Железная рубашка из синяков Книга 1.

Глава 1. Прокол печени между мирами.

Москва. Девяностые. Не город, а гигантская градация серости. Спальные районы - её эпицентр, царство бетонных коробок в пять этажей, разбитых асфальтовых дворов, ржавых качелей и вечно пасмурного, низкого неба. Красота? Она существовала где-то там, в двадцати минутах на электричке - в фешенебельных районах с высокими стеклянными многоэтажками, сверкающими витринами бутиков и иномарками. Там жизнь била ключом, звенела бокалами и ревела моторами. Здесь же она просто сочилась, как вода из проржавевшей трубы.

Между этими двумя мирами, как заноза…, болтался Иван Блицин. 19 лет. Самый обычный парень на первый взгляд.

Родителей он не помнил. Они ушли из жизни, рано, когда он их не помнил, оставив после себя лишь потёртую фотографию и чувство глубокой, фундаментальной пустоты. Воспитывал его дед.

Дед, Аркадий Степаныч, был глыбой. Не метафорической, а почти что минералогической. Бывший военный, кадровый офицер, списанный на гражданку после того, как осколок старой, забытой мины решил проверить на прочность не только его бронежилет, но и рёбра, лёгкое и что-то ещё очень важное в районе живота. Врачи разводили руками, но дед не сломился. Он не стал инвалидом, ждущим у моря погоды и повышения пенсии. Он стал… предпринимателем. Открыл своё агентство. Название выбрал без затей, но с железобетонным намёком - «СИЛЫ ЖИЛЫ». Звучало солидно, по-хозяйски. Потому что там их, в основном, и рвали. В прямом смысле. На тренировках. Там воспитывались будущие охранники, вышибалы и прочие специалисты по силовому убеждению.

- Жизнь, Ваня, - говаривал дед, - это не санаторий «Барвиха». Это джунгли. Грязные, вонючие, где каждый второй мечтает сожрать тебя, даже не поперхнувшись. А в джунгли без силы не ходят. Запомни: сила - не в этих буграх. Он шлёпал ладонью по своему бицепсу.

- Сила - в духе.

- Я думал, в правде? - почесывая затылок, говорил Иван.

- Тьфу на тебя, насмотрелся киношек ваших, тут вам не там, - ворчал дед.

Воспитание было спартанским, если спартанцы регулярно получали подзатыльники и учились бить грушу. Без сюсюканья. Философия, замешанная на боли и железной логике выживания в условиях тотального дефицита всего, кроме проблем. - Не плачь. В драке слезами только захлёбываются.

Улицы добавили свои, ещё более мрачные краски. Грязные приёмы стали азбукой: горсть песка в кармане всегда на случай, если нужно ослепить, отвлекая противника; удар кастетом не из-под тишка, а как закономерный, логичный промежуточный этап между блоком и ударом.

Дрались часто. Двор на двор, компания на компанию, реже один на один… Сходились стенка на стенку в промозглых осенних сумерках, и в ход шло всё, что плохо лежало в сарае или гараже: молотки, отрезки ржавой цепи, арматура. Иногда появлялись и топоры - больше для антуража и запугивания. Милиция? Она приезжала редко, в основном к нам во дворах не совались, что со шпаны взять. Денег не состричь. Улица жила по своим законам.

Из этой круговерти тумаков, драк и грязных приёмов Иван вышел жёстким. Но, как ни странно, честным. По своим, дворовым понятиям. Сильного не боялся, слабого не обижал. Считал это признаком убожества и отсутствия фантазии. Обижать слабых — это мерзко.

Однажды, лет в четырнадцать, под давлением школьной учительницы физкультуры (она твердила, что ему «нужно направить энергию в мирное русло, а то вырастет бандитом») он попробовал записаться в модный клуб каратэ. Дед фыркнул, но отпустил:

- Японцы… У них своя школа. Чайная церемония, сакура. У нас - своя. Но сходи, погляди. Только смотри в оба. И если будут деньги клянчить, сам себе мамочка.

После третьего занятия Ивана вежливо, но настойчиво попросили больше не возвращаться. Он разбил нос какому-то пареньку в белом кимоно с зеленым поясом. Тот, видимо, решил, что раз Иван новичок, «белый пояс», можно поиздеваться, показать свою значимость, отрабатывая технику на живом, неопытном манекене.

- У нас здесь дух самурая, Будды и дисциплины, а не гопоты с подворотни! - кричал тренер. Японец только на вывеске, а на деле - дядька Слава из Мытищ.

Иван, вытирая окровавленные костяшки о штаны (кимоно ему не выдали, сказали - заработай или купи), лишь пожал плечами:

- Он первый начал. Кричал кия и щипался. А про дух самурая… не слышал, если честно. Я ему всего лишь нос поправил. По-гуманному. Бесплатно даже.

Была потом секция бокса. Денег на регулярные занятия не было, ходил урывками, когда удавалось подработать - разгрузить вагон или постоять в дозоре. Выгнали и оттуда. Официально - за «систематическое неспортивное поведение». А неофициально - за удар ногой. Его спарринг-партнер, крепкий парень, имел привычку после гонга сразу лезть в дикую, неконтролируемую атаку, забывая о защите. После третьего такого захода, когда у Ивана уже звенело в ушах, он просто пропустил очередной размашистый удар, шагнул вперёд и ударил ногой в колено, в противоход. Парень с хрустом и истошным девчачьим визгом рухнул, хватая колено и матерившись на весь зал. Ну не вышло с него Тайсона.

— Это же бокс, Блицин, ё-моё! - орал тренер, бывший мастер спорта с пивным брюхом, в котором, казалось, утонул его былой чемпионский пояс. - Ногами не бьют! Не по правилам!

- А если в жизни нападут? - спокойно, уже привычно спросил Иван, отплёвываясь в угол. - Я скажу: стой, мужик, дай мне правила прочитать, посмотреть, куда тебе можно бить? Или сам подскажешь? Мол, бей только в голову и корпус, а ноги и пах - святое?

Кикбоксинг тогда ещё был в диковинку, экзотикой, как ананас в советском универсаме. Иван махнул на всё рукой. Система Деда и улицы стали его единственными университетами. Дипломом была способность пройти через тёмный двор, не став донором для местных любителей лёгкой наживы.

И вот однажды, возвращаясь с подработки, Иван шёл через свой двор. Было уже темно, ветер гонял по асфальту обёртки, а также чьи-то несбывшиеся надежды. Из знакомого закутка возле трансформаторной будки донёсся сдавленный смех, приглушённые всхлипы и отборный, грязный мат, который мог бы обогатить словарь даже матёрого зэка.

На виду трое. Знакомые лица, хотя имён Иван не знал и знать не хотел. Пьяные, развязные, с туманными от хмеля и глупости глазами. Окружили девочку. Худенькая, тщедушная, в больших круглых очках. Она прижимала к груди потрёпанный рюкзак, набитый, судя по очертаниям, книгами. Классика жанра. Развод на «пойдём, поболтаем», а по факту - подготовка к изнасилованию.

- Пойдём, культурно пообщаемся, - сипел самый крупный, с татуировкой волка на шее, которая при каждом движении его шеи словно оживала и глупо ухмылялась.

Иван никогда слабых не обижал. Рука сама потянулась к карману, где лежал кастет.

- Мужики, - хотя какие они мужики, шпана, - отцепитесь от девочки. Идите свою водку допивайте в подъезде, как культурные люди.

Трое обернулись, щурясь.

- Ты кого мужиком назвал, а? - сказал с татушкой волка.

- О, Блицин! - засмеялся третий, и его смех был склизким, неприятным. - Ты чего, защитник сирот и девиц, али? Рыцарь наш нашёлся в рваной телогрейке? Иди своей дорогой. Не лезь не в своё дело.

- Мы тут… культурный диалог ведём, - сказал второй.

Иван вздохнул. Он реально устал. Подработка измотала, а в кармане лежали жалкие бумажки, которые не хотелось просто потерять. Жизнь - копейка.

- Последний раз говорю по-хорошему. Отвалите. А то будет как в прошлый раз с вашим Шнырём.

Шнырь - их приятель, которому Иван как-то «случайно вывихнул» руку в ситуации, когда тот пытался «одолжить» у него деньги на хлеб.

Волк перестал улыбаться. Его глаза стали плоскими, как у рептилии. Он махнул гривой как знак, чтоб разобрались, и оглянулся в темноту.

Драка была короткой, но методичной, как инструкция по выживанию от деда Аркадия. Первый, тощий, с сигаретой за ухом, рванулся. Иван встретил ногой в пах. Надежно. Кастет выпорхнул из кармана. Второй, покрупнее, махнул кулаком. Иван нырнул под удар и впечатал кастет в солнечное сплетение. Послышался звук блевоты. Ваня кинулся к главарю.

Волк был серьёзнее. Он не бросился сломя голову. Он выждал, оценивая, как кот перед прыжком. Они кружили, не решаясь идти ва-банк. Девчонка осела на землю и прижала портфель и смотрела в темноту. В итоге вцепились друг другу в руки, не давая преимущества.

Свет, падавший от фонаря, освещал лишь лицевую часть строения, чем и пользовалась компашка, а дальняя часть была темной.

Вдруг из тени мелькнул четвёртый силуэт, и острая боль обожгла бок.

- Ну что, рыцарь? Довыеживался, - послышалось сзади.

А Волк посмотрел за спину и сказал:

- Бля.

Волк оттолкнул меня, оставляя нож в теле.

- Валим, валим, - и зарычал на четвёртого, - ты чё, сука, это же макруха? Это серьёзно.

Девочка издала тонкий, леденящий душу вопль, похожий на пилку по стеклу. Волк оглядел своих: один блевал, второй скулил, держась за пах.

- Да сдохнешь ты тут, гнида…, и никто не найдёт. Ребята, валим. Быстро, пока мусора не припёрлись, привлеки внимание.

Они моментально исчезли, волоча друг друга.

Девочка подбежала, её лицо за стёклами очков было искажено ужасом, а сами очки запотели.

- Кровь… О боже… Я скорую… милицию…

- Не надо, - прохрипел Иван. Голос его был удивительно спокоен, как будто он комментировал погоду. - Беги домой. Быстро. И больше… одной… по таким местам… не шляйся, дура… С умными книжками… Сразу видно…

Он чувствовал, как сила уходит из ног вместе с кровью, вытекающей сквозь пальцы. Печень. Попал чётко в печень. Вместе с пониманием пришла адская боль.

Девочка что-то ещё кричала, но звуки доносились как из-за толстого стекла, глухие и бессмысленные. Она развернулась и побежала, спотыкаясь о разбитый асфальт. Белые кроссовки мелькнули в последний раз, как крылья испуганной птицы, и исчезли.

И вот тогда на него накатило. Сначала слабость. Ледяная, всепоглощающая, вымывающая всё изнутри - и страх, и злость, и саму мысль. Он прислонился к холодной, шершавой стене трансформаторной будки, почувствовав, как леденящий холод бетона проникает сквозь куртку и смешивается с внутренним холодом. Медленно, как в замедленной съёмке, сполз по стене на землю. Сидеть было легче, чем стоять, хотя асфальт был мокрым и противным. В ушах шумело. Серые стены пятиэтажек поплыли, расплылись, превратились в одно большое мутное пятно, как акварель, на которую пролили воду. Фонарь над головой растекался жёлтым масляным кругом, словно яичный желток на сковородке.

Мысли приходили обрывками, нелепые, отвлечённые.

«Дед… прости… - подумал он, глядя, как красное пятно становится всё больше и темнее, будто тень. - Жилы… не выдержали… подвёл… Вроде качал…»

«И за что?.. За какую-то… очкастую дуру… которая даже «спасибо» нормально не сказала…»

«Какая же… всё-таки… говённая… смерть… В подворотне… в луже… и даже никого рядом…»

Темнота наступала не с краёв зрения, как в кино. Она возникала изнутри с района живота, заполняя его, как чёрная, густая, тёплая вода, заливая всё: и звон в ушах, и холод, и чувство дикой, детской обиды за эту тупую, бессмысленную концовку.

Потом не стало ничего.

***

Я открыл глаза от боли.

Это было первое и главное чувство. Не зрение, не слух - БОЛЬ. Всё тело ныло, гудело, словно по нему проехал не КамАЗ, а целый танковый батальон, да ещё и с пехотой, которая прошлась по нему в тяжёлых сапогах строевым шагом. Каждый мускул, каждая кость, каждый сустав заявлял о себе отдельным, изощрённым сигналом страдания. В груди было особенно тяжко, будто её сжали в гигантских, ржавых тисках и забыли отпустить. В голове стучал чей-то молот, ритмично и безжалостно, отбивая такт: «Жив. Мёртв. Жив. Мёртв».

Первая мысль, просочившаяся сквозь этот адский хор ощущений, была простой и злой, как удар кирпичом: «Гопники… сволочи… Нагнули… Значит, не добили… Отпинали, пока отходил… Дед… наверное, поругается… что зевал…»

Он попытался приподняться на локтях. Мышцы спины и пресса взвыли в унисон, протестуя против такой наглости. Комната… Это была комната? Скорее, хижина. Низкий потолок из тёмных балок, между которыми висели какие-то связки сушёных трав, похожие на веники для бани. Стены - не штукатурка, а что-то вроде утрамбованной глины, смешанной с соломой. Земляной пол, прохладный и твёрдый под тонкой, потрёпанной циновкой. Пахло… странно. Дымом, но не сигаретным, а древесным, печным. И травами. Горькими, терпкими, лекарственными, от которых воротит желудок. И ещё чем-то старым, затхлым - бедностью.

Рядом, на низкой табуретке, сидел старик. Не дед Аркадий. Чужой. Лицо жёсткое, словно вырубленное из старого, морёного дуба, изрытое сетью глубоких морщин, которые складывались в карту неизвестных сражений. Волосы были седыми и щетинистыми, как проволока для чистки казанов. На нём простая, грубая одежда тёмного, землистого цвета, но сидел он с прямой, неестественно прямой спиной, будто лом проглотил.

Увидев, что Иван шевелится, старик не проявил ни радости, ни удивления. Его чёрные, глубоко посаженные глаза, похожие на две угольные ямки в потрескавшейся земле, лишь сузились, оценивая.

- Лежи, дурак! - рявкнул он, и его голос был низким, хриплым. - Дёргаться начнёшь - от тебя и костей не соберут! И без того вся грудь в синяках, три ребра треснули, а селезёнку еле упас! Кто тебя, недоросля бестолкового, так отделал? Опять полез на рожон? Сынки старосты?

Иван хотел ответить. Хотел сказать: «Я не знаю, о чём вы, дед. Меня ножом ткнули, в печень, в Москве, а не на рожон». Но из горла вырвался лишь болезненный хрип, похожий на звук точильного камня. Горло было сухим, как пустыня Каракумы после засухи. И жар. Откуда-то изнутри поднимался жар, волнами, сменяясь леденящим холодом, будто внутри него решили устроить баню с ледяной купелью, но без его согласия. Сознание снова поплыло, понеслось в странном вихре образов, не принадлежавших ему.

Он провёл в горячке, как позже узнал, почти неделю. Время текло странно, обрывочно, как плохо склеенная киноплёнка. Ему мерещились то серые московские дворы, где гопники бегали за ним с ножами, превращаясь в демонов с красными глазами, то дед Аркадий с его железной хваткой и лаконичными советами вроде «Дыши, Ваня, дыши, а то помрёшь», то та самая девочка в очках, которая теперь смеялась над ним, указывая пальцем. А ещё он видел странные, яркие сны-галлюцинации: будто внутри его тела течёт не кровь, а что-то золотистое, тёплое, как жидкий мёд, и старик, сидящий рядом, направляет это течение своими грубыми, мозолистыми руками, ворча что-то непонятное на странном, гортанном языке, похожем на матерную брань, но со странными интонациями. Иногда боль отступала, и тогда он слышал отрывки речи, долетавшие сквозь пелену бреда:

«…ци почти угасла, еле тлеет, как уголёк… дух слаб, как у мокрой курицы…»

«…не Лин Бэй ли ты? Лин никогда не сдаются! А ты? Ты сдался! Тряпка!»

«…пей эту дрянь, если жить хочешь…»

Его поили чем-то невероятно горьким, от чего сводило скулы и хотелось выплюнуть всё, включая собственную душу. Мазали едкими, вонючими мазями, от которых кожа горела, как после встречи с крапивой и солью, но потом боль под ними странным образом притуплялась, уступая место расслаблению. Старик, которого, как позже выяснилось, звали Лин Джань-Фен (это имя просочилось в сознание сквозь бред, как вода сквозь решето), выхаживал его с упорством и злостью старого фронтовика, который ненавидит, когда его подопечные отступают без приказа, а тем более - умирают без его разрешения.

Постепенно, сквозь обрывки чужих воспоминаний, чувств и странных образов, которые явно принадлежали не ему, Ивану Блицину, стала прорисовываться картина. Её словно собирали из осколков разбитого зеркала, в котором отражался чужой парень.

Он был больше не Иван. Теперь он был - Лин Бэй Цин. Четырнадцать лет. Местный изгой, «сирота с дурной кровью и несгибаемым дедом». Родители, простые охотники, погибли, как и его родители в его прошлой жизни, только не в автокатастрофе, а в Запретном Лесу, что на окраине этих земель. Воспитывал дед - тот самый Лин Джань-Фен. И вот здесь начиналось самое интересное. Дед был не просто бывшим военным имперской армии. Он был бывшим культиватором. Воином, что шёл по таинственному пути Восхождения, о котором Иван смутно слышал только в плохо переведённых китайских романах, которые иногда попадались на барахолке. Но его Основание - тот самый фундамент, на котором строится вся мощь этих странных ребят - было жестоко разрушено в каком-то давнем, жестоком бою. Циркуляция Ци, той самой внутренней энергии, о которой все тут, видимо, только и говорили, нарушилась, стала хаотичной и слабой, как водопровод в их же хрущёвке. Его списали. Отправили доживать век в эту глухомань - деревню Каменный Ручей на самой задворках империи. Место тихое, нищее, ничем не примечательное, если не считать вечных склок за скудные ресурсы. Кто сильнее - тот и прав. Очень напоминало родной двор, только вместо бетона - глина, а вместо гопников - сынки старосты.

Но дед не сдался. Его кости, прокачанные годами тренировок, оставались крепче местного гранита, а «жилы» (Иван едва не прыснул в бреду от этой иронии!) - прочнее стальных канатов. И он тренировал. Сначала - местных мальчишек, надеющихся попасть в армию императора, чтобы там их убили более цивилизованно. Потом клановых, а сейчас - только внука. Прежний Лин Бэй Цин… он был не дурак, судя по воспоминаниям. Дед загнал его на 2-ю стадию Закалки Тела - уровень, когда мышцы и кости уже намного крепче, чем у сверстников, и можно хоть как-то выдерживать побои. Готовил к пути Восхождения, к тому, чтобы вырваться из этой дыры. Но у того парня было слабое место: дух. Его сломила не боль от тренировок, а боль от унижений. От насмешек сынков старосты и прочей деревенской шушеры, которые презирали его за бедность, за то, что он живёт со старым калекой-дедом, и за то, что он, несмотря на все тренировки, всё ещё не мог разобраться с ними всеми разом. Очередное, особенно жестокое избиение - его отпинала компания этих самых сынков, пока он шёл с речки, - стало последней каплей. Он не умер сразу от ран. Он умер здесь, на этой лежанке, от горячки, обиды и… он сдался. Он просто перестал бороться. Перестал хотеть. Дух угас, как свечка на сквозняке. А в опустевшую, ещё тёплую, избитую оболочку, как джина в бутылку, втянуло душу Ивана Блицина с разорванной печенью из московского подворотни. Обмен, прямо скажем, неэквивалентный: московская печень на кучу проблем в мире, где даже драться нужно по каким-то своим, загадочным правилам.

Через несколько дней, когда жар окончательно спал, превратившись в тлеющие угольки под лбом, а синяки на его тощем, но уже пронизанном едва ощутимыми потоками чужой силы теле, начали желтеть и сходить, словно некрасивые обои, к Бэю (так он решил называть себя теперь, в этом теле, в этом мире, потому что «Иван» тут явно вызвал бы лишние вопросы) вернулась некоторая подвижность. Мази и отвары старика делали своё дело. Но долго отдыхать и «валяться, как мешок с костями», как выразился дед, ему не дали. Видимо, и основную работу по дому он делал сам.

Однажды утром Лин Джань-Фен вошёл в хижину.

- Вставай, фантун! - огрызнулся он, даже не глядя на внука, словно разговаривал с нерадивой собакой. - Цветы отцвели, а ты всё лежишь. Есть работа. На ногах окрепнешь быстрее.

Бэй с трудом приподнялся. Каждое движение по-прежнему отдавалось глухой, тупой болью в грудной клетке, будто внутри у него был колокол, и кто-то в него медленно, но методично бил.

- Какая работа? - его голос звучал чужим, более юным. - Иду, дед.

«Дед» — это слово сорвалось с языка само собой, по инерции. И оно, к удивлению, не вызвало у старика протеста или удивления. Тот лишь бросил на него тяжёлый, оценивающий взгляд, словно проверял качество только что купленной, но уже подозрительной скотины.

Да и мне уже хотелось посмотреть чуть больше, чем осточертевший потолок. Интересно же, куда я попал и, главное, за что! Потому что я понял сразу, что попал. Пускай и в китайскую хрень.

Ладно, стиснув зубы, покорно, шатаясь, как новорождённый телёнок, поплёлся за стариком в небольшой дворик перед хижиной. Там, под навесом из старых досок, лежала та самая поленница. Колода и весьма потрёпанный топор. Видно, что за инструментом ухаживали, но и не простаивал без дела.

Тело было тощим, жилистым, но не слабым. Видимо, у прежнего хозяина была насыщенная жизнь. Жилы были натруженными. Понятное дело, их раскачивали с детства, а детства, как и у Ивана, у этого парня, судя по всему, тоже не было. Одно сплошное выживание.

- Начнём с малого, раз разум ещё не до конца в башку вернулся, - сказал Лин Джань-Фен, указывая на поленницу пальцем. - Разрубишь всё к закату - поешь горячего. Не какой-то дряни, а нормальной похлёбки. Нет - будешь спать голодным, а завтра начнём в два раза больше. И так до победного. Пока не поймёшь, что работа - она лечит лучше любой травы. А потом, когда окрепнешь, начнём настоящее лечение.

- Ещё лечение? - Бэй с тоской, граничащей с отчаянием, посмотрел на неподъёмные, как ему в его состоянии казалось, чурбаки. - Я думал, мази и отвары — это и есть оно.

Старик подошёл ближе, и его тень накрыла Бэя, как крышка гроба. Его глаза, чёрные и пронзительные, впились в Бэя, словно пытаясь прочитать написанное на внутренней стороне черепа.

- В тебе застоялась Ци, надо ее разогнать по телу. Она укрепит твоё основание и излечит травмы, когда ты, дурья башка, научишься уже малому кругу Ци, - сказал дед.

Что кровь застоялась, это я и сам понял, она больше даже залежалась, а ци это… из сознания всплыли уроки. Медитации, путь культивирования. Ещё бы знать, как её собирать…

Он ещё немного поворчал, а я слушал, и в сознании, ещё затуманенном и разбитом, происходило странное, почти мистическое наложение. Оба деда говорили. «Сила - в жилах». «Боль - твой учитель». «Закаляйся, как сталь, и тогда тебя не согнёт». Дед Аркадий говорил почти то же самое, просто другими, грубыми, русскими словами, без этой мистической «ци» и пафосных сравнений. Но суть… Суть была одинаковой, как два сапога пара. Выживание. Упрочнение. Преодоление.

Бэй медленно подошёл к колоде, взял в руки топор. Рукоять была потёртой. Бэй взглянул на свои руки - тощие, покрытые жёлто-синими пятнами старых синяков, но на них уже виднелись старые, загрубевшие мозоли, а пальцы сжимались в кулак уверенно, без дрожи. Руки бойца. Руки работяги. Руки того, другого Бэя, который уже прошёл часть пути и оставил ему этот инструмент и эту боль в наследство.

Он плюнул в ладони, по старой, дедовской привычке, сжал топорище до хруста в костяшках. Внутри что-то дрогнуло. Не страх. Не отчаяние. Знакомое, старое, почти родное чувство - упрямство. Тупая, бессмысленная, животная злость на всё: на эту долбаную судьбу, которая кидает его из подворотни в какую-то хижину, на гопников с ножом, на боль, на этих сынков старосты, которых он ещё даже не видел, на этот нищий, вонючий мир, на этот топор, на этого старого, свирепого громилу-деда, который смотрит на него, как на бракованное изделие. Злость, которую можно было превратить только в одно - в движение. В удар.

- Ладно, - хрипло, почти беззвучно, сказал он, глядя не на деда, а на древесину, как на своего личного, главного врага на данный момент. - Где русские не пропадали… Там и китаец… значит, выживет…

Топор взмыл вверх, описав короткую, жёсткую дугу, и с тяжёлым, сочным, удовлетворяющим звуком «чвяк!» вонзился в бревно. Щепки полетели в стороны. Боль в груди вспыхнула с новой, свежей силой, но он её проигнорировал, вцепившись мысленно в это ощущение. Замахнулся снова. И снова. Ритмично, методично, превращая ярость и недоумение в механическое действие.

Лин Джань-Фен, наблюдавший за ним с каменным, бесстрастным лицом, поднял бровь. Что-то новое читалось в глазах парня. Не пустая хвальба, как он отомстит всем сильным мира сего, ни бессильную злобу на окружающий мир, а что-то иное. Что-то тяжёлое, упорное, несгибаемое. Он увидел ту самую искру. Ту самую свинцовую, негнущуюся волю, которую не смогли - или не успели - воспитать в прежнем, погибшем Бэе. Уголок его рта дрогнул. Возможно, это была усмешка. Возможно, просто нервный тик. А возможно - начало чего-то нового.

Собственно, так и началась моя новая, вторая жизнь. Не с полётов на мечах, не с изучения таинственных манускриптов в пыльных библиотеках, не с встречи с прекрасной незнакомкой, а с тупой, тяжёлой, адски болезненной работы через боль. В мире китайского фэнтези, где, как я позже с удивлением и разочарованием узнаю, в ближайшее время не предвидится ни фей, ни драконов, ни прочей романтической лабуды вроде демонов, воюющих за Небеса. Пока что его миром был этот глиняный дворик, эта всепроникающая боль и этот старый, свирепый дед, который, как и его прежний, московский, верил в простую, железобетонную истину: чтобы выжить в джунглях, будь они московскими или этими, фэнтезийными, нужно сначала стать сильнее джунглей. Или, по крайней мере, крепче самого крепкого в них дерева. А для этого нужно взять в руки топор и начать рубить. Даже если кажется, что сил нет. Особенно если кажется, что сил нет.

Глава 2. Добро пожаловать, терпила.

Дед ушёл, оставив меня наедине с дровами. Я упорно продолжал их рубить, стискивая зубы от боли. А глядя на своё тело, я заметил местами синяки, но болело тело так, как будто его разрывало изнутри. Интересно, чем меня так? Подумал я.

Сознание не подсказывало, память молчала, но понимание пришло. Что на мне использовали какую-то… технику. На основе ци.

А также я вспомнил, что я… то есть этот Лин Бэй Цин… занимался медитацией и пытался начать её циркуляцию по малому кругу.

Или я вспомнил это потому, что мне сказал это дед.

Шок от пережитого ещё меня не отпускал. Мысли путались, образы подворотни накладывались на глиняные стены, запах крови смешивался с запахом дыма и трав. Но топор в руках был реален. Боль в мышцах - реальна. Этот деревянный чурбак - реален. Всё остальное, включая моё прошлое и эту странную память, казалось бредом, тяжёлым и липким, как тот отвар.

Методично продолжая рубку дров, я ушёл в медитацию. Не в позу лотоса, конечно, а в ритм. Полено - удар. Полено - удар. Вдох - выдох. Каждый замах требовал усилия, разрывал спайки в мышцах, вытягивал что-то тёплое и вязкое из самых глубин тела. Движение - это жизнь. Не та жизнь, которую я знал, но единственная, что у меня сейчас была.

И моё тело разогревалось. Пот выступил на лбу, смешиваясь с пылью. Застоявшиеся мышцы ныли от постоянного напряжения, но в этом нытье была какая-то правильность. Это была боль дела, а не страдания. Как разница между усталостью после долгой тренировки и болью от удара ножом. Одна - следствие усилия, вторая - знак поражения.

До вечера оставалось не так уж много, и за какие-то два часа мне еле-еле удалось поколоть все дрова. Руки дрожали, спина горела огнём, а в груди при каждом вздохе отзывалось тупым ударом. Я опустил топор, глядя на хаотичную кучу плах. Задание, вроде, выполнено.

Я хотел было вернуться в дом, но дед, появившийся на пороге, как по сигналу, посмотрел на мою работу и брезгливо хмыкнул.

- И это ты называешь порядком? - спросил он, и его хриплый голос звучал как скрип ржавых петель. - Дрова нужно уложить. Аккуратно. И набрать два ведра воды. Быстро.

Он развернулся и скрылся в темноте хижины.

А где эту воду брать, я не мог понять. Очевидно, надо было идти в колодец или на речку. Память отказывалась мне в этом помогать. В голове мелькнули какие-то обрывки: тропинка вниз, скользкие камни, шум воды. Но чёткой картинки не было. Пришлось действовать методом тыка.

Я вышел за плетень и огляделся. Деревня, если это можно было так назвать, состояла из десятка таких же убогих хижин, разбросанных по склону холма. Между ними вились узкие, утоптанные тропы. В воздухе стоял запах дыма, навоза и влажной земли. Я пошёл вниз, к едва уловимому звуку журчания. Интуиция не подвела - через сотню шагов за рощицей низких, кривых деревьев открылся вид на неширокий, но быстрый ручей. Вода была прозрачной и холодной, с сероватым оттенком от каменистого дна. На берегу стояло грубо сколоченное корыто и лежал ковш на длинной ручке. Рядом - протоптанная площадка, очевидно, место для стирки и водопоя. Я зачерпнул два полных ведра, вздохнул от их неподъёмной тяжести и, кряхтя, потащил обратно. Каждый шаг отдавался в напряжённых мышцах ног и спины. «Таскать воду… - думал я, спотыкаясь о корни. - В Москве бы уже давно водопровод починили. Или украли трубы. Одно из двух».

Когда я, наконец, зашёл в избу, поставив ведра у печки, дед посмотрел на меня как на идиота, но махнул рукой. Кивнул на стол. За столом стояла миска с едой. Похлёбка - мутная жидкость с плавающими кусочками каких-то кореньев, зелени и, если приглядеться, крошечными обрывками сушёной рыбы. Рядом - какой-то жареный на углях плод, похожий на яблоко, но более мясистый и терпкий на запах, и краюха тёмного, грубого хлеба.

Увидев еду, я вдруг осознал, что дико голоден. И видимо, всю неделю, пока я валялся в приступе жара, я ничего не ел, кроме той горькой настойки. Желудок сжался от судорожного спазма.

Я набросился на еду, не обращая внимания на вкус - он был странным, землистым, но для пустого желудка это была амброзия. Похлёбка обжигающе тёплая, хлеб жёсткий, его приходилось размачивать. Фрукт оказался сладковатым и мучнистым, приятно оттеняя солоноватую жижу.

Хорошо покушав, я откинулся на табуретке, и глаза стали сами закрываться. Усталость накатила тяжёлой, тёплой волной, смывая остатки боли и тревоги.

- Спать, - коротко бросил дед, убирая посуду. - Утром рано вставать. Будем заниматься медитацией. И не вздумай проспать.

Он указал на угол, где на полу лежала та самая потрёпанная циновка и свёрнутое в рулон тонкое одеяло.

Все дела по дому, как выяснилось, выполнял я. Это стало очевидно на следующее утро. Старик разбудил меня затемно, резким пинком в бок - не злобным, но и не нежным, а просто функциональным, как включают упрямый механизм.

- Убрать за животными, - сказал он. - Потом вода. Потом занятия.

Животных было не так уж и много: за плетнём томились: коза, поросёнок в грязном загоне и с десяток уток и курей, копошившихся во дворе. Запах стоял знатный. Задача была проста - вычистить навоз, сменить подстилку (для этого оказалась запасена куча прелого сена), насыпать зерна (смесь какого-то проса и отрубей из мешка в сарайчике) и налить свежей воды. Работа грязная, неприятная, но простая и почти медитативная в своей монотонности. Пока я скреб лопатой и таскал тяжёлые охапки сена, я пытался ухватить обрывки воспоминаний этого тела. Как будто смотрел старый, испорченный фильм: вот он, мальчишка, делает то же самое, вот он чистит этот самый загон, вот идёт к ручью… Воспоминания были беззвучными и тусклыми, лишёнными эмоций, как инструкция. Видимо, для прежнего Бэя это была просто рутина, не окрашенная ни ненавистью, ни смирением.

Потом снова вода. Два ведра. Потом ещё два. И ещё. Если вчера я грузил руки, то сегодня я грузил ноги и спину. Плечи горели от тяжести коромысла, которое я в итоге нашёл в сарайчике. Таскать эту чёртову воду было не прикольно, но я чувствовал, как тело просыпается. Мышцы, привыкшие к боли от побоев и неподвижности, начинали работать, разгоняя ту самую «застоявшуюся ци». Завтраком даже и не пахло - видимо, кушали мы здесь раз в день. И то не факт.

Только после того, как я принёс воду для скотины и для дома, дед кивнул, и мы поели ту же похлёбку, но уже холодную, прямо из горшка. Потом он усадил меня на циновку посреди хижины в позу лотоса - ноги, к удивлению, сгибались непривычно легко, тело помнило эту посадку.

- Теперь, - сказал дед, садясь напротив, - слушай. И не перебивай, я не люблю повторять.

Я был готов слушать. Во-первых, мне отчаянно хотелось понять, что такое эта «ци» и как ею управлять. Во-вторых, это было куда интереснее, чем чистить свиной загон.

- Ци - это всё, - начал он, и его голос приобрёл оттенок не терпящего возражений лектора. - Воздух, вода, земля, огонь. Жизнь и смерть. В тебе она тоже есть. Внутренняя ци рождается в нижнем даньтяне, - он ткнул толстым пальцем мне чуть ниже пупка. - Там твоя печка. Ты дышишь, ешь - ты подбрасываешь в неё дров. Но глупец только потребляет. Мудрый - копит и направляет.

Я кивнул, стараясь выглядеть сообразительным.

- Внешняя ци - она вокруг. Ты её вдыхаешь через нос, впитываешь кожей. Задача - захватить её, втянуть внутрь, уплотнить в нижнем даньтяне и заставить течь по меридианам. По каналам. Как кровь по венам, только тоньше и важнее. Кровь кормит плоть. Ци кормит дух и укрепляет плоть так, как не укрепит ни один кусок мяса.

- А как её… захватить? - спросил я. Московский дворовый пацан в голове недоумевал: энергия, меридианы… Это ж надо было из подворотни с ножом в печени угодить прямиком в учебник по нетрадиционной медицине.

- Медленно, - ответил дед, как будто это было очевидно. - Представь, что твоё дыхание - это насос. Вдыхаешь - втягиваешь чистую ци из воздуха. Протягиваешь её вниз, в живот. Выдыхаешь - выталкиваешь грязную, отработанную. Но чтобы задержать чистую, нужен замок. Воля. Намерение. Ты должен хотеть её удержать, как голодный пёс хочет кость. Понимаешь?

Я понятия не имел. Но кивнул.

- Сейчас я проведу энергию по твоему малому небесному кругу. Прочувствуй траекторию. Запомни. Потом будешь делать сам.

Он встал, подошёл сзади. Его грубые, твёрдые пальцы легли мне на темя, потом на затылок, на точку между лопаток, на поясницу. Куда бы он ни касался, под кожей возникало странное ощущение - не тепло и не холод, а скорее движение, лёгкий, едва уловимый ток, будто под эпидермисом заструилась вода.

- От макушки вниз, по позвоночнику, к копчику, - бормотал он. - Потом вперёд, через промежность, вверх по животу, к грудине, в горло, и снова на макушку. Круг. Маленький круг. Основа основ. Пока он не замкнётся, ты - дырявый горшок. Всё, что накопил, вытечет. Вся сила уйдёт в песок. Понял?

Я пытался сосредоточиться на этом призрачном ощущении, поймать его, но оно было как рыба - выскальзывало, как только я пытался его осмыслить.

- А как узнать, что оно… что ци пошла? - спросил я, уже чувствуя себя полным идиотом.

- Узнаешь, - коротко ответил дед, убирая руки. - Когда перестанешь спрашивать и начнёшь делать. Сиди. Дыши. Представляй поток. Я вернусь к вечеру.

И он ушёл. Куда - непонятно. Видимо, у него были свои дела. Я остался сидеть на циновке в полумраке хижины, пытаясь «представлять поток». Сначала в голове лезла всякая ерунда: счета за квартиру, лицо того гопника с татуировкой волка, звук ножа, входящего в тело. Я отгонял их, как назойливых мух. Потом начал просто считать вдохи и выдохи. Потом попытался представить, как с каждым вдохом в меня вливается золотистый свет, скапливается в животе, а с выдохом выходит серый туман.

Шло время. Ноги затекали и начинали ныть, спина уставала от непривычной прямой посадки. В голове то возникало пустое, почти трансовое состояние, то снова прорывалась паника: «Где я? Что это за место? Дед Аркадий… он теперь один?»

Я не заметил, как уснул сидя. Разбудил меня всё тот же пинок. Дед стоял надо мной с лицом, выражавшим предельное презрение.

- Медитировал? - спросил он саркастически. - Пытался, - честно ответил я, с трудом разминая онемевшие конечности. - Пытаться - это для слабаков. Или делают, или нет. Вставай. Пора заканчивать с дровами и водой.

Так прошёл мой второй день в этом мире. Работа, скудная еда, неудачные попытки медитации и всепоглощающая усталость.

Перед сном дед заставил меня выпить ещё одну мензурку с тёмной дрянью - тем же горьким отваром, от которого сводило челюсти. Я повиновался, скривившись. Боль в теле, ноющая и тяжёлая, действительно постепенно отступала, заменяясь другой - приятной, глубокой болью роста мышц, знакомой по прошлым тренировкам в «Силах жилах». Содержимое мензурки разошлось по животу густым теплом, которое потом растекалось по конечностям, успокаивая ломоту.

Я снова лёг на свою циновку. Тело, измождённое работой, мгновенно начало погружаться в сон. Но сознание цеплялось за детали. Я лежал и смотрел в потолок из тёмных балок. В окне виднелись далекие россыпи звезд. Они были такими же, как в Москве. Такими же холодными и далёкими. И это было единственное, что связывало два моих мира.

Тогда я решил. С утра - не просто рутина. С утра я начну всё с чистого листа. Я - Иван Блицин. Но я же теперь и Лин Бэй Цин. У Ивана была сила духа, упрямство и знание улицы. У Бэя - подготовленное тело, знание основ этого мира и, чёрт побери, дед, который, кажется, знает, что делает. Надо это соединить.

Я не буду просто «пытаться» медитировать. Я буду делать это как работу. Как рубку дров. Методично, упрямо, через «не могу». Я выясню, где здесь ловят рыбу, потому что голод - это не просто неприятно, это слабость. А слабость здесь, судя по всему, карается быстро и жёстко. Я расспрошу деда не как ученик идиота, а как… как партнёр. Как человек, который хочет выжить и готов за это платить трудом.

А ещё… в памяти, среди обрывков, было что-то о «сынках старосты». О тех, кто избил тело прежнего хозяина. Моё тело. Значит, они теперь и мои враги. И дед говорил, что Лин никогда не сдаются. Что ж. Москвичи - тоже.

С этой мыслью я наконец позволил себе уснуть. Сон был тяжёлым, без сновидений, как погружение в тёмную, тёплую воду. А наутро меня ждал не пинок, а голос деда:

- Вставай. Сегодня пойдёшь на реку. Не за водой. На рыбалку. Для еды нужна белковая пища. Покажу, где и как. А по дороге поговорим о ци.

Я открыл глаза. В хижине было холодно, но внутри что-то дрогнуло - не от страха, а от любопытства. Наконец-то что-то кроме дров и воды.

- Иду, дед, - сказал я, поднимаясь. Голос звучал уже твёрже. Боль всё ещё была, но она была на втором плане. На первом был голод - не только к пище, но и к знанию.

Путь к реке занял те самые десять минут неспешной ходьбы, о которых я смутно вспоминал. Дед шёл впереди, его прямая, несгибаемая спина была как флагшток. Я шёл следом, оглядываясь. Местность была холмистой, покрытой жухлой травой и редкими рощицами. Воздух чистый, холодный, пахло хвоей и сыростью от воды. Совсем не похоже на запах солярки и пыли спального района.

- Смотри под ноги, - бросил дед, не оборачиваясь. - Здесь корни. Упадешь - сам подниматься будешь.

Мы вышли к небольшой речке, в которую впадал тот же ручей, но чуть ниже по течению, где образовалась небольшую, спокойная заводь. Вода здесь была глубже, темнее. На берегу валялось грубое удилище из гибкого шеста, рядом - горшок с чем-то вязким и тёмным, похожим на тесто с добавками.

- Насадка, - пояснил дед. - Черви, мука, кровь. Рыба тут глупая, клюёт на что угодно. Закинул - ждёшь. Сиди тихо. Шуметь нельзя.

Он показал, как насаживать приманку на крючок, как закидывать. Движения его были экономными и точными.

- А теперь садись и лови. Я вернусь через пару часов. Корзина должна быть полной. Не полной - останешься без обеда.

Он развернулся и пошёл прочь, оставив меня одного на берегу.

