколько дней назад я не верил, что русалки существуют, а сейчас не могу дождаться встречи с одной из них.

Нож и конфеты за пояс, (и как наши предки обходились без карманов в штанах?), пятерней причесать волосы и готово. До мостков добирался чуть ли не бегом — опять веду себя как пацан, но ничего с собой поделать не могу.

На озере сегодня полный штиль, вода гладкая как стекло. И не поймешь, это небо отражается или мир перевернулся с ног на голову. У меня появилось предчувствие, что сегодня перевернется и моя жизнь.

Я разделся, успел окунуться, но Ульяны все не было.

— Знаменитость скорее вы, Борис Сергеевич. В заметке упомянута только ваша фамилия, — услышал я, выходя из воды.

Говорил Вадик, а разговаривал он с исправником. Борис Сергеевич приехал незадолго до моего ухода и увел Вадика для секретной беседы. Опять какое-то расследование. Меня из-за высоких камышей не видно, а подслушивать я не собираюсь, потому что…, вот она!

Возле мостков резко и бесшумно всплыла Ульяна, сходу запрыгнув на мостки как дрессированный дельфин. Выгнув узкую спину, она мотнула головой, закидывая волосы назад. Волосы рассыпались тонкими змеями и прилипли к коже, струясь из кончиков озерной водой. Ее взгляд был все еще русалочий, мутный, но она провела ладонями по лицу, будто снимая пелену. Глаза заблестели как изумруд, бледные губы разошлись в широкой улыбке, открывая неестественно белые и ровные зубы.

— Здравствуй! Как...

От голоса Ульяны по телу побежали мурашки, но пришлось ее остановить:

— Тс-с-с! — я приложил палец к губам, — мы не одни.

Ульяна наклонив голову, прислушалась и подмигнула.

— Давай нож! — прошептала она, протянув руку.

После того что она с собой сделала, мне расхотелось лезть в воду. Второй раз я ее точно об этом не попрошу. Она отрезала себе под волосами какой-то отросток и, скривившись от боли, протянула мне. Я пытался скрыть отвращение, рассматривая извивающееся щупальце на ладони Ульяны, но у меня плохо получалось. Из среза этого червяка сочилась бурая неаппетитная жижа. Гадость!

На просьбу положить это в рот, я отчаянно замотал головой.

— Без этого никак под водой, не бойся.

Ох уж эти ее постоянные «не бойся» — берет на слабо как мальчишку. Я осторожно поднес к губам щупальце и втянул его как толстую спагетину.

— Молодец! Теперь дыши носом, а под водой через рот.

Я кивнул, чувствуя как этот природный акваланг с легким запахом тины расширяется, заполняя рот. Сказать я бы ничего не смог при всем желании, только промычать.

Ульяна скользнула в воду, поманив меня за собой. Удивительно, но погрузившись с головой, я не перестал нормально дышать, пуская пузыри. Воздуха не хватало самую малость, но это только по сравнению с поверхностью, к такому можно привыкнуть.

Водяница зависла передо мной вверх ногами и весело затрещала, вытянув губы трубочкой. Ну, точно дельфин. Ее нагота в воде казалась естественной, я уже не скрываясь, рассматривал русалочье тело, привыкнув к ее непосредственности. Ульяна казалась мне красивее любой земной девушки, было что-то в ее облике нечеловечески притягательное.

Вода прозрачная, но дальше пяти метров ничего не видно. На дне лежат занесенные илом коряги, поросшие водорослями камни, снует туда-сюда мелкая рыбешка. По правде сказать, унылое местечко. Ульяна взяла меня за руку и настойчиво потянула на глубину. Жаль что под водой с ней никак не поговорить. Куда она меня тащит?

Впереди показалась черная дыра между камнями. Не широкая, но человек легко может проплыть. Водяница первая ввинтилась в нору, я пролез следом, стараясь в темноте не терять Ульяну из виду. За первым же поворотом начались чудеса — проход резко расширился, по стенам расцвели яркие цветы, освещая каменные стены. Конечно, это были не земные цветы, растения больше напоминали актинии, но буйство красок завораживало. Красные, синие, желтые, фиолетовые отростки на толстых ножках едва заметно шевелились, испуская приглушенный свет. Странно, вода стала теплее и чище.

Когда мы вплыли в небольшую пещеру, Ульяна потянула меня наверх. Оказывается, там был воздушный карман.

— Нравится тебе тут?

— Умгу, — промычал я, перекатывая во рту мягкую склизкую массу.

— Я тут живу, вода в пещере никогда не замерзает. Под верхним озером еще одно, такое же по размерам. Там у нас настоящая жизнь, но тебе туда нельзя.

— Почему? — произнес я почти членораздельно, придавив щупальце языком.

— Водяной осерчает. У нас свои секреты, людям их нельзя показывать. Много на свете жадных и охочих до богатства. Если покажем, не будет нам жизни. Подожди.

Она нырнула, но уже через минуту вернулась, протягивая мне зажатую в кулаке огромную жемчужину.

— Хочешь, возьми.

Я помотал головой.

— На что она мне? Если увидят, возникнут вопросы, слухи пойдут. Сама говоришь нельзя.

Ульяна одобрительно взглянула на меня, разжала кулак, и переливающийся всеми цветами радуги шарик ушел на дно. Я равнодушно проводил взглядом жемчужину, подсвеченную подводными светильниками, и посмотрел на Ульяну. Она смущенно отвела глаза. Как же мне знакомы эти женские уловки! О чем думает девушка, когда она в темноте наедине с мужчиной?

Я обхватил ее за плечи, прижал к себе и поцеловал.

Алена

— Он спас меня от Албасты. Так далеко люди не заплывали, вот она и набросилась. Сначала-то она напала на него, а я пыталась ее отогнать. Но Албаста глупая, не разобравшись, может покусать до смерти кого угодно. У нее ядовитые зубы… а если она почует кровь, ее не остановишь. Остается только убить. — Ульяна сокрушенно опустила голову. — Простите меня.

Мы с Вадиком в компании русалки сидели на берегу, слушая ее рассказ. Мне показалось, что в извинениях Ульяны нет никакого раскаяния. Возможно, она даже рада, что так вышло.

— Как он тебя спас? — спросил Вадик и с тоской в голосе добавил:

— А извиняться не надо, он сам виноват.

— Он ей пасть порвал, — с гордостью за Макса ответила Ульяна.

Ну, да, и моргалы выколол. Подавив неуместную улыбку, я поинтересовалась:

— Как он себя чувствует?

— Ему нужно время. Через пару дней Максим переродится, Водяной сделал все что нужно.

— Что сделал? — спросил Вадик заинтересованно.

Но Ульяна не ответила, только опустила глаза. Вадик помолчал в ожидании ответа и вздохнул.

— Нам пора. Через несколько дней придем к вам в гости.

Водяница прошлепала по мелководью, зашла по пояс в воду. Вытянув перед собой руки, с силой оттолкнулась и пропала в черной воде.

Домой по ночной деревне я идти нисколько не боюсь — рядом Вадик, а самое страшное по местным меркам это разгуливающий по улицам Жердяй. Но теперь-то каждый знает что Борислав никому и ничего плохого не сделает. Я попыталась растормошить Вадика, очень уж у него был убитый вид.