Я вздохнул, сделал первый заброс и уселся на камень. Тишина, нарушаемая только журчанием воды и редкими птичьими криками, навалилась на меня. В Москве такой тишины не бывает. Всегда фон - машины, голоса, музыка из окон. Здесь же тишина была живой, плотной. И в этой тишине я наконец смог сосредоточиться.

Вспомнились слова деда о дыхании-насосе. О воле как замке. Я закрыл глаза, отбросив мысли о рыбе, о прошлом, о будущем. Просто дыхание. Вдох - через нос, медленно, представляя, как поток прохладного, чистого воздуха тянется вниз, в живот. Выдох - через рот, чуть быстрее.

И тогда я это почувствовал. Не сразу. Сначала это было просто игрой воображения. Но через десяток циклов в нижней части живота возникло едва уловимое тепло. Не от отвара. Не от еды. Оно было другим - тонким, пульсирующим, живым. Оно возникало на вдохе и чуть замирало на выдохе. Я попытался, как сказал дед, «захватить» его на задержке после вдоха, удержать волей. Представить, что это не просто тепло, а сгусток, шарик, который можно сжать, уплотнить.

И - о чудо - тепло отозвалось. Оно не стало горячее, но стало… плотнее. Чётче. Как будто из размытого пятна превратилось в конкретную точку.

Сердце заколотилось от волнения, и точка сразу расплылась. Я заставил себя успокоиться, снова начал дышать. Снова поймал это ощущение. Потом попробовал, очень осторожно, мысленно сдвинуть эту тёплую точку. Не вверх, а вниз, чуть глубже, чуть назад, к копчику. И словно что-то щёлкнуло - не физически, а внутри сознания. Тепло дрогнуло и поползло. Медленно, лениво, как густой мёд, по едва уловимой траектории вдоль позвоночника.

Ци. Это была она.

Я не знал, правильно ли я всё делаю. Не знал, что будет дальше. Но факт был налицо: в этом странном теле, в этом нелепом мире, работал какой-то другой, непонятный закон. И я только что подчинил ему крошечную частицу себя.

Открыв глаза, я увидел, что поплавок резко дёрнулся и ушёл под воду. Я дёрнул удочку почти рефлекторно, и на берег вылетела серебристая рыбина с крупной чешуёй. Она билась о камни, хватала воздух.

Я снял её с крючка и бросил в плетёную корзину. Руки слегка дрожали, но уже не от слабости. От азарта. От того, что получилось. Сразу и то, и другое.

Я снова забросил удочку, снова закрыл глаза и погрузился в поиски той тёплой точки. Теперь это было легче. Как будто проложена первая тропинка в диком лесу.

Так и сидел я до прихода деда: полчаса - медитация, попытка вести этот крошечный поток по кругу (он никак не хотел подниматься выше поясницы, застревая где-то в районе почек), потом внимание на поплавок. Рыба клевала исправно. К возвращению деда в корзине шевелилось с десяток приличных рыбин.

Дед заглянул в корзину, и его лицо, изрезанное морщинами, ничего не выразило. Но в глазах, чёрных, как угольные ямки, мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Не похвалы. Так, констатация факта.

- Не совсем бесполезен, - проворчал он. - Ладно, тащи домой. Чистить будешь сам. ты сваришь похлебку. Я устал.

Он повернулся и пошёл в сторону деревни. Я поднял тяжёлую корзину, взвалил на плечо удочку и пошёл следом, стараясь не отставать. В груди, рядом с привычной болью от травм, теплилось новое, странное чувство - нечто вроде надежды. Тупая, злая решимость выжить, с которой я проснулся в этом теле, начала обрастать первыми, зыбкими, но конкретными навыками.

Я ещё не знал, что такое путь Дао. Не знал, кто такие «сынки старосты» и что они мне готовят. Не знал, можно ли вообще когда-нибудь вернуться. Но я знал одно: я заставил эту самую «ци» шевельнуться. А значит, я могу заставить шевелиться и всё остальное. Этот мир, каким бы чужим и враждебным он ни был, поддавался усилиям. Как поддавались когда-то гопники в тёмном дворе. Как поддавалось железо на тренажере под напором силы жилы деда Степаныча.

Дорога к хижине показалась короче. Полуденный ветерок нёс запах дыма из труб - деревня жила своей жизнью. У нашей хижины дыма не было - некому было разжечь очаг. Придётся мне.

«Ничего, - подумал я, переступая порог. - Разожгу. И уху сварю. И ци эту чёртову по кругу запущу. Посмотрим, кто кого».

Дед уже сидел за столом, точа нож о брусок. Он бросил на меня взгляд.

- Ну? - спросил он одним слогом. - я пожал плечами. - Сейчас почищу. - Чисть. А потом садись медитировать. Пока я похлебку караулю. Сегодня ты заработал не только ужин.

Я кивнул. Просто принялся за рыбу, орудуя тем же ножом. Руки работали сами, чтоб чистить рыбу не надо быть гением. Другой мир, другая рыба, но принцип тот же.

- Если хочешь быть сильнее, надо направлять ци в ноги и руки, в каждую мышцу. Это как вода что омывает тело, даря прохладу и силу. Вода омывает снаружи а ци изнутри. Здесь ци слабое, надо искать место, где ци больше, там и медитировать легче. – прямо сказал мне Старик.

Я кивнул, - а где искать? – спросил в ответ.

- Хм… если надо так ищи – дед бесстрастно посмотрел в глаза. – как поправишься снова займемся твоей закалкой.

Я посмотрел на старика, он приподнял бровь сверля меня взглядом. Видимо было что-то важное в этой закалке раз моя реакция или ее отсутствие вызвало у него интерес. Как говорится: чему быть, того не миновать.

Дома действительно не удалось сосредоточиться, толи запах еды выбивал меня из занятия, толи ци была слабой, толи я не получил физическую инструкцию как от моего деда.

Обед был простым, вареная рыба с ботвой и некоторыми кислыми овощами. На уху не походило, но было вкусно. Послеобеденное время прошло как в тумане. Отключившиеся мозг превратил тело в робота. И тело натаскало воды для животных, нарвало свежей травы для птицы и собрало пару яиц. Дальше тело село в позу для медитации, калейдоскоп моих мыслей был сейчас не со мной.

Глава 3. Как лечат тех, кого жалко бить.

Проснулся я рано. Тело привыкло вставать до света, будто боялось проспать саму возможность нового дня. В голове стояла та самая утренняя каша из обрывков мыслей, знакомых по прошлой жизни: «Где я? Какого чёрта?». Но сегодня к ним прибавилось ещё одно – зудящее, навязчивое воспоминание о вчерашнем ощущении. О той внутренней грелке, которая зажглась внизу живота. Ци. Слово-то какое, будто из дешёвого фильма про кунг-фу. Только вот щелчок в сознании и этот странный поток были на редкость материальными. В этом новом дне именно это и было главным – не боль, которая уже стала привычным фоном, а этот крошечный, едва уловимый шанс на то, чтобы перестать быть беспомощным.

Старик Джань, как всегда, уже смылся по своим делам, оставив после себя лишь запах дыма и тишину. Планов особых не было, кроме одного: скотина, а потом – к реке. Рыбалка, похоже, была единственным условно-любимым занятием этого тела, так говорили мышечные воспоминания. Но меня интересовало другое. Фокус. Если вчера получилось, значит, это не глюк. Значит, можно пробовать снова. Идея, что внутри меня может быть что-то большее, чем просто кишки и злость, вызывала чёртовски едкий интерес.

С домашними делами разделался на автомате. Руки сами знали, что делать, пока голова была занята одним: «Как это работает? Можно ли это применить в драке?» Вопросы из мира, где сила измерялась кулаками, кастетами и крепостью костей, натыкались на реалии мира, где сила могла течь внутри, как вода по трубам. Странно. Дико странно. Натаскав воды и убрав за скотиной, я собрал пару яиц и выпил их сырыми вместо завтрака. Варить было лень, а сырые яйца, как говаривал дед Аркадий, «для мужика полезнее, чем эти ваши йогурты с трусами».

Решил проверить новую оболочку. Размялся, похрустывая суставами в тишине хижины. Отжался десять, двадцать, тридцать. Скорость упала, но силы были. Сорок – дыхание сбилось, но тело отозвалось не протестом, а скорее напоминанием: «Не рви жилы, дурак, с ними ещё жить и жить». Гибкость и вовсе поразила. Шпагат? Раз, и готово, словно я гимнаст, а не пацан с подворотни. Шпагат всегда был моей слабостью и проблемой. В прошлом теле мне не хватало пары сантиметров, а тут – легко, как будто суставы были на шарнирах. «А ну-ка, так…» – подумал я и с лёгкостью встал на мостик. Оттолкнулся ногами, перекинул тело через верх и снова оказался на ногах. Довольно гибкое тело. «Видимо, не шпана тебя била, а дед со своей “закалкой”», – с горькой усмешкой отметил я про себя. Хотя, если подумать, какая разница? Результат-то один – умение садиться на шпагат это необходимая растяжка, удар ногой без растяжений, глубокий подшаг или прыжок сквозь пустоту.

Собрав удочку и вонючую прикормку, что пахла как носки после марш-броска, я двинул к реке. Утро было уже не ранним, солнце начинало припекать спину через грубую ткань рубахи. Вокруг были трели – то ли сверчков, то ли цикад, разницы я не знал. Птицы постоянно переливались своими песнями, а ветер шумел листвой в кронах невысоких, корявых деревьев. Для меня, привыкшего к грохоту города, к вою сигнализаций и матюкам из окон, – это било по ушам тишиной. Здесь было непривычно тихо. Как в деревне у бабушки, только вместо бабушки – дед-садист и непонятная внутренняя энергия. И запах. Запах сырой земли, зелени и чего-то ещё, чему названия не было. Чистый. Надоедливо чистый.

Сама речушка была неширокой, с быстрым, но не бурным течением. Вода, темноватая от торфяного дна, журчала меж камней, поросших скользким мхом. Закинув снасть в тихую расширяющуюся заводь под нависшим кустом, я уселся на привычный уже плоский камень, нагретый солнцем, и закрыл глаза. Вчерашняя попытка дала понять главное: чтобы поймать этот поток, нужно выкинуть из головы весь хлам. Все эти картинки из прошлого: подворотня, нож, лицо деда Аркадия… Всё это было там. А я – здесь. И здесь нужно было выживать по-другому. Или так же, но с другим инструментарием.

Дышал. Просто дышал, слушая собственное сердцебиение. Искал внутри. Сначала – ничего, только знакомое нытьё в местах недавних синяков. Потом – едва уловимая пульсация где-то глубоко, под пупком. Я сосредоточился на ней, пытаясь, как учил дед, «сжать волей». Представил, что сжимаю в кулак тёплую, упругую сливу. Уголёк тепла дрогнул, стал чуть ярче, плотнее. «Ну вот, – подумал я с тупым удовлетворением. – Зажигается. Как спичка в тёмном подвале. Теперь бы не обжечься». Я попытался провести эту крошечную искру по тому самому «малому кругу», траекторию которого дед буквально вдавил мне в спину своими мозолистыми пальцами. Получалось криво, с застреваниями, будто проталкивал шарик по ржавой трубе, но получалось.

Рыба, как назло, клевала без перерыва, выдёргивая из состояния полумедитации тупым рывком удочки. Когда в ведре заплескалось с два десятка мелких, юрких рыбин, я махнул рукой: хватит. Пора было углубиться в процесс, не отвлекаясь. Я отложил удочку в сторону, сложив снасть на берег и сосредоточился на ощущении, пытаясь выкинуть из головы даже мысль о рыбе. Только дыхание. Только этот внутренний ручеёк.

После пятнадцатого круга тело отозвалось странной лёгкостью, дыхание выровнялось, будто смазали какую-то внутреннюю шестерёнку. Боль в синяках притупилась, стала фоновой. Интересная штука. Прямо волшебство какое-то, только без фокус-покусов и белых кроликов. Практичное волшебство. «Неплохо, – подумал я. – Может, и вправду когда-нибудь научусь молнии кидать. Или хотя бы костёр разжигать без спичек». Это была реальная магия. А какой пацан не мечтал стать волшебником? Вот и я, буквально осязая возможности грядущего надрывал свой ментальный зад и как полоумный жаждал овладеть этой силой.

Именно в этот момент тишину, ставшую почти осязаемой, разрезали голоса. Наглые, насмешливые, нарочито громкие, чтобы спугнуть рыбу и показать, кто тут хозяин.

- Эй, Бэй! Бэй! - крикнул кто-то прямо за спиной. - Ты опять что-то на нашей реке? Тебе никто ловить рыбу не разрешал!

Я медленно, чтобы не выдать внезапного напряжения в мышцах, открыл глаза. Передо мной, перекрывая дорогу назад к тропинке, стояли двое. Парнишки моих лет, может, чуть старше. Один – коренастый, с квадратной челюстью и туповатым, самодовольным лицом, на котором читалось: «Я сильный, а ты – нет». Второй – тощий, жилистый, с хищным прищуром и вечной язвительной усмешкой в уголках рта. Одежда простая, но целая, без заплат. Не нищие. Похожи на местную шпану, тех, кто травит слабых, пока старшие не видят, чья смелость прямо пропорциональна количеству друзей за спиной. Из обрывков памяти не всплывало ни имён, ни конкретных обид – только смутное, неприятное ощущение, что от таких лучше держаться подальше, и лёгкая дрожь в коленках, оставшаяся от прежнего хозяина этого тела.

- А с чего это вдруг река стала вашей? - спросил я спокойно, даже не меняя позы. Внутри всё насторожилось, сжалось в холодный комок, но внешне – ноль эмоций. Бровью не повёл. Как учил дед Аркадий: «Никогда не показывай, что тебя задели. Зверь чует страх. А ты не зверь, ты – охотник». Хотя в данный момент я больше походил на дичь.

- Так она была нашей! - вклинился тощий, тыча в меня грязным пальцем. - А ты, ничтожество, здесь шляешься? Полезай в свою дыру, откуда приполз! А не то бока набьём!

Я оценил их взглядом, быстрым, сканирующим. Потом медленно, без резких движений, чтобы не спровоцировать атаку раньше времени, поднялся. Они явно ждали, что я попячусь, начну что-то лепетать, оправдываться. Вместо этого я сделал один чёткий шаг навстречу. Земля под ногами была твёрдой, утоптанной.

Они хотели накинуться одновременно, видимо, привыкли действовать толпой, где главный аргумент – массовка. Но я не дал им этого шанса. Первый, покрепче, видя, что я не отступаю, сделал размашистый выпад правой рукой, надеясь, видимо, сбить с ног одним ударом. Уличная драка научила другому: чем шире замах, тем больше времени, чтобы среагировать, и тем проще зайти сбоку. Но я не стал уворачиваться. Я рванулся навстречу, вложив в движение силу всего тела – ног, корпуса, – и врезал ему лбом прямо в переносицу. Коротко, жёстко, без замаха.

Раздался тот самый сочный, влажный хруст, от которого мурашки бегут по спине даже у того, кто бьёт. Он взвыл нечеловеческим, захлёбывающимся голосом, схватился за лицо, из которого между пальцев хлестнула алая струя, и откатился назад, заливаясь матерными, сдавленными криками, больше похожими на хрип. Картина знакомая, как из старого, дурного сна. Разница лишь в том, что теперь лоб у меня был крепче.

Второй замер на секунду, его глаза стали круглыми от шока и внезапно нахлынувшего страха. Он смотрел то на своего корчащегося от боли товарища, то на меня, на чьём лбу не было и царапины, только лёгкое красное пятно. Потом, с диким, почти истеричным воплем, кинулся на меня, размахивая кулаками без намёка на технику, просто пытаясь задавить, завалить, засыпать ударами. Я пригнулся, пропуская его инерцию мимо себя, подсек ногу, подталкивая его тушку плечом, и он пролетел над моей спиной, тяжело шлёпнувшись на землю как мешок с дерьмом. Воздух вышел с легких со свистом. Он как рыба, выброшенная на берег, ерзал на лопатках и хватал воздух ртом, пытаясь сделать вдох.

Я отступил на два шага, приняв простую, нейтральную стойку: ноги на ширине плеч, колени слегка согнуты, руки согнуты в локтях на уровне груди. Ждал. Но продолжать они не могли. Один сидел, зажимая окровавленное месиво на лице и рыдая, второй хрипел, перевернувшись на живот и поднявшись на своих культяпках, не в силах вдохнуть полной грудью. Они быстро что-то зашептались, перепугано косясь в мою сторону, потом, поднявшись и помогая друг другу, поспешно отступили по тропинке в сторону деревни. Тощий, уже отойдя на приличное расстояние, обернулся и, стараясь придать своему сиплому голосу угрозы, прокричал:

- Держись, ублюдок! Мы ещё вернёмся! Сейчас придём!

«Классика жанра, – беззвучно усмехнулся я, собирая снасти. – Побежали за старшими, как малые дети за мамкой». Ждать их возвращения с подкреплением было верхом идиотизма, достойного лишь героев дешёвых боевиков, которые стоят и ждут, пока их окружат. Я быстренько собрал вещи – удочку, ведро с теперь уже ненужной рыбой – и двинул прочь от реки.

Добравшись до своей халупы, я оставил ведро. Рыба спокойно доживет до вечера, а если старик ничего не придумает, то пожарю на костре. Почесав затылок, я прикинул что до обеда еще пару часов, а оглядеться бы не помешало, решил пройтись около деревни, не заходя внутрь. прогуляться было необходимо, может, найти что полезное.

Шёл неспеша, разминая ноги после долгого сидения, размышляя. Двоих уложил. Легко. Слишком легко. Но это были щенки. Местная шпана, низшее звено в иерархии деревенских пацанов. Где-то рядом должны были рыскать парни повзрослее. Те, кто постарше, кто уже что-то понимает в этой их «ци», кто тренируется не для того, чтобы пугать слабаков, а для чего-то большего. И с ними так просто, ударом лба в нос, не выйдет. Нужно было что-то большее, чем грубая сила и грязный приём. Эта внутренняя ци… Её нужно было растить, как мышцу. И, судя по всему, времени на раскачку, на «завтра начну», не было. Завтра эти пацаны приведут тех, кто постарше. А там, глядишь, и до самого старосты дело дойдёт. Перспектива – хуже не придумаешь.

Опушка леса оказалась не дикой чащей, а светлым редколесьем с высокими, стройными деревьями, между которыми стелился мягкий ковёр из прошлогодней листвы и мха. Воздух здесь пах иначе – грибами, прелой древесиной, какой-то сырой тайной. На одной из полянок, куда падали лучи солнца, пробиваясь сквозь листву, я увидел парня. Он сидел на толстом, поваленном бурей бревне, уже успевшем посереть от времени, свесив ноги, и неспешно жевал большую плоскую лепёшку. Увидев меня, он широко, по-детски радостно улыбнулся и помахал рукой.

- Хэй, Бэй! - крикнул он, и в его голосе не было ни насмешки, ни угрозы. - Как дела?

- Пока жив, - ответил я, подходя ближе. Полянка была уютной, тихой. Казалось, что здесь, под сенью деревьев, даже время течёт медленнее.

- Вижу, - он усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания. Ловким движением он разломил свою ещё тёплую лепёшку пополам и протянул мне одну часть. - Держи. С утра, наверное, ничего не ел.

Я взял лепёшку. Она была тёплой, пахла злаками, чем-то сладковатым, вроде мёда, и дымком от печи. Чёртовски вкусно после утренних сырых яиц.

Он не выдержал паузы и, указывая на себя остатком лепёшки, сказал просто: - Джу. Те Джу.

«Ну и имя, – мелькнула мысль. – Прямо как из тех самых романов, которые на барахолке по дешёвке брали». В памяти, конечно, ни намёка на этого парня. Чистый лист. Может, прежний Бэй знал его, а может, и нет. Неважно.

Я представился, как было привычно: - Лин Бэй. – Решил сократить, по аналогии с ним. К чему церемонии? - Знаю, - кивнул он, как будто это было очевидно.

- Можно присесть? - спросил я для приличия, указывая на бревно.

На что Джу закинул одну руку за спину с театральным видом, расправил грудь, опёрся на локоть и, жонглируя в другой руке лепёшкой, с наигранной, пафосной важностью провозгласил: - Это бревно принадлежит императору! Как и всё в Поднебесной. А ты смеешь пачкать его своей грязной крестьянской задницей?

Он хитро щурился, и в его маленьких глазках играли искорки настоящего, неподдельного веселья. Я посмотрел на свою поношенную, запачканную землёй и рыбьей слизью одежду и не выдержал – фыркнул. Дошло – он шутит. Шутит просто, беззлобно, по-деревенски.

- Что ж, - ответил я, демонстративно отряхнув штаны, с которых посыпались сухие травинки. - Император может убрать за моей задницей это бревно сам. У него, поди, слуг много.

И шлёпнулся на бревно рядом с ним. Мы посмотрели друг на друга, и через секунду оба заржали как лошади – глухо, от души, держась за животы. Простодушный, открытый смех, которого мне, кажется, смертельно не хватало с тех самых пор, как я очнулся в этом чужом, враждебном теле. Смех, который смывал на мгновение всю горечь, страх и непонимание.

Мы сидели молча, просто жуя. Парень был крепко сбит, невысокий, но широкий в кости, с округлым, открытым, не особенно выразительным лицом. Но самое запоминающееся – его руки. Огромные, лапищи, с пальцами, толстыми, как сосиски, и кулаками размером чуть ли не с мою голову. Настоящие кувалды. Таким и гвозди в бетон забивать не стыдно.

Затем разговорились. О пустяках, о простом. О том, что урожай в этом году так себе, дожди не те были, староста опять задрал подати, а его сыновья – те, что постарше – совсем обнаглели. Носят хорошую, прочную одежду, не пахнут навозом, тренируются с утра до ночи под присмотром какого-то отставного солдата и задирают всех, кто слабее, особенно тех, у кого нет сильного рода за спиной. Говорил он просто, без злобы, скорее с усталым, привычным принятием судьбы, как о плохой погоде: «Ну, дождь и дождь, куда от него денешься?» Я в основном слушал, кивая, выуживая крупицы информации. Так, значит, староста. Сыновья. Двое. Вероятно, те самые «старшие», «взрослые». Логично складывалось в простую и неприятную картину.

Их приход, в общем-то, не стал сюрпризом. Просто случился раньше, чем я ожидал. Те двое привели подмогу. Четверо. Я узнал тех двоих с реки – у коренастого лицо было теперь замотано грязной, уже пропитавшейся кровью тряпицей, он хрипел, дышал ртом и косил на меня одним незабинтованным глазом, полным немой, животной ненависти. И двое новых. Старше. На пару лет, не больше. Один – высокий, сутуловатый, с тяжёлым, неподвижным взглядом, будто глядел сквозь тебя на что-то более интересное. Второй – чуть ниже, жилистый, поджарый, с быстрыми, хищными глазами-щёлочками и постоянной кривой, недоброй усмешкой на тонких губах. Братья. Их одежда была такой же простой, крестьянской, но чистой, опрятной, значит, это были не те самые сыновья старосты, а кем-то рангом пониже, но явно из той же компании. В их позах, в том, как они держались – плечи расправлены, подбородки слегка приподняты, – читалась не пустая драчливость, а холодная уверенность сильнейшего. Они не бежали, не суетились – они шли на поляну размеренным шагом, уже зная, что победили. Просто нужно было оформить результат.

- А, вот вы где, деревенщина! - прошипел тот, с перебитым носом, снова тыча в меня пальцем. Его голос был гнусавым от опухоли. - Почему мы везде на вас натыкаемся?

- А вы разве не деревенщина? - устало, почти машинально спросил я, поднимаясь с бревна. Внутри зашевелилась знакомая холодная злость. - Мы ведь из одной деревни. Из одного дерьма, если так посмотреть.

- Заткнись, гнусное отродье! - шагнул вперёд старший из двоих новых. Его голос был низким, ровным, без повышений и эмоций. В нём не было крика, не было даже злости – только констатация факта, приговор. - Сейчас мы тебе покажем, что значит поднимать руку на наших.

Мы с Те Джу переглянулись. Он смотрел на меня с немым вопросом в глазах, будто видел кого-то знакомого, но не мог понять, что со мной не так. Потом его взгляд стал просто сосредоточенным, принявшим неизбежное. - Что молчишь, Бэй? – закричал худой, прыгая на месте. – Не ты ли грозился, что поквитаешься, как станешь сильным? Где твоя угроза?

Я молчал. Глубоко вдохнул, потом выдохнул, стараясь насытить кровь кислородом. Перед боем надо дать телу энергию. Адреналин, противный, металлический привкус во рту, уже начал растекаться по нутру, заставляя сердце биться чаще. Мой стиль драки – не спорт. Это выживание. Здесь не до красивых поз и философских изречений.

Ни слова не сказав, мы встали спиной к спине. Его широкая, мощная спина упёрлась в мою лопатки. Твёрдо, надёжно. Четверо на двоих. Цифры говорили сами за себя, и говорили они на языке тупой, непреложной арифметики.

Первым, видимо, желая выслужиться перед старшими и смыть позор утреннего поражения, кинулся тощий. Его удар был таким же размашистым и глупым, как и у реки. На этот раз я не стал церемониться и ждать. Резкий, короткий пинок сапогом в пах заставил его выйти из боя мгновенно, с визгом, больше похожим на писк задавленного щенка. Он сложился пополам и отполз в сторону, забыв обо всём на свете.

Старшие разделились без слов, по какому-то внутреннему сигналу. Самый крупный, тот, что с каменным лицом, пошёл прямо на меня. А младший брат, жилистый, вместе с носатым – на Те Джу. Я видел краем глаза, как на моего нового приятеля обрушился град ударов. Он стоял, как скала, низко присев, принимая удары на жёсткие блоки предплечий и изредка отвечая медленными, но чудовищно мощными ударами своих кулачищ, каждый из которых заставлял противников отскакивать. Но против двоих, да ещё таких, подвижных и злых, он явно проигрывал, превращаясь в мишень.

Мне было не до него. «Бык», как я мысленно окрестил старшего, атаковал. Его стиль был странным, непривычным – не уличная драка с её хаосом, не бокс с чёткими направлениями, а что-то вычурное, с широкими, низкими стойками и резкой, неестественной сменой позиций. Удар-стойка, удар-стойка. Будто насмотрелся дешёвых гравюр с приёмами ушу или карате. Но за этой показной, топорной вычурностью стояла реальная сила, и немалая. Я уклонялся, смещался с линии атаки, как учил дед Аркадий: «Не держи удар, если можешь его не принять. Кость крепка, но не железная». Но один удар ноги, внезапный и хлёсткий, я всё же встретил подставленным предплечьем. Меня отшвырнуло на пару шагов, будто тараном ударили. Плечо заныло тупой, глубокой болью, дыхание спёрло. Этот мешок был набит не песком – туда, похоже, гранита накидали.

Я ответил своей старой, проверенной в десятках дворовых разборок связкой: левой в челюсть, резкое смещение в сторону, правой в солнечное сплетение. Удары ложились чётко, хлестко. Но… Он лишь крякнул, слегка отшатнулся, и ярость в его маленьких глазах разгорелась не слабее, а сильнее. Я его не пробивал. Совсем. Будто бил по дубовой колоде. Либо я был слабее физически, либо… Мелькнула крамольная, обидная мысль: а он, случайно, не на следующей ступени? Не просто Закалка Тела, а уже Концентрация Ци? Та самая, первая стадия, которая уплотняет мышцы, делает кости прочнее, а удар – несокрушимым для того, кто ещё не поднялся на эту ступень? А я, получается, даже малый круг толком не освоил, только чуть разогнал застоявшуюся энергию. Вот она, разница уровней. Несправедливая, как удар ножом в спину.

Я бил, контратаковал, двигаясь по кругу, не давая зажать себя: в челюсть, в колено, под дых. Уклон, тычок в горло, ударом на удар, даже бэкфистом в ухо ему заехал после того, как его короткий, как удар молота, кулак впечатался в моё уже ноющее плечо. Он лишь шатался, морщился, но не падал, не терял концентрации. Он пер как бык. А потом в спину прилетел удар. Потом второй, скользящий по рёбрам. Я на мгновение отвлёкся, взглянул на Джу. Они с младшим братом катались по земле, вцепившись друг в друга, и наносили удары короткие, удушающие, попеременно меняясь верхом. А вокруг них, как шакал вокруг дерущихся львов, прыгал носатый, теперь уже, по сути, безносый. Он пинал лежащих и бил кулаками, кружа на безопасном расстоянии, трусливо выбирая момент. Худой, отправившись от удара в пах, присоединился к нам, и они теперь напирали на меня. Хоть я и отходил, и сваливал их друг на друга, они поразительно не мешали друг другу.

«Вот, – с горькой, едкой усмешкой подумал я, пропуская очередной тяжёлый удар в корпус, от которого потемнело в глазах. – Двое на одного. Теперь честно, по-деревенски». Силы кончались. Дыхание стало прерывистым, в горле пересохло. Я пропускал удары, сначала по касательной, потом всё глубже, чувствуя, как немеют мышцы. Блоки выбивали из меня последний воздух, каждый успешный паритет давался ценой новой боли. Тело покрывалось свежими, горячими синяками, каждый вдох отдавался острой болью в рёбрах. Тощий, окончательно опомнившись и набравшись наглости в кругу своих, бросился мне в ноги, пытаясь свалить. Мир рухнул, закружился, и на меня сверху, всем своим немалым весом, обрушился старший. Я успел лишь закрыться руками, свернувшись в защитный клубок, а они уже методично, озлобленно, выкрикивая с каждым ударом короткие, отрывистые ругательства, продолжали наносить удары. Ногами по бокам, рёбрам, кулаками по спине, по прикрытой голове. Боль стала абстрактной, давящей тяжестью, гулом в ушах. Я дышал, ловя ртом воздух между ударами, пытаясь перевести дух. Отключая сознание от боли, я анализировал полученный урон на автомате, как учили: кости не сломаны, хруста не было, зубы целы, а значит, самое страшное – стоматолог мне не грозит. Вывихов и открытых переломов не было, сотрясения, возможно, избежал. А мясо… мясо заживёт. Оно всегда заживает.

Потом всё затихло. Удары прекратились. Они поднялись, отряхиваясь, поправляя помятую одежду, растирая ушибленные места – им тоже досталось. Старший, тот самый «бык», тяжело дышал, вытирая тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы.

- В следующий раз отделаем так, что бабушка не узнает, - бросил кто-то из них сквозь хриплый, уставший смех, уже отходя к тропинке.

Я лежал, не двигаясь, ощущая пустоту. В желудке – от голода. В теле – от всепроникающей, глухой боли. В мыслях – от жгучего чувства беспомощности. Но сквозь эту физическую и душевную пустоту пробивалась одна холодная, ясная, как лезвие, мысль: «Размен был. Неравный, но был. И один на один я с тобой справлюсь, увалень. Обязательно справлюсь». Ведь и старший выглядел теперь не богом войны, а примерно, как я после недели лежки. Губа разбита, фингал под глазом наливался сине-багровым цветом, он явно прихрамывал, бережно баюкая одну руку. Безносый и худой – и вовсе не соперники, в их глазах читался тот самый шакалий, трусливый страх, который гонит в толпу. А ходить вечно толпой они не будут. Рано или поздно найдутся поодиночке. У меня в прошлой жизни полдвора таких «смельчаков» было. Знакомый типаж.

Когда они окончательно скрылись в лесной чаще, мы с Те Джу молча, с стоном, поднялись. Вытерли кровь и грязь с лиц подолами рубах, отряхнулись, с трудом расправляя одеревеневшие спины. Ни слова не сказав, мы поняли друг друга. Это не было поражением. Это была разведка боем. Он кивнул мне, его распухшее, перемазанное землёй лицо пыталось изобразить что-то вроде улыбки, и он, заметно хромая, поплёлся своей дорогой, в сторону деревни, махнув на прощание рукой.

Я добрался до хижины, еле волоча ноги, как после самого жестокого спарринга в «Силах жилах». Каждая мышца, каждый сустав кричали о своём существовании, протестуя против такой жизни. Умылся ледяной водой из кадки, смывая кровь, пот и унижение, с трудом уселся на свою потрёпанную циновку. Всё тело гудело, пульсировало болью. Закрыл глаза. Глубокий вдох. Медленный выдох. Игнорируя боль, которая пыталась вытеснить все мысли, я начал искать внутри тот самый тлеющий уголёк, свою крошечную надежду. Нашёл – рваный, пульсирующий неровно, будто испуганный, как я сам. Попытался, скрипя зубами, прогнать его по малому кругу. Сначала не получалось – боль отвлекала, тело не слушалось. Потом, через силу, сквозь внутреннее сопротивление, поток пошёл. Медленно, с застреваниями, будто тащил гружёную телегу в гору. Но с каждым кругом, с каждым витком, боль в самых жгучих местах – в спине, в рёбрах, в плече – чуть притуплялась, сменяясь глухим, распирающим, но уже целебным теплом. «Ци-лекарь», - вспомнились слова старика. Работало. Не быстро, не сказочно, не «встал и пошёл». Но работало. Тело понемногу отпускало, уступая место усталости.

Старик появился, как всегда, с последними лучами солнца, окрашивавшими хижину в багровые тона. Его тяжёлый, всевидящий взгляд скользнул по моему новому, пёстрому от фингалов лицу, по свежей порции синяков, и ничего не выразил. Ни упрёка, ни жалости. Он молча порылся в своём походном мешке, развязав сыромятный ремень, и швырнул к моим ногам знакомый пузырёк из темного стекла с той самой горькой, вонючей, но спасительной жижей.

Я взял пузырёк, не глядя, откупорил его зубами и опрокинул в рот. Знакомая, обжигающая горечь обожгла язык и горло, а потом разлилась по телу густым, почти осязаемым теплом, которое смешалось с внутренним, наработанным теплом ци, усиливая его. Язык онемел, но по телу пошла волна облегчения.

Закрыл глаза, прислонившись спиной к прохладной глиняной стене. Проиграл. Основательно, по всем статьям. Но в этот раз я хоть успел что-то сделать. Оставил на них свои отметины, физические и, что важнее, психологические. И, что самое главное, понял разницу. Понял ту пропасть, что лежит между простой закалкой и настоящей силой этого мира. Понял, против чего придётся бороться. И это уже была не абстрактная угроза, а что-то конкретное, осязаемое – тяжёлые кулаки, чужая ци, уверенность в своей неуязвимости.

Это было мало. Очень-очень мало. Но это было начало. Первая чужая кровь на моих руках (вернее, на лбу) в этом мире и первая серьёзная, унизительная взбучка. Жёсткий, болезненный, кровавый урок. А в этом мире, похоже, только так и учились. Не по книжкам, а по синякам. Не через философские беседы, а через боль. Хорошо. Значит, будем учиться. Я всегда был способным учеником, когда от этого зависела моя шкура. А ещё, походу, у меня появился приятель. Не союзник даже, а просто приятель. Тот, кто поделился лепёшкой и встал спиной к спине, когда стало тяжело. В этом новом, жестоком мире такая мелочь стоила, наверное, больше, чем все тайные техники небесной империи. Пока что...

Глава 4. Побазарим тэт, а тэт?

Несколько дней я приходил в себя, постепенно восстанавливаясь. Колка дров, рыбалка, уход за животными, а также ежедневная разминка и тренировки методично стирали следы унижений с моего тела и, что важнее, из головы. В любую свободную минуту я либо выполнял упражнения, либо, сидя с закрытыми глазами, пропускал ци по малому кругу. Это занятие из разряда странных постепенно становилось привычным, почти механическим, как чистка зубов. Только вместо свежести во рту – лёгкая теплота в животе и притупление мышечной боли.

Старик не забывал давать мне советы, короткие, как удары ножом. Обычно это происходило вечером, когда он, уставившись в огонь очага, бросал фразу, будто в стену. - Малый круг - это лишь шаг. Собираешь воду в чашку. А потом что? Пить будешь? Нет. Поливать надо. - Поливать что? - спрашивал я, уже понимая, куда он клонит. - Всё. Мышцы, кости, связки, суставы. Корни дерева. Чтобы дерево росло, его не только сверху поливают. Идиоты. А потом, в другой раз, добавил, не глядя на меня: - Малый круг - как дорога вокруг своей избы. Узнал свою избу? Узнал. А чтобы в город дойти, нужна большая дорога. Через лес, через горы. Меридианы - это дороги. И они заросли. Их надо прочистить. Большой круг. Но для этого сначала дорогу найти надо. А потом пробить.

Его слова жгли мне мозг сильнее, чем горькая микстура жгла желудок. Что-то огромное и невероятное ждало в этом мире, и с каждым днём эта мысль из абстрактной становилась всё более навязчивой, реальной. Практически постоянно я крутил ци по малому кругу, даже занимаясь рутиной. Заметил интересное: тело стало быстрее реагировать и приспосабливаться. Там, где в прошлой жизни на развитие какой-нибудь мышечной группы уходил месяц упорных тренировок, здесь хватало четырёх-пяти дней. Суставы стали подвижнее, удары - чётче, выносливость росла, как на дрожжах. Не волшебство, конечно, но чертовски эффективный результат.

Я подготовил для себя жёсткий график. Быстрые отжимания до отказа, потом медленные, с концентрацией. Прыжки с хлопками за спиной, от которых звенело в ушах. Подтягивания на толстой ветке старой яблони во дворе - выходило пока штук десять, но я делал подходы. Выходы силой на две - получалось криво, но получалось. Разминка и растяжки утром и вечером. Всё это давало не просто физическую усталость, а странное чувство уверенности, будто постепенно собираешь разбитый пазл своего тела в новую, более прочную картинку.

Рыбалка тоже приносила своё, простое удовольствие. Только я разделил её с медитацией. Сначала ловил рыбу, пока ведро не наполнялось до краёв, а потом, убрав удочку подальше, садился медитировать. Тишина, журчание воды, ощущение выполненного долга - лучше условий для новичка, пожалуй, и не придумаешь.

Старик иногда возвращался с полным мешком, из которого доставал какие-то коренья, сушёные грибы или невзрачные, терпко пахнущие фрукты. Изучать их я пока не рвался - не до того. Горели другие мысли. Мысли о той самой «ци», которая из детской мечты о волшебстве превращалась в конкретный, осязаемый инструмент. Ей я и уделял всё свободное время, которого, впрочем, было не так уж много.

В голове у меня произошло чёткое разделение. Вспоминая своего, московского деда, я мысленно называл его «Дед». А местного, сурового ветерана с лицом из дуба, стал для себя называть «Старик». Однажды это слово сорвалось с языка вслух. Я получил смачный подзатыльник, от которого звенело в ушах минут пять. Старик даже не сказал ничего, просто ударил. Видимо, уважение к старшим здесь выражалось знакомыми мне, утилитарными способами. Я быстро сообразил: к старшим обращались уважительно - «старший», либо по полному имени. С равными - «брат», либо могли позволить себе сокращённое имя. А к младшим так и обращались - «младший», «эй, Бэй» - как звали, и всем было кому не лень. К должностным лицам обязательно делали приставку из его должности. Старосту, например, звали только «Староста». Также звали приставов, судей и посыльных. Простая и жёсткая иерархия, в которой я пока что занимал самую нижнюю ступеньку.

Я потихоньку изучал этот мир, как диверсант изучает чужой город. Ранним утром или поздним вечером, когда основная деревенская жизнь затихала, я прогуливался по улочкам Каменного Ручья, записывая в памяти расположение домов, изучал редкие вывески, пытался читать странные, витиеватые названия. Вообще, язык давался мне с трудом. Я мог понимать речь, ориентируясь на контекст и интонации, но читать… Читать я почти не мог. Иероглифы казались нагромождением чёрточек, не несущих никакого смысла. То ли прежний Бэй был туповат и не осилил грамоту, то ли моя память дала здесь основательный сбой. Нутро ничего не подсказывало. Но я впитывал всё, как губка. Каждый повторяющийся иероглиф на вывеске «лавки портного» или «торговца зерном» я пытался запомнить визуально, связать с местом. Деревня не была окружена частоколом - только простенький, чисто символический деревянный забор по периметру, да и тот в некоторых местах покосился. Каждый палисадник у дома имел плетёную из прутьев ограду, чисто для визуального разделения территории. Видимо, диких зверей здесь не слишком боялись. Чему удивляться, если каждый второй взрослый мужик - практик какой-никакой закалки? Кабан или волк для них, наверное, были не угрозой, а добычей.

Я методично исходил всё ближнее окружение. Исследовал речку и ручей, где набирали воду, нашёл все удобные подходы и мелкие броды. Обошёл саму деревню и её окрестности, отметив просеки, небольшие поляны и одинокое, кривое дерево на пригорке, которое могло служить отличным ориентиром. Места было не так уж много, мой «район» был компактным. Но я должен был знать каждую тропинку, каждый крупный камень, каждую рытвину, где можно было споткнуться, и каждую густую заросль кустов, где можно было на время скрыться от преследующей толпы. Опыт прошлой жизни учил: знание территории - половина победы, а часто и залог выживания.

Прошло три, может, четыре дня после нашей потасовки. Синяки, к моему изумлению, исчезли почти магическим образом, оставив после себя лишь лёгкую желтизну на коже, которая уходила с каждым часом. Я стал спокойнее, увереннее в своих ежедневных занятиях. И вот однажды, на привычной утренней рыбалке, я увидел знакомую тень. Нет, не мелких шакалов и не того бугая, что избивал меня. Это был второй брат - тот самый жилистый, с хищными глазами и постоянной усмешкой. Он шёл по противоположному берегу речушки, что-то насвистывая, явно никого не опасаясь.

Моя улыбка стала шире, а в глазах, наверное, блеснул тот самый азарт, который предшествует долгожданному реваншу. Удочка и вёдра остались в укромном месте под кустом. Я бесшумно пересёк речку по знакомым камням и пошёл навстречу.

- Интересно, - произнёс я громко, выходя на тропу прямо перед ним.

Парень вздрогнул, оглянулся с вопрошающим, слегка надменным видом, узнал меня, и его лицо исказила привычная гримаса презрения. - Тебе чего надо? Отвали.

- Ну, если «отвали»… - я не договорил.

Я не стал тратить время на разговоры. Сблизившись в два быстрых шага, я со всего размаху, почти как в футболе, ударил ногой по его опорной ноге, не выше колена, а по голени. Цель была не сломать, а выбить равновесие. Он ахнул, кувыркнулся через спину, но, надо отдать ему должное, мгновенно вскочил на ноги, зарычал от злости и кинулся в бой.

Но мы с ним не «сражались». Мы дрались. И в этом была разница. Он привык биться в паре или толпой, катался до этого с Те Джу, где важна была масса и напор. Один на один, да против кого-то, кто не лезет в лобовую, он, как я и предполагал, вывозил куда хуже. Это было заметно сразу. Каждый его размашистый удар был промахом. Я уклонялся, подныривал, уходил из зоны поражения короткими, шаркающими шажками, как меня учили на улице - экономично, без лишних телодвижений.

Свои удары я наносил чётко и прицельно, по болевым, «грязным» местам. В солнечное сплетение - старался выбить дыхалку сразу, чтобы лишить его сил. По коленям и локтям сбоку - не ломая, но выбивая суставы, делая их менее подвижными, болезненными. По бицепсам и икрам - тупыми, хлёсткими ударами, чтобы заблокировать мышцы. Периодически отбивал ногу, чтобы окончательно ограничить его манёвренность. Парень был сильным, жилистым, опытным в потасовках. Но ему не хватало именно техники, того самого «умного» боя. Его стойка была слишком широкой, что не давало ему быстро смещаться. А я порхал вокруг, как назойливая оса, и жалил, как скорпион. Не красиво, но эффективно.

Вскоре парень ушёл в глухую оборону, прикрываясь руками, но я раздёргивал его двойками - удар в блок, мгновенно второй, ниже или выше. Бил в противоход, когда он пытался атаковать. Не давал ему развернуться, постоянно обходя сбоку, сзади. Каждый мой удар, не особо сильный, но точный, впечатывался в его тело, вышибая стон, хрип, вынуждая отступать.

Это была даже не месть. Это была проверка. Насколько ловко я могу провести такой спарринг? Насколько технично двигается моё тело сейчас? Насколько оно меня слушается? Удары мои были сильными на мой взгляд, но явно недостаточными, чтобы быстро уложить такого крепкого парня. Видимо, разница в уровнях давала о себе знать - его ци, пусть и слабая, но всё же уплотняла тело лучше моей. Я попытался, не прекращая движения, мысленно запустить малый круг и «разлить» тепло по рукам, в ноги. После нескольких неудачных попыток стало получаться. И тело отозвалось! Движения стали чуть легче, удары - чуть жёстче, хлёстче. Я это ясно почувствовал. Значит, дело было именно в этом! Разница в уровнях была очевидна и фатальна. И мой первый настоящий шаг в этом мире должен был быть направлен не на оттачивание кулаков, а на рост этих самых внутренних уровней.

Из мыслей меня вывел разъярённый соперник. Видя, что пробить мою защиту не получается, он явно решил пойти на отчаянный шаг - рванулся вперёд, пытаясь схватить меня в захват и повалить, используя свой вес. Глупая затея. Я сделал подсечку, его нога запнулась о мою, и он тяжело рухнул лицом в мягкую, влажную землю у самой кромки воды. Резко перекувыркнулся в сторону и с низкого старта.. дал стрекоча… реально стартанул как на стометровке.

Догонять и добивать я его не стал. Не в правилах. Да и незачем - своё он получил сполна. Странно, что он не завопил, не пригрозил привести ещё кого-то. Но по его взгляду, полному бешенства и… чего-то вроде ошеломлённого уважения, я точно понял: ловить меня будут. Охота объявлена. Ну что ж. Если будут ловить меня, то и я буду ловить. Поодиночке.

Пора было со Стариком поговорить начистоту. Мне срочно нужно было перейти на следующий этап, и только он мог меня в этом научить. Как я уже понял, я ещё не прошёл полную закалку. Тело было крепким, мышцы - натренированными, но закалка костей, сухожилий, самых глубоких слоёв - это то, что отделяло меня от настоящих бойцов вроде того «быка». И меня ждал, судя по всему, самый неприятный этап.

Вечером Старик вернулся пораньше. Сидел на кухне и жарил рыбьи котлеты или лепешки. Излишки рыбы отправлялись сушиться на веревку над окном, так что занавеска у нас была ароматная.

Я подошёл, встал перед ним и, как видел у других, низко поклонился, сложив руки перед грудью. Потом поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза, стараясь не моргнуть. Встретил взгляд, полный привычного бесстрастия, в котором, однако, мелькнула искорка интереса.

- Лин Джань-Фен. Прошу, научите меня. Он не ответил, перевернул подрумяненные котлетки на другой бок. - Мне надо пройти третью закалку и перейти на следующий этап Концентрации Ци.

Старик отложил лопатку в сторону, вытер руки о холщовые штаны. - Закалка будет. Через две недели. Надеюсь, ты не получишь за это время новых синяков, которые помешают. - В его голосе звучал не вопрос, а констатация. Он знал, что драка была. Видимо, знал всё.

- Тогда прошу научить меня Большому Кругу. Сейчас.

Он пристально посмотрел на меня, оценивая. Потом кивнул, один раз, резко. - Завтра утром. Идём в лес. Готовься.

На следующее утро я, как обычно, натаскал воды, сделал короткую разминку, и мы молча отправились в лес, но не к реке, а вглубь, по едва заметной тропе. На этот раз Старик никуда не ушёл. Он привёл меня на небольшую, скрытую от глаз полянку, где среди камней бил маленький едва заметный, чистый родник. Место было какое-то… другое. Воздух казался плотнее, пахло не просто сыростью, а чем-то острым, живительным.

- Садись, - указал он на плоский камень. - Не так. Спина прямее. Ноги скрести, как учил. Руки на колени.

Я послушно сел, стараясь выпрямить спину в струну. Сердце билось чаще от ожидания.

- Начни с малого круга. Доведи до автоматизма. Я буду смотреть.

Я закрыл глаза, отогнав лишние мысли. Дыхание. Вдох - выдох. Поиск внутреннего тепла. Нашёл быстро - теперь это удавалось почти мгновенно. Повёл ци по знакомой траектории: вниз по позвоночнику, вперёд, вверх… Круг замкнулся. Ещё раз. И ещё. Тело постепенно расслабилось, вошло в ритм.

Потом я почувствовал, как его грубый палец с силой вдавился мне в точку у копчика. Больно, чётко. - Отсюда. Это начало Управляющего сосуда. Дорога по позвоночнику до самой макушки. Чувствуешь? Я кивнул, стараясь уловить мысленно эту линию. Палец двинулся вверх, по позвонкам, нажимая так, что я скривился. - Это твой столб. Главная дорога. Запомни. Потом его пальцы переместились на живот, ниже пупка. - Отсюда. Это начало Сосуда Зачатия. Дорога вверх по середине живота, через грудину, к подбородку. Потом она идёт внутри, к языку. Запомни. Он водил пальцами по моему телу, буквально вдавливая в сознание траектории этих невидимых «дорог». Болело. Но я стискивал зубы и запоминал. Точка между бровей. Точки на груди. Под коленями. На запястьях. Каждое прикосновение сопровождалось кратким, ёмким пояснением: «соединяется здесь», «ответвление к руке», «идет к ноге».

- Малый круг - это соединить Управляющий и Зачатый сосуды в кольцо через язык и точку между ног. Ты это делаешь. Большой круг - это запустить ци по всем главным меридианам. По всем двенадцати, если освоишься надо открыть еще десять дополнительных, но это можно и на концентрации Ци делать.. По рукам, по ногам, по груди, по спине. Чтобы энергия омывала всё тело, как кровь. Но меридианы заросли, как тропинки в заброшенном саду. Их надо прочистить. Сначала - найти. Потом - пробить. Сначала - тонкой струйкой. Потом - потоком. Понял?

- Понял, - выдавил я. Голова гудела от нового объёма информации.

- Сейчас будешь не пробивать, а искать. Гоняй ци по малому кругу. А я буду направлять. Расслабься и не сопротивляйся. Будет необычно.

Я снова углубился в медитацию. И тогда случилось нечто странное. Я почувствовал, как от точек, куда он тыкал пальцем, внутрь тела проникают тонкие, игольчатые струйки чужой, мощной, неумолимой ци. Они не были агрессивными. Они были… направляющими. Как фонарик в тёмном коридоре. Моя собственная, слабая ци, идущая по малому кругу, вдруг начала по этим «фонарикам» растекаться в стороны. Словно вода, натыкаясь на открытые шлюзы, потекла по новым, узким, едва ощутимым каналам. В руки. В ноги. В грудь. Ощущение было одновременно пугающим и потрясающим. Тело изнутри словно освещалось слабым, тёплым светом, прорисовывая карту самого себя. Это длилось недолго, может, минуту. Потом ощущения исчезли.

Я открыл глаза, весь в поту, дрожа от напряжения. - Вот, - хрипло сказал Старик, отходя и садясь на соседний камень. - Это карта. Запомни эти ощущения. Теперь твоя задача - каждый день, после малого круга, пытаться пускать ци по этим дорогам. Сначала хоть на пару цуней (пальцев). Потом дальше. Не спеши. Спешка порвёт каналы, и ты станешь калекой хуже меня. Когда прочистишь все двенадцать - придёшь ко мне. Тогда начнём настоящую закалку. А до тех пор - тренируй тело, гоняй ци и не лезь на рожон к тем, кто сильнее. Если, конечно, жизнь не дорога.

Он встал и, не оглядываясь, пошёл прочь, оставив меня одного на полянке с бьющим родником и с целым миром новых, головокружительных возможностей в голове.

Я сидел, пытаясь уловить остаточные ощущения в руках и ногах. Они были призрачными, но они были. Карта. Мне дали карту. Теперь нужно было проложить по ней дороги. Дороги к силе. Дороги к тому, чтобы больше никогда не лежать лицом в грязи, слушая чужой смех. Я глубоко вдохнул воздух, пахнущий хвоей и сыростью камней, и впервые за долгое время почувствовал не бессильную злость, а ясное, холодное, целеустремлённое нетерпение.

Учиться, говорили? Хорошо. Будем учиться. До седьмого пота. До хруста костей. До тех пор, пока моя ци не станет не ручейком, а полноводной рекой, способной снести с пути любого, кто встанет на моей дороге.

Глава 5. Деревенская качалка.

Начались тренировки для подготовки к закаливанию. Старик сказал – две недели. Ну, придётся постараться.

Каждое утро превращалось в сплошной калейдоскоп боли и преодоления. Тело, залатанное за ночь скудным сном и остатками ци, напоминало один сплошной, многослойный синяк. Бэй открывал глаза в темноте, лежал несколько секунд, прислушиваясь к этой симфонии страдания, а потом поднимался. Медленно, как старый пароход, скрипя каждым суставом. Ритуал начинался до рассвета.

Он выходил во двор, где воздух был острым и холодным, разминка и растяжка быстрая и интенсивная, чтоб прогнать дрему. Дальше бегом к ручью, до того, как появится очередь из деревенских. Два пустых ведра, коромысло на плечи – и бесшумный бег по спящей деревне. Умывался после первой партии, а последнюю партию воды их прохладного ручья выливал на себя.

Первые дни были адом. Он спотыкался в темноте на каждом корне, задыхался, ноги горели огнём, будто их натирали рашпилем. Пустое коромысло билось по плечам, казалось, выбивая душу. Но потом он приноровился. Научился встраивать ци в каждый шаг. Короткий выдох – и мысленный толчок энергии в стопы, будто отталкивался не мышцами, а внутренней пружиной. Бег стал не просто перемещением – он стал упражнением в концентрации. Каждый вдох был набором внешней ци, каждый выдох – распределением её по ногам для следующего толчка.

Набрав воду, он превращался в вьючное животное. Обратная дорога была испытанием иного порядка. Вода, тяжелая и живая, пыталась вырваться, плечи кричали от непривычной нагрузки, спина немела. Он учился. Учился распределять вес, гоняя тугую, непослушную струйку ци вдоль позвоночника, создавая жёсткий внутренний каркас. Он представлял, как его позвоночник становится стальным столбом, а плечи – крепкими кронштейнами. К концу первой недели он уже не бежал – он нёсся, почти не расплёскивая воду, а в груди бушевало дикое, первобытное удовлетворение от этого маленького, ежедневного преодоления.

Потом – домашние дела. Их никто делать не стал бы – это была его работа. Уборка навоза, смена подстилки, кормёжка скотины. Грязная, вонючая работа, но он делал её автоматически, а в это время его голова была занята другим. Он вспоминал вчерашние удары, прокручивал неудачные блоки, думал о том, как вложить в движение не только силу мышц, но и направленный поток ци. Старик появлялся редко в эти утренние часы – пропадал в лесу или занимался своими делами. Его присутствие ощущалось незримо, как давление атмосферы.

Дрова. Их тоже нужно было колоть. Но не так, как раньше. Старик вбил во двор толстый, гладкий шест, высотой чуть больше метра. - Будешь колоть стоя на нём, - заявил он, не оставляя пространства для вопросов. - Равновесие – основа основ. Упадёшь – начинаешь сначала.

Первые попытки были комичными и болезненными. Бэй взбирался на шест, ноги скользили, он летел вниз, роняя полено и топор. Синяки множились. Но упрямство было его второй натурой. «Где наши не пропадали», - мысленно бурчал он, снова и снова карабкаясь на эту дурацкую жердь. И постепенно стало получаться. Он находил точку баланса, замирал, чувствуя, как напрягаются мышцы корпуса, как дрожат бёдра. Затем, не теряя равновесия, наклонялся, поднимал полено и ставил его на торец на земле. Удар топором. Главное было – в момент удара не потерять концентрацию, не дрогнуть. Он учился разделять внимание: часть ума следила за балансом, другая – направляла ци в руки для мощного, точного удара. Цикл ци, который он теперь мог поддерживать почти непрерывно, помогал. Энергия текла по малому кругу, стабилизируя его, давая ту самую внутреннюю точку опоры. Уборка поленьев потом тоже была тренировкой – он таскал их гуськом, по пять-шесть штук за раз, снова и снова нагружая спину и ноги, заставляя ци работать на выносливость.

Завтрак был скудной наградой – миска жидкой похлёбки, в которой плавало пару жёстких кореньев. Еды хватало ровно на то, чтобы не упасть в голодный обморок, но не на то, чтобы почувствовать сытость.

А потом наступало время Мужэньчжуана.

Манекен приволокли ночью. Бэй проснулся от глухого стука и скрежета за стеной. Выглянул во двор – в лунном свете Старик и двое незнакомых мужиков вкапывали в землю тяжёлый деревянный столб с торчащими вкривь и вкось брусьями. Утром странная конструкция уже стояла посреди площадки, похожая на застывшего деревянного паука. Старик, заметив его взгляд, лишь хмыкнул. - Подарок. Будешь знакомиться.

Позже, после утренней рутины, он подвёл Бэя к манекену. - Это теперь твой лучший друг и злейший враг, - сказал Старик, похлопывая по деревянной «груди». - Придумаешь имя сам. Бей его. Учись, куда бить. Учись, куда не попадать. Учись чувствовать его ответ.

Первый удар кулаком в центральный столб отозвался тупой болью во всей руке, от костяшек до плеча. Манекен даже не дрогнул. Старик, наблюдавший с края, скривил губы в подобии усмешки. - Ты муху пугаешь? Или думаешь, он от вежливости упадёт? Удар идёт не телом, а духом. Он идёт от земли. Через ступню, колено, бедро, корпус, плечо. Весь вес, вся мощь – в одну точку. И ци. Без ци ты просто чешешь ему спину, олух.

Он подошёл, встал сзади, его грубые, мозолистые руки легли на плечи и поясницу Бэя. - Покажи замах. Бэй занёс руку. - Не-е-ет, - протянул Старик, и его голос стал терпеливым, как у человека, объясняющего простое ребёнку. - Не напрягай только тело. Чувствуешь, как тянет низ живота? Как напрягается опорная нога? Вот отсюда сила пойдёт. Это река. А теперь – ци. Зачерпни её из даньтяня, добавь в этот поток. Пусть течёт вместе с силой. В момент удара – выбрось всё в кулак. Не бей – рвись!

Бэй попробовал. Ци клубилась в животе, непослушная, вязкая. Он сосредоточился на ощущении в ноге, в корпусе, попытался представить, как энергия подхватывается этим движением, как становится его частью. Удар. Он вышел сбитым, неловким, но манекен наконец издал короткий, удовлетворяющий глухой стук, а отдача пошла ровнее, не застревая в суставах. Прогресс. - Ещё, - сказал Старик, отходя и садясь на завалинку. - Пока руки не отвалятся. И не забывай про ноги. Он же не только руками бить умеет.

Так и пошло. День за днём. Утро начиналось с водного бега и балансирования на шесте, а после завтрака Старик говорил одно: «Бей». И Бэй бил. Кулаками, ребром ладони, раскрытой ладонью, локтями, коленями, голенью, подъёмом стопы. Манекен был бездушным и беспощадным учителем. Он не атаковал сам, но его вращающиеся при ударах брусья-руки наносили жёсткие ответные удары, если Бэй не успевал уклониться или поставить блок. Синяки множились с катастрофической скоростью, наслаиваясь друг на друга. Через неделю его торс, спина и бёдра напоминали абстрактную, жутковатую географическую карту, выкрашенную во все оттенки синего, лилового, жёлтого и грязно-зелёного. Как-то раз, снимая потную, прилипшую к телу рубаху, он поймал себя на странной, почти весёлой мысли. «Железная рубашка… - всплыло из глубин памяти, обрывки старых книг или фильмов из прошлой жизни. - У монахов Шаолиня был такой стиль. Годами били себя палками, разбивали тело о камни и деревья, чтобы сделать его неуязвимым. Ну что ж. Посмотрите на меня, почтенные монахи. У меня, выходит, уже не рубашка, а полный доспех. Железные штаны, между прочим, в комплекте. И перчатки на подходе. Наверное, скоро и шлем появится, судя по тому, как я лбом в этот дубовый лоб тычусь».

Мысль была идиотской, но от неё стало как-то легче. Боль из врага и наказания превращалась в союзника, в показатель упорства, в чёрный юмор этой нелепой ситуации. Каждый новый синяк был кирпичиком в стене его будущей, нерушимой крепости.

Старик вмешивался редко, но метко. Он мог молча наблюдать полчаса, а потом одним резким движением скорректировать его стойку, надавив на определённую точку на спине или бедре, послав туда короткий, болезненный разряд чужой, грубой ци, заставляя мышцу сократиться правильно. Он мог неожиданно бросить под ноги камень или ком земли во время отработки уклонов, проверяя реакцию и способность сохранять концентрацию. Его помощь не была нежной. Она была безжалостной, суровой и эффективной – такой же, как и всё в этом мире.

Ци медленно, но, верно, крепла и становилась послушнее. Он научился собирать её в кулак или ладонь за мгновение до удара, создавая своеобразную «перчатку» или «набалдашник» из сконцентрированной энергии. Дерево под такими ударами начало не просто стонать – оно поскрипывало, трещало по волокнам, а на брусьях-руках появились первые вмятины и сколы. Он учился вкладывать ци в блок, делая предплечья и голени на мгновение твёрже того дерева, которое они встречали. Это отнимало много сил, его быстро выматывало, но с каждым днем он мог делать чуть больше, чуть дольше.

Обед был скупой переменой в этом аду. Чаще всего – та же похлёбка, но погуще, иногда с лепёшкой из грубой муки. Иногда Старик приносил рыбу – сам ловил на удочку по-стариковски терпеливо. А несколько раз, когда в деревне устраивали облаву на слабого дух-зверя, в похлёбке появлялись крошки тёмного, волокнистого мяса. Оно было жёстким и странным на вкус, но после него по телу разливалось глубокое, не похожее на ци тепло, которое, казалось, проникало в самые кости.

После обеда наступало время для Большого Круга. Старик настаивал на строгом отдыхе: «Пища должна стать частью тела, а не биться в желудке, как пойманная птица». Бэй уходил в тень, садился в позу лотоса и погружался в себя. Малый круг шёл уже почти на автомате, фоном. Основные усилия были направлены на те двенадцать главных меридианов, пути которых Старик когда-то «прорисовал» на его теле. Ци едва струилась по ним, встречая невидимые засоры и преграды. Для десяти «чудесных» или «особых» меридианов у него не было ни сил, ни знаний – да и Старик о них не упоминал. «Сначала большую дорогу прочисти, - ворчал старик. - Про особые потом подумаем, если до того времени доживёшь».

Но самыми изматывающими, после мужэньчжуана, стали занятия со шестом. Не с тем, на котором стояли, а с длинным, упругим шестом из бамбука, который Старик однажды принёс и бросил к его ногам. - Драться будешь не только кулаками, - заявил он. - войну нужно оружие, оно его продолжение. Шест – оружие простое и мудрое. Дальность, рычаг, инерция. Понял? - Не особо, - честно признался Бэй. - Вот и буду вбивать понимание, - усмехнулся Старик, и в его усмешке не было ничего доброго.

Он не учил его замысловатым техникам или вращениям. Его метод был прост и болезнен. Он брал другой шест и атаковал. Старик не бил, а лишь обозначал удары, но легче не становилось, ведь после изучаемых приёмов были толчки, уклоны и блоки. От чего Бэя кидало на землю как мешок с соломой.

- Защищайся! Палкой, а не рёбрами! – гремел его голос. Бэй пытался подставлять свой шест, но Старик легко сбивал его, находил брешь и наказывал за нерасторопность. - Чувствуй шест! Он не палка, он продолжение твоей руки! Ци в кисти, в предплечье! Сделай его крепким!

Бэй скрипел зубами, собирал ци укрепляя кисти. Шест в его руках оставался просто куском бамбука. Старик отбивал его, а затем, все повторялось снова.

Тренировки с шестом становились чуть менее односторонними. Бэй учился не просто держать его, а «слышать» через него, передавать инерцию, короткими тычками останавливать атаки Старика, который теперь брал дубовую палку потолще. Его по-прежнему бросали на землю, но уже реже. И каждый такой бросок был уроком: уроком равновесия, урокам падения, уроком того, как подняться быстрее.

Вечером старик заваривал чай. Густой, тягучий, как кисель. Он был кислым. В пили лимонный сок? А я каждый вечер. Энергия разливалась успокоением. Вечер проходил в очередной медитации. Порой медитация была мгновением, когда Бэй закрывал глаза для концентрации и тут же открывал их, потому что наступало утро.

Однажды, после особенно долгой и изматывающей серии ударов по манекену и шестовой рубки, когда руки не слушались, а в глазах плавали тёмные круги, Старик подошёл и положил тяжёлую ладонь ему на плечо. - Хватит на сегодня. Завтра не тренируйся. Завтра начнём последнее. Будем закалять то, что под этой твоей… кожей. Кости. Основа основ.

На следующий день утром не было ни бега, ни мужэньчжуана. Была только длительная, сосредоточенная медитация. Старик следил, чтобы ци в даньтяне была спокойной, плотной и готовой. Сам он куда-то исчез. Вернулся только к вечеру, его лицо было усталым, но собранным, решительным. За ним на скрипучей телеге привезли два огромных, почерневших от времени и копоти чугунных чана. - Нашёл в старом, на складе на краю деревни, - отрывисто пояснил он, когда телега уехала. - Там ещё всякий хлам, но это годится. Таскай.

Котлы были не просто тяжёлыми. Они были воплощением самой идеи тяжести. Вместе, с пыхтением и скрежетом, они едва вкатили их на двор. Один установили над заранее выкопанной глубокой ямой, где тут же начали складывать костёр из сухих, смолистых поленьев. Второй вкопали в неглубокий, но широкий котлован, обложили его десятками гладких, холодных камней, принесённых из ручья, и засыпали землёй, которую присыпали и накрыли соломой. - Воду, - скомандовал Старик, и его голос звучал так, будто отдавал приказ перед решающим сражением.

Когда котлы были наполнены, Старик вынес два маленьких, тщательно завязанных холщовых мешочка. Развязывал он их с непривычной, почти бережной аккуратностью. В один заглянул Бэй – там лежали алые, шипастые соцветия, напоминающие маленькие огненные ёжики, и сморщенные, зловещие стручки, от которых в воздухе сразу запахло едкой, режущей глаза и горло горечью. - Огненный репей и адский перец, - пояснил Старик, и в его глазах мелькнула тень сожаления, быстро погашенная железной волей. - Всё, что смог найти для этого.

Второй мешочек содержал серебристые листья, будто припорошенные утренним инеем, и скрюченные, сизые корешки, напоминающие когти спящего хищника. - Морозная мята и ледяной коготь. Растут в глухих местах.

Он высыпал первые травы в котёл над разгорающимся костром, вторые – в котёл, укутанный камнями и землёй. Потом раздул огонь до яростного, жаркого пламени. Вода в первом котле скоро закипела, окрасившись в ядовито-багровый, почти чёрный цвет. Пар от неё был едким, едва ли не ядовитым, он щипал глаза и заставлял кашлять. Над вторым котлом уже вилась холодная, тяжёлая дымка, и по его краям начала нарастать тонкая, но прочная корочка льда.

Бэй смотрел на это приготовление к пытке, и вдруг в памяти, как яркая вспышка, возник образ. Не отсюда. Из далёкого, тёплого, почти стёршегося прошлого. Сказка. Русская сказка. «Конёк-Горбунок». Там дурачка-Ивана, чтобы сделать молодцом, тоже заставляли нырять в два котла – в кипящий и в ледяной. Смешная, нелепая, детская сказка с чудесным превращением. И вот он стоит перед воплощённой в жуткой реальности сказкой, только здесь не будет чудесного преображения по мановению волшебной силы. Здесь будет только его воля, его ци и адская боль. От сказки не пахло даже дымом – пахло жжёными, дорогими травами и безысходностью. - В ледяном, - сказал Бэй вдруг, глядя на намерзающую кромку. Голос его звучал спокойно, почти отстранённо. - Воду… чтобы она не замёрзла в сплошной лёд, а оставалась ледяной жидкостью, её нужно посолить. Очень сильно посолить.

Старик повернул к нему голову. Его взгляд, всегда острый, стал пронзительным, изучающим, будто он впервые видел этого парня перед собой. - Откуда знаешь? – спросил он, и в его тоне не было привычной насмешки, было настоящее недоумение. Бэй лишь пожал плечами, глядя на свои руки, на вечные ссадины и мозоли. - Не знаю. Просто… пришло в голову. Кажется, что так правильно. Старик молчал несколько долгих секунд, его лицо было непроницаемо. Потом он коротко кивнул. - Разумно. Если выдержишь. Всю соль, что есть в доме – туда.

Они высыпали в ледяной котёл их небогатый, но драгоценный запас соли – целый большой мешочек крупных серых кристаллов. Лёд по краям также парил, вода стала мутной, маслянистой и невероятно, до костей пронизывающей, студёной. - Раздевайся, - приказал Старик. Его голос был низким, ровным и не допускающим ни тени возражений. - Сначала в кипяток. Будешь сидеть, пока не сваришься заживо. Ци гони не по меридианам, не наружу – а внутрь. В самые кости. Прожигай их этим внешним огнём, впитывай жар в костную ткань. Потом – сразу в лёд. Сжимай. Сдавливай изнутри ци, чтобы сталь внутри закалилась, стала прочнее. Понимаешь, что от тебя требуется?

Бэй кивнул. Сердце билось где-то в горле, часто-часто, но это был не страх. Это был холодный, чистый азарт, предвкушение последнего, решающего рубежа. Он скинул свою рваную одежду, подошёл к краю кипящего котла. Волна жара, смешанного с едким паром, опалила лицо, заставила зажмуриться. Он глубоко, до боли в лёгких, вдохнул, собрал в нижнем даньтяне всю свою ци, всю накопленную за две недели упорного труда плотную, горячую силу, и шагнул в кипяток.

Первое ощущение было не болью. Это был шок. Абсолютный, всесокрушающий удар по каждой клетке, по каждому нерву. Ощущение, будто тебя мгновенно обернули в раскалённую металлическую сетку. А потом, с запозданием в долю секунды, пришла боль. Белая, чистая, без примесей, всепоглощающая. Казалось, что кожа сейчас лопнет и сойдёт чулком, а мясо отделится от костей, сварившись в этом бульоне. Он заглушил крик, стиснул зубы до хруста и, не дав себе опомниться, погрузился с головой.

И тут же, сквозь этот кромешный ад, начал работать. Вопреки каждому животному инстинкту, который вопил, требовал выпрыгнуть, спастись, он собрал волю в тугой комок и начал гнать ци. Не по знакомым меридианам, а прямо внутрь, в твёрдую, глухую основу своего существа. В тазовые кости, в позвонки, в рёбра, в длинные кости рук и ног. Он представлял, как его ци – раскалённая, густая, как расплавленный металл – впитывает в себя внешний, адский жар и пропитывает костную ткань, прожигая её, расширяя мельчайшие поры, выжигая всякую хрупкость, всякую слабость.

Боль не уходила. Она стала средой, атмосферой, в которой он существовал. Он дышал сквозь неё, короткими, хриплыми, обжигающими лёгкие вздохами. Минута в кипятке ощущалась вечностью. Сознание начало плыть, отрываться от тела, пытаясь сбежать от невыносимого. И тогда сильная, железная рука схватила его за волосы и грубо, резко выдернула на воздух. - Хватит. Теперь в лёд. Быстрее, не остывай! – прорычал голос Старика прямо над ухом. Его лицо, увиденное мельком, было напряжённым, на лбу и висках выступил пот, но глаза горели сосредоточенным, неумолимым огнём.

Воздух ударил в обожжённую, невероятно чувствительную кожу ледяными лезвиями. Это была новая пытка. Бэй, шатаясь, почти падая, перешёл ко второму котлу и, не раздумывая, рухнул в ледяную, солёную воду.

Контраст был чудовищным, нечеловеческим. Если в кипятке было ощущение распада, растворения, то здесь наступило чувство абсолютного, мгновенного и беспощадного сжатия. Холод, в тысячу раз более острый от контраста, впивался тысячами ледяных игл, добираясь до самых костей, которые только что пылали внутренним адом. Судорога свела всё тело, от пальцев ног до мышц челюсти. Зубы выбивали бешеную, неконтролируемую дробь. Боль сменила цвет с ослепительно-белого на синий, пронзительный, сковывающий душу. Ошпаренную кожу щипало, хотелось ее содрать. Видимо старик предвидел, но решил проверить мою решимость. Соль въедалась в кожу обмораживая ее.

И снова – ци. Теперь задача была обратной. Кости, расширенные, «распаренные» жаром, нужно было сжать, уплотнить, закалить, как кузнец закаляет клинок, окуная его из горна в воду. Он собрал остатки воли, пробивающиеся сквозь ледяной ошпаривающий разум, и начал с огромной силой сжимать энергию внутри костей, сдавливая их изнутри, кристаллизуя структуру. Лёд снаружи и ледяное, сокрушительное давление ци внутри. Казалось, вот-вот кости не выдержат, треснут, рассыплются.

Он не знал, сколько прошло времени. Минута? Десять? Полчаса? Время потеряло всякий смысл, распалось на отдельные кванты страдания. Боль достигла некоего плато, превратившись в ровный, невыносимый, всезаполняющий гул. И тогда, сквозь этот гул, он почувствовал первый треск. Не громкий. Внутренний. Глухой, словно из глубины земли, щелчок где-то в области поясницы. Это был не звук перелома. Это был звук изменения. Структура кости поддавалась, перестраивалась под чудовищным напряжением, уплотнялась, становясь иной.

Старик, стоявший на коленях у котла и не сводивший с него глаз, заметил это по малейшему изменению в его лице. - Держись! – прохрипел он, и его голос был полон не приказа, а азарта, схожего с азартом Бэя. – Это оно! Меняются! Держись, ещё!

Бэй не мог ответить. Он мог только терпеть и гнать, гнать ци, сжимая внутреннюю сталь. Треск повторился – в рёбрах, потом в ключице, в крупных костях бёдер. Точно так же, как в той дурацкой сказке, где глупый царь после котлов становился молодцом, его собственные кости проходили через адскую, реальную переплавку. И в этом был чёрный, сюрреалистичный юмор, который помогал не сломаться.

Через неопределённо долгое время, когда сознание уже начало гаснуть, уплывать в тёмную, холодную пустоту, Старик сунул ему между стиснутых зубов маленькую, твёрдую пилюлю. - Глотай! Для закалки духа и плоти! Дешёвая, низшего сорта, но сейчас – сгодится! Держит разум в теле, не даёт душе улететь!

Пилюля была горькой, спрессованной составной обжаренной травой. Он с трудом проглотил её, и через несколько мгновений по телу, сквозь ледяную воду и жгучую боль, разлилось странное, отстранённое, глухое тепло. Оно не снимало боли. Оно будто подкладывало под его дух, под его «я», прочную каменную плиту, не давая провалиться в небытие, удержать тонкую нить сознания. Теперь он мог сосредоточиться только на ци, только на внутренней работе, отгородившись толстой стеной от кошмара, творящегося с его плотью.

Процесс продолжался. Он потерял счёт переходам. Старик то вытаскивал его из кипятка, когда кожа начинала белеть и слезать лоскутами, то заставлял снова нырять в ледяной ад, когда губы синели, а дыхание становилось прерывистым, хриплым. Всё это время Бэй был сконцентрирован на одном: гнать ци внутрь костей, заставлять их впитывать жар, расширяться, а потом сжиматься от холода, кристаллизуясь. Он стал печью и горном, заготовкой и кузнецом одновременно.

И наконец, в один из моментов, когда его вытащили из ледяного котла, он не упал. Он стоял на коленях, обливался ледяной водой, и всё его тело издавало тихий, многослойный, непрерывный гул – как будто трансформатор, который долго не использовали. Кожа представляла собой жуткое, неописуемое полотно: багровые, вздувшиеся ожоги соседствовали с синими, мраморными разводами обморожения, а сквозь это проступали жёлтые и зелёные пятна старых, не успевших сойти синяков. Но внутри была пустота. Тяжёлая, прочная, звонкая, как пустота внутри колокола, пустота. Он медленно, с тем же лёгким хрустом, сжал кулак. Суставы ответили не болью, а глухим, уверенным, властным щелчком, полным скрытой, сконцентрированной силы.

Он поднял голову. Глаза были мутными, но взгляд – острым. Старик стоял перед ним. В его всегда бесстрастных, как у старого орла, глазах горел отблеск догорающего костра – или это было что-то другое? Нечто глубокое, похожее на суровое, неприкрытое уважение. - Встань, - сказал Старик, и это был не приказ, а констатация.

Бэй встал. Движение было новым, непривычным, но не скованным. Будто его кости теперь были выкованы не из хрупкого биоматериала, а из упругой, идеально закалённой пружинной стали. Он сделал шаг – и почувствовал, как вес тела распределяется иначе, твёрже, увереннее, как будто он стал ближе к земле, стал её частью.

Старик молча подошёл вплотную. Без всякого предупреждения, коротко и жёстко ударил его согнутыми костяшками пальцев в грудь, прямо в грудную кость. Удар был чувствительным, но глухим, будто били не по живому человеку, а по дубовому столбу, обтянутому жёсткой кожей. Боль была поверхностной, быстротечной. Ничего не сломалось. Ничего даже не дрогнуло по-настоящему. - Третья ступень Закалки Тела, - произнёс Старик, и его низкий, хриплый голос впервые за всё время звучал с неприкрытой, суровой, почти отцовской гордостью. - Кости. Основа положена. Каркас готов. Теперь ты не сломаешься от первого же сильного удара. Теперь твоё тело – не просто мешок с костями и мясом. Это сосуд. Прочный, закалённый сосуд. Осталось самое сложное – наполнить его силой. Настоящей силой.

Бэй стоял, глядя на свои руки, на это тело, которое прошло через ад, сотканный из синяков, кипящего снадобья и ледяной стужи, и вышло из него иным. Оно болело, оно было изувечено снаружи, но внутри оно звенело новой, незнакомой прочностью. Он больше не просто носил «железную рубашку» из синяков, как шутливый доспех. Он сам стал этой рубашкой. Выковал себя в ней. И впервые за всё время, проведённое в этом жестоком, странном мире, сквозь всю накопленную боль и изнеможение, в самой глубине его духа вспыхнуло и разгорелось не просто грубое, животное упрямство. Вспыхнуло холодное, ясное, неоспоримое пламя уверенности. Он закалил не только кости. Он закалил ту самую искру воли, которую Старик с первого дня разглядел в его глазах. Теперь эту искру нельзя было погасить ни болью, ни страхом, ни этой бескрайней, враждебной пустотой нового мира. Она горела. И отныне это пламя было его единственным и самым главным оружием. Мир померк.

Глава 6. Синяков меньше, врагов больше.

Жизнь снова потекла размеренной чередой, если размеренностью можно было назвать ежедневный ад физических и духовных испытаний. После той адской закалки в котлах тело изменилось. Кости действительно стали прочнее. Прошло уже около 2х месяце нахождения в этом теле, а прогресс был основательным. Прежний бей занимался лет с 12, как и многие кто начинает свой путь, но за пару лет так и не продвинулся.

Занятия продолжались в прежнем режиме, только теперь Старик давал послабление в одном - разрешил иногда вырываться в лес для сбора ягод и грибов. Запас провизии, таял на глазах, приходилось искать добавку.

Сами занятия тоже менялись, бегать за водой не было острой необходимости и труда. Это было ежедневной обязанностью и уже использовалось для разминки. Ведра были не большими, ручей относительно близко. А бег был отличной способом активировать организм.

Бэй уходил далеко, за поваленные бурей деревья, в чащобы, куда обычные деревенские редко выбирались. Иногда находил полянки с кисловатыми ягодами, похожими на клюкву, или грибы, растущие у старых пней. Но главным «уловом» были дрова. Старик разрешал рубить только сухостой и ветровальные деревья. Очищенные от сучьев поленья приходилось таскать на себе, протирая плечи и спину сквозь колючие кусты и цепкие ветки.

«Ну что ж, - думал Бэй, в очередной раз взваливая на плечи связку дров. - Ещё одна тренировка на выносливость. В качалке бы так не позанимался.» Вооюще отношения ко всем занятим и делам стали восприниматься как тренировка. Тренировка тела, тренировка воли, тренировка Ци.

Тело действительно становилось крепче. Малый круг ци теперь циркулировал почти автоматически, даже во сне, перейдя в подсознание. Основное внимание Бэй уделял Большому кругу. Едва заметный ручеёк пробивал себе путь по двенадцати главным меридианам и тек уже не тонкой струйкой, а маленьким, но устойчивым арыком. Движение энергии было тугим, будто каналы постоянно расширялись, а микротрещины от напряжения затягивались, оставляя после себя упругие, прочные стенки.

- Так и должно быть, - говорил Старик, наблюдая за его медитацией однажды вечером. - Можно усилить процесс в разы, но нужны специальные травы и зелья. Отвары, пилюли... - А у нас их нет? - спросил Бэй, уже зная ответ. - Нет. Да и некоторые ингредиенты в нашей глуши не растут. Приходится всё делать по старинке. - Старик хмыкнул. - Но есть в этом плюс. Постепенно расширяя и укрепляя каналы естественным путём, ты делаешь их прочнее. Не как у тех, кто с детства на пилюлях сидит - у них каналы широкие, но хрупкие, как натянутся кишка. А твои... твои будут как стальные жилы.

Местная шпана периодически заявлялась - то у речки покажутся, то на окраине леса замаячат. Но Бэй не сталкивался с ними в лоб. Он технично отступал, сливаясь с лесом, выжидая момент и ища возможности для справедливого боя один на один. Не из страха. Из тактики. Драться против толпы - глупость, которую он уже однажды прочувствовал на своих рёбрах и печени.

Прошло недели две с тех пор, как он прошёл закалку в котлах. Манекен-мужэньчжуан стоял во дворе, и Бэй продолжал отрабатывать удары, теперь уже с новой силой - костяшки не раскалывались от ударов о дерево, а оставляли на нём следы. Занятия со Стариком стали реже - тот израсходовал весь запас редких трав на ту самую закалку и теперь часто уходил «на заработки». Чем занимался бывший вояка в окрестностях нищей деревни, Бэй мог только догадываться. Наверняка учил кого-то или выполнял какую-то чёрную работу. Может, даже сторожил что-то. Вопросов не задавал - знал, что ответа не получит.

Тот день начался как обычно. Утренний бег с вёдрами, балансирование на шесте, рубка дров. После скудного завтрака Бэй отправился в лес - нужно было найти новые заросли ягод, старые уже обобрали дочиста.

Шёл он неспеша, поглядывая по сторонам, вдыхая воздух, пахнущий хвоей и влажной землёй. Лес был тихим, только птицы перекликались да ветер шумел в кронах. Он углубился дальше обычного, за линию старых, полуразрушенных охотничьих ловушек. И вот, за очередным поворотом тропы, увидел поляну, сплошь усыпанную сизыми ягодами. Обрадовался - сегодня будет добавка к ужину.

Только наклонился, чтобы сорвать первую горсть, как услышал за спиной шорох. Нутро окутала тревога.

Он медленно выпрямился, не оборачиваясь, продолжая срывать ягоды. Руки действовали спокойно, но внутри всё насторожилось. Уши уловили ещё два шороха - справа и слева. Окружают. Значит за мной следили от самой деревни и караулили намерено.