— Макс успел доделать подарок для Борислава. Надо бы ему передать, он будет рад.

Но Вадик ничего не сказал, шел, машинально переставляя ноги и о чем-то думал. Ясно о чем. О ком.

— Он же не умер, мы еще встретимся. — Сказав это, я сама не поверила в свои слова. Макс для нас все равно что мертвый, и ничего тут не сделаешь. У него теперь другая жизнь.

Вадик, наконец, ответил:

— Надеюсь Ульяна не виновата в том, что случилось. Что нам теперь делать? О возвращении Макса можно забыть.

Да уж, если Макс вернется, у нас его не ждет ничего хорошего. Одиночество на глубине того же Святозера или аквариум в секретной лаборатории. И неизвестно что хуже.

— Давай сначала дождемся его перерождения, рано о чем-то говорить. А ты все еще хочешь вернуться?

Мне уже все равно, получится у нас или нет. Какая разница, где жить, наше исчезновение по большому счету ни на что не повлияет. Родителей жалко, но это все о чем стоило бы переживать. Я и так не видела их десять лет, но у них есть Анька. Сестренка их не оставит. Подавив душевные метания и успокоив совесть, я остановилась и снова потребовала ответа:

— Хочешь вернуться?

— Не знаю как ты, но я не могу его бросить.

— Вот и хорошо. Пошли домой. Ночуем сегодня на сеновале, а то никакой личной жизни уже неделю.

Но Вадик не двинулся с места. Выражение его лица мне не понравилось, я почувствовала, что услышу сейчас что-то неприятное, но он начал говорить о какой-то ерунде, не относящейся к делу.

— Через два года будет покушение на Александра Третьего.

Я не стала задавать глупый вопрос «ну и что?», прекрасно зная, что Вадик сейчас соберется с мыслями и сам все расскажет.

— И через два года в Казанский университет поступит молодой Володя Ульянов.

Я все еще ничего не понимала, но кивнула, полностью доверяя его знанию истории.

— Исправник подозревает, что мы не те, за кого себя выдаем, я уверен. А когда человек не понимает кто и что перед ним, он может наделать глупостей.

— И чем тебе поможет покушение на царя?

— Несколько раскрытых громких дел о деятельности подрывающей основы монархии обеспечат ему прекрасную карьеру. Я уверен, от такой возможности он не откажется.

— А с чего ты решил, что он тебе поверит?

— Я ему расскажу о нас, покажу наши вещи. Если Анисий так легко принял мой рассказ, то Борис Сергеевич возможно тоже…

— Или он посадит нас в тюрьму.

Вадик обнял меня, успокаивая.

— Я расскажу ему правду, за что нас сажать?

Прозвучало это наивно, чего я никак не ожидала от Вадика, но может быть он прав.

Вадим

Соображает исправник медленно, но умен. Очень уж внимательно он рассматривал мои кроссовки, и это его «вы непростой человек, Вадим Андреевич». За кого он нас принимает? За шпионов? Это было бы глупо, Борис Сергеевич трезвого ума человек. Что делать шпионам в отдаленном селе?

Что бы он не думал, надо его опередить. Не дать сделать шаг, из-за которого наша с Аленой жизнь покатится под откос. Рассказать ему правду? Рискнуть всем? Пожалуй. Я не признаю ложь во спасение, правда всегда лучше. Нет, не лучше. Правильнее.

Анисий поверил и принял мой рассказ без вопросов. Но священник на редкость нелюбопытный человек, он не проявил никакого интереса к нашей прошлой жизни. Возможно, он ленив. Для того чтобы быть любопытным, надо приложить хоть минимум усилий, а святой отец не кажется энергичным человеком.

Исправник тоже религиозен, в девятнадцатом веке это само собой разумеется, но он все же светский человек, в отличие от Анисия. Я так и вижу его реакцию — скепсис, неприятие, мучительные раздумья, а потом… хочется верить, что он примет мой рассказ хотя бы за рабочую версию.

Я прижался к теплой спине Алены и закрыл глаза. Завтра надо попросить у Анисия телегу и поехать в Пряжу, к исправнику. Одежда у нас неподходящая случаю, но с этим разберемся позже.

Утром Алена накрутила мокрые локоны на нарубленные под размер бигуди березовые ветки и собрала волосы в высокую прическу по современной моде. Ей бы приличное платье, она была бы первой красавицей на любом приеме. Самой большой проблемой стало уговорить ее поехать к исправнику в бедняцком наряде, но скандала не случилось. Причина поездки серьезная, Алена это понимала.

За Алену я не переживал, она быстро докажет что перед собеседником не крестьянка, а воспитанная дама. Достаточно посмотреть ей в глаза, чтобы обнаружить наличие ума и интеллекта. Семь лет музыкальной школы, высшее образование, умеет ладить с людьми. Местный этикет возможно и отличается от нашего, но основные моменты должны быть одинаковыми.

Отвезти нас в Пряжу вызвался Ярослав. Семья священника была готова сделать для нас что угодно, после того как Алена вернула им Борислава. Через полтора часа тряски по пыльной дороге Ярослав высадил нас у каменного особняка Бориса Сергеевича и, стегнув лошадку, укатил домой. Я рассчитывал что исправник не откажет дать нам какой-нибудь транспорт, чтобы вернуться. Все зависело от результатов нашего разговора, от обаяния Алены и моего красноречия.

Мы в нерешительности встали у широкого крыльца с балясинами. Дом смотрел на нас четырьмя окнами по фасаду, занавешенными легким тюлем. По обеим сторонам от крыльца буйствовал красками палисадник. Все говорило о том, что здесь живут приветливые, хорошие люди. Я взял Алену за руку, помогая себе набраться уверенности.

— Ба-а-а! Кто к нам пожаловал! Чрезвычайно рад, — раздалось сзади. — Вы все-таки приняли мое приглашение?

Обернувшись, мы увидели Бориса Сергеевича в легкомысленном дачном наряде: песочная пара, канотье с лентой и прутик в руке. Ну, да, сегодня же воскресенье.

Он приобнял нас и повлек в дом, не дав ответить на приветствие. В прихожей исправник радостно позвал:

— Марьяша! Посмотри, кто приехал!

Из гостиной выпорхнуло очаровательное создание — хорошо сложенная миловидная блондинка, но в голубых глазах этого ангелочка прыгали бесенята, очень уж у нее был озорной вид. Впрочем, озорство быстро сменилось растерянностью и удивлением. Что и понятно, здесь, как и везде встречают по одежке. Интересно, кого она ожидала увидеть?

— Это Вадим Андреевич с женой Аленой Владимировной из Святозера, — торжественно представил нас исправник.

Марьяша оказалась его женой, Марией Александровной. Борис Сергеевич быстро разобрался в причине растерянности жены и отправил ее с Аленой в гардероб переодеваться, попросив подобрать «что-нибудь не слишком официальное». Может оно и к лучшему, это успокоит Алену с ее переживаниями насчет внешнего вида. Да и насколько я помню из литературы, женщины не присутствовали при мужских «деловых» разговорах, развлекаясь в своей компании. Жене исправника уж точно не стоит знать о предмете беседы, слухи нам не нужны.