- О, смотрите-ка, кто у нас тут ягодки собирает! - раздался знакомый голос.

Бэй обернулся. На поляну вышли трое. Тот самый худой, с вечной усмешкой, которого он уже бил у речки. И двое старших - те самые братья, что вместе с «быком» избивали меня и Те Джу. Сами бы они не догадались зайти в лес так далеко, видимо им кто-то подсказал что если я избегаю встреч, то встречу надо сделать неизбежной.

- Деревенщина, - сказал старший из братьев, тот, что повыше. Его лицо было каменным, глаза смотрели свысока. - Ну вот мы и встретились. Оказывается, ты ещё и ягоды воровать умеешь.

Ну что за глупые создания… Деревенщина называет деревенщину деревенщиной. Такую иронию я встречаю тут не в первый раз. Было предположение что для них это было оскорблением и слышали они его в свой адрес. Для меня эти слова были столь безобидны, потому что знакомить их с тем пятитомным собранием Русского мата я не хотел.

- Это общие угодья, - спокойно ответил Бэй, бросая ягоды в берестяной кузовок. - Ничьи. - Для таких, как ты - они наши, - вступил второй брат, жилистый, с хищными глазами. - Ты что, забыл, как тебя в грязь втаптывали? Надо напомнить.

Бэй оценил обстановку. Трое. Один худой - несерьёзно, но может помешать. Двое старших - крепкие, приходилось сталкиваться, но нельзя назвать их не пробиваемыми. Проблема в том, что их больше и они привыкли действовать сообща.

- Напоминать можно долго, - сказал я, ставя кузовок на землю. - Доказательства имеются? Грамота от Императора, например?

Внутри у Бэя закипало. - ци, перемешанное с адреналином. Упускать инициативу не хотелось, а драки тут не избежать.

-Императора? – удивились парни. Это вызвало разрыв в их привычном мире, где они, а где Император. Легкий ступор не позволил им осознать приближение того, за кем они так упорно охотились.

Бэй раскручивая свою энергию спокойно подошел к троице с удивленными и занятыми необычной мозговой деятельностью лицами. А эти лица хотелось сделать чуть более осознанными и разукрашенным.

Поэтому первый удар был направлен самому крупному. Правая рука со всей силы врезалась в челюсть. Самые крупные по привычке стояли в центре, и этот был не исключением.

Бам! Его голова мотнулась в сторону, тут же перешаг и бэкфист второму.

Бам! Его зубы склацали от удара. Отскок.

Они опомнились и рванули одновременно - преимущество было упущена, но свора начала действовать.

«Трое… - мозг Бэя, отточенный улицей, прочертил цифру. - Я вижу троих. Где четвёртый?»

Мысль мелькнула и впилась, как заноза под ноготь. Тогда, в московской подворотне, он тоже не заметил одного, притаившегося в тени. И тот ударил в спину. С тех пор Бэй ждал подвоха. Всегда.

Худой оставшийся спереди, хищно изогнувшись, ушёл влево, явно намереваясь зайти с тыла. Братья же ринулись прямо - переводя полученный аргумент в оценку сил и им это не нравилось.

- Дави его! обходи! - рявкнул старший, его голос был напряженным и гневным.

Бэй не отступил назад. Он сделал короткий, резкий шаг по диагонали, сбивая геометрию их атаки. Мощный удар старшего брата, прошёл в сантиметре от его плеча. В тот же миг Бэй, словно волчок, провернулся на опорной ноге и всадил пятку в бедро худого. Обойти себя давать было нельзя. Сбить темп и очертить безопасную зону.

- А-аргх! Ты, сука! - взвизгнул тот, отскакивая и хватаясь за ногу.

- Не визжи бей его! - огрызнулся младший брат, уже оказавшийся в мертвой зоне. Его кулак, метнулся в голову.

Бэй встретил удар не блоком, а контратакой - коротким, жёстким прямым в горло. Младший брат инстинктивно дёрнул голову, прикрылся, и его атака рассыпалась.

И тут, будто из-под земли, возник старший. Его удар шёл в грудь - не быстрый, но неотвратимый, будто движущаяся стена. Уворачиваться было поздно. Бэй подставил предплечье, влив в кость и мышцы весь сгусток ци, какой смог мгновенно собрать.

ТУУМ!

Удар обрушился со сокрушающей тяжестью. Предплечье онемело до локтя, боль жгучей иглой вонзилась в плечо, заставив зубы сцепиться. Но закаленные кости спокойно держали такие удары. Он не отлетел, лишь отступил на шаг, втоптав каблук в землю.

- Крепкая тварь… - прошипел старший, и в его голосе впервые пробилась досада.

«Крепкий - да, - холодно констатировал сам себе Бэй. - Быстрый? Пока нет. Но умный - уже сейчас.»

Он не дал им опомниться. Он стал вихрем, ломающим их строй. Не ждал атаки - рубил углы, бил первым. Резкая подсечка - старший споткнулся, едва удержав равновесие. Мгновенный перевод руки, удар локтем в скулу младшему - тот хлюпнул носом, отшатнулся, заливаясь кровью. Не давая тому прийти в себя - короткий, как выстрел, тычок в солнечное сплетение. Воздух со свистом вырвался из лёгких брата.

Он бил правильно. Экономно. Каждый его удар был отработан - он знал, куда ставит ногу, куда переносит вес, когда сжать ци в кулаке, а когда отпустить её потоком по руке, смягчая отдачу.

Но их было трое. И они перестали думать, что на их стороне сила, сейчас они жаждали поквитаться.

Худой, отойдя от боли в бедре, снова пополз, как тень. Бэй почувствовал движение за спиной мурашками по коже. Он резко присел, почти на корточки.

Свистящий удар худого прошёл над самой его головой.

- Держи его, падла! Хватай! - заорал тот, теряя равновесие.

Старший брат, воспользовавшись долей секунды, когда Бэй был в низкой стойке, ударил снизу, вложив в удар всю мощь корпуса и тугой сгусток своей ци. Бэй успел рвануться в сторону - удар лишь опалил воздух у его груди. Но тут же, будто из пустоты, возникла нога младшего брата. Бэй подставил предплечье.

Тук!

- Кха! - вырвалось у него само. Воздух сжался в лёгких. Удар таки прошел, пусть и не в полную силу.

Их тактика стала ясна, как грязный лёд. Они давили не силой одного удара, а их бесконечной, безостановочной очередностью. Один-второй-третий. Паузы, столь нужные, чтобы перевести дух и перераспределить ци, исчезли. Бэй отбивался, но его дыхание начало срываться на хрип. Ци, которую он гнал по телу, становилась грубой, непослушной, тратилась впустую.

Били ногами - он смещался и бил в ответ: ногой в колено, рукой в бедро, сбивая прыть. На удары руками - контратаковал жёстче: нырок под замах - и тут же в солнечное сплетение; отклонение от прямого - и размашистый хук в челюсть. Дыхание стало тяжёлым, в висках застучало. Не было гонга, возвещающего конец раунда, но постоянное, яростное махание кулаками, с вложением в каждый удар, выматывало куда быстрее. А нужно было ещё и ци контролировать - эту капризную, невидимую мышцу.

Движения замедлялись. Но и лица братьев теперь были разукрашены картой его гнева: у одного губа распухла и разорвана, у второго из носа струилась алая дорожка, над глазом вздувался багровый бугорок. Мелкий, худой, теперь держался на почтительной дистанции, но этого хватало. Его удары, несильные сами по себе, в общей какофонии боя стали тем самым лишним грузом, что тянет на дно. Их приходилось принимать телом. Благо, в горячке драки боль от них почти не чувствовалась, но усталость накапливалась.

Он стал пропускать. Удар в плечо - отдача в шею. Удар в грудь - клокотание под рёбрами. Боковые по рёбрам - каждый вдох давался с трудом. Блоки отбивали руки и плечи, оставляя их тяжёлыми и ватными. Пару раз он, по старой дворовой привычке, встретил летящий кулак лбом. В подворотне от такого удара оппонент отправлялся в травмпункт с переломом пястных костей. Здесь же в голову прилетела наковальня, а они, лишь поморщившись, били снова. Размен оказался невыгодным. От этих дешёвых, пацанских выкрутасов пришлось отказаться.

И тут худой, метнувшись в сторону, вдруг отскочил к опушке.

- Сейчас… Сейчас я тебе, ублюдок! - прошипел он, и в его голосе была липкая, подлая радость.

Бэй заметил движение, но было уже поздно. Худой наклонился, подхватил с земли длинную, сухую, похожую на копьё ветку. Резко ударил ею о колено. Дерево хрустнуло. В его руках остался длинный, неровный, с острым сколом на конце шест.

- Ха! - оскалился он, обнажив жёлтые зубы. - А так? Нравится?

Шест метнулся вперёд. Быстро. Подло. Не в корпус - в колено.

Бэй дёрнул ногу, но острый конец всё равно чиркнул по голени, прочертив по коже огненную полосу. Боль вспыхнула, острая и унизительная.

- По ногам бей! Не давай двигаться! - скомандовал старший, и его взгляд стал холодным и деловым.

Он сам отступил на шаг, окинул взглядом землю и побежал поднимать другой обломок - не ветку, а толстый, корявый сук, тяжёлый, как дубина. В его натруженной, жилистой руке это была уже не палка. Это была бита. Оружие для ломания костей.

Вот теперь всё стало по-настоящему. Игра в честный бой кончилась, хотя она даже не начиналась.

Шест худого превратился в жалящее, колющее оружие. Он не размахивал им - тыкал, как копьём, в бёдра, в поясницу, в коленные чашечки, выбивая почву из-под ног. Старший брат работал своей дубиной с чудовищной, методичной силой. Размашистые удары сверху, сбоку, вкладывая в каждый вес всего тела и плотный, утяжеляющий сгусток ци. Каждый такой удар мог раскроить череп, сломать ключицу, раздробить ребро.

Адреналин бил в голову, проясняя сознание до ледяной ясности. От ударов приходилось уклоняться, а окруженным делать это было такое себе занятие. Бэй выбил шест у худого резкого пинка, не дав тому опомниться, врезал ему кулаком в лицо. Худой взвыл, отлетел, катаясь по земле. Но плата за эту маленькую победу пришла мгновенно.

Дубина старшего брата, описав короткую дугу, пробила по спине, чуть левее позвоночника.

Мир взорвался белой вспышкой. Боль, тупая и всесокрушающая, разлилась по всему телу. Его отбросило, он перекувыркнулся через плечо, едва успевая встать на ноги, снова отскакивая от смыкающегося кольца.

- Вяжи его! Бери! - Вали на землю!

Если упаду сейчас - всё. В этом лесу, вдали от деревни, его не найдут. Или найдут слишком поздно. Эта мысль не была страхом. Она была констатацией.

И тогда из самой глубины, из того самого места, где копилась злоба на старый удар в спину, на подворотню, на всю эту нелепую, жестокую судьбу, вырвалась ярость. Не кричащая. Глубокая, густая, как расплавленный металл. Злость за то, что привязались, как псы. За то, что лезут втроём, считая это справедливым. За ту самую, старую, московскую подлость, которая настигла его и здесь.

Он рванулся вперёд. Не чтобы убежать. Чтобы ударить. Прямо в грудь младшему брату, который как раз заходил с фланга. Всё тело стало пружиной, все кости - единым целым. Удар головой, вложенный всей массой, всей злостью, всей непокорённой волей.

Тот охнул, захрипел, отлетел на пару шагов, кувыркаясь. На миг, на драгоценный миг, строй рассыпался. Круг разомкнулся.

Этого хватило.

Бэй проскочил в образовавшуюся брешь, между старшим с дубиной и оглушённым младшим, и побежал. Не к деревне - а обходя ее со стороны. Потому как бег к деревне был очевидным, а бег в лес – нет.

- Лови! Не уйдёт! - Обойди! Перережь!

Он нырял под низко нависшие ветки, петлял между стволами, перепрыгивал через знакомые буреломы, гнал остатки ци в ноги, заставляя их двигаться быстрее, а боль - отступать. Он сжимал эту ярость, это унижение в тугой комок в груди и тащил за собой, как якорь, который не давал остановиться.

Они гнались. Долго. Слишком долго для тех, кто уже выдохся в драке. Потом крики - сначала яростные, потом злые, потом просто усталые - стали стихать, растворяясь в лесном гуле. Они отстали. Или просто поняли, что сегодня уже не догнать.

Бэй остановился только тогда, когда в ушах остался лишь свист собственной крови. Он уткнулся лбом в шершавую, прохладную кору старой сосны, дышал, хрипя и давясь, но дышал. Спина горела одним сплошным, пульсирующим синяком. Нога, где прошёлся шест, ныла. Руки тряслись от перенапряжения.

Но он стоял. На своих ногах.

Он медленно, с трудом, выпрямился. И усмехнулся. Криво, беззвучно, только уголок рта дрогнул. Усмешка была горькой, злой и… удовлетворённой.

Ну ничего ребятки - «Кто к нам с мечом придёт…» - старое, забытое, из другой жизни, пронеслось в голове обрывком. – «тот мечом в жопу и получит…»

Но под этой усталой бравадой, в самой глубине, где зрели решения, было ясно и холодно, как лезвие: в следующий раз эти трое могут не ошибиться. Могут придти не с палками, а с чем-то посерьёзнее. Или просто в другой раз им хватит упорства.

А четвёртого… четвёртого он больше не пропустит. Никогда.

Домой он вернулся затемно, окольными тропами. Старика ещё не было. Бэй умылся ледяной водой из кадки, смывая пот, грязь и кровь с разбитой губы. Потом сел на свою циновку, скрипя зубами от боли, и закрыл глаза.

Медитация. Разливая остатки Ци по телу, успокаивая, стабилизируя. Боль отступила на второй план, стала фоном. Он сосредоточился на Большом круге. Энергия потекла по меридианам, медленно, но упрямо, омывая повреждённые места. Особое внимание он уделил спине и ноге - направлял туда усиленный поток, заставляя ци работать как внутренний лекарь. Он чувствовал, как тепло растекается по ушибленным мышцам, как снимается отёк, как затягиваются микроразрывы. Это был долгий, кропотливый процесс - не мгновенное исцеление, как в сказках, а реальная, тяжёлая работа тела и духа.

Прошёл час, может, больше. Когда он открыл глаза, боль притупилась, стала терпимой. Синяки, конечно, никуда не делись, но внутреннее напряжение спало. Тело было уставшим, но не разбитым.

«Палки... - думал он. - Они используют палки. Примитивное оружие. Но эффективное. А у меня... у меня есть ци. И знание. Но это не изменит баланс сил. Если кулаками они сломать не смогли, то взяли оружие и оно нужно мне. Врятли бой будет равным используя мечи или копья, но для деревни и камень аргумнт.

Он вспомнил слова Старика: «Шест - продолжение руки». Но шест был длинным, неудобным для ближнего боя. Ему нужно что-то короткое, жёсткое, что можно использовать и как дубину, и как рычаг, и как щит.

И тогда в памяти всплыл образ. Не из этого мира. Из прошлого. Московского. Дворового. Арматура. Улыбка сама вылезла на лицо. Жаль, что тут ее нет.

Он встал, вышел во двор. Луна уже взошла, серебряным светом заливая поляну. Он подошёл к поленнице, начал перебирать поленья. Искал не просто палку. Искал нужную форму, нужный вес, нужную плотность. И нашёл - обломок старого, сучка Байлашу (белый ясень), ровной, суковатый, но невероятно тяжёлый и прочный, который он вытянул из водяной запруды, когда собирал хворост. Примерно с руку толщиной, длиной в два предплечья.

Он взял его в руки, взвесил. Тяжело. Но удобно. Центр тяжести смещён к одному концу - если обтесать, получится нечто вроде дубинки с утяжелителем.

«Нужно обработать, - подумал он. - Обтесать, убрать сучки, может, обжечь на огне для твёрдости.»

Вернувшись в хижину, положил заготовку рядом с циновкой. Завтра начнёт работу, а сегодня надо отдыхать.

Утро пришло с серым, промозглым рассветом. Старик ночью так и не вернулся. Бэй выполнил утренний ритуал - разминка, вода, дрова - и приступил к обработке дубины.

Сначала очистил обрывки от коры старым. Древесина под ней была тёмной, плотной, с красивым рисунком. Потом начал обтёсывать сучки, придавая форме более-менее ровную цилиндрическую форму. Работал медленно, тщательно, чувствуя материал. Это была почти медитация - ритмичные движения, скрип топора по дереву, запах моченого дерева.

Когда основная форма была готова, он взял грубый точильный камень и начал шлифовать поверхность, убирая заусенцы, делая дубину гладкой, чтобы не травмировать руки при ударах. Потом обжёг один конец в очаге - не сильно, чтобы не обуглить, а лишь для упрочнения, как делали с древками копий.

К полудню дубина была готова. Она лежала у него на коленях - тёмная, блестящая, с утолщением на боевом конце и сужением у рукояти. Вес - около чуть меньше шести цзиней, что-то вроде трех килограммов. Не лёгкая, но и не неподъёмная. Идеально для размашистых ударов.

Он встал, сделал несколько пробных взмахов. Дубина разрезала воздух с тяжёлым, удовлетворяющим свистом. Удар в воображаемого противника - чувствовалось, как вес переносится из плеча в кисть, как инерция добавляет мощи.

- Недурно, - раздался за спиной хриплый голос.

Бэй обернулся. В дверях стоял Старик, его плащ был покрыт дорожной пылью, лицо - усталым, но глаза - всё такими же острыми.

- Для первой работы - сносно, - сказал Старик, подходя и беря дубину из его рук. Он взвесил её, покрутил, сделал несколько коротких, отрывистых движений - тычок, восходящий удар, горизонтальный размах. - Баланс кривоват. Центр тяжести смещён вперёд. Для рубящих ударов - хорошо. Для фехтования - плохо. Но тебе не фехтовать, верно?

- Мне бить, - просто ответил Бэй.

Старик кивнул, возвращая дубину.

- Тогда пойдём. Покажу, как ой пользоваться. Одно занятие дам. Больше не смогу - уезжаю.

Они вышли во двор. Старик взял свой тренировочный шест.

- Нападай. Покажи, как будешь драться.

Бэй сжал дубину, принял стойку. Потом атаковал. Размашистый удар сверху - как топором. Старик увел дубину шестом и атаковал обратной стороной.

- Слишком широко. Тратишь силы. Удар должен быть коротким, резким. Как плеть. Попробуй снова.

Бэй попробовал. Укоротил замах, вложил в удар силу корпуса. Старик снова парировал, но на этот раз шест дрогнул в его руках.

- Лучше. Вес, перенеси ниже, ноги шире, дай опору корпусу. Ты не должен заваливаться от удара.

Бэй сделал ещё несколько атак, стараясь следовать указаниям. Старик парировал, иногда контратаковал лёгкими, но точными тычками, показывая открытые места.

- В атаке дрыном можно и попасть, а теперь - Защищайся! - крикнул он вдруг и пошёл в атаку.

Его шест засвистел в воздухе. Бэй отбивался дубиной, ставя блоки, уворачиваясь. Но Старик был на другом уровне. Его удары были не сильнее, но невероятно точными. Они находили щели в защите, били по суставам, по кистям, по самым неудобным местам.

Один удар прошёл по дубине и ударил Бэя по пальцам. Боль пронзила, он едва не выронил оружие.

- Кисть слабая! - рявкнул Старик. - Держи крепче! Или выбрось эту палку и дерись голыми руками!

Бэй стиснул зубы, сжал дубину сильнее. Следующий удар он парировал уже увереннее, направив ци в предплечье, укрепив его. Древесина встретилась с древесиной с глухим стуком.

- Вот! Чувствуешь разницу? Ци - не для оружия. Ци - для тебя. Чтобы ты стал крепче, быстрее, выносливее. Оружие - всего лишь продолжение. Но продолжение бесполезно, если основа хлипкая.

Они тренировались ещё около часа. Старик показывал базовые приёмы - как бить с разворота, как использовать инерцию для серии ударов, как короткими тычками останавливать атаку. Всё просто, без изысков. Уличная драка, но с учётом ци.

- Запомни, - сказал Старик, когда они наконец остановились. - Твой главный враг сейчас - твоё непонимание.

Бэй молчал. Он и сам не знал.

- Тебе нужен устойчивый поток. Чем больше энергии в твоем теле, тем оно сильнее. Ты всё ещё пытаешься контролировать ци сознанием. Думаешь о ней. А нужно чувствовать. Пустить её по телу, как кровь. Перестань думать. Начни быть.

С этими словами Старик повернулся и ушёл в хижину. Бэй остался во дворе, с дубиной в руках, обдумывая сказанное.

«Перестань думать. Начни быть.»

Он вздохнул, поднял дубину, сделал несколько медленных, плавных движений, стараясь не думать о технике, а просто чувствовать вес, баланс, движение. Оставил ее у очага для просушки. Необходимо было доработать рукоять, может сделать петлю чтоб не потерять орудие и обмотать рукоять, но для драки сойдет. Ходить на рыбалку все еще было нужно.

Остальные мысли остались на завтра. А сейчас ждет тренировка внутренней силы.

Глава 7. Работа – боль.

Мир снова погрузился в рутину. Если рутиной можно было назвать ежедневный ад физических и духовных испытаний, сквозь который медленно, но, верно, прокладывалась тропинка к чему-то большему. После той стычки в лесу, после боли, унижения и ярости, что вылилась в холодную, методичную решимость, мои дни обрели почти ритуальную чёткость. Подъём затемно. Бег с вёдрами - уже не просто обязанность, а разминка, настройка тела и дыхания. Балансирование на шесте - теперь не мука, а упражнение на концентрацию, когда каждый мускул должен быть под контролем, а ум - чист от лишних мыслей. Мужэньчжуан. Дубина. Медитация. Сон, короткий и тяжёлый, как падение в тёмную воду.

Но сквозь эту внешнюю, изматывающую череду дел всё сильнее пробивался назойливый, неотвязный вопрос. Вопрос, который я гонял от себя, как назойливую муху, во время рубки дров, и который возвращался в тишине медитации, стуча в висках навязчивым ритмом: «Почему?»

Технически я был на этапе Концентрации Ци. Я чувствовал её, эту тёплую, пульсирующую субстанцию внутри. Я научился втягивать её из воздуха - сначала робко, потом всё увереннее. Я пропускал её по малому кругу почти на автомате, даже во сне. Я чувствовал, как она копится в нижнем даньтяне, образуя туманный, нестабильный сгусток. Но это было всё. Как только я переставал сознательно контролировать поток, энергия начинала рассеиваться, растекаться, словно вода в песок. Она не хотела оставаться. Она не становилась частью меня. Я был дырявым горшком, о котором говорил Старик. И латать эти дыры кулаками и потом не получалось.

Старик, появлявшийся теперь всё реже, лишь хмурился на мои редкие, скупые вопросы. - Загрязнённый организм, - бросал он, точа нож или разжигая очаг. - Каналы заросли грязью мирской. Постоянные тренировки промывают. Медленно, но промывают. - А разве мои занятия не очистка? - как-то не выдержал я. - Я потею, как лошадь. Я пью чистую воду, ем простую пищу. Откуда в этой глуши столько грязи? Он посмотрел на меня так, будто я спросил, откуда берётся дождь. - Грязь не в поту, дурак. Грязь - в теле. В духе. В костях, крови. Всё, что цепляет тебя за этот мир, всё, что отягощает - это грязь.

Я задумывался над его словами не раз. Да, внутри сидело чужое - память о Москве, о подворотне, о деде Аркадии, о всей той жизни, которая теперь казалась не то сном, не то чужой кинолентой. Эта «грязь» мешала. Она создавала внутренний разлад, как две радиоволны, наложенные друг на друга, - только помехи и треск. Но была и другая правда. Даже если я каким-то чудом прочистил бы все каналы до блеска, само моё тело, сама его природа, казалось, сопротивлялась удержанию плотной, сконцентрированной энергии. Будто в нём не было нужного «крючка», нужного фундамента. Для этого, как я начал понимать из обрывков знаний прежнего Бэя и туманных намёков Старика, нужна была или особая техника, передаваемая из поколения в поколение в кланах и школах, или помощь алхимии - пилюли, отвары, ванны со специальными травами, которые меняли саму структуру тела, подготавливая его к принятию более высоких форм энергии.

Но где было взять это в Каменном Ручье? Духовные травы здесь если и росли, то жалкие, первого уровня, годные разве что на простые болеутоляющие отвары. Духовных зверей высоких рангов не было и в помине - максимум кабан с потускневшей от голода шкурой или старый, хитрый волк. Природные источники с густой ци? Старик когда-то показал мне ту полянку с родником. Ци там была. Едва уловимая, тонкая, как утренний туман. Её хватало, чтобы понять принцип, но не чтобы совершить прорыв. Нужен был мощный, бьющий ключом источник, а такого здесь, на задворках империи, не водилось.

Мысли о Старике тоже не давали покоя. Он говорил, что его Основание разрушено, ядро разбито. И всё же он жив. Более того, в нём чувствовалась колоссальная, придавленная, но не сломленная сила. Как он выжил? «Если духовная энергия прорвётся в тело, оно не выдержит, рассыплется в прах», - как-то обронил он. Значит, прорыва не было? Или… его спас осколок ядра? А ещё он говорил о «корнях». Что это? В контексте предков, рода - понятно. Мы, Лин, хоть и последние изгнанники, но корни у нас древние. Но он говорил и о другом - что ци впитывается в тело через корни. Что-то физическое? Или опять эта мистическая чушь? Моё школьное, сугубо материалистическое советское образование тут пасовало полностью. Я чувствовал себя слепым котёнком, тыкающимся мордой в стены гигантского, тёмного лабиринта, где вместо карты у меня лишь смутные ощущения и обрывочные подсказки сурового старика.

И что самое странное - Старик почти не вмешивался в мой путь. Он задавал направление: «Бей манекен», «Гони ци по большому кругу», «Чисти каналы». Он поправлял стойку, мог вогнать в тело разряд своей грубой ци, чтобы указать на ошибку. Но он никогда не садился и не объяснял теорию. Не было ни учебника, ни свитка с постулатами, ни внятного рассказа о «правильном пути возвышения». Всё познавалось через боль, через усталость, через собственные, часто болезненные прозрения. Может, у него и не было права или возможности передавать такие знания? Может, его собственный путь был прерван так трагично, что он сам не мог вести ученика дальше определённой точки? Или это был его метод - выковать сталь, бросив её в огонь собственных усилий и отчаяния?

Как бы то ни было, тренировки делали своё дело. Тело крепчало с каждым днём. Удары дубиной, которые я теперь отрабатывал ежедневно, стали точнее, жёстче. Я научился чувствовать её вес, её баланс, её душу, если у куска дерева может быть душа. Она стала продолжением моей руки, моей злости, моей воли. Несколько раз за эти недели на меня снова пытались напасть. Появлялись то один, то двое из той же шайки. Но вид занесённой для удара дубины, моего спокойного, готового к резне взгляда действовал на них отрезвляюще. Они пятились, бормоча что-то невнятное, и исчезали в переулках. Было забавно и грустно наблюдать, как эти пацаны, регулярно получая по зубам, с завидным, почти идиотским упрямством продолжали лезть на рожон. Видимо, для них вопрос престижа и власти в этой нищей деревушке стоял выше здравого смысла. Остальные деревенские, включая взрослых, явно их боялись, обходя стороной. Кроме Те Джу.

Мы с ним иногда пересекались. То на речке порыбачить вместе, то в лесу за хворостом. Он был простым, как дубина, но в этой простоте была какая-то монолитная, незыблемая честность. Один раз мы устроили спарринг - просто потолкались, проверили силу. Дальше проверки выносливости и крепости кулаков дело не пошло. Никаких техник, только грубая сила против грубой силы. Мы оба остались довольны, пыхтя и вытирая пот. В его компании было спокойно. Никаких подвохов, никаких двусмысленностей. Просто ещё один одинокий волк в этой стае шакалов.

Но главная загадка, главная стена, о которую я бился день за днём, оставалась нерешённой. Почему я, технически способный ощущать и направлять ци, не мог перейти на первую стадию Концентрации? Почему энергия не хотела уплотняться, не желала становиться моей неотъемлемой частью, а не временным гостем?

Мои размышления всё чаще возвращались к «корням». Мы, русские, тоже чтили предков, но тут это было что-то более… фундаментальное. Буквально. Как будто связь с родом, с землёй предков давала не только социальный статус, но и какую-то внутреннюю опору, точку отсчёта для духовного роста. А у меня? Иван Блицин с корнями в московских подворотнях и прадедах, павших в Великой Отечественной? Или Лин Бэй Цин, сирота с разрушенной ветвью рода? При переносе души могла ли эта связь порваться? Местных, «деревенских» корней у меня явно не было - меня здесь презирали как чужеродный элемент. Получался духовный вакуум. Ничто не питало меня изнутри, не давало той самой устойчивости, на которую должна была лечь концентрированная ци.

..И очистка организма… Я потел, я мылся, я даже парился. Но не в какой-то общей бане - её тут, в этой нищей китайской деревне, отродясь не было и быть не могло. Тут была своя, особая процедура. По указке Старика мы полностью обкладывали очаг в хижине крупными, плоскими камнями, ставили вокруг наклонные палки, натягивали на них всю имеющуюся грубую ткань и старые циновки, сооружая нечто вроде душного, тесного шалаша прямо посреди жилища. Получалась импровизированная парная, больше похожая на ловушку для духа или утробу какого-то земляного демона.

Внутри этого «купола» воздух быстро становился густым и обжигающим. Старик раскалял камни очага докрасна, а потом, с каменным лицом, бросал на них охапки особых трав - горьких, едких, от которых дым щипал глаза и сводило горло. Потом - плеск воды из черпака.

Шшш-х!

Волна удушающего, лекарственно-горького пара била в лицо, заставляя зажмуриться и закашляться. Дышать было нечем. Жар прожигал не только кожу - он пропитывал всё тело, выгоняя из пор пот, смешанный с чем-то чёрным и вязким, как будто вытапливал из костей старую, застоявшуюся усталость и горечь. В этом аду не было места воспоминаниям - только борьба за каждый глоток воздуха, преодоление животного желания вырваться наружу, в холод.

Сперва в памяти, сквозь этот кошмар, прорывались другие образы - далёкие, тёплые, почти нереальные. Другая парная. Бревенчатый сруб - банька, в которую меня водил дед Аркадий. Запах берёзового веника, запах свежего дерева. И тот же ритм: жар - ледяная прорубь в бочке - снова жар. «Держись, Ванька! Русская банька всё выгонит - и хворь, и дурь!» - хриплый голос из другого мира. Там боль от веника была проще, почти родной. Здесь же эта процедура была не для здоровья, а для выживания, для выковыривания из самого нутра той «чуждой грязи».

К концу я выползал из этого шалаша, дрожащий и опустошённый, как выжатый лимон. Но внутри, сквозь изнеможение, чувствовалась странная лёгкость. Будто сняли с души ржавые вериги. Ци после таких мучений текла по каналам - свободнее, будто путь для неё действительно расчистили этой адской процедурой. Это не было приятным или освежающим. Это было ещё одним видом тренировки - тренировки духа, умения терпеть и через это терпение - очищаться. И я понимал, что Старик, с его изувеченными каналами, возможно, проводил эту процедуру не только для меня, но и для себя - как единственную доступную здесь, в глуши, попытку поддержать то, что ещё можно было поддержать. Мы очищались от грязи этого мира и от той, что принесли с собой. Каждый - своей.

Но всё равно оставалось чувство, что этого недостаточно. Как можно так загрязниться, живя на природе, питаясь простой пищей? Значит, дело было не в физической грязи. Старик намекал на грязь душевную, духовную. Может, мои метания между двумя мирами, моя тоска по прошлому, которую я глушил работой, и были тем самым балластом?

Однажды, в отчаянии, я решил посетить то, что могло быть связующим звеном с этим миром, - могилу родителей Лин Бэй Цина. Но её не оказалось. Спросив у Старика, получил короткий, как удар топором, ответ: - В Запретном Лесу не хоронят. Что можно вынести - выносят. Тела и хлам - нет. Там своя земля. Свои порядки. Значит, и этой точки опоры, этого места для памяти и скорби, у меня не было. Я был отрезанным побегом, болтающимся на ветру.

Месяц за месяцем я тренировался, входя в странное состояние, которое в прошлой жизни назвали бы «потоком» - когда действие и сознание сливаются, время течёт иначе, а усталость отступает перед сосредоточенностью. Мысли о переносе, о несправедливости судьбы постепенно стирались, становясь фоном, глухим шумом за стеной. Их место заняла простая, ясная, как лезвие, цель. Она будила меня до рассвета и гнала на тренировки, когда тело умоляло об отдыхе. Цель - стать сильнее. Выжить. Потом - разобраться. Потом, может быть, найти ответы. А пока - долбить эту гранитную стену своего невежества лбом, кулаками, ци.

Я размышлял о других. Кто-то, начиная с двенадцати лет, под руководством клановых наставников, сразу переходил на Концентрацию Ци, а Закалка Тела шла параллельно, как укрепление фундамента для будущих «строений» силы. Мне же приходилось возводить фундамент в одиночку, да ещё и на зыбкой, непонятной почве. Я освоил Большой круг. Ци уже не струилась по двенадцати меридианам тонким ручейком - она текла уверенным, хоть и нешироким потоком. Каналы под её напором постепенно расширялись, их стенки становились упругими, прочными.

В один из таких дней, когда Старик снова исчез, на этот раз предупредив, что взял контракт - сопровождать какую-то молодую группу в опасную зону под городом в качестве консультанта, меня накрыло особенно сильно. Он копил ресурсы. Я это знал. Редкие травы, которые он изредка приносил, монеты, которые прятал, - всё это было не для него. Его разрушенное Основание вряд ли можно было починить тем, что можно найти здесь. Это было для меня. Для покупки настоящих лекарств, настоящих трав для прорыва. И для того, чтобы поддерживать своё шаткое здоровье. Мысль о том, что этот суровый, молчаливый старик, который мог убить взглядом, тихо жертвует собой ради какого-то чужого духа в теле своего внука, была невыносимой. Она добавляла в мою решимость новый оттенок - острую, жгучую ответственность. Нельзя было подвести. Нельзя было сдаться.

И вот, спустя почти два месяца такого существования, случился перелом. Это был день, когда я, как обычно, ушёл на свою полянку с родником. Старика не было, домашние дела были переделаны, дубина лежала рядом, как верный пёс. Я сел в позу лотоса, закрыл глаза, погрузился в медитацию. Большой круг растекался по телу и мышцам. Я вдыхал ци - и в какой-то момент сделал неосознанное открытие. Раньше я представлял, как энергия входит через нос, устремляется вниз. А теперь… теперь я почувствовал, как она вливается через кожу. Через каждую пору. Не только через лёгкие. Я учился дышать всем телом.

Это было ошеломляющее ощущение. Будто до этого я пытался напиться через соломинку, а теперь нырнул головой в реку. Количество впитываемой ци возросло. Тонкий, почти неосязаемый поток поглощался весь. Я почувствовал, как мои «корни» - не те, родовые, а какие-то внутренние, духовные антенны - расправились, ожили, начали жадно всасывать энергию из окружающего мира. Тело отозвалось лёгкой, приятной вибрацией, будто каждая клеточка пела от насыщения.

И тогда пришла идея. Безумная, простая. Если я всё это время впитывал, копил, пытался удержать… что, если сделать наоборот? Я сконцентрировал внимание и ощущение на внутренних потоках, повел ци за внешний круг. Я весь сжался и напрягся как сжимаемая пружина, сделал глубокий вдох... замер… Не стал долго раздумывать, сжав волю в тиски, я резко, мощно вытолкнул её из себя. На выдохе. Через всё тело. Через кожу, через поры, через рот и нос.

Ощущение было похоже на мощнейший, внутренний чих. По телу прошла судорога. Из глаз брызнули слёзы. Я почувствовал, как из меня толчками выходит что-то тяжёлое, липкое, тёмное. Не физическое, а энергетическое. Будто я высмаркивал зеленые сопли с застывшими кахаряхами что мешали мне дышать.

И сразу после этого накатила внутренняя пустота. Абсолютная, звенящая пустота. Я сидел, обездвиженный, чувствуя, как моё тело, лишённое привычной энергии, стало холодным, тяжелым, силы покинули меня. А потом, я стал втягивать ци обратно, всем телом, пока ее концентрация увеличилась в окружающем меня пространстве.

Я не вдыхал, я расслабился и превратился в губку. Ци хлынула через кожу, теплым, освежающим потоком. Сила снова стала наполнять меня. Он заполнял не только даньтянь. Он наводнял каждый меридиан, каждую клетку, смывая остатки старого, отжившего. Тело затрепетало. Температура внутри резко подскочила, будто кто-то разжёг печь прямо под сердцем. Нутро сжалось от непривычного, почти болезненного наполнения.

Инстинкт кричал: остановись! Хватит! Но разум, холодный и ясный, понимал - это оно. Последний рывок. Я не дал себе передышки. Я сидел, как камень, и впитывал. Впитывал до предела. Часы пролетели незаметно. Солнце катилось по небу, тени удлинялись, а я всё сидел, накачивая себя чистой, свежей, дикой энергией этого мира. Без сна. Без еды. Только вдох-выдох. Я наполнял каналы, чувствуя, как поток прорывает засоры словно камни в ручье, каналы горели, казалось, что кровь кипела.

И когда чувство наполнения достигло пика, когда тело гудело от переизбытка силы, а сознание готово было взорваться, я снова собрал волю. Но теперь не для выброса. Для сжатия.

Я представил свой нижний даньтянь как мешок. Почувствовал всю поглощённую ци и с чудовищным усилием, скрипя зубами от внутреннего напряжения, начал втягивать всю энергию в даньтянь, сжимать. Не просто удерживать. Сжимать, уплотнять как будто трамбуя вату в мешок, больше, плотнее, пропихивая ее волей.

По телу прошла долгая, глубокая дрожь. Не от холода. От трансформации. В ушах зазвенело. Мир на миг поплыл. А потом - тихий, внутренний покой. Тот самый. Знакомый по закалке костей, но теперь исходящий из самого центра моего существа.

Всё изменилось.

Пустота исчезла. Её место заняла плотная, тяжёлая, невероятно послушная сила. Она не растекалась. Она плескалась в даньтяне как кипяток. От неё во все стороны, по уже прочищенным и укреплённым каналам, расходились устойчивые, ровные потоки.

Я открыл глаза. Вечерние сумерки уже окутывали полянку. Всё вокруг казалось другим. Чётче. Ярче. Звуки - отчётливее. Я чувствовал каждую травинку под собой, каждый шелест листьев на расстоянии. Я поднял руку, сжал кулак. Костяшки не изменились, но внутри них теперь бился сконцентрированный сгусток мощи. Я был полон. Наполнен до краёв.

Первая стадия Концентрации Ци.

Оно пришло не через учебник, не через таинственную технику, не через пилюлю. Оно пришло через отчаяние, через упрямство, через слепое тыканье в темноте и через озарение, рождённое из отчаяния. Я не «включил» корни - я заставил их работать, создав энергетический вакуум, который они были вынуждены заполнить. Я очистил каналы не медитацией, а мощнейшим внешним напором. Я уплотнил энергию не хитрым методом, а грубой силой воли, сжав её в точку.

И теперь я понимал, в чём была главная проблема. Её не было. Проблема была во мне. В моём подходе. Я всё пытался «контролировать», «направлять», «уплотнять» слабую, разбавленную ци этого захолустья. А нужно было сначала создать мощный приток, очиститься им, а уже потом работать с тем, что останется. Если бы я был у мощного источника, всё произошло бы быстрее и легче. Но и здесь, на этой жалкой полянке с едва бьющим родничком, этого хватило. Потому что хватило моей настойчивости. Потому что я выжал из этого места и из себя всё, что можно было выжать.

Я поднялся. Тело отозвалось лёгкостью и силой, которых раньше не было. Не физической силой мышц - они были те же. А внутренней силой, резервом, потенциалом. Я подошёл к дубине, лежавшей на земле. Взял её. Без усилия, одним движением. И не просто взял. Я почувствовал её. Вес, баланс, структуру дерева. Она стала заметно легче.

Я шёл домой через темнеющий лес, и каждый шаг отдавался внутри звонким эхом новой, обретённой мощи. Старика ещё не было. Но я знал, что, когда он вернётся, ему будет что показать. Прорыв был сделан. Первая серьёзная ступенька на этом бесконечном, тернистом пути Восхождения пройдена.

Но это была лишь первая. Впереди была вторая стадия Концентрации, требующая ещё большего контроля и плотности энергии. А потом - третья. А потом - Возведение Основания, о котором я пока не смел и думать. Но теперь, с этим твёрдым, послушным шаром ци в груди, эти вершины уже не казались недосягаемыми. Они были далёкими, опасными, но реальными.

Я вошёл в тёмную, холодную хижину, поставил дубину у входа и сел на свою циновку. Снаружи завывал ветер. Где-то в деревне лаяла собака. А внутри меня тихо гудела новая, стальная сила. Железная рубашка из синяков теперь была не только снаружи. Она начала прорастать внутрь, становясь частью самой сути. Закалка тела была завершена. Теперь начиналась настоящая работа - закалка духа и энергии. И я был готов.

Я закрыл глаза, не для медитации, а просто чтобы ощутить это новое состояние. Пустота и метания остались позади. Осталась только дорога. Дорога вперёд. Дорога к силе. И первый, самый трудный шаг по ней был наконец сделан.

Весь последующий месяц прошел опять в тренировках. Я освоил большой круг и тело стало приспосабливаться к новым ощущениям. Шума стало меньше, в мыслях появлялась ясность, тело стало легче, быстрее. Хотя из тощего жильного парня за эти полгода я преобразился до пусть еще тощего, но уже с мышцами юношу. Гадкий утенок отращивал перья.

Свои тренировки я еще решил разнообразить борьбой с деревьями. Я с ними боролся и пытался вырвать с корнем, напрягаясь всей спиной, ногами, я обхватывал разной толщины стволы и толкал, тянул, пытался завалить набок, пыхтел и сопел до изнеможения, отдыхал и повторял снова и снова. У деда в зале я делал становую, а тут, с новыми реалиями, выбор был не велик.

В один из дней я натолкнулся на следы животного, два больших продолговатых провала в земле и два маленьких круглых. Они были небольшими, но сталкиваться с духовным зверем желания не возникало, особенно не зная кто это. По следу я пошел из-за любопытства. Тем более до грибной поляны было по пути.

Глава 8. Пятачок... пятачок, я тебя съем.

Если бы кто-то сказал мне, что я буду с восторгом искать в лесу свиной помет, я бы немедленно отправил его в дурдом. Ну или хотя бы на медосмотр. Но жизнь, особенно та, что началась после московской подворотни, - штука упрямая и любит подкидывать сюрпризы. Сюрприз под названием «ты теперь Лин Бэй Цин, живи в китайской деревне и качай ци» я уже переварил. А вот сюрприз под названием «мясо» был желанным.

Итак, я стоял, склонившись над странными отпечатками на влажной земле. Две продолговатые ямки, две круглые поменьше. Похоже на следы, но кто их оставил - загадка. Кабан? Олень? Помесь енота с барсуком, напичканное духовной энергией? В этом мире даже куры, наверное, умели медитировать и нести яйца с ци. Мои познания в следопытстве ограничивались умением отличить кошачий след от собачьего на подъезде к родной многоэтажке. Здесь же следы выглядели так, будто их оставило существо, которое тщательно выбирало, куда поставить копыто, чтобы соблюсти фэн-шуй.

«Ну что ж, - подумал я, присаживаясь на корточки. - Раз уж грибы кончились, а желудок настойчиво требует чего-то существеннее вареной рыбы и кореньев, придется осваивать новую профессию. Охотник-любитель. Специализация - неизвестная живность с таинственными следами».

Двинулся дальше, стараясь идти как можно тише. Получалось, прямо скажем, не ахти. Каждая сухая ветка под ногами хрустела с таким удовольствием, будто ей платили за каждый звук. Я чувствовал себя слоном в посудной лавке, который пытается украсть хрусталь. Шаг - хруст! Еще шаг - скрип! Лес, казалось, притих и с интересом наблюдал за моим неуклюжим променадом.

«Тихо, Ваня, тихо, - бормотал я сам себе. - Ты же теперь не просто городской хулиган, ты почти что ниндзя-отшельник. Почти».

Следы то появлялись, то пропадали, словно дразня меня. Животное явно не скрывалось и не боялось - следы попадались на открытых местах, у ручья, на тропинках. Значит, хозяин этих отпечатков чувствовал себя тут полновластным хозяином. Это меня слегка настораживало. И одновременно заводило.

Не успел я дойти до своей грибной поляны, как услышал впереди шорох и отчетливый треск веток. Не тот беззаботный трек, что издавал я, а уверенный, беззаботный. Кто-то шел, не стесняясь. Сердце забилось чаще - не от страха, а от азарта. Пригнулся, слился с кустами, стараясь замереть. Получилось примерно, как у статуи, которую только что пнули - дрожал мелкой дрожью, но старался.

Осторожно раздвинул ветки и увидел Его.

На поляне, разгребая землю мощными копытами, стоял кабан. Нет, не тот упитанный хряк из деревенской сказки, а настоящий лесной зверь. Годовалый, судя по размерам, но в нем чувствовалась дикая, необузданная сила. Шерсть - черная, как смоль, отливала синевой под редкими лучами солнца, пробивавшимися сквозь кроны. Небольшие, но острые, как кинжалы, клыки торчали из могучей челюсти. Но самое главное - от него исходило едва уловимое, но плотное сияние. Духовный зверь. Не слишком высокого уровня - иначе он бы уже давно превратил эту поляну в свой личный плацдарм, - но для меня, новичка в Концентрации Ци, - серьезный противник.

Мной завладел тот самый охотничий азарт, о котором я раньше только слышал. Приятное тепло разлилось по жилам, смешавшись с ци. Мясо! Настоящее, свежее, сочное мясо! А еще, если верить обрывочным знаниям, духовные трофеи могли послужить для укрепления тела и ци. Два в одном. Подарок судьбы, который сам пришел на поляну.

В голове закрутились планы. Как его взять? Дубиной по лбу? Так он меня раньше на клыки поднимет. Залезть на дерево и кидаться шишками? Несерьезно. Оставался старый, как мир, способ - ловушка. Но для этого нужны были время, инструменты и хитрость. Много хитрости.

Я уже собирался тихо отползти, чтобы начать подготовку, как кабан вдруг резко поднял голову. Его маленькие, блестящие глазки уставились прямо в мои кусты. Уши настороженно навострились.

«Понюхал, гад, - с досадой подумал я. - Или услышал, как я мысленно составляю меню из его отбивных». – надо самому не стать отбивной.

Кабан не стал убегать. Напротив, он издал низкое, угрожающее хрюканье и начал рыть землю еще яростнее, взметая комья грязи и травы. Это был явный предупредительный сигнал: «Убирайся с моей территории, двуногий урод».

Скрываться стало бессмысленно. Я медленно поднялся, сжимая в потных ладонях свою верную дубину. Она лежала рядом, и я успел ухватить ее, как только понял, что дело пахнет жареным. Или, в нашем случае, свежепорубленным. Во мне боролись два чувства осторожности и силы, которые я хотел испытать. Бить деревенских пацанов было не интересно, а больше привычно, а вот перед ним - природным бедствием, я трепетал как бамбук на ветру.

- Ну что, браток, - тихо сказал я, выходя из укрытия. - Познакомимся? Я - Бэй. А ты, я смотрю, тут без спросу грибы пасешь. Это нехорошо. Прихвостням старосты не понравится такая наглость. Придут толпой, надерут тебе зад.

Кабан, разумеется, не оценил моего чувства юмора. Он издал короткий, яростный визг и рванул с места. Со скоростью, совершенно несообразной его массивному телу. Это было не бегство - это была атака. Таран.

Мне пришлось отпрыгнуть в сторону, как кошке, на которую вылили ведро воды. Кабан пронесся мимо, снося на своем пути кусты, с которыми я только что беседовал. Листья и ветки полетели в разные стороны. Зверю потребовалось мгновение, чтобы затормозить и развернуться. Я же уже юркнул за ближайший ствол, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

«Так, Иван, - прошипел я сам себе, прижимаясь к коре. - Он быстр. Очень быстр. И явно не собирается уходить».

Перехватив дубину поудобнее, я рискнул выглянуть. Кабан уже развернулся и, фыркая, двигался ко мне, но не напрямую, а по дуге, стараясь зайти сбоку. Умный. И опасный.

Я решил проверить его и свою силу. Когда он снова рванул в атаку, я не стал прятаться. Резко прыгнул навстречу, но в сторону, и со всего размаху ударил дубиной по его хребту.

Удар пришелся вскользь, со скользящим звуком, будто я ударил по натянутой коже, набитой камнями. Кабан лишь вздрогнул, сбив темп, и тут же развернулся ко мне. В его маленьких глазах вспыхнула неподдельная ярость. Видимо, он понял, что этот тощий двуногий не только не испугался, но еще и осмелился нанести удар.

«Не пробил, - холодно констатировал я. - Броня у него крепкая. А клыки… клыки выглядят очень убедительно».

Кабан перешел к новой тактике. Он не стал больше разгоняться для тарана. Вместо этого он начал кружить вокруг меня на почтительной дистанции, делая короткие, резкие выпады, пытаясь поддеть меня клыками в ноги или живот. Я отбивался дубиной, нанося удары по голове, по бокам. Они звонко отдавались в руках, но, казалось, только злили зверя. Я скакал как тореадор перед быком, махая дубиной как для защиты так и для атаки. Один удар пришелся точно между ушей. Кабан хрюкнул, тряхнул головой, как после удачного нырка, сбивая легкое оцепенение, и с новой яростью продолжил наседать.

Стало ясно: в лобовую, с одной лишь дубиной, мне его не взять. Он был крепче, выносливее и, что самое обидное, явно умнее средней деревенской шпаны. Мысль залезть на дерево и переждать стала казаться все более разумной. Вряд ли он станет караулить меня сутками.

- Ладно, браток, сегодня твоя взяла, - проворчал я, отступая к высокому, крепкому дубу. - Но это не конец. Это только начало интересного знакомства.

Кабан, видя мое отступление, издал победное хрюканье, но не бросился в погоню. Он снова принялся рыть землю на поляне, время от времени поглядывая на меня, будто говоря: «Вот и правильно. Знай свое место, ДЕРЕВЕНЩИНА».

Я, не спеша, залез на нижние толстые сучья и устроился поудобнее, свесив ноги. Сверху открывался отличный вид на поляну и на моего нового «приятеля». Сидел я так около часа, изучая его повадки. Как он двигается, где кормится, куда ходит. Охотник из меня был, конечно, так себе, но наблюдательность, выработанная годами уличных драк, не подвела. Я отмечал про себя каждую мелочь.

Через некоторое время кабан, насытившись (или решив, что я больше не представляю угрозы), неспешно поковылял в глубь леса. Я еще немного посидел, переводя дух и обдумывая план.

«Итак, - мысленно резюмировал я, спрыгивая на землю. - Лобовая атака - провал. Сила против силы - не наш метод. Остается хитрость и терпение. Добро пожаловать в мир примитивных технологий, Иван. Время строить ловушки».

Дорога домой была полна размышлений. Вспоминал все, что знал об охоте на кабана - из книг, фильмов, рассказов деда Аркадия. Вырисовывался классический, почти библейский способ - яма с кольями. Примитивно, жестоко, но эффективно. Правда, для такого юного, но шустрого зверя одной ямы было мало. Нужно было изучить его маршруты, вырыть несколько ловушек в ключевых местах и устроить ему грамотный загон.

Всю оставшуюся неделю я превратился в мегаполисного шпиона в лесу. Только вместо слежки за агентами я выслеживал кабана. Ковырялся в помете, пытаясь понять, что мы кушаем и где добываем, правда если нулевые знания помножить на нулевой опыт, не выходило ничего... Бегал по тропам, изучал следы, искал его лежку, места водопоя, кормежки. Было странно, что в этих, в общем-то, проходных местах, куда иногда захаживали деревенские за грибами и хворостом, завелся такой наглый зверь. Видимо, молодой, сильный и полный амбиций кабан решил расширить свои владения, невзирая на человеческий фактор.

Нашел я и лежку - примятую площадку под вывороченным корнем огромной сосны. И поляну у ручья, где он пил. Карта его владений начала прорисовываться.

Места для ловушек я выбрал два: на тропе между лежкой и водопоем и на подходе к грибной поляне. В перерывах между изнурительными тренировками, ношением воды и рубкой дров я брал лопату, топор и шел в лес рыть. Это была отдельная, крайне увлекательная каторга. Земля, пропитанная корнями и камнями, не желала поддаваться. Копал я ямы примерно метр глубиной и полтора в диаметре - достаточно, чтобы кабан угодил и не смог быстро выбраться.

Потом пошел рубить колья. Выбирал крепкие, прямые ветки, обтесывал их топором, заострял концы и… потом смотрел на эти острия с легкой тошнотой. «Господи, Иван, - думал я. - В прошлой жизни ты максимум голубей из рогатки пугал. А тут вот, пожалуйста - примитивное оружие для убийства. Эволюционируем, блин, обратно в каменный век».

Но голод и желание доказать, что я могу выжить в этом суровом мире, были сильнее. Вставил колья в ямы острием вверх, под углом. Получилось жутковатое, но эффективное сооружение, будто облезлого ежика вывернули наизнанку.

Самое сложное было - маскировка. Сверху яма накрывалась каркасом из тонких, сухих прутьев. Они должны были выдержать слой листьев и земли, но сломаться под весом зверя. Я аккуратно укладывал хворост, припорашивал его травой, опавшими листьями, а сверху рассыпал землю, стараясь сделать ловушку максимально незаметной. Получалось… скажем так, сносно. С высоты моего роста ловушки были видны, как новые заплатки на старых штанах. Но, надеялся я, для кабана, идущего по своим делам, они сольются с общим фоном.

«Главное - не забыть, где они, самому не угодить, - философски размышлял я, разминая затекшую спину. - Будет обидно стать первым и единственным трофеем собственной охоты».

Вырыл я четыре ловушки - две на тропе и две рядом, создавая подобие мини-поля смерти. Пока маскировка сохла, я озаботился оружием. Дубина была хороша в ближнем бою, но держать кабана на расстоянии ей не получится. Нужно было копье. Побродив по лесу, я нашел подходящую прямую палчужину, примерно в два метра длиной и толщиной в руку. Обтесал ее, заострил один конец, обжег на костре для твердости. Получилось неказисто, но функционально. Теперь у меня был набор: «дубина-молотилка» и «копье-тыкалка». Экипировка первобытного охотника готова из каменного века.

Ловушки в течении недели подсыхали, земля на них теряла влагу и начинала пылить, делая их еще заметнее. Приходилось подновлять маскировку, подсыпать свежей листвы. Я нервничал. Кабан должен был вернуться на поляну - грибы росли быстро, а это было его любимое место. Прошло три дня. Я нашел свежие следы - он был здесь! Но самого зверя не встретил. Азарт и нетерпение грызли меня изнутри.

И вот, еще через три дня, наша встреча наконец состоялась. Я как раз проверял ловушки, когда услышал знакомое фырканье. Сердце екнуло. Спрятавшись, я увидел его - того же кабана. Он шел по тропе прямо ко мне, раздувая ноздри и настораживая уши.

«Ну, погнали, - мысленно скомандовал я себе. - Время проявить чудеса тактики и дипломатии. Дипломатии, в смысле, дубиной по морде».

Я вышел на тропу перед ним, метров за двадцать. Кабан замер, увидев меня. Но не испугался. Его взгляд стал оценивающим, холодным. Мы стояли друг напротив друга, как два ковбоя перед дуэлью. Только у него были клыки, а у меня - дубина и самодельное копье.

- Ну что, браток, - сказал я вслух, медленно размахивая дубиной. - Соскучился? Пришел проверить, не вырос ли на поляне новый двухногий гриб?

Кабан ответил низким рыком и, к моему удивлению, не бросился прямо через ловушки. Он стал осторожно обходить поляну, явно что-то чуя. То ли заметил свеженасыпанную землю, то ли его звериное чутье предупредило об опасности. «Вот же умная тварь!» - с досадой подумал я.

Так начался наш странный танец. Кабан пытался зайти с фланга, я отскакивал, стараясь оставаться между ним и ловушками. Он атаковал короткими, яростными выпадами, я отбивался дубиной и пытался тыкать его копьем. Получалось плохо. Копье скользило по его крепкой шкуре, оставляя лишь царапины. Мы кружили, пыхтели, хрюкали и он и я, на протяжении добрых пятнадцати минут. Я уже начал думать, что все мои труды напрасны, а этот чертов свин просто издевается надо мной.

И вот, после одного особенно неудачного для кабана выпада, мне удалось ловко увернуться и ткнуть его копьем точно в ребро подмышку. Не сильно - острие лишь впилось в мышцу, но этого хватило, чтобы кабан взвизгнул от боли и неожиданности. Он рванулся в сторону, я, не выпуская копья, вложил в него всю силу и вес, толкая зверя к тому месту, где была вторая ловушка.

- Давай, давай, красавец! - сквозь зубы шипел я, упираясь ногами и роя землю. - Ходил тут, грибы наши воровал! Получай приглашение в яму!

Кабан, почувствовав давление и боль, взбесился. Он извернулся, пытаясь ударить меня клыком, поворачивая свой зад подальше от меня. А вот его хрюкало было направлено на меня и его пятачок расширялся с жадностью втягивая воздух и выдыхая его как чайник на плите. Я снова сделал замах палкой, хватило того момента. Сделал упор, стал пониже и со всего маха ткнул копьем в морду. И попал прямо в это хрюкало. Кабан отшатнулся с диким визгом, явно ошеломленный. Он забыл обо всей осторожности и рванул прочь… и как назло для него и к счастью для меня, именно туда, где зияла маскированная яма.

Послышался сухой, страшный хруст ломающихся прутьев, затем отчаянный, пронзительный визг. Кабан провалился. Я подбежал к краю, заглянул внутрь. Зверь бился в яме, насаженный на два острых кола. Кровь алыми брызгами украшала стенки ловушки. Он пытался вырваться, царапал землю копытами, но раны и конструкция ямы не давали ему это сделать.

Мне стало не по себе. Радость победы смешалась с чем-то другим - гадливым, неприятным. Я смотрел, как уходит жизнь из этого сильного, дикого существа, которого я сам загнал в ловушку. «Что ж ты, Ваня, - прошептал я. - Оборзел совсем. Раньше голубей жалко было, а тут…» Но это была самая настоящая удача, подарок судьбы. Чтобы зверь так близко подпустил и так яростно сражался, а еще в нужный момент выбрал нужную сторону для маневра. Выживал сильнейший. И хитрейший. А мой желудок уже сладко заурчал в предвкушении.

Через некоторое время борьба стихла. Кабан затих, лишь изредка вздрагивая. Я подождал еще, убедился, что он больше не опасен, и начал нелегкую работу по извлечению трофея. Семьдесят килограммов живого (а теперь уже не очень) веса - это вам не шутки. Пришлось повозиться, зацепить его веревкой, вытаскивать с помощью рычага из длинной палки. Дубину и копье я оставил в специально помеченном месте - потом вернусь.

А потом началась самая интересная часть - транспортировка. Тащить кабана волоком по лесу и бурелому на себе - занятие для мазохиста. Я протащил его на плечах метров сто, пыхтя как паровоз, и понял, что так далеко не уйду. Смекалка, не раз выручавшая меня, подсказала решение. Быстренько соорудил волокушу из двух длинных, прочных жердей и переплетенных между ними веток. Погрузил на это сооружение тушу и потащил. Было все еще тяжело, но уже не смертельно.

Домой я приволок свой трофей затемно. Старика не было - он все еще пропадал на своих загадочных «заработках». Я был один на один с семидесятикилограммовым воплощением своих кулинарных грез и полным незнанием того, что с ним делать дальше.

«Ну что ж, - вздохнул я, глядя на тушу. - Добро пожаловать на мастер-класс «Разделка кабана для чайников». Ведущий - «Лин Бэй Цин», в прошлом - знаток шаурмы из ларька у метро».

Начал я, как водится, с самого простого - с копыт. Отсек их топором. Потом долго и безуспешно пытался справиться с головой, пока не перерубил шейные позвонки. Подвесил тушу на треногу сооруженную из тренировочных шестов, чтобы стекла кровь. Полчаса она капала на землю темной, почти черной струйкой. Я хотел было подставить ведро, но передумал - мыть его потом не хотелось. Место под тушей щедро присыпал свежей землей.

Дальше пошел самый ответственный этап - свежевание. Взяв заточенный домашний нож, я приступил. Мои познания в анатомии кабана были нулевыми. Резал там, где казалось логичным. Шкура оказалась невероятно прочной, особенно на спине и боках. Я ковырялся, потел, матерился про себя, и в итоге снял ее, изрешеченную неровными порезами и дырами. Выглядело это, мягко говоря, не как работа мастера, а как вандализм.

Шкуру я развесил на солнце - пусть сохнет. Может, потом пригодится на что. Потом заглянул внутрь. Сала, как у домашней свиньи, почти не было - зверь был жилистый, мускулистый. Мясо - темно-красное, пронизанное тонкими прожилками. Пахло дичью, железом и чем-то еще, едва уловимым - может, той самой духовной энергией. Блевал я поперва долго, запах крови вызывал у меня дикое отвращение. Но после того, как требуха покинула кабана и отправилась в ведре подальше – стало легче. Меня уже не выворачивало, я принюхался к запаху крови.

Вспомнив, как в прошлой жизни мы пускали на шашлык хребетную часть, я решил начать с нее. С огромным трудом, кряхтя и ругаясь, вырезал с позвоночника прилегающее мясо. Задние окорока решил засушить - сделать что-то вроде провизии впрок. Передние отложил на суп или рагу. Два домашнх котелка, которые были в хижине, я наполнил водой, нарубил туда мяса с костями, добавил горсть соли и пучок ароматных трав, найденных у ручья. Похлебка! Царская пища!

А хребет… о, хребет я решил не откладывать. Разжег костер поярче, насадил огромные куски мяса на очищенные прутья и стал жарить. Запах, поднявшийся через несколько минут, сводил с ума. Слюнки текли ручьем. Когда мясо покрылось румяной, хрустящей корочкой, я не выдержал. Сорвал кусок, обжег пальцы и рот и впился в него зубами.

Это был… Это было нечто. Жесткое, волокнистое, дикое. Но в этом был настоящий, ничем не прикрытый вкус свободы, победы, добытого своим трудом пропитания. Я ел, не обращая внимания на то, что мясо плохо прожарено внутри, что его нужно долго жевать. Я наслаждался каждым куском. Мой желудок, привыкший к каше и рыбе, урчал от восторга и легкой паники.

«Вот это да, - думал я, облизывая пальцы. - Эх, дед Аркадий, не видел бы ты своего внука теперь… Сидит в китайской хижине, жрет жареного кабана и счастлив, как дурак».

Теперь мои ежедневные тренировки разбавляла царская еда и куча энергии, которую мне хотелось выплеснуть наружу в приступе дикой радости.

Ловушки надо было ликвидировать, чтобы никто из деревенских (или я сам по забывчивости) в них не угодил. Закопал ямы, сломал и закидал землей колья. Место битвы привел в относительный порядок.

На третий день вернулся Старик. Он вошел во двор, замер и обвел взглядом картину апокалипсиса: высушенная, изрезанная в клочья шкура, валяющаяся у забора; лужи засохшей крови; разбросанные инструменты; кости и обрезки, которые я не успел прибрать. И я, сидящий на завалинке с довольной, слегка сонной физиономией, наевших до отвала с кругляшом вместо впалого живота.

Лицо Старика, обычно непроницаемое, как каменная маска, начало меняться. Легкое недоумение сменилось изумлением, затем по нему пробежала волна… негодования? Да, именно. Он закипал. Медленно, но верно. Его брови поползли вверх, глаза сузились до щелочек, носогубные складки заострились.

- Ты… - начал он хриплым, сдавленным голосом. - Ты… что… ЭТО?! - Он ткнул пальцем в сторону шкуры.

- Кабан, - бодро отрапортовал я, вставая. - Духовный, годовалый. Сам добыл. Мясо, вон, осталось. Хорошее мясо.

- Сам добыл… - повторил Старик, и голос его стал тише, но от этого только страшнее. - И шкуру… так… освежевал? И кишки… где кишки? Сердце? Печень? Желчный пузырь?!

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Что-то я явно упустил.

- Ну… кишки… я выбросил. Зачем они? Печень… печень в ведре, кажется, с чем-то еще…

Старик одним движением метнулся к ведру, стоявшему в тени. Заглянул внутрь. Его лицо исказила гримаса чистого, беспримесного ужаса, смешанного с яростью.

- ТЫ… ГЛУПЫЙ… МАЛЬЧИШКА! - загремел он так, что с ближайшей сосны посыпались шишки. - ДУХОВНОГО ЗВЕРЯ ТАК НЕ ОСТАВЛЯЮТ! ТЫ ПОЛОВИНУ ЦЕННОСТЕЙ В ЗЕМЛЮ ЗАКОПАЛ! СУХОЖИЛИЯ - НА ВЯЗКИ ДЛЯ ЛУКОВ! ПЕЧЕНЬ, СЕРДЦЕ - ДЛЯ ОТВАРОВ И ПИЛЮЛ! ЖЕЛЧНЫЙ ПУЗЫРЬ - ЯД И ЛЕКАРСТВО! А ТЫ… ТЫ ИХ В ВЕДРЕ С ГНИЛЫМИ КОРЕНЬЯМИ ОСТАВИЛ! КРОВЬ ИСПОЛЬЗУЕТСЯ В КРОВЯНЫХ ПИЛЮЛЯХ!

Он говорил быстро, отрывисто, и с каждым словом я чувствовал себя все более ничтожным идиотом. Да, я был счастлив, что добыл мясо, но совершенно забыл, что в этом мире каждая часть духовного существа имеет ценность. Не только гастрономическую.

- Но… я же…! И мясо…оставил! - попытался я защититься, булькая под нос.

- МЯСО! - Старик взвыл, схватившись за голову. - Мясо, которое три дня пролежало без обработки, растеряло половину духовной энергии! Оно теперь просто мясо, чуть получше обычного! А могло быть концентратом силы для твоего прорыва!

Он бешено огляделся, схватил ведро с оставшимися внутренностями, потом увидел в углу оставшуюся часть туши, которую я не успел разделать. С диким ворчанием он накинул на плечи веревку, привязал к ней тушу, взвалил ведро под мышку и, метнув на меня последний, убийственный взгляд, полный немого вопроса «как такое чудо еще живо?», зашагал прочь, в сторону деревни.

Я стоял, опустив голову, и чувствовал себя последним болваном. С одной стороны, он был полностью прав - я многое упустил по глупости и незнанию. С другой… я сражался с незнакомым мне противником и одолел его. Гнев и сожаление сливались в ярость, которая говорила, что надо было меня учить, а не молчать и метать молнии из глаз. А еще, я видел, как в его глазах, сквозь ярость и крик, мелькнуло что-то другое. Краешек гордости? Облегчение, что я выжил в схватке с духовным зверем? Возможно. Но признаться в этом вслух суровый старик, конечно, не мог. Лучше поругать, но зато потом, втихаря, порадоваться.

Как я и предполагал, он отнес остатки в деревню. В этой глуши, где каждый кусок мяса был на вес золота, такая добыча стала событием. Дед, видимо, отдал мясо в счет старых долгов или просто поделился с самыми нуждающимися. Взаимовыручка здесь была не пустым словом. Кто-то потом принесет нам муки или овощей, кто-то поможет чем-то другим. Так жила деревня.

То немногое, что я добыл и смог использовать - хорошо прожаренные и засушенные куски, - я берег как зеницу ока. Мясо, насыщенное ци, даже частично растерянной, давало силы. После кабаньих пиршеств мои тренировки пошли куда эффективнее. Энергия в теле копилась, не только в даньтяне, но и в мышцах, костях, суставах. Тело становилось тяжелее от внутренней силы, хотя внешне я оставался тем же жилистым парнишкой. Даже тащить семидесятикилограммового кабана через лес оказалось по силам - раньше я бы и тридцать не протащил по пересеченной местности.

Смекалка продолжала выручать. И в охоте, и в быту. Я придумал, как легче таскать дрова, как лучше организовать тренировки, как из подручного хлама соорудить удобные приспособления. Этот мир ломал мои старые представления, но и открывал новые возможности.

Так что оставшееся время я снова вернулся к привычному ритму: тренировка тела, тренировка ци, избиение манекена, домашние дела. Но теперь с новым вкусом во рту - вкусом добытой собственными силами победы. И с твердым знанием: чтобы выжить и стать сильнее здесь, нужно не только качать мускулы и ци, но и включать голову. Всегда.

А про кабана я буду помнить. И про испорченную шкуру, и про крик Старика. Это был хороший урок. И очень вкусный. Так пролетел еще один месяц в этом мире.

Глава 9. Оплата по счетам.

Мои тренировки снова изменились. Не то чтобы старик Джань внезапно проникся ко мне отеческой теплотой - нет, просто его методы стали… разнообразнее. Если раньше он в основном наблюдал, изредка бросая лаконичные, как пинки, указания, то теперь он сам включился в процесс. И включился с размахом.

Спарринги стали регулярными, жестокими и абсолютно непредсказуемыми. Он мог взять в руки длинный, отполированный годами шест и выписать им в воздухе такие узоры, что у меня в глазах рябило. Мог схватить обычную дубину и превратить ее в продолжение своей воли - гибкое, хлесткое, неумолимое. Мог взять тренировочный деревянный нож, и тогда хижина или двор начинали напоминать бойню, где я играл роль живого, но очень неуклюжего манекена. А мог и вовсе обойтись голыми руками. И это было страшнее всего. Его ладони, покрытые сетью шрамов и мозолей, казались сделанными не из плоти, а из дубленой кожи и стальных прутьев. Хват - мертвый. Удары - короткие, взрывные, будто из ниоткуда. Он двигался без суеты, почти лениво, но всегда оказывался там, где моя инерция или импульс делали меня уязвимым. За три месяца таких «уроков» из меня выбили всю прыть, всю юношескую спесь и наивную уверенность, что сила - это просто быстрые кулаки и крепкий лоб.

Но параллельно с болью приходило понимание. Я научился - вернее, мое тело научилось - свободно крутить большой круг ци во время этих избиений. Сначала это получалось только в тишине медитации, потом - во время монотонной физической работы. А теперь и в пылу спарринга, когда адреналин сжимает горло, а мысли путаются, эта внутренняя механика работала на автомате. Я уже не думал: «Сейчас соберу ци, проведу по меридиану». Тело делало это само, реагируя на нагрузку, на удар, на необходимость мгновенно напрячься или расслабиться. Ци стала не мистической силой, а таким же естественным инструментом, как дыхание. Только инструментом, которым я еще плохо владел.

После одного особенно унизительного спарринга, когда я в очередной раз оказался на земле, отплёвываясь от грязи, старик, стоя надо мной, произнёс своё заключение. Его голос был ровным, без насмешки, просто констатирующим факты, как погоду.

- Твоя техника - как ржавый гвоздь. Годится, чтобы зацепить что-то, поцарапать, может, даже проколоть, если сильно постараться. Но для настоящей работы - не годится. Для прощупывания слабых мест, для уличной возни с пацанами - сойдёт. Для чего-то большего - нет.

Я поднялся, отряхиваясь, чувствуя, как внутри закипает знакомая, едкая злость. Не на него - на себя. На собственную беспомощность.

- Что не так? - спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

- Основание, - отрубил старик. - У тебя его нет. Ты мечешься, птица в клетке. Сила уходит впустую, в воздух. Удар - это не только рука. Это земля под ногами, это воздух вокруг, это сила внутри.

Он повернулся и начал чертить палкой на утоптанной земле тренировочной площадки. Не иероглифы, а простые, схематичные рисунки человечков в странных, низких позах.

- Вот. Стойки. Основа основ. Не думай, что это для красоты или для ритуалов. Это - чтобы стоять. Чтобы не сбивали. Чтобы сила из земли шла, а не только из твоих жил.

Он показал первую - ноги широко, колени согнуты так, что бёдра почти параллельны земле, спина прямая, будто проглотил кол. «Мабу», - бросил он название. «Стойка всадника». Я вспомнил, как деревенские парни постарше, те самые братья, двигались в драках именно так - тяжело, основательно, будто вросли в землю. Их удары не были стремительными, но когда они попадали, казалось, ломается что-то внутри.

- Теперь - делай, - приказал старик.

Я попытался повторить. Получилось криво, неудобно. Ноги горели через минуту, спина просилась согнуться, колени дрожали.

- Глубже. Шире. Не верти головой, как сова. Взгляд перед собой. Дыши.

И тут началось самое интересное. Старик не просто заставлял меня стоять в этих стойках на тренировках. Он решил встроить их в саму ткань моей жизни, превратив каждое бытовое действие в комедию ошибок с элементами боевых искусств.

Урок первый: «Мабу» у костра, или Как я учился варить суп, не падая в него лицом.

Приготовление еды стало первым испытанием. - Варишь? В мабу, - указывал старик на котелок, и в его глазах читалось холодное любопытство - сколько же раз я обольюсь кипятком.

Я принимал позу. Через минуту ноги начинали дрожать. Через пять - горели, будто я стоял на углях, а не на утоптанной земле. Нужно было наклониться, взять мешок с зерном, отсыпать, зачерпнуть воды из бочки… Первая попытка закончилась тем, что я, пытаясь сохранить равновесие, дернул котелок и вылил на себя пол-литра будущей похлебки. Хорошо, что вода была еще холодной. Старик фыркнул:

- Кашу не сваришь, если сам кипишь, как чайник. Успокой дыхание. Каждое движение - из центра.

Вторая попытка была не лучше - я уронил горшок с промытым зерном, потому что руки от напряжения онемели. Зерно рассыпалось по грязи. Я стоял в своей дурацкой позе и смотрел на него, чувствуя, как по щекам ползут глупые слезы бессилия.

Но к концу недели я уже мог, стоя в глубоком мабу, управляться у котелка почти ловко. Да, я походил на повара-мутанта, застывшего в странной позе, но каша перестала гореть, а я - обливаться ею. Мало того, я обнаружил, что, когда варишь что-то, сосредоточившись на устойчивости и дыхании, еда получается… ровнее. Без комков. Или это мне уже мерещилось.

Урок второй: Вода и стойки, или Танцы с вёдрами у ручья.

Ношение воды от ручья до хижины было моим личным проклятием. Расстояние - метров тридцать. Тридцать метров ада.

Старик велел менять стойки каждые пять шагов. Пять шагов в «гунбу» - глубокий выпад вперёд, с переносом веса на переднюю ногу. Представьте: вы идете так, держа два полных ведра на коромысле. Ведра раскачиваются, коромысло давит на плечи, а вы должны сохранять идеальный баланс. У меня получалось. Получались шикарные, широкие лужи по всему маршруту, как будто я не воду нёс, а отмечал путь для какого-то странного шествия.

На пятом шаге - резкий переход в «себу». Нужно было опуститься на одно колено, плавно поставить вёдра, не расплескав ни капли, задержаться, подняться. Первые дни я больше походил на человека, который решил внезапно помолиться каждым ведром, заодно принимая прохладный душ. Земля вокруг ручья была вечно мокрой от моих неудач.

- Сила течёт, как вода, - говорил старик, наблюдая, как я в сотый раз вытираю с лица брызги. - Если прерываешь поток - всё проливаешь. Должно быть плавно: шаг - стойка - шаг. Как река огибает камни.

Самым обидным было то, что старик иногда проделывал этот путь сам - легко, грациозно, без единого лишнего движения, и вёдра в его руках казались невесомыми. Я смотрел и кусал губы от досады.

Урок третий: Дрова-амбидекстр, или Как я подружился с топором обеими руками.

Колка дров из простой работы превратилась в головоломку. - Не просто руби, - говорил старик. - Меняй стойку и руку с каждым поленом. Левое «гунбу» - удар справа. Правое «гунбу» - удар слева.

Я был правшой. Всю жизнь. Моя левая рука годилась разве что чтобы придержать что-то. А тут нужно было не только стоять в этих нелепых позах, но и наносить точные, сильные удары топором с непривычной стороны.

Первый день я провел, в основном, вытаскивая топор из земли, куда он вонзался после моих кривых замахов. Второй день - пытался попасть по полену, а не по собственным ногам. Старик наблюдал молча, но однажды не выдержал:

- Ты не дрова рубишь, ты с ними в прятки играешь. Глаза на цель, а не на свои кривые ноги. Дерево не убежит.

Через неделю у меня появилась своя система: принять стойку, глубоко вдохнуть, представить линию удара, и только потом - рубить. Получалось. Медленно, неэффективно, но поленья начали колоться. А еще я обнаружил, что, когда бьешь с непривычной стороны, включается какое-то иное внимание. Ты не полагаешься на привычку, ты вынужден контролировать каждую мышцу. И, как ни странно, такие удары иногда выходили даже чище.

Урок четвертый: Рыбалка в мабу, или Почему рыба смеялась последней.

Рыбалка, мое последнее пристанище спокойствия, тоже пала жертвой тренировок. - Сидеть - бездействовать, - заявил старик. - Ловишь рыбу - стой в мабу. Ци гоняй, да рыбу не спугни.

Стоять в мабу на скользком берегу ручья, держа удочку, - это высший пилотаж идиотизма. Первые полчаса я больше напоминал тростник на ветру - меня качало во все стороны, удочка дергалась, а поплавок уплывал в самый неподходящий момент. Рыба, видимо, собиралась на это представление, потому что клева не было вообще.

Но самое смешное случилось, когда я все-таки дождался поклевки. Резкий рывок, я инстинктивно потянул удилище, потерял равновесие и шлепнулся в воду, все еще сохраняя позу мабу, теперь уже по колено в ручье. Старик, сидевший в тени, издал звук, похожий на подавившийся кашель. Я был уверен - это был смех.

Однако, к концу месяца я уже мог стоять неподвижно по часу, и рыба снова начала клевать. Видимо, приняла меня за новый вид прибрежной растительности.

Так день за днем я превращался в ходячий анекдот. Ходил по хижине в гунбу, подметал пол в себу, даже спать ложился, предварительно приняв мабу у своей циновки. Это было нелепо, утомительно и до глупости смешно. Но постепенно что-то менялось. Тело начало запоминать эти положения, они перестали быть такими мучительными. А в драках… в драках это начало давать эффект.

Но была одна проблема, которая грызла меня изнутри. Второй ранг Концентрации Ци. Я топтался на месте. Ци крутилась, уплотнялась, но того качественного скачка, того ощущения нового уровня, о котором говорил старик, не происходило. Я чувствовал себя как человек, который накачал мышцы, но не научился по-настоящему ими пользоваться.

- Мышление твоё не то, - как-то раз сказал старик, видя мою после тренировочную злость. - Ты ци как воду в дырявом ведре носишь. Набрал - и тут же пролил. Удержать не можешь. Нет внутреннего давления.

- А как его создать? - спросил я, уже заранее злясь на туманный ответ.

- Не создать. Оно само появляется, когда ци становится достаточно. Когда она не просто течёт, а наполняет каждую клетку, каждую косточку. Как рассол в бочке. Мясо пропитывается - и меняется. Ты же ещё не пропитался.

Но я подозревал другое. Да, ци было мало. Деревня - не место, богатое духовной энергией. Но дело было ещё и в том, что я эту энергию постоянно тратил. Не только на тренировки, которые стали каторгой, а на постоянные, назойливые стычки с местной шпаной.

«Нос» зажил. Точнее тот парень, которому я с таким удовольствием его сломал вернулся в строй. Свой нос он заживил давно и пока никуда не совал, видимо находясь на тренировках или работал под надзором семьи. В мире, где ци могла затянуть синяк за день, а какая-нибудь деревенская знахарка с пучком трав и горстью мутной энергии запросто вправляла вывихи, телесные повреждения редко оставляли следы. Но следы бывают разные. Не шрам на лице, а шрам на характере. Он вернулся в строй, и с ним вернулся «Тощий». Видимо, унижение от того, что их вдвоём размазал один «больной Бэй», не давало им покоя. Они не могли смириться. И их тренировки - у кого-то из старших, у того же отставного солдата, что учил сыновей старосты - дали им новую уверенность. Не силу, а именно уверенность, что теперь-то они знают «приёмы».

Наши встречи стали частыми и предсказуемо «справедливыми» - их всегда было больше. Они, казалось, разучились ходить поодиночке. Как сиамские близнецы, связанные общей трусостью и злобой. «Нос», видимо, считал, что пара заученных движений мгновенно превратит его в бойца. В очередной стычке у реки он попытался сделать какой-то вычурный захват, явно подсмотренный у старших. Я даже не стал разбираться. Старый добрый встречный удар коленом в солнечное сплетение, а когда он сложился - короткий, сверху вниз, тыльной стороной сжатой ладони по шее сзади. «Тощего» я в этот раз просто пнул в бедро, повалил и, наступив коленом на грудь, отобрал у него палку, с которой он подкрадывался сзади. Сломал её о колено и швырнул обломки в кусты.

- Учите матчасть, ребята, - буркнул я, уходя. - Или ноги учите - бегать быстрее.

Но они не учились. Они множились. К ним иногда присоединялся ещё один - высокий, как жердь, и жилистый, как корень старого дерева. Медлительный, но с длинными ручищами, которыми он пытался обхватить и задушить. А однажды пришли впятером. Вот тогда стало действительно тяжело. Пятеро - это уже не драка, это избиение. Даже с моими растущими силами и набивающейся оскоминой стойкостью. Они выматывали. Кто-то хватал за руки, кто-то пинал по ногам, пытаясь выбить опору. Я метался, отбивался, ломал носы и пальцы, сам получая ссадины и синяки, но победить в такой каше было нереально. Их тактика была проста - задавить массой. И они почти преуспевали.

Я начал воспринимать эти стычки не как нападение, а как… практику. Полевые испытания. Ведь старика я победить не мог в принципе. Он был уровнем выше, и его победа над мной была предрешена. А эти… они были идеальными учебными манекенами. Живыми, злыми, но предсказуемыми. На них я отрабатывал, когда нужно отступить, чтобы перегруппироваться. Когда, наоборот, догнать и добить одного, чтобы посеять панику среди остальных. Когда применить грязный приём, а когда - просто силой продавить блок. Мы сходились теперь минимум два раза в неделю. Иногда у реки, иногда на окраине леса, иногда прямо на деревенской улице, когда старика не было дома.

Я узнал, что сыновья старосты, те самые «старшие», на которых все молились и которых боялись, находились на обучении в городе у каких-то настоящих мастеров. Приезжали редко, раз в два месяца, и тогда вся деревенская шушера затихала, вылизывая раны и стараясь не попадаться им на глаза. В эти периоды тактика моих «друзей» менялась. Они уходили в лес - то ли на настоящую охоту, то ли просто отсиживаться. Иногда устраивали засады на дальних подступах к реке. А однажды я застал их копающимися у задней стены своей же хижины, когда старик ушёл в деревню по делам. Видимо, кто-то стал приглядывать за моим домом. Пасти. В сам дом они, к счастью, не лезли. Старика они боялись почти панически. Как, впрочем, и вся деревня. Его молчаливое присутствие, его тяжёлый взгляд - это была стена, через которую перелезть не решались даже самые отчаянные.