Борис Сергеевич увел меня в кабинет. Понял, что мы приехали не просто так или это требования этикета? Не боясь показаться невоспитанным, я наотрез отказался от сигары и бокала вина, профессия обязывает. Может мне и не придется больше оперировать, но кто знает? Форму терять не хочется, твердость рук пригодится в любом деле.

— Слушаю вас, Вадим Андреевич. — Исправник не моргая, смотрел мне в глаза.

Я мысленно ему поаплодировал, в проницательности Борису Сергеевичу не откажешь. По дороге в Пряжу я репетировал наш разговор, но сейчас начал совсем не с того.

— Мы не те, за кого вы нас принимаете.

Он вздохнул и отвел взгляд.

— Я не знаю за кого мне вас принимать, Вадим. Давайте уж без отчеств. Версии есть, но каждая из них легко рассыпается, стоит задать вопрос — зачем? Самая правдоподобная — вы бунтовщики, сбежавшие от правосудия. Народная воля, Освобождение труда или что-то еще? Парируйте, Вадим. И представьте хоть какие-то доказательства. Однако ж, примите во внимание, что я против вас ничего не имею и хорошо к вам отношусь. Иного вы пока не заслужили.

Моя история заняла двадцать минут, судя по напольным часам в углу кабинета. Пока я рассказывал, на лице исправника не дрогнул ни один мускул, но когда я положил перед ним раскрытый рюкзак и предложил посмотреть на вещи, его брови поползли вверх.

— Это поразительно… — прошептал он, и, нажав на кнопку фонарика, зажмурился от яркого света.

Камуфляж Макса восхитил его «удивительно остроумными» застежками-липучками, а от даты в паспорте Алены он только взлохматил волосы и задумался.

— Если вы не можете поверить в мой рассказ, я прошу вас хотя бы поверить что мы не бунтовщики.

— Я действительно не могу поверить. — Борис Сергеевич был растерян до крайности, я его прекрасно понимал.

— Мы тоже не верили в русалок и домовых, пока не увидели их своими глазами. У меня есть еще доказательства, но сейчас вы не сможете их проверить.

Борис Сергеевич отвлекся от изучения цветного фото Алены и двуглавого орла в ее паспорте.

— Какие?

— Придется подождать пару лет. К сожалению, я не припомню таких же знаковых событий в восемьдесят пятом году, как покушение на царя в восемьдесят седьмом.

Лицо исправника вытянулось, он замер как кошка перед прыжком. Еще чуть-чуть, и от нетерпения он начнет ерзать на стуле.

— Успокойтесь, Борис Сергеевич. То что случилось с Освободителем, Миротворцу не грозит. Это произойдет первого марта 1887 года, ровно через шесть лет после покушения на его отца. Но Александр Третий останется жив.

Я говорил и понимал, что прямо сейчас меняю эту реальность. Исправник не отмахнется от сведений государственной важности.

— Покушение было… будет предпринято группой петербургских студентов. Организаторы — Шевырев и Лукашевич, техник — Ульянов. Метальщики — Генералов, Андреюшкин и еще один, я, к сожалению, не помню его фамилию. Подготовка к покушению начнется через год осенью восемьдесят шестого. Заговор будет раскрыт полицией из-за неосторожности Андреюшкина, который сообщит в письме другу о готовящемся теракте. И кто знает, может быть, это будете вы, кто перехватит письмо?

Он уже строчил пером по бумаге, брызгая чернилами.

— Кстати, Борис Сергеевич, кто такой Великий Князь Дмитрий Александрович?

Исправник не задумываясь, ответил:

— Насколько я помню из уроков истории в гимназии, Новгородский князь, сын Александра Невского. А почему вы спрашиваете?

Нет, не тот. Я рассказал о заметке в газете, перечислил всех сыновей Александра Второго, но Борис Сергеевич отмахнулся.

— Ерунда. Руки надо оборвать наборщикам в типографии, а заодно и редактору. Это был Владимир Александрович. В середине лета он совершил большое путешествие по северным губерниям.

Если это так, и у нас нет никаких расхождений в истории, то все что я тут наговорил, сбудется.

Из гостиной донеслись звуки фортепьяно. Исполняли вальс Шопена, его узнает любой, кто хоть раз слышал эту романтическую музыку. Наверняка, играет Алена, она его очень любит.

— Идемте, Вадим. Не стоит оставлять Алену наедине с Марьяшей надолго.

— Вы чего-то боитесь?

Борис Сергеевич оставил вопрос без ответа.

Глава 9

Алена

Кажется, это называется будуар — спальня, гардероб и тут же открытая дверь в ванную. Выглядело мило для девятнадцатого века. Я никак не ожидала увидеть бумажные персиковые обои и ажурную мебель, но кровать с балдахином портила все впечатление. Никогда бы себе такую не поставила.

Марья, как она просила себя называть, раскрыла огромный шкаф на резных ножках и задумалась. Глубоко и надолго, как женщина, у которой есть все, но ей нечего надеть. И тут начались проблемы.

— Pourquoi portez-vous des vêtements si terribles? (фр. — Почему вы в такой ужасной одежде?) — картаво проворковала она на французском.

Вот тебе и «Ландон из зэ кэпитал оф Грейт Британ». Я совсем не знаю французского, что мне ей ответить? Собрав все свои познания в английском, я кое-как выкрутилась:

— I don‘t speak French. I was raised by a governess from England. Sorry. (англ. — Я не говорю по-французски. Меня воспитывала гувернантка из Англии. Извините).

— Английский? Ваши родители придерживаются прогрессивных взглядов. К сожалению, я не знаю этого языка.

Вот и нечего мозги пудрить. Пуркуа-муркуа…. Как себя вести? Это жеманство и сюсюканье совсем не по мне. Скорее бы Вадя обо всем договорился и надо ехать отсюда, пока я все не испортила.

Марья перевела вопрос, и мне снова пришлось выкручиваться. Рассказ о туристической компании и о муже, известном в Питере хирурге, ее покорил. Ее привело в восторг открытие, что можно пуститься в путешествие по России, как сделали мы. Инкогнито, без удобств и в простой одежде, как паломники. На время это умерило ее любопытство.

Она, наконец, справилась с выбором, достав из шкафа целый набор тряпок. Меня нарядили в темно-синее платье с рукавами-фонариками и воротником-стойкой и переобули в легкие ботинки с высокими каблучками. Марья восхитилась моим нижним бельем, теперь окончательно поверив, что мы с Вадей из «высшего общества». Уж конечно, итальянское белье из двадцать первого века не видела ни крестьянка, ни дворянка.

— Cadeau, — снова перешла на французский Марья, но поправилась:

— Подарок.

Отказываться не хотелось, вид в зеркале мне понравился. После крестьянских юбок это верх изящества — строго и просто, но в тоже время нежно. Эх, бог с ней, с пудрой! Я порылась в кармане юбки, который недавно нашила для удобства, и выудила пудреницу. Купила ее перед поездкой, хотела вернуться в Питер после похода в ухоженном виде, но теперь уж все равно. Не скромничая, могу сказать, что моя кожа выглядит гораздо лучше, чем у любой женщины девятнадцатого века. Что бы не говорили, двадцать первый век более комфортное время для проживания.

— Кадо, подарок, — повторила я, протянув коробочку Марье.