Один раз их внимание переключилось на Те Джу. Случилось это нечасто. Видимо, родители Джу были в деревне людьми не последними, а его знаменитые лепёшки, которыми он делился со мной, имели какую-то магическую силу защиты. Но в тот день они, видимо, решили, что раз Бэй недоступен, можно потешить самолюбие на его единственном приятеле. Я наткнулся на эту сцену на той самой поляне у поваленного дерева. Четверо окружили Джу, который стоял, прижавшись спиной к стволу, сжимая в своих булыжниках-кулаках обломок ветки. На его обычно открытом, простодушном лице было не страх, а какое-то недоумение и глубокая обида.

Я не стал кричать или угрожать. Просто подошёл сзади к «Тощему», который стоял, выкрикивая очередную глупость, и резко ударил ему под коленку сзади. Он ахнул, нога подкосилась, и я, не теряя темпа, двумя руками сверху вогнал его в землю. Он успел прикрыться, но удар о грунт получился сочным, глухим. Пока он откашливался, пытаясь понять, что произошло, я шагнул в образовавшийся проход в их окружении и встал рядом с Джу, плечом к плечу. Мы переглянулись. В его глазах мелькнуло облегчение, а потом - та же сосредоточенная решимость, что была в нашей первой совместной драке.

- О, смотрите, больной пришёл на выручку своему жирдяю! - застонал «Тощий», поднимаясь с земли.

- Заткнись, - сказал я спокойно. - А то снова без зубов останешься.

Драка была короткой и сокрушительной. Мы с Джу, не сговариваясь, сделали то, чего они никак не ожидали. Мы не стали отбиваться. Мы атаковали. Я, используя свою скорость и подлые приёмы, рванул на двоих, которые стояли слева. Удар ногой в колено первому, резкий тычок в горло второму. Они закашлялись и отпрянули. В это время Джу, низко присев (он, оказывается, тоже кое-что понимал в устойчивости), сделал мощный рывок вперёд и обхватил руками, как медведь, ещё одного. Тот завизжал, пытаясь вырваться, но Джу просто приподнял его и швырнул на землю, как мешок с соломой. Четвёртый, увидев, как за минуту их строй рассыпался, бросился в бой. Я развернулся и с вертухи, пяткой ноги попал ему в нос. Хрустнул. Видимо, у носа там магнит, раз в каждую стычку он упорно принимает мои удары своим достоянием.

Мы стояли, отдышиваясь, среди хныкающих и копошащихся на земле тел. Это была не драка. Это был разгром. Мы просто избили их, как отбивают пыль из половика. Раскатали, как тесто. Или, если вспомнить местный колорит, как коровью лепёшку по просёлочной тропе. Джу фыркнул, смотря на убегающую спину последнего хулигана, и вдруг громко, от души, засмеялся. Я присоединился. Мы смеялись, держась за животы, прямо посреди поляны, а вокруг нас ковыляли и стонали наши «учителя». В тот момент я снова почувствовал то странное, тёплое чувство - не одиночества в этом чужом мире.

Три месяца пролетели в этой странной, изматывающей гонке. То они заставали меня врасплох толпой, выбивая из сил. То я, выследив, ловил их поодиночке или парами где-нибудь на задворках и заставлял убегать, поджав хвосты. Наше противостояние достигло какого-то абсурдного, болезненного апогея. И я всё чаще ловил себя на мысли: почему? Почему они просто не оставят меня в покое? В прошлой жизни, в московских дворах, всё было проще. Ответил обидчику - жёстко, быстро, чтобы запомнил. И всё. Больше не лезли, не хотели связываться. Здесь же была какая-то тупая, настойчивая злоба, как зубная боль. Они не просто хотели меня побить. Они хотели сломать. Унизить до конца. И эта настойчивость пугала больше, чем их кулаки.

Между драками, работой и изнурительными стойками я продолжал копаться в себе, пытаясь найти ту самую зацепку для прорыва на второй ранг. Старик говорил о «корнях». И, думаю, он был прав не только в переносном, но и в прямом смысле. Когда я медитировал, чувствовал, как ци из скудной окружающей среды тянется ко мне. Медленно, тонкими ручейками, но тянулась. И впитывалась. Не уходила сразу, а как бы накапливалась в глубине, в костях, в самых потаённых уголках тела. У меня были сильные «корни» для этого мира - та самая способность впитывать и удерживать. Но этого было мало. Как мало воды для могучего дерева, растущего на камнях.

Я совершенствовался в науке драк. И в одиночных поединках со стариком (вернее, в попытках хоть как-то ему противостоять), и в битвах против толпы. Моя техника была коктейлем: основа из уличной, жестокой эффективности, щепотка новых знаний о стойках и распределении силы, и постоянная, неусыпная работа ци, которая заживляла синяки, придавала взрывную силу ударам и позволяла держаться на ногах, когда, казалось, вот-вот рухнешь.

Местные, те, что постарше и серьёзнее, использовали какой-то единый, грубый стиль. Нечто среднее между ушу для бедных и армейским рукопашным боем. Низкие стойки, мощные, прямолинейные удары ладонями или кулаками, попытки захватов и бросков. Без изящества, но с упором на силу и выносливость. Против них моя «дворовая» техника, построенная на непредсказуемости и жестокости, часто срабатывала. Но против истинной силы, против того же старика или, я подозревал, против сыновей старосты, этого было мало. Нужно было что-то большее. Нужен был тот самый прорыв.

Однажды вечером, после очередного дня, наполненного тяжёлой работой, стойками и короткой, но яростной стычкой с тремя хулиганами, я сидел на завалинке. Тело гудело усталостью, но приятной, насыщенной. Я смотрел на багровеющее за лесом небо и думал. Не о мести, не о силе ради силы. Я думал о будущем. Туманном, неясном. Старик всё чаще бросал фразы о том, что «здесь тебе не раскрыться». Что ресурсы деревни иссякли для меня. Что если хочешь идти дальше - нужно в город. К мастерам, к школам, к местам, где ци течёт реками, а не жалкими ручейками.

И я чувствовал, что он прав. Деревня стала тесной. И не только из-за хулиганов. Она стала тесной для чего-то внутри меня. Для того голода, который грыз не желудок, а саму душу. Голода по чему-то большему. По настоящей силе. Не чтобы бить морды обидчикам - с этим я уже почти справился. А чтобы… чтобы не быть игрушкой в чьих-то руках. Чтобы никому не позволять диктовать, где мне жить, как дышать и когда падать. Чтобы встать после падения не просто потому, что «русские не сдаются», а потому, что упасть будет уже физически невозможно.

Я вздохнул, разминая плечи. Внутри, в глубине живота, тот самый уголёк ци пульсировал ровно, тепло разливаясь по уставшим мышцам. Он был больше, чем месяц назад. Гуще. Но плотины всё ещё не прорывало.

«Ладно, - подумал я, глядя на первую звезду, загоравшуюся на потемневшем небе. - Не сразу Москва строилась. И уж тем более не сразу культиватор становится бессмертным. Будем копать. Будем стоять в этих чёртовых стойках. Будем драться с каждой сворой, что полезет. Рано или поздно эта дверь должна открыться. А если нет… значит, буду ломиться в неё лбом. У меня, как-никак, в этом деле уже опыт есть».

Глава 10. Один синяк на двоих.

Следующие три месяца пролетели в странном, неостановимом ритме, похожем на совместное дыхание. Если раньше я вгрызался в основы в одиночку, то теперь рядом был Те Джу. И это меняло всё.

Это произошло не вдруг. После той драки на поляне, где мы вдвоём раскатали четверых хулиганов, Джу стал захаживать ко мне домой. Сначала просто сидел, слушая, как я кряхтел под очередным мешком или рубил дрова в мабу. Потом начал задавать вопросы.

- Бэй, твои тренировки странные? - спросил он однажды, наблюдая, как я, весь в поту и с дрожащими коленями, пытаюсь выпрямиться из глубокого мабу с вёдрами на коромысле. - Лин Джан Фен обучает тебя?

Я выдохнул, едва не расплескав воду, и ответил сквозь зубы: - Да Старик особо и не отказывался, он всегда подсказывал как надо. А потом, может, и шпану на место поставим и уважать начнут.

Джу кивнул, как будто это было самой разумной логикой на свете. - Уважение - это важно. Мне вон никогда не кланяются, но всегда оглядываются, когда я мимо иду. Хочешь, помогу?

И началось. Старик, увидев, что у меня появился товарищ по тренировкам, не запретил. Наоборот, в его каменном взгляде на миг мелькнуло что-то вроде расчёта. Или понимания. Или того и другого.

Тренировки сразу стали другими. Теперь это была не только война с гравитацией и собственной немощью, но и диалог. Диалог между двумя разными типами силы.

Часть первая: Камень и волна.

Старик начал с простого. Парные упражнения на сопротивление. - Встаньте друг против друга, ладонь в ладонь, - сказал он. - Джу, ты - стена. Ты не двигаешься. Ты просто есть. Бэй, ты - таран. Ты пытаешься стену сдвинуть. Но не рывком. Давлением. Из стойки.

Мы встали. Его ладонь была огромной, шершавой, похожей на корягу. Моя казалась детской на её фоне. Я укоренился в мабу, почувствовал знакомую дрожь в ногах и начал давить. Сперва просто силой рук и плеч. Джу даже не пошелохнулся. Он стоял, слегка наклонившись, и его лицо выражало лишь лёгкое любопытство.

- Не мышцами, - раздался голос старика. - Землёй. Твои ноги - это корни. Толкаешь не рукой, толкаешь землю, которая через тебя проходит.

Я закрыл глаза, пытаясь представить. Собрал ци в низ живота, почувствовал тепло, попробовал направить его вниз, в ноги, будто врастаю в грунт… и толкнул. На этот раз Джу отшатнулся на полшага. Не потому, что я стал сильнее. Потому что я толкал иначе.

- Лучше, - бросил старик. - Теперь поменяйтесь.

И тогда на меня обрушилась стена. Нет, не стена - целый оползень. Медленный, неостановимый, сокрушающий. Я упёрся изо всех сил, ноги поползли назад, вырывая в земле борозды, спина затрещала. Через три секунды я отлетел и шлёпнулся на зад.

Джу выглядел виноватым. - Слишком, да? Прости.

- В самый раз, - откашлялся я, вставая. - Значит, есть куда расти. И падать.

Старик кивнул. - Джу, твоя задача - не сбивать его сразу. Пусть держится. С каждым разом - дольше. Бэй, твоя задача - научиться не просто упираться, а перенаправлять. Ты не камень. Ты - вода. Камень давит, вода обтекает и точит.

Мы делали это каждый день. Сперва я держался пару секунд. Потом пять. Потом десять. Я не стал сильнее Джу - это было невозможно. Я научился принимать его силу, пропускать её через себя, не ломаясь. А Джу учился чувствовать меру, не давить всем весом сразу, а наращивать давление постепенно. Мы были живым учебником друг для друга.

Часть вторая: Шест и дубина, или общий язык.

Оружие стало нашей второй азбукой. Старик выдал нам два тренировочных снаряда: мне - длинный, гладкий шест, Джу - короткую, увесистую дубину, потом мы менялись.

- Джу, твоё оружие - прямота, - сказал старик. - Раз - и готово. Сила решает. Бэй, твоё оружие - дистанция и скорость. Ты не должен подпускать. Жалить издалека.

Мы начали с основ. Джу размахивал дубиной, словно молотом. Его удары были небыстрыми, но когда он вкладывался, воздух свистел, а тренировочный столб трещал и откалывались щепки. Я работал шестом - тычки, подсечки, хлёсткие удары. Старик заставлял нас повторять одно движение по сотне раз, пока руки не начинали отваливаться.

- Джу, не крути, как жернов, - ворчал он. - Дубина - это удар кузнеца. Коротко, резко, точно. Из центра. Бэй, твой шест - это хлыст. Он должен хлестать, а не пихать. Кончик - твоё остриё.

Потом начались парные упражнения. Сначала вхолостую, вымеряя дистанцию. Потом - лёгкие, контролируемые спарринги.

Первый бой был смешным. Я, уверенный в своём преимуществе в дальности, сделал выпад и ударил его шестом по ноге. Джу даже не среагировал. Принял удар на голень, лишь хмыкнул, и тут же его дубина, коротко и страшно, прошла по траектории моего шеста. Дерево вырвало у меня из пальцев, и оно улетело в кусты.

- ХА, а мне нравится эта палка! - Сказал Джу - я только с шестом учился. Будь настойчивее.

- Буду, - пообещал я, забирая шест.

Со временем мы нашли общий язык. Я перестал бить туда, где он был крепок, и начал искать слабые точки - под коленки, локти, кисти. Использовал ложные выпады, заставлял его разворачиваться, открываясь. Джу, в свою очередь, перестал гоняться за мной. Он начал читать мои намерения, перекрывать пространство, заставлять меня тратить силы на бесполезные манёвры.

После одного особенно жаркого спарринга, где мы оба покрылись свежими синяками, мы сидели у ручья, остужая разгорячённые лица.

- Ты странный, Бэй, - сказал Джу вдруг, глядя на воду. - Раньше ты только и делал, что кричал, как станешь сильным, всех побьёшь. Все смеялись. А теперь ты молчишь. И бьёшь. И сильнее становишься. Как так?

Я помолчал. Старый Лин Бэй действительно, судя по обрывкам памяти, был пустозвоном. Кричал, угрожал, а когда доходило до дела - не мог победить в драке и его избивали и унижали. Меня от него отличало не только прошлое Ивана, но и простая житейская правда: слова ничего не стоят, если за ними не стоит дела.

- Кричать - легко, - наконец ответил я. - Сделать - сложно. Раньше я не понимал, что сила - это не громкий голос. Сила - это когда можешь промолчать, а потом сделать так, что все и так всё поймут. Я устал кричать. Решил делать.

Джу задумался, переваривая. - Похоже на правду. Отец говорил: «Громкая собака редко кусается». Ты раньше был громкой собакой. А теперь… теперь ты как та тихая дворовая, что всех кобелей в округе порвала.

Это сравнение было настолько нелепым и точным одновременно, что я фыркнул. - Что-то вроде того.

- Мне нравится, - просто сказал Джу. - Молчишь, но делаешь. Мне это по душе. Не умею я красиво говорить. Зато удар нанести - это пожалуйста.

Часть третья: Лес, вода и дурацкие соревнования.

Наши совместные занятия не ограничивались тренировочной площадкой. Вся жизнь превратилась в одно большое, иногда опасное, чаще смешное соревнование.

Дрова. Раньше колка дров была для меня тяжёлой медитацией. Теперь это стало гонкой. Мы ходили в лес за валежником, и каждый раз это был вызов: кто больше принесёт, кто быстрее нарубит. Особенно азартно было с крупными, тяжёлыми брёвнами. Мы не просто таскали их - мы устраивали испытания. Тащили вдвоём, упираясь плечом в плечо, и старались проломить своим грузом путь сквозь заросли, врезаясь в молодые деревца, проверяя, чья стойка крепче, чьё бревно упрямее. Земля дрожала, ветки ломались, а мы, красные от натуги, ржали как кони, когда очередная сосенка, не выдержав нашего двойного напора, с треском ложилась набок. Старик, случайно став свидетелем одной такой «тренировки», лишь покачал головой и пробормотал: «Два дуба, мало мозга… но корни крепкие».

Вода. Ношение воды из ручья тоже стало полем боя. Сначала мы просто пытались вывести друг друга из равновесия - ставили подножки, толкались плечами, пока вёдра не оказывались пустыми, а мы - мокрыми. Потом, под влиянием старика, игра усложнилась. Мы брали шесты и пытались, идя в стойках, передавать полные вёдра друг другу, как эстафетную палочку, не расплескав ни капли. Получалось чудовищно: вода лилась рекой, мы поскальзывались, падали, но с каждым разом - чуть точнее, чуть увереннее. А потом придумали игру: идти от ручья синхронно, в одном ритме, меняя стойки по команде. Это уже напоминало какой-то странный ритуальный танец двух огромных, неуклюжих птиц. Но в этом была своя красота - красота слаженности.

Не было занятия, которое бы мы не превратили в состязание. Кто дольше простоит в мабу с мешком песка на плечах. Кто точнее кинет камень в метку на дереве. Кто быстрее добежит до старой сосны и обратно. Мы выкладывались до седьмого пота, до дрожи в коленях, и никто не хотел сдаваться первым. Эта здоровая, простая злость друг на друга подстёгивала нас больше любых слов старика.

Еды было немного. Запасы кабанятины давно кончились. Джу иногда приносил свои знаменитые лепёшки - густые, сытные, пахнущие мёдом и дымом. Старик из того, что удавалось добыть в лесу или выменять в деревне, варил простую, но наваристую похлёбку. Иногда с кореньями, иногда с дикой крупой, иногда с парой жалких кусочков старой солонины. Это была не царская еда, но после целого дня изнурительных тренировок и драк она казалась пищей богов. Мы ели молча, жадно, чувствуя, как тепло и сила возвращаются в измождённые тела.

Часть четвёртая: Драки и растущая тень.

Наши регулярные стычки с местной шпаной никуда не делись. Но теперь это была уже не борьба за выживание, а отлаженный механизм. Мы научились чувствовать друг друга без слов. Достаточно было взгляда, кивка, изменения позы.

Та встреча не вписалась в наш новый, победный сценарий. Мы были на взлёте, уверенные в своей слаженности, почти непобедимые в наших глазах. Это была ошибка. Гордыня, как говорил старик, - лучшая подруга поражения.

Мы возвращались из леса, нагруженные очередной партией дров. Без оружия. Шесты и дубины остались у хижины - зачем таскать лишнее, когда мы и так сила? Это была первая глупость.

Вторая глупость - мы расслабились. Говорили о чём-то своём, смеялись, не оглядывались по сторонам. Мы чувствовали себя хозяевами этой тропы, этих лесов.

Они вышли неожиданно. Не из засады, а просто встали на тропе впереди, перегородив её. Шестеро. Все знакомые лица: «нос» с вечно злобной гримасой, «тощий», двое братьев, крепких и молчаливых, и ещё двое - коренастый детина и тот, что похож на живую жердь. Но было в них что-то новое. Не прежняя тупая злоба, а холодная, выдержанная решимость. И пустые руки. Они пришли без палок, без камней. Только кулаки и знание, что нас - двое, а их - шестеро.

- Пропустите, - просто сказал я, не останавливаясь. Джу молча перехватил ношу на плече, готовясь сбросить её.

- Дрова оставьте, - сказал старший брат, тот самый «бык». Его голос был ровным, без злорадства. - И пройдёте. На четвереньках.

Они даже не стали нас окружать. Они просто пошли напролом. Все сразу. Без криков, без размашистых замахов - коротко, жёстко, методично.

Мы отбросили вязанки и приняли бой. И мы дрались. Боже, как мы дрались. Как два загнанных льва, отбивающихся от стаи. Джу рычал, его кулачищи, размером с голову ребёнка, крушили всё на своём пути. Он принял на себя основной удар, сбил с ног двоих, третьему, кажется, сломал ребро глухим ударом в бок. Я метался вокруг него, бил ногами, локтями, головой, применял всё, чему научился на улицах и чему учил старик. Один из братьев получил моё колено в пах и выбыл с визгом. «Тощий» отлетел с разбитым носом.

Но они были шакалами. И у шакалов своя тактика. Они не лезли в лоб на Джу. Двое всё время крутились вокруг него, цеплялись за руки, за ноги, тянули вниз, били, царапали, отвлекали. А остальные в это время обрушились на меня. Не по одному - все сразу. Я отбивался, уворачивался, ломал пальцы, вцеплявшихся в меня, но против четырёх, работающих с дикой, животной согласованностью, моя скорость и техника были бесполезны. Кто-то схватил сзади, кто-то ударил кулаком в почку, кто-то пнул под колено.

Мир закружился, потемнел в глазах. Я упал, и на меня обрушился град ударов. Ногами, кулаками, коленями. Я свернулся в клубок, прикрывая голову, чувствуя, как синяки множатся поверх старых, как боль становится всепроникающей, густой, как смола. Рядом рухнул, наконец, и Джу, сбитый с ног подсечками и повисшим на нём грузом тел. Нас обоих методично, молча, без лишних эмоций, избивали несколько долгих минут.

Потом всё стихло. Они отступили, тяжело дыша, тоже помятые - у одного текла кровь из разбитой брови, другой хромал, третий держался за бок. Но они стояли. А мы - нет.

- В следующий раз, - сказал «бык», вытирая кровь с губ, - будет хуже. Убирайтесь из наших лесов.

Они ушли, не тронув наши вязанки. Не ради дров они пришли. Ради урока.

Мы лежали на земле, не в силах пошевелиться. Дышалось больно. Каждый вдох отдавался острой болью в рёбрах. Я попытался встать - мир поплыл, и я снова осел на колени. Джу, сидя рядом, смотрел на свои распухшие, в ссадинах кулаки с немым вопросом.

- Проиграли, - хрипло констатировал он.

-Нет, - просто сказал я, сплёвывая кровь. - просто этот урок пошел не по плану.

Мы не были непобедимыми. Мы были всего лишь двумя парнями против толпы. Без оружия, без фактора внезапности, без явного преимущества в силе - мы были уязвимы. Шакалы, действуя вместе, могли завалить льва. Это был жестокий, но честный урок.

Мы доползли до ручья, отмылись от крови и грязи. Потом, кряхтя и ругаясь, собрали рассыпанные дрова, взвалили на плечи и поплелись домой. Каждый шаг был пыткой. Каждое движение напоминало о поражении.

Старик, увидев нас, ничего не сказал. Просто принёс свою вонючую мазь и пузырёк с горькой настойкой. Мы молча лечились, зализывали раны. Никаких упрёков, никаких «я же говорил». Он знал, что боль - лучший учитель.

А на следующий день тренировки продолжились. Как ни в чём не бывало. Только теперь в наших движениях появилась новая ярость. Новая, холодная целеустремлённость. Мы поняли правило этой игры: шпана не полезет на нас, когда у нас в руках оружие или когда мы вместе и готовы. Они нападали, только имея подавляющее численное превосходство и заставая врасплох. А я… я теперь нападал сам. Выслеживал, караулил, выбирал момент, когда они были поодиночке или вдвоём. И тогда уже я становился шакалом, а они - добычей.

Часть пятая: Огонь, лепёшки и немые мечты.

Вечера мы часто проводили у костра. Старик иногда сидел с нами, чиня сети или просто глядя в пламя. Чаще - оставлял нас одних.

Мы говорили. Вернее, говорил в основном я. Джу слушал, кивал, задавал простые, прямые вопросы. Иногда разговор заходил о будущем.

- А ты чего хочешь, Джу? - спросил я как-то, отламывая кусок его лепёшки. - Вот станешь по-настоящему сильным, не как сейчас, а так… чтобы сам староста кланялся. Что тогда?

Джу долго жевал, его лицо в свете огня было серьёзным и немного растерянным. - Не знаю, - признался он наконец. - Раньше хотел, чтобы не дразнили. Чтобы не задирали. Чтобы мог спокойно работать, есть, спать. А сейчас… - он развёл руками. - Сейчас вроде и не дразнят. И не задирают. Сила есть. А куда её? Не знаю. Может, свою землю получить? Смешно.

- Почему смешно? - Земля - она не для таких, как я. Земля - для умных, для хитрых, для тех, у кого род сильный. Я же… я просто Джу.

- Ты не «просто», - сказал я твёрдо. - Ты - Те Джу. Тот, кто дубиной может дуб свалить. Тот, кто спиной прикроет. Это дорогого стоит. Хитрости… хитрости можно научиться. А вот быть камнем, о который разбиваются волны… этому не научишься. Это или есть, или нет.

Джу хмыкнул, польщённый, но не до конца веря. - А ты, Бэй? Ты чего хочешь? Ты же уйдёшь. Чувствуется.

Я посмотрел на огонь. Да, я уйду. Город манил, как манит любая неизвестность, полная опасностей и возможностей. Но сейчас, в этой тишине, с этим простым парнем, которому я, по сути, был обязан своим выживанием в первые месяцы, уходить не хотелось.

- Хочу… чтобы моя воля была законом, - сказал я тихо. - Не для других. Для себя. Чтобы никто не мог сказать мне: «Ты должен», если я с этим не согласен. Чтобы мой кулак защищал то, что я считаю правдой. А для этого нужна сила. Настоящая. Не только в мышцах.

- Глубоко, - констатировал Джу, не вникая в философию, но ловя суть. - Значит, будешь в городе искать эту силу. Будешь учиться.

- Буду. - Жалко, - просто сказал Джу. И в этом одном слове было больше смысла, чем в долгих речах. - С тобой… не скучно. И драться вместе мне нравится.

- Я ещё не ушёл, - напомнил я, и в груди стало непривычно тепло и тяжело одновременно. - И когда уйду - это не навсегда. Вернусь. И тогда посмотрим, кто тут хозяин в лесу.

- Обещаешь? - спросил Джу, и в его глазах, обычно таких простых, мелькнула тень того самого мальчишки, который делился лепёшкой с изгоем.

- Обещаю. А ты пока здесь свою силу расти. Качай корни. Может, и твоя дорога в город найдётся.

- Город… - Джу поморщился. - Там, слышал, люди как змеи. Ползают, шипят, кусают исподтишка. Я там пропаду.

- Не пропадёшь, - уверенно сказал я. - Против змей иногда нужен просто камень. Чтобы упасть сверху и раздавить. Твоя сила - она простая. Но против всякой хитрости иногда нужна именно такая простота. Чтобы проломить любую уловку.

Мы замолчали. Где-то в лесу ухал филин. Угли в костре тихо потрескивали. Мир вокруг был огромным, холодным и безразличным. Но здесь, у этого огня, в кругу света, отбрасываемого пламенем, существовал маленький, тёплый остров. Остров, которого у меня не было ни в прошлой жизни, ни в начале этой. Остров, который мы с этим молчаливым великаном построили своими синяками, дубинами и общими усилиями.

Три месяца катились, как валуны с горы. Мы становились крепче, синхроннее, опаснее. Синяки заживали за ночь, удары били точнее, ци в теле густела, хоть заветный второй ранг Концентрации всё ещё ускользал, как рыба в мутной воде. Старик наблюдал и иногда, совсем редко, кивал одобрительно. Он уже не бил нас на спаррингах так жестоко. Теперь он учил нас работать в паре, показывал связки, где один открывает противника для удара другого, где можно обмануть, завлечь, раздавить.

Мы были двумя корнями одного дерева. Один уходил глубоко в землю, ища устойчивость и незыблемость. Другой - широко раскидывался, ища опору в каждом направлении. И дерево это начинало казаться нерушимым.

Рано или поздно пути разойдутся. Но сейчас, в этот вечер, под всполохами костра и в тихом храпе заснувшего у огня Джу, хотелось верить, что некоторые корни, однажды переплетясь, уже не разорвутся. Что они навсегда останутся частью одного целого, даже если стволы устремятся к разным солнцам.

А пока нужно было просто жить. Завтра снова будет тренировка, снова драка, снова соревнование у ручья. И снова - надёжная спина товарища рядом. В этом мире, где сила была единственной валютой, а доверие - самой редкой монетой, этого было достаточно. Больше, чем достаточно.

Глава 11. Второй вдох – чтоб не сдох.

Те Джу светился от радости, как начищенный самовар. Нет, даже ярче – как первый весенний солнечный зайчик, который не знает, куда деть свою энергию, и потому плещет ею во все стороны. Каждая тренировка, каждая драка, каждый новый синяк – для него всё это было частью удивительного праздника, на который он вдруг попал. Он рос на глазах, причём не только вширь (что было физически сложно, ибо ширина его уже напоминала добротный дубовый шкаф), но и внутрь. Его ци, изначально грубая и тяжёлая, как ком слежавшейся глины, начала понемногу уплотняться, обретать некую внутреннюю структуру. Он давно, ещё до нашей встречи, перешагнул на вторую стадию Концентрации Ци, и теперь хоть медленно, но уверенно двигался дальше, к третьей. Его энергия текла внутри ровно и мощно, как та самая полноводная, неторопливая река, о которой говорил Старик. Она наполняла его мышцы не просто силой, а какой-то монументальной прочностью, делала удары его кувалдоподобных кулаков не просто сокрушительными, а неотвратимыми, как обвал.

А я? Я топтался на месте, как лошадь на привязи, которая бежит, раздувает ноздри, бьёт копытом, но упрямо остаётся на одном и том же пятачке, лишь всё глубже вбивая его в грязь.

Большой круг Ци стал для меня проклятым колесом для белки. Я гнал эту энергию по меридианам с утра до ночи, чувствуя, как она скользит внутри, омывает, очищает, даже согревает… но на долго не оставалась. Стоило мне расслабиться, перестать концентрироваться, выпустить из когтистых лапок внимания этот неосязаемый поток – и он становился вялым, жидким, рассеивался, утекал сквозь невидимые трещины. Я был тем самым дырявым глиняным горшком, о котором с таким презрением говорил Старик. Горшком, который не мог удержать воду. Он был прав. Я не уплотнял энергию в теле. Не делал её своей частью, своей плотью и кровью. Она приходила и уходила, как случайный гость, не оставляя после себя ничего, кроме воспоминаний о визите и горького осадка бессилия.

Приходилось быть в тонусе постоянно. Днём и ночью. Крутить большой круг, волевым усилием сжимать ци в даньтяне, пытаться вдавить её поглубже, в самую сердцевину костей, в самую суть клеток. И это выматывало сильнее любой физической работы. Потому что работа была с чем-то неосязаемым, с тенью, с обещанием силы, которое постоянно, назло, ускользало, как рыба из рук.

«А может, всё дело в том, что я здесь – чужой? – думал я, снова и снова возвращаясь к этой мысли, пока мы с Джу, пыхтя и кряхтя, таскали здоровенные, замшелые булыжники из русла ручья на склон холма для очередной тренировки силы хвата. – Я упал в этот мир, как корешок, брошенный в уже кипящий бульон. А местные здесь родились. Они в этом бульоне варились с пелёнок, с зачатия. Их тела к этому приучены, их души… или что там у них вместо душ… настроены на эту частоту с самого начала».

Мы с грохотом, от которого вздрагивали птицы в ближайших кустах, опускали очередной камень. Джу, вытирая пот со лба широким жестом, одарил меня сияющей, до ушей, улыбкой.

- Ещё один, Бэй! Становится легче, правда? Прошлый раз мы один еще дотащили, а это уже пятый.

Я кивал, пытаясь выжать из себя что-то похожее на улыбку в ответ. «Легче». Для него – да. Он шёл вперёд, ощутимо, как по широким, каменным ступеням. Я же бился головой в невидимую, но от этого не менее прочную стену, словно в темном лабиринте искал свой проход. Но в этой горькой мысли была и странная, упрямая надежда. Если местные варились в этом «бульоне» силы с самого начала, значит, и у меня, «корешка», невесть откуда свалившегося в этот котёл, со временем что-то переварится, приживётся, даст ростки. Значит, и на моей улице, пусть и самой задрипанной в этой вселенной, будет праздник. Или хотя бы перевернётся телега с ягодами, и я смогу подобрать то, что рассыпалось.

Наши совместные тренировки с Джу в эти дни были единственным якорем в этом бурном море неуверенности и внутренней грызни. Мы сражались на всём, что попадалось под руку: на палках, на шестах, просто кулаками, плечом к плечу против воображаемых толп. Мы толкались, как два молодых быка, проверяя устойчивость корней. Бегали наперегонки с мешками песка на плечах, и я, даже проигрывая ему в силе, старался выиграть в хитрости, выбирая более короткий путь или сбивая его с ритма неожиданным рывком. И в этих простых, почти примитивных занятиях была какая-то чистая, животная радость. Радость от здоровой усталости, от того, что тело отвечает, поёт натянутыми мышцами, от того, что рядом есть кто-то, кто не ждёт подвоха, не строит козни, а просто… тренируется. Дышит тем же воздухом, потеет под тем же солнцем, делится последней лепёшкой.

Но домашние дела по-прежнему оставались на мне. Старик пропадал теперь на дни, а когда появлялся, был молчалив и суров, как скала, будто приносил с собой тяжёлую, невидимую тучу, которая висела над ним и нависала над всей хижиной. Колка дров, носка воды, уход за огородной мелочью, ремонт прохудившейся крыши – всё это я делал в одиночку. Хотя странное дело – эти мгновения рутины теперь пролетали быстрее. Руки сами знали движения, тело работало на автомате, а голова была свободна для бесконечного внутреннего диалога. Или для тех самых тщетных попыток медитировать на ходу, удерживая тот самый проклятый, ускользающий поток.

С Джу мы горели одним желанием – стать сильнее. Но его путь был прямее и, увы, обеспеченнее. Его родители, простые, но не нищие земледельцы, копили деньги и вкладывали их в единственного сына. Он как-то, с гордостью в голосе и тайным блеском в глазах, рассказал, что они заказали для него у странствующего алхимика (что изредка заглядывал в более крупное поселение) «пилюли возвышения» и даже небольшой, мутноватый «кристалл духа». И ещё – они арендовали на несколько дней место у слабого, но всё же настоящего «родника Ци» в соседней долине. Не ахти какой мощности, но для финального толчка к третьей стадии, как говорили бывалые, должно было хватить.

- Скоро, Бэй, совсем скоро! – говорил он, и в его глазах горели искры наивной, почти детской веры в чудо. – Стану крепким, как гора! Небось, тогда меня возьмут охотником!

- Тебя? АХА-ХА, в охотники? – не удержался я от смешка, глядя на его фигуру, напоминавшую добротно сколоченный амбар. – Да ты, брат, и так кряхтишь, как медведь в берлоге, и ходишь как слон – я запнулся, сообразив, что сравнение со слоном здесь не пройдёт.

- Как кто? – насторожился Джу, бровь поползла вверх. – Или ты опять обзываешься, как в детстве?

- Нет! – отмахнулся я, быстро соображая. – Охотники рассказывали... что это… такой большой духовный зверь в далёких землях. С длинным носом и огромными клыками. Когда идёт – деревья ломает, земля дрожит! Сильный, но неповоротливый.

- Пфф, – фыркнул Джу, но без злобы. – Всё равно получается, что я сильнее тебя. – Может и охрану императора возмут!

Мы отсмеялись, навязчивая идея были у Джу с этим императором…

У меня же не было ни родителей, готовых вложиться в моё будущее, ни сбережений. Только Старик Джань, ветхая хижина с утоптанным тренировочным полем и это бесконечное, выматывающее душу чувство, будто я бегу по зыбучему песку, а под ногами нет твёрдой, надёжной почвы. Джу хоть медленно, но верно подбирался к порогу третьей стадии, чувствуя, как энергия внутри густеет, тяжелеет. А я бился об этот же порог, вернее, об его фундамент, каждый день, до крови на лбу. Фактически, по объёму и чистоте ци в каналах, я уже должен был находиться на второй стадии Концентрации. Энергии внутри циркулировало достаточно. Но моё тело, эта строптивая, чужая, до сих пор до конца не принявшая меня оболочка, отказывалось воспринимать её как нечто своё, постоянное. Оно пропускало ци через себя, как сито, но не впитывало, не усваивало, не делало частью своей плоти.

Мы иногда, после особо тяжёлых, на износ тренировок, практиковали очищение организма. Джу – дома, в большой деревянной бадье с горячей водой и ароматными травами. Я – куда более спартански, прямо в хижине, в юртоподобной конструкции мешковин у очага. Я закалял тело в ледяной воде ручья, окатывая себя с головы до ног огромным ковшом каждый раз после того, как натаскаю очередные десять вёдер. Шок от холода бил по обожжённым тренировками мышцам, заставлял их сжиматься в твёрдые каменные комки, гнал кровь быстрее, будил каждую клетку. И в этом была своя, горькая, но несомненная польза. Тело крепло. Становилось выносливее, прочнее, менее восприимчивым к боли. Но внутренняя пустота, эта неспособность удержать и присвоить себе ци, никуда не девалась. Она была тихой, но постоянной спутницей.

Местная шпана, к моему удивлению, куда-то испарилась. Не то чтобы исчезла совсем – их изредка видели в деревне, но они больше не маячили на наших тропах, не пытались устроить засаду у реки или в лесу. Наступило странное, звенящее, нервирующее затишье, какое бывает в природе перед самой свирепой, чёрной грозой. По деревне, от родника к кузнице, от редких лавок к полям, ползли слухи. Обрывки фраз, подхваченные и переиначенные десятком ртов.

Дети старосты вернулись. Ненадолго, но вернулись. И сам староста, обычно предпочитавший отсиживаться в своём самом крепком, доме на возвышении, стал появляться на людях – улыбающийся, гладкий, выпячивающий грудь колесом для придания важности, проводил «инспекции» домов, интересовался урожаем, здоровьем. Говорили, он «наводит порядки». А его младшая поросль, та самая шайка пацанов, теперь не просто бесчинствовала от скуки. Они будто играли какую-то новую, отведённую им роль в этом процессе. Они сновали по деревне с не по годам важным видом, что-то высматривали, о чем-то шептались по углам со взрослыми мужиками, что-то передавали, что-то забирали. То разнося, то собирая слухи, как пчёлы нектар.

В эти мутные, пахнущие заговором дела я сознательно не лез. Мне и своих целей, как каменных глыб, на шее висело предостаточно. Выжить. Стать сильнее. И, наконец, понять, как заставить эту чёртову ци перестать быть гостьей и стать хозяйкой в моём же теле.

В один из редких, тихих вечеров, когда Старик был дома и молча, с эпическим хладнокровием, чинил старую, истрепавшуюся в путах сеть, я не выдержал. Слова сорвались сами, выдав внутреннюю язву.

- Не получается, - сказал я просто, уставился глядя на носки ног, куда падали отблески пламени очага. - Кручу, как мельницу. Давлю, как пресс. А она утекает. Словно вода сквозь пальцы. Словно я… дуршлаг.

Старик не поднял головы. Его пальцы, грубые и жилистые, покрытые сетью белых шрамов, продолжали с невозмутимой скоростью вязать узлы, будто разговор шёл о погоде.

- Не можешь пробить камень – обрати реку вспять, - проговорил он хрипло, без единой интонации, глядя куда-то сквозь сеть и меня. - Подмой под ним опору и пробей.

Я тогда не придал его словам особого значения. Показалось – очередная загадка, мудрёная притча старого солдата, от которой ни холодно, ни жарко. Ещё одна крупица «великого знания», которая ляжет в копилку непонятого. Я просто кивнул, буркнул «понял» и ушёл в свой угол медитировать, снова пытаясь тупой силой воли, сжав зубы, вогнать энергию поглубже, сделать её тяжелее, плотнее.

Так прошёл ещё месяц. Месяц ежедневных, методичных мучений. Месяц адских, но радостных тренировок с Джу. Месяц серой рутины и тихого, ноющего, как больной зуб, отчаяния, что прорыв не случится никогда. И вот однажды, сидя на своей потрёпанной циновке и чувствуя, как знакомый, уже порядком опостылевший поток ци снова, предательски, начинает расползаться, терять форму, я вдруг, словно молнией, вспомнил слова Старика.

«Обрати реку вспять».

Что, если… Не толкать энергию вперёд, по привычному, накатанному кругу? Не заставлять её течь быстрее, сильнее в том же направлении? Что, если попробовать повести её… в обратную сторону? Сломать инерцию? Подмыть опору у самого камня?

Мысль была безумной. Все скудные знания, все обрывки мышечной и душевной памяти этого тела кричали, что так делать нельзя. Меридианы имеют направление. Нарушишь – порвёшь, надорвёшь, нанесёшь себе вред, от которого не оправишься.

Но отчаяние – плохой советчик. А я уже отчаивался. До чёртиков.

Я сделал глубокий, дрожащий вдох, собрал ци в нижнем даньтяне и, скрипя зубами так, что челюсти свело, мысленно развернул поток. Я начинал плавно и медленно, но поток не двинулся, пришлось надавать. Я создавал напряжение между меридианами и толкал поток по всему большому кругу в обратную сторону.

Боль пришла мгновенно. Не тупая, от ушиба, и не острая, от пореза. А рвущая, выворачивающая, будто внутри меня взяли все жилы, нервы, каналы и стали скручивать их в жгут, да ещё и против их природного направления. Я ахнул, тело свело судорогой. Меня буквально рвало изнутри этой чужой, взбунтовавшейся силой. Каждый меридиан, каждый тончайший энергетический канал взвыл от невыносимого напряжения, давления и противоестественности. Пот хлынул с меня градом, смешиваясь со слезами, которые сами собой катились из глаз от шока и боли. Я сжался в комок на циновке, дрожа всем телом, как в лихорадке, но не отпускал поток. Какое-то тупое, животное упрямство, унаследованное, видимо, от обоих дедов – и Аркадия, и Джаня – заставляло меня продолжать. Стиснув челюсти, я вёз эту непосильную ношу вспять.

«Подмой опору… подмой…»

Я не знал, что делаю. Не было плана, не было понимания. Я просто шёл против течения. И это было чертовски больно. Унизительно больно. Но через боль, сквозь слёзы и судороги, я начал смутно чувствовать… что-то. Как будто энергия, идя вспять, не просто скользила по гладким стенкам каналов, а цеплялась за них, соскребала что-то невидимое, налипшее, промывала самые глухие, закоулённые, никогда не чищенные места. Меридианы, привыкшие к одному направлению, сопротивлялись, кричали, но под этим диким, противоестественным напором будто… расширялись. Не физически, конечно. А как-то иначе. Становились более… восприимчивыми. Эластичными. Как будто я не ломал их, а… растягивал.

Я не знаю, сколько это длилось. Может, всего минута. Может, десять. Когда я наконец, с тихим стоном, отпустил поток, разжал сведённые челюсти и сумел сделать первый, хриплый, полный спазмов вздох, я был мокрый, как вытащенный из реки, и чувствовал себя так, будто меня протащили по каменистому дну той самой реки, да ещё и волоком. Вся одежда прилипла, мышцы дрожали мелкой дрожью, голова гудела. Но внутри… внутри была странная, выскобленная до блеска пустота. Чистая. Болезненная, но чистая. И невероятно усталая.

С этого дня я добавил в свой арсенал мучений новый, изощрённый ритуал. Раз в день, с максимальной осторожностью и готовностью к адской боли, я пытался провести ци в обратном направлении. Сначала это была чистая пытка, после которой я час не мог встать. Потом – просто адская, но уже привычная тренировка. Но эффект, к моему изумлению, стал проявляться. Я заметил, что после таких «обратных прокруток» обычное, правильное движение ци по большому кругу становилось… легче. Плавнее. Поток шёл с меньшим сопротивлением, будто трубы прочистили. Я мог чуть сильнее сжимать энергию в даньтяне, чуть легче и резче выбрасывать её в руки для удара или в ноги для прыжка. Мои меридианы, хоть и болели после каждой такой процедуры, но словно стали более открытыми, более упругими, более «послушными».

Я не прорвал стену. Но я, кажется, нашёл в ней глубокую трещину. Я будто взял вантуз и стал гонять засор по трубам в надежде прочистить его.

И вот настал тот день, когда я собрался сделать последний, отчаянный рывок. Решил, что не вернусь в хижину, пока не будет результата. Не «попробую», а именно – закончу. Покончу с этим.

Я уединился на том самом скрытом месте в лесу, куда меня иногда водил Старик, – на маленькой поляне у слабого, но чистого родника Ци, сочившегося из-под корней. Место было тихое, уединённое, и энергия здесь витала в воздухе тонкой, едва уловимой дымкой.

Сначала всё шло по отработанной, мучительной схеме. Глубокий вдох – втягивание тонкой струйки внешней ци. Проводка её по малому кругу, разогрев. Потом – попытка развернуть основной поток, прогнать его вспять по большому кругу. Боль пришла, знакомая и острая. Меридианы сопротивлялись, кричали внутри, будто ржавые пружины. «Терпи. Сжимай. Чисти».

Потом наступил момент, когда обычный, прямолинейный поток ци, смешавшись с обратным, стал вести себя странно. Он не тек, а будто собирался в плотный, тяжёлый сгусток и с лавинной силой рванул вперёд, расширяя каналы и акупунктурные точки с такой силой, что в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Будто ядро из старой пушки наконец вырвалось из ствола, проламывая всё на своём пути.

Я не стал останавливаться. Наоборот, собрал в кулак всю волю, все остатки сил, которые копил последние сутки, сознательно отказывая себе в отдыхе и пище, насыщая тело этой самой энергией до предела, создавая то самое, долгожданное внутреннее давление. Я выдыхал, выталкивая из себя всё лишнее, и снова втягивал ци из воздуха, из земли, из самого родника, пытаясь вогнать её в даньтянь, сжать до состояния маленького, твёрдого, невероятно горячего шара.

И тело снова задрожало. Но на этот раз дрожь была иной – не от боли и надрыва, а от новой, незнакомой, дикой силы, которая рвалась наружу, требовала выхода. Туман, что всегда стоял у меня в голове, мешая ясно мыслить, воспринимать мир во всей полноте, будто начал рассеиваться, как утренний туман под солнцем. Звон в ушах стих, сменившись удивительной, хрустальной тишиной, в которой я вдруг отчётливо услышал… всё. Шёпот ветра, перебирающего хвою сосен. Далёкий стук дятла, скрип дерева, шелест ползущей по коре букашки. Стрекот насекомых. И эта лавина звуков постепенно нарастала.

Я не стал суперменом. Не обрёл рентгеновское зрение или слух, способный уловить биение сердца за версту. Но мир стал… чётче. Глубже. Насыщеннее. А главное – та ноющая, фоновая боль от постоянного внутреннего сопротивления внезапно упала с плеч, как мешок с камнями. Стало легко. Невероятно легко дышать, двигаться, просто быть.

Пустота, что образовалась сразу после того внутреннего, тихого, но такого громкого в моей душе прорыва, была тягостной, как после долгой и тяжёлой болезни. Но это была чистая, стерильная пустота, готовая к заполнению. И я начал заполнять её. Не спеша, осознанно. Я впитывал ци из воздуха, из земли подо мной, из самого родника. Уплотнял её в нижнем даньтяне уже не с титаническим, надрывным усилием, а с растущей, уверенной лёгкостью. И после перехода, после того как энергия наконец-то, наконец-то перестала утекать, а осталась внутри – густым, тёплым, живым сгустком, пульсирующим в такт сердцу, – я заставил своё тело принять это. Не сопротивляться, не отторгать, а стать сосудом. Храмом. Крепостью для этой силы.

Ощущения изменились кардинально. Я медленно встал с земли, и ноги будто сами несли меня, упругие и сильные. Я сжал кулак – и почувствовал в нём не просто силу натренированных мышц, а что-то ещё. Плотное, упругое, готовое по первому зову вырваться наружу сокрушительным, точным ударом. Второй ранг Концентрации Ци. Он был моим.

Необходимо было опробовать себя, привыкнуть к новым возможностям. Для этого я вернулся домой и стал ждать следующего спарринга с Джу.

Он почуял разницу сразу. Не на словах, а кожей, инстинктом бойца. Мы сошлись, как обычно, и он, привычно, пошёл в напор, рассчитывая сбить меня с ног своим могучим ударом. Я не стал уворачиваться или блокировать в лоб. Я принял удар, пропустив его силу через всё тело – в ноги, в землю, как учил Старик. Только теперь это получилось не через боль и надрыв, а естественно, легко, как вдох и выдох. И тут же, используя отдачу и свою новую, молниеносную циркуляцию ци, я нанёс ответный удар – не мощнее, но втрое резче и точнее. Удар пришёлся вскользь, но Джу отшатнулся, потирая грудь, и его глаза округлились от чистого, неподдельного изумления.

- Пробил? – спросил он с надеждой и каким-то детским восторгом. – Наконец-то, Бэй? Пробил стену?

- Пробил, – кивнул я, и по моему лицу, против воли, расплылась дурацкая, широкая, неподдельная улыбка. Улыбка победителя. Улыбка человека, который долго шёл по тонкому льду и наконец ступил на твёрдый берег.

Мы почти сровнялись в силе. Почти. Но разница всё же чувствовалась, и мы оба это знали. Он был как камень – прочный, незыблемый, его сила росла из самой земли, из его корней, из поколений предков. А я… я был как тот самый птенец, который только что выпал из гнезда и в ужасе машет крыльями, обнаружив, что может не упасть камнем, а полететь. Моя сила была новой, непривычной, чуть неуклюжей, необтёсанной. Но она была моей. Выстраданной. Заработанной. Не подарком судьбы или крови, а результатом упрямства, боли и нежелания сдаваться.

Старик, когда вернулся через пару дней, оценил меня одним долгим, пристальным, сканирующим взглядом. Он стоял и смотрел, будто видел насквозь, видел новый узор ци, плетущийся внутри. Потом уголок его рта, всегда плотно сжатого, дрогнул. Было ли это усмешкой? Или просто нервным тиком усталого человека? Но в его чёрных, глубоких, как ночное небо, глазах на мгновение мелькнуло что-то, что я раньше не видел. Нечто вроде… суровой, скупой, но от этого не менее настоящей радости. Удовлетворения мастера, ученик которого не подвел.

- Наконец-то, – хрипло бросил он и тут же отвернулся, принимаясь разжигать очаг, будто сказал что-то само собой разумеющееся. – Только начало. Тут дальше не получится. Нужен толчок. Настоящий.

Снова эти намёки, полуслова. «Тут» – значит, в этой деревне, на этой скудной земле. «Толчок» – значит, что-то извне. Сильный стимул. Испытание. Возможно, опасность. Но я не стал сейчас расспрашивать. Я был слишком счастлив. Слишком оглушён самим фактом прорыва, этим новым чувством себя в мире.

Детская мечта. Стать волшебником. Ну или хотя бы тем, кто может делать нечто большее, чем просто махать кулаками. И вот она, эта мечта, пусть и в таком уродливом, жестоком, выстраданном виде, начала сбываться. Я чувствовал энергию внутри. Не как что-то чужое, а как часть себя. Я мог ею управлять. Пусть пока криво, пусть с болью и потом, через раз, но я мог. И это было чертовски круто! Я, Иван Блицин, парень с московской окраины, погибший в грязной подворотне, теперь учился быть… культиватором. Воином духа. Сильным. Какой бред! Какая дичь! И какое, мать его, счастье!

Последующие дни я привыкал к новым возможностям, как к новым, более длинным рукам. Тренировки вернулись на круги своя, но теперь в них появился новый, сладкий привкус. Я мог чуть быстрее двигаться, чуть сильнее и точнее бить, чуть дольше держать удар. Я был как ребёнок, который получил новую, сложную игрушку, и только и делал, что разбирал её на части, пытаясь понять, как она работает. Только игрушкой была моя собственная, новая, не до конца изученная жизнь.

Но мир вокруг не стоял на месте. Тихое, зловещее затишье кончилось. Джу, прибежав как-то на нашу полянку для спарринга, был не просто взволнован – он был напуган. Его обычно открытое лицо было серьёзным, глаза бегали.

- Бэй, говорят, они готовятся, - таинственно, почти шёпотом сообщил он, озираясь, хотя вокруг, кроме деревьев и птиц, никого не было.

- Кто? - спросил я, откладывая тренировочную дубину.

- Ну, эти… сынки старосты. И вся их шайка. Слышал вчера от отца - староста нанял нового мастера. Не нашего, отставного. А какого-то городского. Отставного солдата из личной охраны какого-то чиновника. Тот их теперь тренирует. И не просто драться учит, а… как отец сказал… «строевым приёмам». И ещё что-то про «очистку территории» и «подготовку к приезду важных гостей». Отец говорил, что староста тут какую-то воду мутит. Большую. А мелкая банда ему в помощь - пакостит тем, кто рот открывает, запугивает, слухи сеет.

Интрига. Мутная, деревенская, мелкая, как лягушачья возня в болоте. Но в этой мелкости таилась настоящая, взрослая опасность. Староста был реальной, единственной властью здесь. И если он затеял что-то серьёзное, а его отпрыски и их прихвостни теперь проходят настоящую военную подготовку под руководством опытного бойца… это не сулило ничего хорошего таким, как мы с Джу. Одиночкам. Бунтарям. Тем, кто не вписывался в его аккуратные планы и не гнул спину по первому окрику.

А ещё через пару дней в деревню заглянула группа охотников. Не местных, не из соседних сёл – издалека, из-под самых гор, судя по их видам и снаряжению. Мужики загорелые, молчаливые, с глазами, привыкшими высматривать опасность в каждой тени. Они привезли трофеи, от которых у любого, кто хоть немного понимал в ци, слюнки текли: шкуры какого-то серебристо-серого зверя, похожего на огромную, мускулистую рысь, связки сушёного, тёмного мяса, от которого пахло грозой и диким мёдом, странные, спирально закрученные рога, и несколько матерчатых мешочков, откуда доносился слабый, но отчётливый звон костей и скрежет когтей – и тот самый дикий, животный дух ци, слабый, но несомненный.

Они разложили свой товар на единственной деревенской площади, и половина деревни, от мала до велика, сбежалась поглазеть, пошептаться, потрогать. Я стоял в сторонке, в тени, сжав в карманах порванных штанов пустые, бесполезные кулаки. У меня не было денег. Ни одной медной монеты. Старик пропал уже на неделю, и в хижине царила пустота не только духовная, но и вполне материальная – запас зерна подходил к концу. Я смотрел на эти шкуры, на это мясо, и во рту предательски собиралась слюна, а желудок подавал голодный рокот. Но больше всего меня, как магнитом, тянуло к тем самым мешочкам с костями и когтями. В них чувствовалась слабая, чужая, но несомненная энергия. Духовного зверя. Пусть низкого уровня, но…

«Если бы растереть их в мелкий порошок, добавить в отвар из определённых трав, пропустить через фильтр ци… - мелькнула в голове мысль, подсказанная обрывками чужих знаний, всплывающими из глубин памяти Лин Бэя. - Могло бы дать толчок, помочь с уплотнением ци, с укреплением костей…»

Но это были лишь бесплодные грёзы. У меня не было ничего, что могло бы заинтересовать этих суровых профессионалов. Ни денег, ни ценных вещей, ни даже информации. Охотники, не обращая внимания на толпу зевак, грубо и деловито торговались с зажиточными деревенскими, со старостой, который вышел лично, потирая руки. Они даже не взглянули в мою сторону, в тень, где стоял ещё один тощий парень в поношенной одежде.

Я ушёл, не дожидаясь конца торга, чувствуя знакомое, горькое, как полынь, жжение беспомощности и зависти. Мечты об охоте, о добыче своего, настоящего зверя, о том, чтобы почувствовать вкус плоти, насыщенной дикой, мощной ци, разбивались о суровую реальность бедности и одиночества. В наших лесах, оскудённых, вытоптанных, обжитых, водились разве что зайцы, белки да мыши-полёвки. Ловить их не хотелось – слишком мелко, слишком ничтожно, игра не стоила свеч. А на оленя с рогами, испещрёнными природными узорами силы, или, не дай Небеса, на медведя, от которого пахло древней яростью и каменной мощью, я не тянул. Один, без настоящего оружия, кроме дубины и самодельного копья, без глубоких знаний о повадках и слабостях здешних тварей, без поддержки – это было бы не геройством, а чистым, беспросветным самоубийством.

Я вернулся в свою полуразрушенную хижину, сел на жесткую циновку у остывающего очага и закрыл глаза. Внутри, под грудной костью, тихо, но уверенно горел новый, плотный, упругий сгусток ци. Он был мой. Я был сильнее, чем вчера. Я сделал настоящий, ощутимый шаг вперёд, пробил одну стену. Но мир вокруг, холодный и безразличный, напоминал, что одного шага мало. Что впереди – и буря, которую готовил староста, и стена бедности, выше прежней, и глухое незнание, куда идти дальше, когда эта деревня станет тесной.

Но, сидя в темноте, я вдруг почувствовал, как по моему лицу ползёт улыбка. Не весёлая, не радостная. А какая-то… твёрдая. Уверенная. Потому что сейчас, в этот самый момент, несмотря на всё – на голод, на опасность, на неопределённость – я был безумно, до слёз, рад. Рад этой новой, странной, жестокой и прекрасной жизни, в которую меня швырнула судьба. Рад тому, что внутри что-то наконец-то щёлкнуло, встало на место, зажглось. Детская, наивная мечта о чуде, о силе, о волшебстве – она сбывалась. Пусть не так, как в сказках. Пусть через боль, пот, кровь, унижение и грязь. Но она сбывалась. А раз так – значит, нельзя останавливаться. Нужно учиться дальше. Принимать удары судьбы и кулаков. Искать новые трещины в стенах, что ставит передо мной этот мир. И бить. Бить изо всех сил, с новой, обретённой силой, с упрямством, доставшимся от двух жизней, бить так, чтобы однажды эти стены, все до одной, рухнули окончательно, открывая дорогу.

Моя железная рубашка из синяков становилась доспехом. Мое тело крепло, как и мой дух. Кожа становилась крепче, дух тверже.

И теперь, в этой наступающей тьме, я был не просто мишенью. Я был готов. Потому что теперь у меня было не только упрямство московского дворового пацана, не только жестокие уроки этого мира. Теперь у меня внутри, в самой глубине, горела маленькая, но своя, выстраданная, настоящая искра. Искра силы. И эту искру, я поклялся себе в тишине хижины, не должен был погасить никто. Ни староста со своими прихвостнями, ни голод, ни сам этот беспощадный мир.

Глава 12. Мы думали ты болен, а ты Больной!

Время в Каменном Ручье текло не как вода, а как застывший кисель. То густо, то пусто, а в итоге всё равно приходилось его есть. Полтора года с тех пор, как я очнулся в этом избитом теле. Полтора года боли, работы, драк и тихой, методичной ярости. Если первое время я бунтовал в душе, как сумасшедший в смирительной рубашке, то теперь… теперь я научился в ней жить. Не смирился - смириться означало сломаться. Я адаптировался. Как волк учится ходить на трёх лапах, если четвёртую отгрыз капкан. Жизнь, в конце концов, одна. Или две, как у меня вышло. Второй шанс, выданный с барского плеча какой-то космической сволочью, нельзя было просто так пропивать. Пришлось учиться правилам новой игры, написанным кровью на наждачной бумаге.

Хотя нет, с одним правилом я так и не смирился. С полным, тотальным, бескомпромиссным отсутствием нормальной туалетной бумаги. Это был мой личный, тихий и вечный бунт цивилизованного человека. Каждое утро начиналось с унизительного выбора: грубый, шершавый лист лопуха, который оставлял на коже ощущение наждачки, или ледяная, пронизывающая до костей вода из ручья, которой приходилось окатываться, сидя на корточках в кустах. Это напоминало мне, откуда я родом, куда острее любых воспоминаний о московских дворах. Там, в прошлом, были хоть газеты. А здесь… «Закаляет дух и задницу, - хихикал как-то старик. Интересно Император тоже так страдает? Я знаю, как делать бумагу, но нужны деньги и много, буду главным поставщиком для его императорской задницы, заодно и свою пристрою.

Да уж. Моя гордыня смывалась ежедневно, вместе с остатками самоуважения. Зато кишечник, как ни странно, работал как швейцарские часы. Видимо, от отсутствия всякой химии и избытка грубой клетчатки.

Очередная зима накрыла деревню не снегом, а серой, тоскливой мутью. Не было московских сугробов, в которых можно было зарыться с головой, нетерпимого мороза, щипавшего щёки. Была влажная, пронизывающая до костей слякоть. Температура редко опускалась ниже плюс пяти, но сырость делала своё дело - кости ныли, одежда никогда не просыхала до конца, а от всего вокруг веяло унынием. Летом было прохладно из-за постоянного ветра с гор, несущего запах хвои и каменной пыли. Осень - жёлтая пыль и увядание. Весна - жидкая, бурая грязь, в которой вязли ноги по щиколотку. Идеальный климат для выращивания неприхотливых корнеплодов, жестколистной зелени и всепроникающей деревенской тоски. Тоски, которая теперь ко мне прилипла прочнее грязи на сапогах.

Она исходила от взглядов. Раньше на меня смотрели с презрением или не замечали вовсе. Теперь смотрели со страхом, приправленным той же старой, доброй презрительной брезгливостью. После истории в лесу, после нескольких стычек, где я, действуя из засад или нападая первым, бил их поодиночке, после того как они поняли, что «Больной Бэй» не просто прозвище, а диагноз, грозящий переломами, - ко мне стали относиться как к опасной диковине. К бешеной собаке, которую все сторонятся, но которую пока не решаются пристрелить. Женщины отводили детей в сторону, заслышав мои шаги. Мужчины у костра замолкали, когда я проходил мимо, и их разговоры возобновлялись только когда я скрывался из виду, уже наполненные шёпотом: «Опять этот Лин… Смотри, с дубиной… Говорят, ночью в лесу воет…». Репутация - штука цепкая. И я теперь был не просто сиротой. Я был «Бешеным Бэем». «Больным». «Маленьким стариком» (потому что упрямство моё напоминало им деда Джаня). Меня боялись. И в этом страхе, как червь в яблоке, копошилось прежнее, знакомое презрение. Сила без статуса, без клана за спиной - это было ненормально. Это пугало и злило одновременно.

Староста, тот самый важный, толстый мужчина с глазами-щелочками и вечно недовольным выражением лица, стал смотреть на меня косо. Не в открытую, не начиная конфликт - зачем ему, властителю этой нищей вселенной, связываться с отщепенцем? Но его взгляд, тяжёлый и оценивающий, как безмен на базаре, ловил меня каждый раз на деревенской улице. Он видел во мне не проблему сейчас, а проблему в будущем. Его сыновья, те самые ублюдки, что сломали прежнего Бэя, уехали в город, в какую-то школу третьего разряда. Они должны были вернуться облачённые в ореол учеников, с новыми знаниями и силой. И моё существование, моя растущая, дикая сила была для них идеальной мишенью. Отличным способом продемонстрировать превосходство, утвердить власть. Я был полезным врагом. И потому меня терпели. Как терпят козла в огороде, зная, что скоро придёт мясник.

Единственным островком нормальности в этом море страха и неприязни был Те Джу. Мой верный Кабан. Его отношение не изменилось. Оно стало только крепче, проще и надёжнее. Он не видел «бешеного отщепенца». Он видел Бэя. Того, кто поделился с ним рыбой в день их первой встречи, кто стоял спиной к спине против четверых, кто не боялся работы и не плакал от боли. Те Джу гордился мной. И это была самая чистая, самая дурацкая и самая дорогая вещь в этом новом мире.

Он приходил, как всегда, с лепёшкой, испечённой его матерью, или с куском вяленого мяса, усаживался рядом на завалинке, и начинал свой немудрёный рассказ. О том, как тренировался с отцовским дубовым шестом, как поспорил с кем-то из-за дележа работы на полях, как мечтает стать сильным. Не для власти. Не для того, чтобы кого-то бить. А просто чтобы быть сильным. Чтобы его уважали. Простая, как дубина, философия.

– Ты же уедешь, да, Бэй? – спросил он как-то раз, жуя жёсткую, сладковатую грушу. – В город. Говорят, там школы есть. Настоящие. Где учат не просто махать палкой, а… как ты говорил… возводить основание. Концентрировать ци как следует.

– Попробую, – ответил я, глядя на багровый шар солнца, тонущий за гребнем холма. – А куда деваться? Здесь… – я широким жестом обвёл нашу хижину, огород, виднеющуюся внизу деревню. – Здесь тесно. И воняет.

– Вот бы мне так, – просто сказал Те Джу, не глядя на меня. – Я хочу стать опорой для родителей, а город… не знаю…

В этот момент он выглядел не как простоватый деревенский увалень, а как настоящий брат. Не по крови, а по духу. Туповатый, упрямый, но свой до кончиков пальцев. И в его словах не было пустой бравады или лести. Была простая, выкованная из дерева и мышц решимость. Мы сидели молча, и это молчание было комфортнее всех разговоров на свете.

Но помимо дружбы и растущей, пусть и пугающей, репутации, меня душила одна простая, бытовая, унизительная проблема. Деньги. Или, точнее, их полное, тотальное, позорное отсутствие. Дыры в моих вечно потрёпанных штанах были не просто дырами. Это были шлюзы, через которые утекала любая возможность изменить свою судьбу. Без монет я был прикован к Каменному Ручью прочнее, чем каторжник к тачке. Без монет нельзя было купить нормальную одежду, инструменты, а уж о пилюлях для культивации и думать не приходилось.

Мысли о заработке крутились в голове постоянно, как белка в колесе, только белка была злая и голодная. Духовное вино? Звучало эпично, как из тех самых романов. Но я понятия не имел, как его делать. Какие травы, какой процесс? Да и ингредиенты, наверняка, стоили бешеных денег. Обычный самогон, брага? В московских подворотнях бабки гнали что-то огненное из всего, что под руку попадётся: сахар, дрожжи, варенье прокисшее. Здесь можно было придумать изготовление обычного вина. Но нужен опыт или время на его получение.

Алхимия, сбор редких трав? Ха. Любая полянка, где росло что-то хоть отдалённо пахнущее «духовностью», вычищалась местными старухами до голой земли быстрее, чем я успевал сообразить, что там что-то есть. Они были проворнее крыс, беспощаднее саранчи и обладали нюхом на всё полезное, выработанным за десятилетия нищеты.

Лесопилка, мельница? С этим можно было поднять всю деревню. Поставить колесо на реке, наладить распилку брёвен, помол зерна… Но для этого нужны были инструменты, железо, вложения. А главное - разрешение старосты. Итог был предсказуем: идея моя, вложения его, прибыль его, а мне - спасибо и возможность дальше горбатиться на него же. Не вариант.

Охота? Мысль о свежем мясе, особенно после того кабана, заставляла слюнки течь. Живот урчал одобрительно, напоминая о скудном рационе. Те Джу, услышав мои размышления, только рассмеялся своим глухим, добродушным смехом. Но охота на что-то серьёзное, на дух-зверя больше собаки даже низшего ранга, в одиночку была верным способом быстро стать частью пищевой цепочки, причём в самом её низу. А бегать за зайцами или дикими курами - унизительно и не приносило ни мяса, ни шкур, за которые можно было выручить хоть что-то.

«Короче, полная жопа», - констатировал я про себя, с силой плюнув в сторону. Плевок шлёпнулся в лужу, покрытую маслянистой плёнкой, и не думал замерзать. Как и мои проблемы.

Но помимо денег, меня душила другая, более насущная проблема. Местная шпана. Та самая шестёрка, что терроризировала округу. «Нос» и «тощий» - самые слабые звенья, но и самые наглые. Два брата - на год-два старше, уже крепкие парни, явно шагнувшие на вторую стадию Концентрации Ци, чувствовалась в их ударах упругая, чужая сила. «Шпала» - высокий, жилистый, с длинными руками, медлительный, но удар имел страшный. И «жирдяй» - не такой монолитный, как Те Джу, но масса давила, а пинки его коротких, толстых ног были подобны ударам тарана.

Они всё ещё лезли. Хуже, чем раньше. После отъезда сынков старосты на учёбу их активность не уменьшилась, а видоизменилась. Они уже не решались на откровенный грабёж средь бела дня при взрослых, но твёрдо считали себя хозяевами всех окрестностей. У них были свои «владения» - лучшие места для рыбалки, самые грибные поляны, ягодники, где ягоды были крупнее. И доступ к этим «владениям» для всех остальных, включая меня, был строго регламентирован. Вернее, запрещён. Мне это осточертело. Я устал быть мишенью, вечно оглядывающейся. Устал от их тупых, настойчивых вылазок, от их самодовольных рож. Решил, что с меня хватит. Если они хотят войны за эти клочки грязной земли - они её получат. Но на моих условиях. Пора было перевернуть эту дурацкую пищевую цепочку с ног на голову. Я начал охоту. Но не на зверей. На них.

Первой на очереди был затон под старой, кривой ивой. Место глухое, течение почти незаметное, и рыба, особенно в зимние месяцы, любила там стоять. Шпана считала его своей личной, неприкосновенной рыболовной зоной. Я пришёл туда под вечер, когда солнце уже висело низко над лесом, окрашивая мутную воду в цвет старой меди, а длинные тени сливались в единую сизую пелену.

На берегу возились трое: «жирдяй», «тощий» и «шпала». Они чистили примитивные верши из ивовых прутьев, и их весёлый, бессмысленный треп нёсся по воде. Увидев меня, они замерли. Словно кузнечики, застигнутые внезапным холодом. На их лицах сначала мелькнуло привычное, нагловатое презрение, но тут же сменилось настороженностью, а затем - холодком страха. Они уже получали по ушам видели синяки на своих товарищах.

Я не спеша спустился к воде. Мои шаги были тяжёлыми, умышленно громкими, сапоги с хлюпаньем вязли в прибрежной грязи. Я остановился в паре метров от них, молча глядя на их улов - десяток мелких, серебристых рыбок, плавающих в плетёной корзине, привязанной к колу.

- Чего? - буркнул «жирдяй», вытирая пот со лба жирной, грязной рукой. Голос пытался звучать грубо, но срывался на фальцет. - Рыбу гони! – сказал я просто, указывая подбородком на корзину. - Ты что, больной? - зашипел «тощий», сделав шаг назад, но глаза его бегали, ища поддержки у других. - Ага, - кивнул я, не улыбаясь. - И вас сейчас заражу. Быстрым бегом. Или медленным ползаньем. На выбор.

Они переглянулись. Трое против одного. В их глазах зажглась привычная, стадная уверенность. Численный перевес. Они же не знали, что в моей прошлой жизни самым страшным противником была не толпа, а тот, кто в ней прячется. И я научился таких выковыривать.

Они пошли на меня не сразу. Сначала попытались окружить, как волки - растянулись, стараясь отрезать путь к отступлению. Я не стал ждать, пока кольцо сомкнётся. Рванул к «тощему» - самому слабому, самому нервному звену. Тот инстинктивно отпрянул, поднял руки для защиты, но я уже был рядом. Не размашистый удар, не красивый замах. Короткий, как удар пружины, тычок кулаком под дых.

«Тощий» издал странный, хриплый звук, как будто из него выжали весь воздух, сложился пополам и осел на колени, хватая ртом пустоту.

В этот момент «жирдяй» попытался добежать до меня с разбегу, а «шпала», используя свою длину, ударил спереди, стараясь захватить. Я пропустил удар «шпалы» вскользь, приняв его на плечо (больно, но терпимо), и, используя инерцию «жирдяя», который уже почти налетел на меня, резко присел и подставил ему подножку. Тяжёлая туша с глухим «бух» шлёпнулась в грязь, подняв фонтан брызг. Я, не теряя темпа, развернулся и, пока «шпала» пытался выйти из замаха, ударил его коленом в бок, а следом - ребром ладони по шее, не сильно, но достаточно, чтобы он потерял равновесие и грохнулся рядом со своим товарищем.

Вся стычка заняла меньше минуты. Теперь на берегу сидели и лежали трое, пытаясь отдышаться или стоная от боли. Я подошёл к корзине, отвязал её, вытряхнул половину рыбы обратно в воду - пусть живут. Остальное пересыпал в свой холщовый мешок. Мне хватат.

- Как сказал, - спокойно повторил я, глядя на них поверх плеча. - Место моё. Рыба здесь - моя. Подходите снова - будете уходить так же, но уже ползком.

Я развернулся и ушёл, не оглядываясь. Сзади доносились лишь сдавленные стоны и хриплое проклятие, которое тут же перешло в кашель. Первая точка на карте взята. Но не всегда всё шло так гладко.

Через несколько дней в деревню привезли молотое зерно с большой мельницы, что стояла в трёх ли отсюда. Телега, запряжённая парой усталых кляч, стояла на утоптанной площадке перед домом старосты, и вокруг толпились люди, разбирая свои скудные мешки. Я проходил мимо, направляясь к лесу за хворостом - зима требовала топлива.

Меня заметили. Не просто заметили - словно ждали. Четверо: два брата, «жирдяй» и «шпала». Они стояли у телеги, прислонившись к высоким колесам, и что-то оживлённо обсуждали. Увидев меня, их разговор резко оборвался. Четыре пары глаз уставились на меня с немым, холодным вызовом. Они переглянулись, и без слов двинулись навстречу, растягиваясь в линию, отрезая мне путь к отступлению в узком пространстве между двумя плетнями.

- Вот ты сейчас и получишь, - сказал старший брат. Его лицо было каменным, но в глазах горела та самая, знакомая по лесу злоба. - За прошлый раз.

- Сейчас сами получите, - огрызнулся я в ответ, бросая вязанку хвороста на землю. Внутри всё сжалось в холодный, тяжёлый комок. Четыре. В узком проходе. Это был худший сценарий.

- Вы слышали, он нам угрожает! - пробулькал «жирдяй», но в его голосе не было прежней наглости, был страх, прикрытый агрессией.

Они не стали больше перебрасываться словами. Первым рванул младший брат - быстро, резко, пытаясь захватить за руку. Я парировал удар, но в этот момент с другой стороны подошёл «шпала» с той самой короткой, увесистой дубинкой, которая уже оставила синяк на моём плече. Удар пришёлся по спине, чуть ниже лопатки. Боль, острая и жгучая, разлилась волной. Я споткнулся, и этого мгновения хватило старшему брату, чтобы вцепиться мне в руку, а «жирдяю» - попытаться обхватить сзади.

Это уже была не драка. Это была возня, грязная и беспомощная. Я вырвался, получив ещё один удар по ребрам, отбил кулаком нос младшему брату (хруст, крик), но их было четверо, а пространства не было. Они давили массой, сыпали ударами, не давая опомниться.

Я понял, что не выстою. Не сейчас. Не здесь. Сжав зубы, я рванул в единственный свободный просвет - между «жирдяем» и плетнём. Проскочил, чувствуя, как чья-то рука царапает спину, и побежал. Не к дому - это было бы очевидно. В сторону леса, петляя между избами. Сзади донёсся смех, злой и торжествующий: «Бежит! Испугался! Смотри-ка, как несётся, хвост поджал!».

- Беги, беги, трусливый пёс! - орал кто-то. - Ещё раз тебя увидим - будешь ползать на пузе! - кричали вдогонку.

Я не оборачивался. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах стоял звон, а по спине, где пришелся удар, растекалось горячее, липкое пятно. Это не было поражением. Это была тактическая отступление. Глупо было подставляться под избиение в ловушке. Но признать это было горько. Унизительно.

Домашние дела, как ни в чём не, бывало, никто не отменял. Колка дров, носка воды, уход за жалким огородом и тощей скотиной. Старик пропадал днями, как и всегда, и вся рутина лежала на мне. Но в этой рутине было своё странное, медитативное успокоение. Руки сами знали движения, тело работало на автомате, а голова была свободна для главного - для ци. И для мыслей о будущем.

Как-то вечером, когда я, скрипя зубами от боли в спине, пытался прокачать ци по повреждённым меридианам, Старик неожиданно заговорил. Он сидел у очага, чистил картошку (вернее, её местный, волокнистый аналог) своим вечным, отточенным до бритвы ножом.

- Чтобы перейти на следующий этап, Концентрацию, - начал он, не глядя на меня, - нужно не просто накопить ци. Её, как воду в бочке, можно лить сколько угодно. Но если бочка дырявая - толку ноль. Нужно, чтобы организм научился её удерживать. Не просто в даньтяне, а во всём теле. В каждой мышце, в каждой кости. Сжать, как пружину.

Я молчал, слушая. Такие моменты были редки.

- Все идут лёгким путём, - продолжил он, швыряя очистки в огонь. - Создают внешний переизбыток. Садятся на родник с сильной ци, глотают пилюли, давят на себя извне, заставляя энергию сжиматься. Как пресс. Быстро, эффективно. Дурак так может до Основания дорасти, если повезёт.

Он помолчал, вытер нож о штанину, и его взгляд, тяжёлый и пронзительный, упёрся в меня.

- Твой путь - другой. У тебя нет родника. Нет пилюль. Ты давишь изнутри. Волей. Сначала расширяешь каналы работой, болью, чтоб больше входило. Потом сжимаешь их той же волей, чтоб не вытекало. Путь долгий. Чертовски болезненный. Но если пройдёшь - основание у тебя будет не клочком утоптанной земли, а целой скалой. На таком и башню до небес построить можно, не боясь, что рухнет. Лёгкий путь… он быстрый. Соблазнительный. Но башня на шаткой почве долго не простоит. А дальше, после Ядра, он и вовсе в тупик заведёт. Потому что дух, не закалённый болью, - что шкурка батата.

Я кивнул, запоминая каждое слово. «Башня до небес» звучало заманчиво, почти сказочно. Но от осознания, что моя «скала» должна была быть выдолблена вручную, изо дня в день, болью и потом, легче не становилось. У меня не было выбора. Нет пилюль - терпи. Нет родника - пыхти. Иного не дано.

Моя личная война продолжалась. Я решил взять под контроль ключевые точки. Следующей был родник - чистейший источник воды в округе, бивший из-под камня на опушке. Туда каждое утро выстраивалась очередь. И у этой очереди были свои «распорядители» - обычно кто-то из шпаны. На этот раз у воды стояли трое: «нос» (с лицом, всё ещё носящим следы нашей последней встречи) и два брата. Они расставляли деревенских, пропуская своих и тех, кто был «лоялен» старосте.

Я подошёл, когда очередь уже рассасывалась. «Нос», увидев меня, побледнел и инстинктивно прикрыл лицо рукой. - А, грязный Бэй… - загундосил он, но голос звучал неуверенно. - Припозднился ты. Вода почти разошлась. - Пошёл вон, выродок, - рявкнул я, не останавливаясь.

Они были готовы к стычке. Братья разошлись по флангам, приняв низкие, устойчивые стойки. «Нос» остался в центре, но было видно, что он готов в любой момент отпрыгнуть. Первым атаковал младший брат, пытаясь отвлечь. Я парировал его удар предплечьем и одним стремительным шагом сократил дистанцию с «носом». Тот замер, глаза его расширились от ужаса. Прямой удар кулаком. Точно, быстро, без замаха. Попал.

Раздался тот самый, сочный, влажный хруст, который я уже слышал не раз.

- Ой, - с искренним, почти детским удивлением сказал я, отскакивая от контратаки старшего брата. - Да у тебя там магнит, что ли? Он специально притягивает мои кулаки?

«Нос» ничего не ответил. Он сидел на земле, рыдая, держась за лицо, из которого снова сочилась алая струйка. Братья, видя это, замешкались. Этого мгновения хватило. Я ударил старшего в корпус, заставив согнуться, а затем сделал резкую подсечку младшему. Тот шлёпнулся в грязь.

- Всё, - сказал я, тяжело дыша. - Родник общий. Нет тут ваших правил. Кто первый пришёл - того и вода.

Лесная поляна с поздними осенними грибами была следующей. Я пришёл в полдень, когда солнце слабо пробивалось сквозь толщу туч. «Тощий» и «нос» (с новым, кривым перевязочным материалом на лице) с корзинками копошились на земле. Увидев меня, они замерли, как суслики, почуявшие ястреба.

- Уходите, - сказал я без предисловий. - Поляна моя. Грибы - мои. Ваш сбор окончен.

Они не спорили. Не было ни угроз, ни попыток сопротивления. Они просто бросили свои полупустые корзинки и почти побежали, спотыкаясь о корни. Грибов было негусто, но на пару похлёбок хватало. И, что важнее, было принципиально.

Но шпана не собиралась сдаваться. Они поняли, что поодиночке или мелкими группами им не справиться. Их бесила наглая, методичная экспансия. И они решились на отчаянный шаг - собраться всем составом. Решающая стычка произошла на самой окраине деревни, у старого, полуразрушенного загона для овец. Я шёл с Те Джу. Мы обсуждали возможность совместной охоты на кабана - нужна была хоть какая-то добыча.

Из-за угла загона, словно из-под земли, вышла вся шестёрка. Все. В полном составе. Без видимого оружия, но с лицами, на которых читалась холодная, сосредоточенная злоба. Это был уже не сброд. Это был отряд.

- Ну что, - сказал старший брат. Голос его был ровным, без прежней истерики. - Думали, отделаетесь мелкими стычками? Мы не просто так тренировались всё это время.

- Вижу, - кивнул я. Шесть против двух. Без дубинок. Математика была безжалостной, но не безнадёжной.

- Держись ближе, - тихо сказал я Джу. - Спина к спине. Не дай разъединить. Бей самого слабого, чтоб вывести из строя.

Джу кивнул, его широкое, открытое лицо стало вдруг суровым и взрослым. Мы встали плечом к плечу, спинами друг к другу. Шпана окружила нас, двигаясь по кругу, как стая волков вокруг раненого лося. Это была уже тактика, пусть и примитивная.

Первыми пошли «жирдяй» и «шпала» - самые массивные, должны были принять на себя первый удар, связать нас. Джу, с рёвом, похожим на медвежий, встретил «жирдяя», сцепившись с ним в мощной, тряской возне. Я же, используя свою скорость, отбросил «шпалу» серией коротких, хлёстких ударов по ногам и корпусу, не давая тому развернуться с его длинными руками. Но в этот момент с другой стороны подошли братья. Я блокировал удар старшего, но пропустил пинок младшего по бедру. Острая боль пронзила ногу. Я споткнулся.

Джу, отбросив «жирдяя» мощным толчком, развернулся и ударил младшего брата в бок, заставив того отскочить с стоном. Но «тощий» и «нос», самые трусливые, использовали момент, чтобы наброситься на меня сзади, пока я был неустойчив. Меня сковали, пытаясь повалить, заломить руки.

Бой растянулся. Это была изматывающая, грязная, жестокая возня. Шпана научилась действовать вместе: двое отвлекали, двое били, двое пытались захватить. У них не хватало индивидуальной силы для быстрой победы, но хватало численности и упрямого желания стереть нас с лица земли. Мы с Джу устали. Шесть человек, даже не самых умелых, - это много. Дыхание стало хриплым, удары теряли силу, блоки - точность.

В какой-то момент, когда «шпала» снова попытался обхватить меня сзади, а братья наседали спереди, я понял - ещё немного, и мы сломаемся. Не физически - мои закалённые кости выдержали бы. Но нас просто задавили бы массой, связали, а дальше - избиение до полусмерти.

Внутри меня накрыл купол тишины. Холодная, безжалостная решимость. Я проигнорировал удар «носа» по голове (в ушах зазвенело), пропустил пинок «тощего», и, собрав остатки ци в ногах, рванул вперёд. Прямо на старшего брата. Не ударом. Всей массой тела, как таран.

Мы столкнулись с глухим стуком. Он не ожидал такой наглости, от неожиданности потерял равновесие и рухнул навзничь, а я, падая вместе с ним, успел всадить колено ему в солнечное сплетение. Тот издал звук, похожий на лопнувший мех, и замер, выбыв из боя, задыхаясь.

Потеря лидера, самого сильного и опытного, внесла мгновенную сумятицу. Джу, почувствовав ослабление хватки, рыком отшвырнул «жирдяя» и, развернувшись, обрушился на «шпалу». Я, поднявшись, разобрался с «тощим» и «носом», которые, лишившись поддержки, сразу превратились в перепуганных щенков. Ещё несколько мгновений - и всё было кончено. Шестеро лежали и сидели на земле, кто стонал, кто просто смотрел в пустоту, не веря в происходящее. Мы с Джу стояли, опираясь друг на друга, в синяках, с разбитыми губами, дыша на разрыв, но стояли.