Увидев надпись «Guerlain», она бросилась мне на шею с поцелуями, обдав тяжелым и сладким запахом духов. Надо же, оказывается, Герлен уже существовал в девятнадцатом веке. По-моему, я невероятно выросла в ее глазах, как обладательница модной французской косметики.

Марья, перестав визжать и слюнявить мои щеки, отцепилась и потащила меня в гостиную к фортепьяно. Теперь предстоит показать уровень игры на фано, соответствующий уровню воспитанной барышни.

Когда я заиграла один из минорных вальсов Шопена, Марья, облокотившись о фортепьяно мечтательно произнесла:

— Ах! Как мне нравится Шопен! Французские композиторы такие тонкие и романтичные.

Вообще-то Шопен французско-польского происхождения, родился он в Польше. Кстати у герленовской «французской» пудры кажется схожая судьба, цена была подозрительно низкой. Но я только кивнула, стараясь не сбиться — нелегко после долгого перерыва играть без нот.

— А вы бывали в Париже? — не отставала Марья.

Я снова кивнула.

— Как там должно быть красиво! Побывать в Париже моя мечта.

Красиво-то красиво, но с некоторых пор грязно и опасно. Знала бы она, сколько там арабов, сразу бы расхотелось ехать. Хотя в это время Париж еще соответствовал картинкам, нарисованным в воображении таких романтически настроенных девушек как Марья.

На заключительных нотах на мои плечи легли теплые ладони. Наконец-то вернулся Вадик и мне не придется поддерживать беседу.

— В чем я не сомневаюсь, Вадим, так это в вашем благородном происхождении, — сказал Борис Сергеевич, рассматривая мой наряд. Вам к лицу это платье, Алена Владимировна, вы очаровательны.

Приподнятое настроение исправника говорило о том, что разговор удался. Возможно, Борис Сергеевич уже в мыслях примерял мундир «превосходительства» или выше. Он заговорщицки подмигнул, потер руки и предложил:

— А не закусить ли нам, господа и дамы, чем-нибудь существенным? Марьяша, душа моя, распорядись насчет обеда.

Когда Марья вышла, исправник продолжил прерванную беседу с Вадиком:

— Общение необходимо для того, чтобы услышать непроизнесенное, так сказать прочитать между строк. И вот что я вам доложу, Вадим: если ваши слова — правда, то появлением здесь вы обязаны заклинанию.

Посмотрев на наши недоуменные лица, Борис Сергеевич улыбнулся.

— Это так просто проверить. Вам всего-то и нужно попросить Жердяя произнести слова.

Вадик с досадой шлепнул себя по лбу. Переживает, наверное, что такая идея не пришла ему в голову первому. И я тоже хороша, хожу с Бориславом, разговариваю, а разгадка нашего перемещения в нем, у нас под носом. Конечно, если Борис Сергеевич прав.

— Но как вы можете утверждать, что Жердяй их знает? — спросил Вадик, справившись со смущением.

— Как же он тогда появился и начал охоту?

Логично, ничего не скажешь. Но есть один вопрос. Большой вопрос. Хотим ли мы знать эти слова? Вадик стоял ко мне спиной, понять по его лицу, о чем он думает, не получится. Придется отложить разговор.

В полной тишине раздался дрожащий от негодования голос Марьи:

— Что я слышу, mon chéri? Ты хочешь, чтобы эти люди узнали, как получить власть над Палочником?

Почему она называет Жердяя Палочником? Хотя сходство очевидное — тонкие руки и ноги, сам длинный и худой как палка. А куда подевалась ее вежливость? Что значит «эти люди»? По-моему, назревает нешуточный скандал.

В гостиной повисло нескладное молчание. Борис Сергеевич до этого пребывавший в прекрасном расположении духа резко изменился в лице. Он смотрел виновато, будто говорил «дорогая, я тебе сейчас все объясню». Неприятное зрелище, исправнику это совсем не шло.

— Марьяша, ты кое-чего не знаешь… — пролепетал исправник.

— И знать не хочу! — рявкнула она не своим голосом. Такие голоса я слышала в фильмах ужасов об одержимых дьяволом.

Началась настоящая булгаковщина — Марья, вытянув руки со скрюченными пальцами, двинулась на Бориса Сергеевича. Ее лицо, да и весь облик неуловимо изменился — кожа пожелтела, истончилась и обтянула раздавшиеся скулы. Белки глаз налились кровью, придав Марье демонический облик. Из открытого в страшном оскале рта полезли острые зубы, ногти превратились в отвратительные костяные наросты. От появившегося запаха тухлого мяса у меня сперло дыхание.

Марья схватила исправника за лацканы пиджака, отвела назад голову, примериваясь для укуса, и взвизгнула:

— Не позволю!

— Вадя, сделай что-нибудь! — крикнула я одновременно с ней.

Но они оба стояли, оцепенев — Борис Сергеевич не пытаясь защититься, Вадик не зная как помочь. Марья потянулась к горлу исправника, острые зубы проткнули кожу, брызнула и полилась кровь, окрашивая пиджак и сорочку красным. Почему Борис Сергеевич не сопротивляется, не кричит? Он даже не скривился от боли.

Два прыжка, и большая белая ваза, стоявшая на фортепьяно, с глухим стуком опустилась на голову Марьи. Пока я рассматривала свои руки, пытаясь понять, как это у меня получилось, яркая вспышка осветила гостиную и Марья исчезла. Испарилась. От дьявольской блондинки осталось пустое платье и туфли.

Исправник, держась за шею, осел на пол и, завалившись на бок, замер в неудобной позе как сломанная кукла.

Макс

Когда находишься без сознания, приходишь в себя обычно в больнице. Но сейчас перед глазами не белый потолок, а мешанина из просвечивающих толстых нитей. Я не чувствую запахов, но вижу свет и слышу гул в ушах, как под водой.

Я под водой!

Это открытие натолкнуло меня на воспоминание о победе над зубастой и вертлявой тварью с человеческим лицом и телом рыбы. Первый раз в жизни я дрался, защищая девушку, эта романтическая сторона жизни до сих пор проходила мимо меня. У девушки красивое русское имя — Ульяна. Что еще я должен помнить?

Стоило об этом подумать, как поток информации хлынул водопадом. Я вспомнил даже шлепок по заду в роддоме, когда мне не было и минуты от роду. Жизнь в Питере, школа, армия, родители, работа в турфирме, Алена, Вадик, Иваныч, самолет… Ульяна.

Во рту должно быть щупальце с ее головы. Я его где-то потерял, но удивления что дышу под водой, не было, это происходило незаметно и естественно.

У меня ничего не болит, можно сказать, я никогда не чувствовал себя таким здоровым. Пора выбираться из кокона и узнать что со мной произошло. Подцепив одну нить, я понял, что это водоросли, меня обмотали ими как мумию.

Разворошив перед лицом дыру, я огляделся. Пещера с высоким сводом, на стенах уже знакомые светящиеся цветы. Больше я ничего не успел разглядеть — ко мне с пронзительным дельфиньим писком и пощелкиванием подплыла Ульяна и закрыла обзор, впившись поцелуем в губы. Смотря в ее зеленые глаза, я понял, что именно она пищала на русалочьем языке: «Я так рада что у тебя получилось!»

Что же со мной сделали? Кто я? Ульяна не дала мне это обдумать. Она вспорола моим ножом спутанные нити водорослей, и, потянув за руку, помогла сесть. Первое, что я сделал — осмотрел свое тело, но изменений не заметил. То что я сижу голый меня не смутило, Ульяна вон тоже нисколько не стесняется.

— Не там смотришь. Потрогай волосы. — Она рассмеялась, пустив пузырьки изо рта.

Волос на голове стало ощутимо больше. Черт! Это не волосы! Это такие же отростки как у Ульяны. Я, наверное, сейчас похож на рэпера с дредами.

— Привыкнешь. Твои волосы со временем отрастут и закроют жабры. Потом будут и другие изменения, сам увидишь. А еще ты никогда не будешь болеть и проживешь очень долго, в два раза дольше людей наверху.

Я понимаю, что Ульяна пытается меня успокоить, но мне это сейчас не нужно. Мне грустно что я навсегда потерял привычную жизнь и друзей и немного страшно от того что меня ждет впереди. Обещание долгой жизни порадовало, только в качестве кого, я так и не понял.

— И кто я теперь? — вместо человеческой речи изо рта вырвалось посвистывание, звонкое пощелкивание и треск. Как можно научиться другому языку, валяясь без сознания? Не просто выучить, а разговаривать как на родном, не задумываясь.

— Как кто? Человек, — озадаченно ответила Ульяна, но сообразив, уточнила:

— Ты спрашиваешь, как тебя будут называть люди? Обычно, таких как ты, называют муж водяницы, — Ульяна смущенно отвела взгляд. — Но мы… ты же еще не…, — она смешалась, стесняясь продолжить.

— Сделаю все, что нужно, ты только скажи! — выпалил я, не задумываясь. — Только я не смогу подарить тебе кольцо.

— Это не понадобится, мы не любим металл.

Вадим

Артерия не задета, укус неглубокий. Все обойдется, если организм справится с ядом. А он точно есть, вон, как исправника перекорежило. Мы не стали переносить Бориса Сергеевича на диван, только подложили подушку под голову. Кровь после перевязки платком перестала течь, остается только ждать.

— Как думаешь, кто это был? — спросила Алена, рассматривая платье на полу.

У меня нет никаких сомнений, что это была Летавица, но как я могу утверждать, если ни разу их не видел.

— Борис Сергеевич расследует дело, связанное с Летавицами, точнее с их имитацией. По моему предположению некто выдавал себя за них, чтобы войти в доверие и ограбить. Но эта была настоящая. Возможно, рассматривая все версии, он попытался призвать одну себе в дом и у него получилось. Я и не знал, что его жена умерла.

— Вы как всегда правы, Вадим… — еле выговорил исправник, пытаясь встать.

Повезло ему, быстро оклемался. Хорошо что Алена успела огреть Марью вазой по голове. Подав Борису Сергеевичу руку, я довел его до дивана — он плюхнулся на мягкие подушки и остался сидеть, растерянно хлопая глазами.

— Как же это получилось? — спросил исправник дрогнувшим голосом и повторил еще раз, тверже. — Как же это?

— Вам нужно переодеться, Борис. — Я показал на его грудь, залитую кровью. — Все разговоры потом.

В просторной комнате полностью отданной под гардероб, исправник выдал костюм и мне. Жесткая крахмальная рубашка, серая тройка, галстук и приличные ботинки. Воротник рубашки сдавил горло, мешая дышать, но остальное оказалось в пору. Перевязав Борису Сергеевичу рану чистым платком, я поспешил в гостиную, чтобы не оставлять Алену надолго одну, мало ли что еще может произойти.

Несмотря на происшествие, обед состоялся. В гостиной появилась полная женщина деревенского вида, невозмутимо накрыла на стол, подняла платье с пола и удалилась. Прислугу хозяин, как видно вымуштровал, чтобы она не задавала лишних вопросов. При такой службе как у него, наверняка бывали случаи и похуже.

Я не стал расспрашивать Бориса Сергеевича о Летавице, чтобы не нервировать. Захочет сам расскажет.

— Вадим, мне необходимо побеседовать с Жердяем. — Голос исправника окреп, а сам он порозовел, съев тарелку куриного супа. Определенно ему стало лучше. Он потянулся налить рюмку настойки, но я покачал головой.

— Не стоит. В вашем организме яд, алкоголь только ухудшит ваше самочувствие. А зачем вам понадобился Жердяй?

Борис Сергеевич с сожалением посмотрел на графин с рубиновой жидкостью и принялся за второе блюдо.

— Если это говорит доктор, я, пожалуй, прислушаюсь. А Жердяй… всего лишь интуиция, но я ей всецело доверяю. В Жердяе вся соль, он ключ ко всему.

— К чему, ко всему? — спросила Алена.

— К знанию о народе, живущем с нами бок о бок. Судите сами, Алена Владимировна: версия, что заклинание для вызова Жердяя перенесло вас сюда не так уж и неправдоподобна.

Исправник замолчал, задумался, сдвинув брови.

— Это существо переместилось к нам из другого мира, как и вы. Более того, я думаю, что для перемещения ему требуется чужое тело, или останки, кости. Это не сын священника, а только его основа.

— Но Жердяй рассказал кто он, кто его родители. Рассказал о своей жизни, мечтах, — не согласилась Алена.

Исправника это не смутило.

— Возможно, я неправильно выразился, чего-то не понимаю. Это только мое предположение. Кстати, вы уверены, что в вашем мире нет похожих существ?

Я рассказал о русалках, домовых и прочих, кого смог вспомнить, но уточнил, что никто и никогда их не видел, до нас дошли только сказки и мифы.

Исправник удовлетворенно кивнул.

— Вот видите! Вы о них знаете. А то, что ни разу не видели, не повод утверждать, что их никогда не существовало. Летавица беспокоилась, что кто-то получит над ним власть. С чего бы такое беспокойство, если бы это не было так важно? Она даже пыталась меня убить. Мы кое-что знаем о водяницах, но только потому, что они вышли из людей, они одни из нас. А кто знает хоть что-то о Жердяе? Кто знает его силу? Кто…

— Я немного его изучила, — снова перебила Алена.

Борис Сергеевич взглянул на нее, скептически подняв бровь.

— Поделитесь, прошу вас.

Алена посмотрела на меня, но я только пожал плечами. Что плохого в том, чтобы рассказать о своих наблюдениях? В конце концов, если это поможет в чем-то разобраться, я только за.

— Он умеет внушать. Борислав делал это со мной и со священником. Пока я не научила его сносно говорить, он крутил кино в моей голове.

— Что, простите? Кино? — Исправник отложил вилку, заинтересовавшись рассказом Алены, и снова с рассеянным видом потянулся к настойке. Мне пришлось переставить графин на другой край стола.

Я объяснил, что такое кинематограф, и обнадежил Бориса Сергеевича, что посмотреть кино можно будет уже лет через десять. Он восхищенно поцокал языком.

— Сколько чудес готовит нам будущее! Вы должны мне рассказать, Вадим, что нас ждет…, прошу прощения, я отвлекся.

Алена продолжила, но рассказала немного:

— Борислав умеет говорить по-русалочьи, и они его слушаются. Еще он чувствует людей через их вещи, но я не знаю как. Он чувствует меня, наверное, потому что я подарила ему фонарик. Он очень сильный, несмотря на внешность — нес меня на руках несколько километров, но нисколько не устал. Мне кажется, он никогда не устает.

Снова вопрос от исправника, на этот раз о километрах. Мне пришлось объяснить, что в двадцатом веке в России будет принята метрическая система мер. После какого события это произошло, я говорить не стал, чтобы не расстраивать.

Выслушав рассказ Алены, исправник встал и откашлялся, будто собираясь произнести речь.

— Вадим, Алена Владимировна, я хочу сделать вам предложение. Надеюсь, вы его примите. Во-первых, это весьма улучшит ваши жизненные кондиции, а во-вторых…

Что было вторым пунктом, узнать не получилось — Бориса Сергеевича прервал тихий стук по стеклу открытого окна и жалобный голос:

— Боренька, впусти меня, мне холодно.

Мы вскочили и осторожно приблизились к окну, узнав голос. Не знаю как другие, но я очень удивился — надо же иметь наглость вернуться после того что она сделала. В палисаднике среди цветов, стыдливо прикрывая грудь, стояла обнаженная Мария Александровна, жена исправника.

Глава 10

Макс

После моей клятвы сделать что угодно, Ульяна торжественно взяла меня за руку и потянула за собой.

— Куда ты меня ведешь?

— К Водяному. Тебя нужно принять в семью.

Ритуал, понимаю, как же без этого. Не размыкая рук, мы плыли сумрачными тоннелями и пещерами, пока перед нами не показался широкий проход. Я подумал, что мы выплывем на поверхность, из-за света, бьющего в пещеру, но на выходе нам открылась целая подводная страна. Лучше назвать это царством — недалеко впереди возвышался высокий дворец.

Дворец притягивал взгляд необычной архитектурой, такой на земле я не встречал. Это похоже на замки, какие строят дети из мокрого песка на берегу моря — три острые башни и оплывшее массивное основание. В темных окнах ни одного стекла, сквозь оконные проемы беспрепятственно проплывают стайки рыб.

Как только мы выплыли из пещеры, нас мягко потянуло ко дну. Непонятная сила притяжения позволила нам стоять на ногах, но вес тела по ощущениям стал меньше.

— Кто там живет? — спросил я, показав на дворец.

— Водяной, конечно, кто же еще? И его помощницы, по три из каждого рода. Водяницы, Лоскотухи, Навки, всего девять самых старых и мудрых.

— А эта, как ее… которая на нас напала?

— Албаста это почти животное, навроде собаки. Она только и годится, чтобы рыбу загонять. Кстати, ты есть хочешь?

Я прислушался к своему организму и понял, что зверски голоден. Желудок давно пытался напомнить что пора бы в него что-нибудь закинуть, но мне было не до того.

Дождавшись моего кивка, Ульяна подпрыгнула и, изгибаясь всем телом, стремительно поднялась метров на десять, туда, где проплывал белеющий брюшками косяк рыб. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы схватить большого окуня и вернуться. Если и я так умею, меня не догонит ни одна моторная лодка. Их конечно еще не изобрели, но надо же с чем-то сравнить такую скорость.

Ульяна с размаху стукнула одуревшего от такого с собой обращения окуня по каменному валуну и, оторвав ему голову, протянула мне тушку. Никак не ожидал, что у такой хрупкой на вид девушки в руках такая силища.

— Уплетай.

А чего я ожидал? Жареного в кляре? Придется есть что дают. Брезгливо вытащив кишки и осторожно откусив у хребта, я закатил глаза от неожиданно приятного вкуса. Это невероятно вкусно! Это как… нет, не могу ни с чем сравнить. Так было в детстве, когда возвращаешься домой после целого дня беготни на улице. Ты готов съесть что угодно и все кажется тебе особенно вкусным — корка хлеба и стакан молока, холодная жареная картошка на сковороде и даже засохший кусок сала из холодильника. Сырая рыба напомнила мне это ощущение из детства.

— Потом сам будешь так делать, это нетрудно, — сказала Ульяна, с улыбкой наблюдая, как я рву рыбу зубами, стараясь поскорее насытиться.

Отправив колючий позвоночник с хвостом в последнее плавание, я потер живот и зажмурился от удовольствия. Килограмм еды уютно улегся внутри, я снова готов на подвиги.

— Если я тоже умею так быстро плавать, давай до дворца наперегонки?

— Давай, если не боишься проиграть!

Я, конечно, продул это соревнование, куда мне против мастера. Ульяна через пятьдесят метров оставила меня далеко позади, но я себя успокоил, что в отличие от Ульяны я спринтер. Да и такой девушке проиграть не зазорно.

Ни одной русалки или другой живности кроме рыбы нам не попалось. Днем спят, а ночью занимаются русалочьими делами? Чем они вообще занимаются? Ульяна говорила, что они не хотят войны с верхним миром, значит, мужиков почем зря не топят, козни не строят. Ничего, все еще впереди, узнаю.

Вблизи дворец стал похож на изъеденную водой и временем раковину — перламутровый слой сошел, а может, его и не было. Всю буро-зеленую поверхность покрывают пустые, а кое-где и заполненные илом и водорослями каверны и вмятины. Сколько лет или веков стоит тут эта громадина? И что интересно, в округе нет ни одного похожего сооружения пусть и поменьше. Наверное, все «жмутся» по пещерам, кому не по чину такие хоромы.

Во дворце меня ждало потрясение почище того, когда я узнал что стал мужем водяницы. В первом же помещении я увидел портрет Жердяя вырезанный на каменной плите в полный рост. На фоне деревьев или домов, по рисунку не понять. Если деревья с окнами, наверное, можно назвать их домами.

Вот это новость! Откуда здесь Жердяй и что это значит? Посоветоваться бы с Вадиком, но сначала надо больше узнать. Где тут у них… у нас главный?

Водяной оказался не в меру волосатым мужиком, гораздо крупнее и выше обычного человека. Два с лишним метра точно. И зелень на коже темнее, чем у русалок. Восседала эта гора мышц на бесформенной куче водорослей, а рядом, не касаясь дна, висела одна из тех русалок, о которых говорила Ульяна. Эта с хвостом, значит Навка. По фигуре она выглядела совсем не старой, но не это самое интересное — она «стояла» лицом к водяному, а на спине у нее было что-то вроде декольте, глубокого выреза. Через прозрачную кожу видно все внутренности и позвоночник. Не дай бог такое приснится!

Навка почувствовала наше присутствие и обернулась. Спереди до пояса все было как у людей, непрозрачное и очень даже аппетитное, вот только лицо подкачало. Нависающие надбровные дуги, нос крючком и тонкие губы красоты ей не добавляли. Она оценивающе меня осмотрела, махнула хвостом и уплыла вверх в темноту сводов зала. Страшное создание, что ни говори.

Водяной жестом показал, что мы можем сесть. Никаких стульев или других куч водорослей рядом не оказалось, поэтому мы сели у его ног, на каменный пол.

— Рад, что ты присоединился к нам по своей воле, — просвистел он и протянул руку.

Я ответил на это человеческое приветствие, пожав руку. Крепкий, черт, еле выдержал его хватку.

— Тебе хочется узнать о нас больше?

Я кивнул. Мне хотелось знать все о своей будущей семье, с которой проведу бо́льшую часть жизни. Гораздо бо́льшую, чем на земле.

— Ты с нами, и скрывать я ничего не буду. Что тебе известно о параллельных мирах?

Алена

Мы переглянулись. Если ее пустить в дом, неизвестно что еще может сделать это существо. За обманчивым обликом милой и не очень умной провинциалки скрывается чуждый разум. О чем она думает? Что ей движет? А если она опять будет кусаться?

Но у Бориса Сергеевича были свои мысли на этот счет. Он вышел во двор и вернулся с Марьей, ведя ее под руку. Я на всякий случай поискала, чем можно стукнуть ее по голове и села рядом с банкеткой. Она без обивки, деревянная, такой можно любого здоровяка уложить в два счета. Вадик взял у камина кочергу и встал рядом. Волнуется за меня.

Марья невозмутимо прошла в спальню, оделась, и села у стола, скромно опустив глаза.

— Простите меня. Я сорвалась, я больше не буду. — Ее голос, прозвучавший в полной тишине, мог растрогать кого угодно, если не знать кто она такая.

Борис Сергеевич, судя по его виду, тоже не питал иллюзий.

— Зачем ты вернулась? — строго, как на допросе спросил он.

— Боренька, я… не могу тебе все рассказать.

— Тогда уходи.

Марья готовая заплакать подняла на него взгляд, но разжалобить исправника не получилось.

— Или ты отвечаешь на вопросы, или уходишь.

После короткого раздумья Марья сдалась. Комфорт, и возможность побыть человеком пересилили осторожность.

— Спрашивай.

— Кто такой Жердяй?

Она вздохнула.

— Вы не понимаете, вам нельзя это знать. Я вынуждена просить вас никому об этом не рассказывать.

Давать клятву молчания никто из нас не собирался. Вадик положил руку мне на плечо, а Борис Сергеевич подался вперед, как гончая почуявшая след.

— Палочник, которого вы зовете Жердяем это проводник, — сказала Марья и замолчала.

Из Летавицы просто так слова не вытянешь, видно она и правда, связана тайной. После недолгого молчания исправник спросил:

— Что это значит? Какой проводник?

— Проводник в ваш мир. Он открывает путь.

Борис Сергеевич с видом «я же говорил», посмотрел на нас с Вадей.

— Он привел нас сюда, в надежде что у нас будет новый дом.

— А что стало с вашим? — вмешался Вадик.

— Он давно умер, — просто ответила она, будто говорила о человеке. Никто не стал уточнять, как и почему.

— Нас здесь сотни тысяч, о многих вы и не догадываетесь. Гианы, Альраулы, Ырки, Давы, Аюсталы и еще много, много других. Мы все сделали так, чтобы вы думали, что мы часть этого мира. Люди могут стать некоторыми из нас, например водяницами. Нас это очень радует.

— В других мирах вы тоже живете? — снова спросил Вадик.

— Пытались, но не получилось, по разным причинам. Не везде одинаковые условия. Цивилизация которая отдаляется от природы, со временем себя убивает, а восстановить природу своими силами мы не можем.

Я тоже задала вопрос, интересовавший меня с тех пор, как исправник предположил, что для существования Жердяю нужны останки человека.

— Это так, у Палочника нет своего тела, ему приходится уживаться с душой другого человека. Человек становится им, он становится человеком. Но ему не всегда удается обрести чистую душу, это толкает его на ужасные поступки.

Нам повезло, Жердяй вселился в тело Борислава. Что было бы, если бы он стал каким-нибудь сумасшедшим или разбойником? С другой стороны от него легко избавиться. Как же прихотливо распорядилась природа, если его появление зависит от «неправильно» поставленных ворот.

Я почувствовала, что Летавица напряглась как перед броском, еще немного и она начнет изменяться. Нащупав банкетку, я привстала, но Марья, увидев что-то в окне, сникла и расслабилась. Мы обернулись.

В окно озабочено смотрел Жердяй, заслоняя свет своей большой головой. Я ахнула и, забыв о приличиях, влезла на подоконник. Обняв Жердяя за шею, прижалась к нему как к родному человеку.

— Как ты здесь оказался, Борислав?

— Я почувс-ствовал опас-снос-с-сть, — с присвистом проговорил он. — Нельз-з-зя делать з-з-зло человеку.

За спиной раздался хлопок, и сверкнула яркая вспышка. Можно не оборачиваться, Летавица струсила и сбежала, снова оставив пустое платье.

— Она рассказала о тебе. Это тайна? Почему?

— Мы другие, а люди не любят не таких как они, — на удивление отчетливо проговорил Борислав. — Но ты тож-же другая. Ты вс-сегда помогаешь вс-сем кому плохо, и не важ-жно кто они и как выглядят.

Борислав вздохнул совсем как человек.

— Вы хотите вернутьс-ся? Я могу вас-с отправить домой.

Мы с Вадиком переглянулись и в один голос ответили:

— Нет!

— Тогда я прош-шу вас молчать. Правда навредит вс-сем. Сейчас мало кто поверит в параллельные миры, но с-со временем все мож-жет из-зменитьс-ся.

После таких открытий стоило бы еще раз обдумать вопрос о возращении, но этот мир мне нравится все больше и больше. Тем более, когда знаешь, что есть возможность вернуться, домой уже не так хочется.

Борис Сергеевич кашлянул, привлекая внимание.

— Поскольку все так неожиданно разрешилось, позвольте я договорю. Я хотел предложить Вадиму должность в нашем полицейском управлении. Судебно-медицинский эксперт, с окладом сельского фельдшера в пятьдесят пять рублей, для начала. Но ваши советы по текущим расследованиям приму всегда и с большим удовольствием.

Вадим

Жердяй больше ничего интересного не рассказал, но я считаю, Летавица и так разболтала слишком много. Услышав мое «да» на предложение о работе, Алена перелезла к Жердяю во двор, оставив нас с Борисом Сергеевичем наедине.

— Очень странные дела стали твориться в нашем уезде, с тех пор как вы появились. Я склонен верить, что вы из будущего, Вадим. Пусть и не из нашего.

— Ваше прошлое очень похоже на наше, судя по тому что я вижу. Возможно, оно не отличается совсем, надо поинтересоваться у Борислава.

Исправник оттянул повязку на шее и покосился на графин. Я сжалился:

— Выпейте, вы хорошо пообедали. Но немного, не больше рюмки.

Выпив разрешенное количество рубиновой настойки, Борис Сергеевич решительно отставил графин и поднял руки, показывая — «больше ни-ни».

— Давайте перейдем к делу, Вадим. Я предлагаю вам поселиться во флигеле полицейского управления. Полная меблировка, гостиная, кухня, спальня. К вам будет приставлен посыльный. Мы держим эту квартиру ради губернского ревизора и другого начальства, но с тех пор как Марьяша скончалась от чахотки, у меня стало непозволительно много места. Начальство я могу поселить и у себя. Это будет полезно для... Так быстрее можно решить все возникающие вопросы.

— Вы слишком добры, Борис Сергеевич.

Для чего он это делает? Не хочет отпускать от себя источник информации о будущем? Я знаю не много и не в деталях. Чуть больше школьной программы, но возможно я скромничаю. Кто в наше время сходу назовет всех детей Александра Второго или Третьего? А может ему спокойнее, что мы с Аленой как возмутители спокойствия будем рядом? Как бы то ни было, на альтруиста исправник не похож.

— Бросьте, Вадим. Мне так спокойнее, — подтвердил он мои мысли. — Вы ценный для меня человек. Пусть это не покажется вам невежливым, я прагматик и карьерист. Как сказал наш военный Даль, Александр Фомич Погосский — плохой тот солдат, который не думает быть генералом. Не доводилось читать?

Я помотал головой и продолжил фразу:

— Еще плоше тот, который слишком думает, что с ним будет. Не обижайтесь, я сказал это без всякого умысла.

Борис Сергеевич махнул рукой.

— А говорите, не читали.

— Я не знал что это Погосский. В нашем мире первая часть фразы приписывается Суворову и очень популярна, но многие не знают, что есть продолжение.

— Видите, какая схожесть? Я вам буду очень обязан, если не передумаете. Да и что вам делать в деревне? Тут, какая-никакая жизнь, а у меня на вас далеко идущие планы. Ваши знания и умения всего лишь нужно направить в правильное русло, и мы с вами, эх, чем черт не шутит! Дойдем и до столицы!

Подозревая, что я еще думаю, соглашаться мне или нет, он принес из кабинета газету.

— Взгляните на цены. Пятьдесят пять рублей не такая уж и плохая сумма в наших краях, тем более квартирные берет на себя полицейское управление.

Во вчерашних «Ведомостях» я нашел таблицу цен на продукты:

Хлѣбъ черствый (1 шт.) – 4 копъ.;

Мука пшеничная (фунтъ) – 8 копъ.;

Молоко (бутылка) – 8 копъ.;

Картофель (десятокъ) – 5 копъ.;

Квашеная капуста (фунтъ) – 5 копъ.;

Крупа греч. (фунтъ) – 10 копъ.;

Курица (1 шт.) – 7 копъ.;

Свинина (фунтъ) – 22 копъ.;

Рыба (фунтъ) – 25 копъ.

Не знаю, сколько в фунте граммов и сколько в бутылке миллилитров, но цены мне показались низкими. На предложенную зарплату вполне можно жить, еще и останется.

— Борис Сергеевич, я уже дал согласие, и делаю это только ради Алены. Мне самому хорошо и в деревне, но плох тот муж, который не хочет сделать счастливой свою жену.

Исправник рассмеялся и закончил в стиле Погосского:

— Плоше тот, который хочет сделать ее слишком счастливой?

Уел. Все это хорошо, но что делать с Максом? Если мы переедем в Пряжу, потеряем его навсегда. Как сказал Борис Сергеевич, Макс сам выбрал свою судьбу, свою новую жизнь. Может и нам не стоит держаться за старое? Надо его навестить, поговорить.

Я посмотрел в окно, проверить как там наша парочка. Жердяй сидел на земле и чертил длинным пальцем какие-то фигуры. Алена увлеченно наблюдала за его рисованием, иногда что-то спрашивала и кивала. Новая порция запретных знаний? Жердяй закончил рисовать и начал выкладывать на линии камешки. Пусть рисуют, лишь бы не во вред себе.

Алена подняла голову и, увидев меня подмигнула. Чем же они там заняты?

— Борис Сергеевич, если мы обо всем договорились, нам бы вернуться в Святозеро. Собраться, попрощаться с другом.

— Берите мой возок, на нем и вернетесь.

Но трястись по пыльной дороге нам сегодня не пришлось. Алена увидев, что исправник выводит из конюшни лошадь, замахала руками.

— Борис Сергеевич, оставьте! Мы сами!

Оказывается, Жердяй нарисовал «путь до Святозера», а сейчас Алена предлагала встать в центр рисунка и переместиться. Час от часу…. Нет, я готов поверить, что у нас получится, все-таки Жердяй проводник и по рассказу Летавицы перетащил сюда сотни тысяч разных существ, но когда предлагают испытать это на себе, честно говоря, становится жутковато.

Алена крепко взяла меня за руку и скомандовала:

— Поехали!

Мы наступили на узор, но ничего особенного не произошло. Просто сменилась картинка — дом исправника исчез, а вместо него появился лес. Это же «плохое» кладбище!

Алена удивленно оглянулась, но узнав место, повеселела.

— Ничего себе поездочка! Я когда отца Анисия сюда водила, узор уже здесь был. Теперь понятно зачем.

Под ногами был тот же рисунок — линии и камешки, будто начертили дети для игры. Возле дерева между корней лежал наш фонарик.

— А где Жердяй? — спросил я, еще не вполне понимая, что мы покрыли пятнадцать километров за одно мгновение.

— Уж за него я нисколько не переживаю. Придет, куда он денется. Только вот нехорошо получилось, с Борисом Сергеевичем не успели попрощаться.

Эпилог

Алена

Макс с Ульяной выглядели счастливой парой, у меня отлегло от сердца. Один он не останется, у него теперь большая семья. Есть даже теща, Василиса, все чин по чину.

Когда он взахлеб начал рассказывать о подводном мире и намекнул на знание о том, кто такие водяные, домовые и лешие, мы с Вадей только улыбнулись. После нашего рассказа о поездке к исправнику и удивительном возвращении в деревню, Макс растерянно взъерошил свои дреды и махнул рукой, понимая, что мы тоже кое-что знаем, и приключений нам досталось не меньше. А сколько еще ждет впереди. Надеюсь, он не пожалеет, что стал таким.

Утром собрались быстро, покидали вещи в рюкзаки и готово. Документы и одежду Макса тоже забрали, они ему ни к чему, а у Василисы их оставлять не стоило, чтобы не возникало вопросов. Она ворчала, что ей достался зять «шалопут и Фома неверующий», но я видела — втайне она счастлива за дочь.

Провожать нас вышла почти вся деревня. Так и шли до околицы за телегой, потом еще долго стояли, махали вслед, пока мы не скрылись за поворотом.

А вверху на дельтаплане ловил воздушные потоки Жердяй. Когда мы показали ему подарок Макса, он забыл человеческую речь и скакал как ребенок, радостно выкрикивая «Ю-у! Ю-у!». Потом обнял нас с Вадей и расплакался. Я и не знала, что он умеет плакать.

Чтобы он не покалечился и в этот раз, я рассказала ему, как управляться с дельтапланом. Его самая большая ошибка — залезть на колокольню и сигануть оттуда без всякого разбега. Макс меня научил что нужно разогнаться с косогора и поймать ветер, восходящий поток. Перед отъездом мы с Вадей этим и занимались, учили Борислава устраиваться в веревочных креплениях, подыскали подходящую горку, а когда он со счастливым криком взлетел и набрал высоту, я поняла какое это счастье когда исполняется твоя самая заветная мечта.

Кто знает, может быть исполнится и моя мечта? Я уже почти разобралась в пространственных кругах и узловых точках, это легко. Осталось понять принцип пересечения и разрыва. Жердяй обещал помочь. А «правильных» камешков у меня уже целый кувшин.