- Всё, - хрипло, сквозь сдавленное горло, сказал я. - Хватит. Лес, поляны, родник - всё моё. Подходите - только если хотите новых синяков. Или сломанных костей. В следующий раз пощады не будет.

Мы ушли, шатаясь от усталости, но не от боли. Победа была. Тяжёлая, кровная, но победа. Мы выстояли против шестерых.

После этой драки отношение в деревне ко мне изменилось окончательно и бесповоротно. Раньше меня жалели или презирали. Теперь - боялись. И осуждали. Они видели лишь постоянные драки, синяки, сломанные носы. И видели, что источником всего этого был я. «Бешеный Бэй». «Больной». Так меня теперь называли уже не шёпотом, а в открытую, но осторожно, как называют безумца с мечом. А ещё - «маленький старик». Потому что моё упрямство, моя готовность лезть в любую драку и моя странная, не по годам суровая выдержка напоминали им Старика Джаня. Я стал притчей во языцех. Пугалом для непослушных детей: «Будешь плохо себя вести - тебя Больной Бэй заберёт!».

Староста не мог больше игнорировать ситуацию. Его власть зиждилась на спокойствии и предсказуемости. А я вносил хаос. Однажды он «случайно» пересекся с нами на улице. Шёл не один, а с двумя старшими, уважаемыми в деревне мужиками - охотниками, чьи взгляды были холодны и недружелюбны.

- Лин Бэй. «Тэ Джу», - сказал староста, останавливаясь. Его голос был ровным, беззлобным, но в нём чувствовалась сталь. - Деревня устала от ваших разборок. Каждый день драки, крики, кровь. Это не порядок. Это бардак. Мешает всем жить.

- Они первые начинают, - попытался возразить Джу, но голос его звучал неуверенно, виновато. На него давил авторитет. - Неважно, кто первый, - перебил староста. - Важно, что это происходит. И происходит постоянно. Вы не дети. Вы - часть общины. И должны вести себя соответственно. Уважать старших. Не сеять смуту.

Он посмотрел на Джу строго, почти по-отечески, но в этом взгляде был расчёт. - Тэ Джу, твои родители люди уважаемые, работящие. Они не заслужили, чтобы их сын участвовал в уличных потасовках, как последний оборванец. Подумай об их репутации. О своём будущем.

Потом его взгляд, тяжёлый и неумолимый, перешёл на меня. - А ты, Лин Бэй… Твой дед был человеком суровым, но уважаемым. Воином. Он не искал драк на пустом месте. Он умел держать себя в руках. А ты, похоже, ищешь неприятностей. Это путь в никуда. В пропасть. Одумайся, пока не поздно. Пока тебя не изгнали из общины как прокажённого.

Сказал и пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Его слова, как отравленные иглы, впились в Джу. Тот выглядел пристыженным, раздавленным. Для него мир всегда был прост: семья, работа, друзья. А тут - он стал источником позора для родителей. После этого разговора Джу стал реже приходить. Не отвернулся - нет. Но уже не рвался в бой, не горел желанием отстаивать «наши» поляны. В его глазах появилась неуверенность, внутренний разлад.

Я же, наоборот, лишь ожесточился. «Часть общины»? Какой общины? Той, что годами смотрела на меня как на прокажённого? Той, что позволяла своим отпрыскам травить меня? Нет уж. Моя община - это я сам, мой дух, моя воля. И этот старый хитрый жук староста просто хотел сломать меня морально, разъединить с единственным союзником. Почти получилось. Но почти - не считается. И старик не был! Он есть и ты его боишься!

Мысли о будущем стали навязчивыми, как зубная боль. До шестнадцати, до формального совершеннолетия в этом мире, оставалось полгода. Возраст, когда можно было попытаться вступить в школу, в гильдию, наняться в охрану каравана. Школа «Жёлтый Феникс» из города Железных Клыков была мечтой, недосягаемой для деревенщины без связей и денег. Гильдия охотников выглядела реальнее - нужна была только сила и умение выживать в лесу. Армия Императора… была вариантом. Надёжным, как гроб. Там бы из меня сделали винтик в огромной, бездушной машине, и шансов на возвышение было чуть больше нуля.

Но чтобы куда-то попасть, нужна была сила. Настоящая сила. Третий ранг Концентрации Ци. А в идеале - первый шаг к Возведению Основания. А для этого нужно было продолжать идти по пути возвышения. Железная рубашка из синяков, которую я носил всё это время, перестала быть просто метафорой. Она стала второй кожей, защищая меня от всего. И я вознамерился продолжать свой путь. И даже если Небо мне его преградит я сломаю и эту преграду…

Глава 13. От них все зло…

Праздник пришёл в Каменный Ручей внезапно, как весенний ливень после засухи. Однажды утром я вышел из хижины и почувствовал, что воздух изменился. Пахло не только дымом и навозом, но и чем-то сладким, пряным, непривычным. На улицах, обычно пустых и унылых, засуетились люди. Женщины, ссутулившиеся от ежедневной работы, распрямили спины, их руки, шершавые и тёмные от земли, месили тесто, резали овощи, развешивали на верёвках между домами выстиранную, поношенную, но чистую одежду. Мужчины, ворчливые и вечно усталые, достали из сундуков свои лучшие, хоть и потёртые на локтях и коленях, штаны и куртки, принялись их чистить, скоблить, латать последние дыры. Дети, эти вечные голодные тени, вдруг обрели голоса и краски - они с визгом носились по утоптанной площади, размахивая примитивными бумажными фонариками, склеенными из старой, пожелтевшей бумаги и подкрашенными соком ягод.

Чуньцзе. Праздник Весны. Что-то вроде их Нового года, как позже объяснил мне Те Джу, когда ещё заходил иногда поболтать. Праздник обновления, надежды, памяти предков. Для меня же это был просто ещё один день, только более шумный и пахнущий едой, которую мне вряд ли дадут попробовать.

Я не помнил прошлого Чуньцзе. Вернее, память тела хранила лишь смутные обрывки: холод, голод, ощущение, что за стенами хижины происходит что-то тёплое и светлое, к чему тебя не пустят. Прежний Бэй, видимо, тоже был не в чести. А теперь я был не просто не в чести. Я был бельмом на глазу, живым воплощением беспорядка в их аккуратной, хоть и нищей, вселенной. Пока они украшали свои дома гирляндами из сушёного перца и луковиц, бумажными полосками с иероглифами «счастье», я продолжал украшать синяками и ссадинами физиономии местной шпаны. Мой бизнес был тихим, персональным и не требовал украшений.

Мне не было места в этих хлопотах. Я был чужим. Бешеным. Тёмным пятном на праздничном одеяле. Я сидел вечером на завалинке, смотрел, как загораются первые, жалкие огоньки в окнах, и слушал далёкий смех, доносившийся с площади. Внутри, под рёбрами, гудела знакомая, тёплая тяжесть. Ци. Второй ранг Концентрации. Энергия уже не была тонким ручейком; она стала полноводной, упругой рекой, которая с трудом, но покорно текла по расширенным и укреплённым каналам. Она заживляла изнутри. Хоть синяки на моем теле зажигались с завидным постоянством, словно звезды на небе. И было их, наверное, столько же. Но теперь они также быстро растворялись с приходом нового дня.

Прошло около трёх месяцев с тех пор, как я, скрипя зубами и костями, пробил себе путь на вторую стадию Концентрации. Три месяца относительно затишья. Местная шпана, наученная горьким опытом, теперь предпочитала обходить мои владения стороной. Их видения ограничивались косыми, злыми взглядами и шёпотом за спиной. Но я знал - это затишье перед бурей. Сыновья старосты должны были вернуться. И тогда начнётся настоящее веселье.

Те Джу приходил всё реже. Его тренировки стали нерегулярными, а наши редкие встречи - короткими и какими-то… отстранёнными. Он был занят. Его семья, небогатая, но трудолюбивая и уважаемая в деревне, вложила все свои скудные сбережения в подготовку сына. Скоро ему предстояло пройти переход на 3 этап. Тернистым, колючим, ведущим в неизвестность. «Где наша не пропадала», - мысленно хмыкал я, глядя, как Джу, сосредоточенно нахмурившись, отрабатывает удары шестом у нашего дома. Он старался. Очень старался. И в этом старании была какая-то трогательная, почти детская серьёзность.

В день праздника деревня преобразилась до неузнаваемости. Казалось, из-под земли, из щелей в брёвнах, из тёмных углов сараев повыползали все, кого я никогда не видел. Я и не думал, что в этих сорока с лишним покосившихся избах таится столько жизни. Старики, которых обычно не было видно дальше порога их домов, вышли погреться на слабом солнце, укутанные в лохмотья, их лица, похожие на высохшие яблоки, бесстрастно наблюдали за суетой. Женщины всех возрастов, от девочек-подростков до древних старух, сновали туда-сюда с мисками, горшками, связками зелени. Мужики собрались кучками, потягивая из общей глиняной кружки какую-то мутную жидкость и громко, с присвистом, обсуждая что-то. Дети, этих было больше всего, оглашали округу невообразимым гамом. И все они, от мала до велика, так или иначе замечали меня.

Взгляды были разными. Старики смотрели с холодным, отстранённым любопытством, как на диковинного зверя. Взрослые мужики - с настороженностью и скрытой угрозой, их глаза словно говорили: «Сиди тихо, выродок, не порть праздник». Женщины бросали быстрые, испуганные взгляды и тут же отводили глаза, торопливо крестя лоб или грудь каким-то непонятным жестом - видимо, от сглаза. А дети… Дети были откровенны. Мальчишки помладше, подстрекаемые старшими братьями, кричали издалека: «Больной Бэй! Больной идёт!» - и разбегались с визгом. Девочки-подростки, наряженные в свои лучшие, выцветшие платья, с любопытством выглядывали из-за плетней, их взгляды скользили по моей фигуре, задерживаясь на широких плечах, на мышцах рук, обнажённых из-за закатанных рукавов, на тёмной, небрежно лежащей на плече дубине. В их глазах читался не страх, а что-то другое. Любопытство, смешанное с опасным интересом. Смотрели так, как смотрят на строптивого, необъезженного жеребца: и страшно, и заманчиво.

Молодой организм, доставшийся мне в наследство, отзывался на эти взгляды глупым, животным трепетом. Кровь чуть быстрее бежала по жилам, в голову лезли дурацкие, несвоевременные мысли. Но я быстро давил это в зародыше. «Первым делом - самолёты, - твердил я себе, вспоминая старый, ещё довоенный анекдот деда Аркадия. - Девушки - потом». Сейчас не время. Сейчас нужно было быть твёрдым, как кремень. Холодным, как зимний ручей. Любая слабость, любая отвлечённость могла стоить жизни. Или того хуже - возможности уехать из этой дыры.

Именно в этот момент, когда праздничное веселье достигло своего пика, а воздух гудел от голосов и запахов, в деревню ввалились они. Шестеро. Молодые, крепкие, уверенные в себе парни в поношенных, но добротных кожаных доспехах, с луками за спиной и длинными ножами на поясах. Охотники. Из дальних деревень, как позже выяснилось, забредшие так далеко в поисках добычи и не успевшие вернуться домой к празднику. Староста, не особо радушно, но из правил гостеприимства, разрешил им остаться на ночь.

Их появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Особенно на женскую половину деревни. Если на меня девочки смотрели с опасливым интересом, то на охотников - с открытым, почти неприличным восхищением. Эти парни были другими. Не местными. Они пахли лесом, опасностью, дальними дорогами. Их движения были раскованными, голоса - громкими и весёлыми. Они шутили, смеялись, хлопали по плечам деревенских мужиков, и те, обычно угрюмые, расцветали улыбками в ответ. Они были гостями. Героями. А я… я был местным пугалом.

И, как водится, все беды - от женщин. Или, точнее, от глупости, которую они вызывают в мужчинах.

У Те Джу, моего верного Кабана, давно уже были нежные чувства к соседской девочке. Звали её, Сяо Лань - Маленькая Орхидея. Ничего особенного: худенькая, с тонкими чертами лица и большими, немного испуганными глазами. Они иногда разговаривали, когда она выходила за водой или помогала матери по огороду. Джу, в своей простоте, считал, что между ними что-то есть. Ну, или может быть. Он мечтал стать сильным, чтобы защищать её, чтобы она смотрела на него с тем же восхищением, с каким теперь смотрела на приезжих охотников.

А те, охотники, быстро сориентировались в обстановке. Увидев робкую, но миловидную девочку, они начали подшучивать. Не зло, не грубо - по-деревенски, чуть похабно, с намёками, которые заставляли Сяо Лань краснеть до корней волос, но… и украдкой улыбаться. Она была польщена вниманием таких взрослых, таких крутых парней. А Джу, который наблюдал за этим из-за угла своего дома, - нет.

Гости деревни привлекли к себе внимания всех юных девиц, которые шушукались и обсуждали их. Охотники, уже изрядно подкрепившиеся деревенской брагой, громко рассказывали какие-то байки, и один из них, самый рослый и бородатый, снова обратился к Сяо Лань, стоявшей с подружками:

- Эй, Орхидея! Что такая хмурая? Праздник же! Идем к нам, мы покажем тебе следы укусов сильных зверей, ведь шрамы украшают настоящих мужчин.

Девчонки захихикали. Сяо Лань смущённо опустила голову. А Те Джу, который как раз стоял неподалёку, не выдержал. Его простое, честное сердце не понимало таких игр. Он увидел только, что его девушку (как он считал) обижают.

- Оставь её! - прозвучал его голос, низкий, дрожащий от обиды и злости. Он шагнул вперёд, сжимая свои кулачищи.

Охотники переглянулись и засмеялись хором.

- Ого! «Силач-то и вправду нашёлся!» -сказал бородатый, поднимаясь. - И что ты сделаешь, парень? Будешь меня своим шестом пугать?

- Я сказал - оставь её, - повторил Джу, и в его голосе уже слышалась отчаянная решимость.

Охотники, поднялись, окружив его. Не со злобой, а с насмешливым, снисходительным интересом, как взрослые дядьки - мальчишку, полезшего драться.

- Да мы просто разговариваем, - сказал другой, поменьше ростом, но с хитрыми глазами. - А ты лезешь. Не по-мужски это. Ревнуешь, что ли? Так она, гляжу, тебе и не принадлежит.

Толчки в спину швыряли джу от охотника к охотнику. Кто-то выхватил шест, кто-то поставил подножку и окружение открылось именно в момент потери равновесия. Джу упал на землю прямо перед лицом Лань.

Джу поднялся. Его лицо было багровым от стыда и ярости, в глазах стояла злоба унижения. Он посмотрел на Сяо Лань, но та отвернулась, прижавшись к подружкам. Этот взгляд, полный предательства, добил его. Он развернулся и побежал. Не домой. Ко мне.

Я закончил послеобеденную медитацию и вышел во двор.

- Бэй… - выдохнул он, и в его голосе была такая боль, такая детская обида, что у меня сжалось сердце. - Они… они её… и меня…

- Ммм? - спросил я без слов. - На площади. Все там. Помоги… - Идём. – я взял дубину. И протянул шест Джу.

Пока мы шли я спрашивал – Сколько их? - я не мог бросить друга в беде.

Джу тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Я же чувствовал внутри привычный, холодный мандраж. Не страх. Предбоевое возбуждение.

- Шестеро, охотники, молодые.

Когда мы вышли на площадь, праздник был в самом разгаре. Горел костёр, кто-то играл на примитивной дудке, пары кружились в неуклюжем танце. Но в центре, вокруг охотников, образовался пустой круг. Они снова сидели, пили, хохотали, уже забыв о недавнем инциденте. Увидев нас с Джу, а главное - увидев дубину в моих руках и шест у Джу, они замолкли. Улыбки сползли с их лиц.

- О, - протянул бородатый, медленно поднимаясь. - Силач вернулся. И друга привёл. И с палкой. Серьёзно настроен.

- Сейчас мы поиграем с мальчиками, как раз захотелось размяться – крикнул кто-то из них.

Охотники переглянулись. В их глазах уже не было насмешки. Появился интерес, смешанный с раздражением. Эти деревенщины лезут, как слепые котята.

В ответ я не стал ничего говорить. Зачем слова? Чтобы сбить концентрацию? Нет тут они были лишними, я настроился на смерть. В ушах стучало сердце, а адреналин растекался по телу заставляя дрожать конечности. Я молча приближался быстрым шагом к их компании, пока они не поняли что я хотел. Не на бородатого, а на того, что стоял слева, помоложе, и, судя по всему, меньше всего ожидал атаки. Правило улицы: бей самого неготового. А еще мне надо было вывести из боя как можно больше.

Дубина взмыла вверх и опустилась коротким, рубящим ударом. Парень инстинктивно поднял руку для защиты. Раздался глухой, костный хруст. Он взвыл и отпрыгнул, хватаясь за явно сломанное предплечье. Один вышел из строя.

Но охотники были не шпаной. Они не растерялись. Бородатый и ещё двое рванули на меня, а двое - на Джу, который, с рёвом ярости, вступил в бой, отбивая удары своими кулачищами.

Дальше начался ад. Чистый, беспощадный, уличный ад. Охотники были сильны, быстры, их удары были отточены годами реальных стычек со зверем и, вероятно, с людьми. Они работали в паре, пытались окружить, зайти сбоку. Но у них был один фатальный недостаток - они не сталкивались с таким стилем. Стилем московской подворотни, где нет понятия «честный бой», где главное - выжить, а для этого хороши все средства.

Я не фехтовал дубиной. Я бил ею, как молотком. Коротко, жёстко, с близкой дистанции. В колени, в голени, в пах, в локти. Я использовал её не только как ударное оружие, но и как рычаг, чтобы выводить из равновесия, как щит, принимая на неё удары ножей. Тот, что сломал руку еще не осознал боль, но бережно ее баюкал, и достав нож вступил в бой. Дерево звенело, трещало, но держалось. Я вкладывал в каждый удар ци, направляя её в руку, в кисть, делая удар тяжёлым, как удар кузнечного молота.

Бородатый, самый опытный, попытался пойти в ближний бой, увернуться от дубины и схватить меня. Я пропустил его внутрь дистанции, метнул дубину (он на миг опешил) и всадил ему головой в лицо. Тот самый, фирменный, московский «башкой». Раздался тот самый, сочный хруст. Нос расплылся кровавым месивом. Он отлетел, ослеплённый болью и шоком.

Второму, что пытался ударить сбоку, я поймал руку, рванул на себя и ударил коленом в живот. Он сложился пополам, и я добил его локтем в затылок, не сильно, чтобы не убить, но достаточно, чтобы вывести из боя.

Пока я разбирался с двумя, и поднимал дубину третий охотник, тот самый хитрый, короткий, успел подобраться сзади и ударил ножом в спину. Нет парень, проходили... Знаем... теперь со спины ко мне не подойдешь, особенно с ножом, второй шанс не упущу... Я крутанулся, пытаясь выбить нож, но он разорвал мою кожу на запястье. С присел, скручиваясь по инерции и ударил бэкфист, только не кулаком, а дубиной и она пришлась аккурат в колено. Раздался уже знакомый, неприятный звук. Он рухнул с криком, хватаясь за ногу, которая была согнута по 90 градусов в неестественном направлении.

Я оглянулся. Джу дрался, как раненый медведь. Он повалил одного охотника на землю и молотил его кулаками, не обращая внимания на удары второго, который бил его по спине и бокам. У Джу текла кровь из разбитого рта, один глаз заплыл, но он не останавливался. Его ярость, его обида вылились в эту слепую, разрушительную мощь.

Бой был жестоким и равным. Мы не побеждали красиво. Мы выжимали из себя всё, каждый удар, каждое движение стоили невероятных усилий. Ци гудела в ушах, пытаясь залатать рвущиеся мышцы, притупить боль от ножевого ранения, от ударов, которые я пропускал. Синяки, будто живые существа, распускались на теле. Но я уже почти не чувствовал их. Была только цель: стоять. Не упасть. А они поднимались словно зомби каждый раз, кто прыгал на одной ноге, но также орудовал копьем, кто баюкал руку, но бил ногами и ножом, даже скамья как-то пролетала над нами.

Когда дым (в прямом смысле - кто-то опрокинул котелок с углями) немного рассеялся, картина была удручающей. Из пяти охотников один лежал без сознания, один пытался выбраться из-под Джу, которого вырубили ударом по затылку, третий держась за сломанную руку в стороне, ещё один ползал, пытаясь встать на повреждённое колено, Бородатый заливался кровавыми соплями держался за ребра. У нас с Джу тоже вид был не лучше: разбитые в кровь лица, рваные одежды, моя рука сочилась кровью, Джу приходил в себя судя по тому, как он держал руку, было что-то не так с пальцами - возможно, сломаны. Мы стояли, как будто кто-то нажал паузу на плеере.

Именно в этот момент в ситуацию вмешался староста. Не один. С ним было человек десять взрослых, серьёзных мужиков, вооружённых кто вилами, кто топорами. Их лица были искажены гневом.

- Хватит! - рявкнул староста, и его голос, обычно вкрадчивый, прозвучал как удар грома. - Что за безобразие?! В праздник! Кровь проливать! Дикари!

Мужики набросились на нас, оттаскивая в стороны. Кто-то вырвал у меня дубину, кто-то подхватил Джу. Нас разъединили. На меня посыпались удары, пинки, но уже не от охотников, а от своих же, деревенских. «Ублюдок! Проклятый! Весь праздник испортил!» - кричали они. Меня, почти волоком, вышвырнули за пределы площади, пнули в спину, чтобы я шёл прочь. «Домой, тварь! Чтобы духу твоего здесь не было!»

Охотников тоже потащили прочь, в дом старосты, видимо, перевязывать. Джу получил свою порцию брани и, с поникшей головой, пошёл к своему дому, под укоризненные взгляды отца и плач матери.

Я, шатаясь, побрёл к своей хижине. Боль наконец-то прорвалась сквозь адреналин. Бок горел огнём, каждый шаг отдавался в рёбрах. Голова гудела. Но внутри не было ни стыда, ни страха. Была пустота. И горькое, едкое осознание того, что эта драка, вся эта боль и кровь - были совершенно бессмысленными. Я сорвал с себя одежду и перемотал руку.

Последний штрих в этой идиотской картине добавился сам собой. Когда я, уже почти дойдя до хижины, обернулся, я увидел их. Сяо Лань и шестого охотника, того, которого не было во время драки. Они шли из-за дальних домов, смеясь, он что-то говорил ей на ухо, и она, краснея, кокетливо била его по плечу. Они выглядели совершенно счастливыми. Драка, кровь, сломанные кости его товарищей - всё это прошло мимо них. А Джу… Джу дрался за девушку, которая в это самое время гуляла с другим.

Я отвернулся и зашёл в хижину. Больше смотреть не было сил.

На следующее утро Джу пришёл ко мне. Его лицо было опухшим, один глаз полностью закрылся, но в оставшемся глазу горел какой-то новый, странный огонь. Не ярость. Не обида. Отрешение.

- Она была с ним, - сказал он просто, без эмоций. - Всё время. Пока мы дрались. - Я видел, - кивнул я, перевязывая себе руку чистой, хоть и рваной тряпицей. - Я дурак, Бэй. - Все дураки, когда дело касается баб, - отозвался я, вспоминая деда Аркадия. - Главное - вовремя это понять.

Он помолчал, глядя на свои распухшие, перевязанные пальцы. - Я ухожу. - Куда? - В лес. На месяц. Мне нужно… прорваться. На третью стадию. И… подумать. Залечить всё это. - Он ткнул пальцем себе в грудь. Я понимал его. Ему нужно было убежать. От деревни, от насмешек, от этого горького осадка предательства. В лесу, в одиночестве, с болью и тренировками, он мог найти себя. Или потерять окончательно. Но это был его выбор.

- Иди, - сказал я. - Возвращайся сильнее. - Вернусь, - пообещал он, и в его голосе впервые зазвучала не детская обида, а мужская решимость.

Он ушёл. И деревня, лишившись и меня, и Джу, погрузилась в какое-то липкое, двусмысленное спокойствие. Праздник закончился. Охотники, перевязанные и мрачные, ушли на рассвете, унося с собой память о позорной драке с деревенскими оборванцами. А я остался один. Побитый, изрезанный, но не сломленный.

Жизнь, как водится, продолжалась. Тренировки, работа, медитации. Синяки на теле, как и положено звёздам, зажигались каждый день и так же угасали, только теперь процесс шёл быстрее. Ци второго ранга работала, как добрая, усердная служанка, зашивая, залатывая, восстанавливая. Мысли о девушках, о сердечных делах меня действительно не волновали. Была только одна мысль - стать сильнее. Всё остальное - шелуха.

Именно в эти дни одиночества я и заметил кое-что. Часто уходя в лес, не столько за хворостом, но и тренировками, я стал натыкаться на небольшие, скрытые поляны, где пробивались молодые, сочные побеги бамбука. Бамбук в этих краях был редкостью. Лес был преимущественно хвойным и лиственным, а бамбук любил влагу и особую почву. Но здесь, в низинах, он находил приют. Местные охотники использовали его для древков стрел - материал лёгкий, прямой, прочный. Луки, правда, были не в особом почёте. Основное оружие - копья, топоры, ножи. На духовного зверя, даже низкого ранга, стрела была как комар - разве что разозлить. Да и практикующие ци на поздних стадиях могли ловить стрелы руками или уворачиваться от них с нечеловеческой скоростью. Но для охоты на птицу, на мелкую дичь - лук с бамбуковыми стрелами был идеален. И стрелы эти имели свойство теряться и ломаться. Значит, спрос был. Небольшой, но стабильный.

В голове, привыкшей искать возможности даже в самой безнадёжной ситуации, щёлкнул тумблер. Бизнес. Начинается с малого.

Я дождался, когда в деревню вернулась группа местных охотников - не тех приезжих, а своих, угрюмых, вечно недовольных жизнью мужиков. Подошёл к одному, самому молчаливому и, как мне показалось, самому трезвому.

- Бамбук нужен? - спросил я прямо, без предисловий. Тот покосился на меня, на мою перевязанную сторону, но в его взгляде не было уже прежней ненависти. Было уважение, заработанное болью и дубиной. Драка с приезжими хоть и испортила праздник, но показала, что я не просто бешеная псина, а тот, кто может постоять за себя и за своего. В их простом мире это кое-что значило.

- Для стрел? - уточнил охотник, плюнув. - Ага. Ровный, прямой. Какой размер? Он немного подумал, назвал длину и толщину. - И перья, если найдешь. Орлиные, ястребиные. Крепкие. - Цена? Мы поторговались минуту. Сошлись на трёх медных вэнях за два десятка подготовленных древков и ещё вень за десяток хороших перьев. Сумма смехотворная по большому счёту, но для меня, не имевшего ни одного вэня, - состояние. И главное - начало.

*Вэнь – круглая медная монета с прорубленным квадратом в середине. Самая мелкая.

- Договорились, - кивнул я. - Через три дня первая партия.

И вот я, уже не просто Больной Бэй, отщепенец и боец, а Бэй, поставщик бамбука, снова сидел у своей хижины. Но теперь с ножом в руках и грудой свежесрезанных, зелёных бамбуковых побегов у ног. Я очищал их от листьев, выравнивал, сортировал по размеру. Работа была монотонной, почти медитативной. Солнце, слабое, но уже по-весеннему тёплое, грело спину. Путь к силе был тернист и неочевиден. Но он был мой. И я прошёл бы его до конца. Даже если пришлось бы торговать бамбуком. Старик подсказал как правильно его обрабатывать и сушить. Еще бы он подсказал, где достать туалетную бумагу…

Глава 14. Лужа не для головастика.

Весна в Каменном Ручье наступала не спеша, будто боялась разбудить что-то древнее, дремавшее в земле. Проявился запах влажной, оттаявшей глины, смешанный с терпким дымом очагов. Запах старой древесины, напитанной за зиму сыростью и теперь медленно отдававшей её обратно в воздух. Весна проявлялась в теплом ветерке и набухающих почках.

Лучшая на реке заводь, та самая, из-за которой когда-то ломались носы, теперь была моей. Тихая, глубокая, под прикрытием нависшей ивы. Я не парился с удочками - рыбалка в стиле «мабу» была для меня наслаждением в обратном смысле. Терпения хватало на многое, но не на это. Вместо этого я использовал сеть. Старик показал узлы - простые, жёсткие, морские. Научил как ее ремонтировать.

Каждое утро и каждый вечер я проверял снасть. Рыбы было много. Часть шла в похлёбку - варил на костре у хижины, добавляя дикий лук и жёсткую, но съедобную зелень, что росла у задней стены. Часть - коптил в дыму над очагом, на растянутых прутьях. А излишки понемногу начал сбывать.

Сначала просто оставлял на крыльце у самых бедных старух, чьи внуки смотрели на мир голодными, слишком взрослыми глазами. Никто не говорил «спасибо». Прохожие видели, как я оставляю рыбу, и на их лицах появлялась странная смесь - брезгливость и какая-то неловкая, невысказанная признательность. Местный кузнец предложил бартер, он поможет с проковкой инструмента или ремонт котелка, обещал пару новых крючков, а я сбывал излишки ему. Кто мог поменять хлеб, кто муку, вени были, но деревня жила взаимопомощью. Меня это устраивало.

Грибные поляны, те самые, за которые когда-то лилась кровь, отдали свой последний урожай осенних опят. Теперь на жердях под навесом висели гирлянды сушёных грибов - тёмные, сморщенные, похожие на уши древних духов. Они пахли землёй, дымом и терпением. Их было достаточно, чтобы прожить ещё какое-то время, если всё остальное провалится. Запас. Маленькая, но крепость против голода.

Бамбук же рос неохотно. Молодые побеги, зелёные и сочные, я срезал аккуратно, оставляя корни. Но растение, видимо, не любило, когда его тревожат. Новых ростков появлялось мало. Деньги от продажи древков для стрел копились медленно, будто нехотя. Три вэня за два десятка палок, а их еще надо было подготовить. Но эти копейки звенели в моём потайном мешочке из грубой кожи - первом за всю эту жизнь капитале. Звук был приятным, металлическим, обещающим.

После драки с охотниками местная шпана словно вымерла. «Тощий» и «нос» больше не попадались на глаза. Потом по деревне пополз слух, будто они ушли куда-то вместе - то ли в соседнее село на подработку, то ли в город, в какую-то школу третьего разряда, куда брали даже самых отпетых, лишь бы руки-ноги целы и готов горбатиться. «Шпала» и «жирдяй» ещё иногда маячили на окраинах, но при виде меня их лица становились каменными, а сами они пятились в сторону, будто я нёс с собой чуму. Паритет. Хрупкий, молчаливый, но паритет. Они не трогают меня, я не трогаю их. Война за ресурсы закончилась победой одной, но очень уставшей армии имени меня.

Однажды в деревню пожаловали гости - комиссия. Трое людей в однотипных одеждах, с прямыми спинами и оценивающими взглядами. Они шастали по деревне, заглядывали во дворы, смотрели на молодых парней и девушек. Говорили мало, больше записывали что-то в бамбуковые таблички. Это были вербовщики из школы «Жёлтый Феникс». Шёпотом передавали, что дела в школе нынче не ахти - недобор учеников, конкуренция с другими сектами, потому и рыщут по самым задворкам, вроде нашего Каменного Ручья.

Никого путного, впрочем, они не нашли. Парни либо слишком молоды, либо уже сломаны работой, либо, как я, сочли за диковинку и опасную. Посмотрели они и на меня. Один, средних лет, с тонкими губами и холодными глазами, остановил меня у колодца.

- Ты из рода Лин? - спросил он без предисловий. - Ага, - ответил я, продолжая набирать воду. - Деда знаю. Джань-Фен. Слышал о нём. Жаль, что так вышло. В его голосе не было ни жалости, ни уважения. Была констатация факта, как о сломанном инструменте. - Силу покажи, - вдруг сказал он. Я поставил вёдра, повернулся к нему. Не в стойку, просто встал ровно. Внутри ци закружилась чуть быстрее, потекла к поверхности кожи, уплотнила её. Я не демонстрировал ничего, просто позволил энергии быть видимой для того, кто умеет видеть. Вербовщик смерил меня взглядом, от макушки до пят. Его глаза чуть сузились. - Вторая стадия Концентрации. Поздно начинал. Основание сырое, ци грубая, неотёсанная. Но… крепкая. Он помолчал, потом махнул рукой, будто отгоняя муху. - Слабоват ты еще. Если будешь 3 стадии – приходи, на испытания для вступления. Он хмыкнул, развернулся и ушёл. Больше мы не пересекались. Через день комиссия покинула деревню, так никого и не завербовав.

А Джу… Джу уехал. Не сказав никому толком, кроме меня. Взял свой шест, мешок сушёной рыбы и уехал в сторону глухого леса, что начинался за дальними холмами. «На истязание», как он сам выразился. На прорыв к третьей стадии. Ему нужно было побыть одному. Залечить не только тело, но и ту рану, что оставила Сяо Лань. Он ушёл не обиженным ребёнком, а молчаливым, тяжёлым камнем. Пообещал вернуться сильнее. Я поверил.

С его отъездом в деревне что-то изменилось. Не в пейзаже, а в атмосфере. Будто исчез последний тяжёлый якорь, удерживавший меня от полного отрыва от этой земли. Я стал призраком. Не страшным, не враждебным - просто чужим. Фигурой на обочине.

Поскольку весна разрасталась новыми красками видимо и гормоны у местных девиц стали столь же яркими. Они стали появляться. Не явно, не открыто - по-деревенски хитрожопо. Когда я шёл за водой, у колодца неизменно оказывалась пара девушек, которые начинали особенно громко смеяться, перешёптываться, бросать в мою сторону быстрые, искрящиеся взгляды. Они бегали за плетнями, словно птички, перепархивая с одного укрытия на другое, и их шёпот нёсся по улице:

- Смотри, какой Бэй сильный… Его все боятся… - Да и накачанный… Смотри, какие мышцы на руках, когда он воду несёт… - Говорят, он даже приезжих охотников побил… За своего друга… - Страшный, конечно… Но глаза… у него глаза интересные… Не злые, а… твёрдые. - Да он будет воином, как его старик, если не помрёт… Или не убьёт кого… - А представляешь, если бы он за тобой ухаживал? Никто бы слово поперёк не сказал…

Я делал вид, что не слышу. Но слышал. Молодое тело, доставшееся в наследство, отзывалось на эти взгляды глупым, животным теплом. Кровь бежала быстрее, в голову лезли дурацкие картинки. Но тот осадочек после истории с охотниками и Сяо Лань сидел глубоко. Предательство, пусть и не моё, оставило горький привкус. «Бабы - они и тут бабы», - мысленно цитировал я деда Аркадия. - «Сначала поматросят, потом бросят». Пока - ни ногой. Хоть и очень, предательски хотелось иногда побыть не бойцом, не изгоем, а просто… парнем. Которого кто-то смотрит без страха. С интересом. Но сейчас не время. Сейчас нужно было быть твёрдым, как кремень. Холодным, как вода в утреннем ручье.

Местные меж тем готовились к главному делу - посадке урожая. Зима кончилась, земля прогревалась. Мужчины выходили на поля с тяпками и мотыгами, расчищали канавы-арыки, что тянулись от реки. Вода, мутная и холодная, потекла на поля, наполняя их, готовя почву для риса. Женщины и старики возились с рассадой - зелёные, хрупкие побеги в старых корытах и разбитых горшках. Воздух наполнился запахом влажной земли, навоза и какой-то особой, весенней суеты. Жизнь деревни, её тяжкий, вековой цикл, продолжался. А я стоял в стороне. Мне было решительно нечем заняться в этой сельскохозяйственной эпопее. Мои поляны и рыбные места не требовали севооборота.

Именно тогда Старик, молчавший и пропадавший последние недели, неожиданно ожил. Не просто заговорил - начал рассуждать. Долго, обстоятельно, глядя куда-то поверх моей головы, будто обращаясь к теням прошлого.

Мы сидели у очага. Вечерами. Снаружи уже темнело, только ветер шумел в щелях, да где-то далеко кричала сова. Старик чистил картошку - вернее, её местный, волокнистый аналог, который приходилось варить часа три, чтобы он стал съедобным. Его руки, покрытые старыми шрамами и новыми, трещинами от холода, двигались медленно, но точно.

- Травма, - начал он без предисловий, - она как ржавчина. Медленно, но верно. Сначала незаметно. Потом - чуть-чуть. Потом - уже нельзя игнорировать. Она съедает изнутри. Не только тело. Дух тоже. Он бросил очистку в огонь, та шипя загорелась. - Все дни, что я пропадал… это не просто так. Я искал. Реагенты. Травы, корни, минералы. Для тебя. Он посмотрел на меня. Его глаза, обычно спрятанные в паутине морщин, сейчас горели ровным, усталым светом. - После той болезни… после того как ты очнулся другим… я увидел. Ты не сдался. Ты стал заниматься. Не просто по привычке, не из страха. Ты стал грызть этот гранит, как голодная собака кость. И прогрессировать. Моя кровь… мой род… он не угаснет. В его голосе прозвучала та самая, редкая нота - не гордость, а что-то более глубокое. Отчаяние, нашедшее вдруг маленькую, хрупкую надежду. - Но всё, что я смог добыть за эти месяцы… это травы для закалки тела. Обычные. Хорошего качества, редкие здесь… но всего лишь для поддержки. Для укрепления мышц и костей. А так… пришлось рассчитаться с долгами. За те лекарства, что я вливал в тебя, когда ты горел. Дорогие зелья, сгустки ци… я брал в долг у одного алхимика из города. Старый знакомый. Он поверил. Теперь долг выплачен. Он помолчал, снова углубившись в картошку. - Я не смог добыть для тебя пилюлю прорыва. Ту, что нужна для перехода от Концентрации к Возведению Основания. Не смог добыть даже пилюли, что перевела бы тебя на третий ранг Концентрации. Потому что ци в нашей деревне… она словно дым. Тонкий, рассеянный. Она утекает при малейшем ветерке. Тот родник, на котором ты занимался всё это время… он почти иссяк. Его надо закупорить, дать накопиться, возродиться. А на это нужны годы. У тебя их нет. Его слова падали тяжёлыми камнями в тишину хижины. - Тебе предстоит мучительная дорога. Без помощи. Ни редких трав, ни пилюль, ни кристаллов с концентрированной ци. Одни только твои жилы, твоя воля и боль. У меня были деньги. Немного. Я смог подзаработать кое-как. Но самих ингредиентов не достал. Это был скудный сезон. Перед поступлением в школы всё скупили другие - богатые семьи, кланы, те, у кого есть связи и золото. А на те средства, что были… мы покупали домой утварь. Глиняные горшки, новую циновку, одежду. Ведь даже ты не мог ходить в лохмотьях вечно.

Он вздохнул, поставил миску с очищенными клубнями рядом. - Но есть кое-что, что меня радует. Я наконец узнал то, чего жаждал все эти годы. Моё разрушенное основание… эти попытки выжить каждый день, превозмогая боль… они могут закончиться. Существует… не то чтобы запретная техника… скорее, редкое, сложное зелье. Оно может остановить распад организма. Не восстановить былое, нет. Но дать шанс просто жить. Не воином. Простым человеком. Без этих мучительных болей, что приходят с каждым похолоданием, с каждой переменой погоды. И это уже хорошо. А сильный воин… он может ещё пригодиться. Не для битв. Для защиты. Для того, чтобы род не угас. Он посмотрел на огонь, и в его глазах отразились прыгающие тени. - Все эти годы я добывал деньги на лекарства, что поддерживали меня. Покупал обезболивающие отвары, мази, замедляющие процесс. Я не хотел уходить, не зная наверняка… что ты… что мой род… не угаснет в нищете и забвении.

Потом он сообщил главное. Снова уходит. В поход. На сей раз - в запретные земли, что лежат за грядами дальних гор. Туда, где даже охотники не ходят. Искать ингредиенты для того самого зелья. И - если повезёт - может, что-то для меня. Надолго. Месяцы. Может, полгода. Мне предстояло остаться одному.

Наш разговор затянулся далеко за полночь. Старик говорил о многом. О том, что в деревне я, в принципе, смогу пробиться. Через долгое время. Год. Может, два. Упорством, болью, работой. Но для меня это может оказаться поздно.

- Ты стал бежать за караваном слишком поздно. Держишься за последнюю телегу в надежде в нее запрыгнуть. Тебе скоро шестнадцать. У других в этом возрасте уже Основание заложено, или хотя бы третья стадия Концентрации отшлифована. Ты же только-только вторую освоил. Поступить в школу… это значит обеспечить себя едой, кровом, доступом к знаниям. И к новым знакомствам. К связям. Они могут стать важными позже. А если проявить себя… то и чего-то достичь в этом мире. Он не любил вспоминать свой путь. Но в тот вечер что-то надломилось. - Я не был гением. Но мой путь… он был не таким, как у многих. Мне обеспечили возвышение. Платили ресурсами, временем, вниманием. А я платил службой. Верностью. Годами. Я был предан Императору, как пёс хозяину. И когда меня… когда чуть не убили, я стал просто выживать. Искать способ просто существовать. Ты… ты идешь по моим стопам. Только с другой стороны. Ты не получаешь ничего сверху. Ты выгрызаешь всё снизу. Это тяжелее. Но если выживешь… будешь крепче. Потому что твоё будет выковано, а не подарено.

В принципе решение назревало само собой, я это осознавал хоть и старался не верить.

Эта деревня стала мала. Тесна. Вонюча. Она дала мне боль, закалку, первую кровь и первого друга. Но больше - ничего. Мой корень, брошенный в этот кипящий бульон, не смог свариться в этой деревне, нужен был чан побольше, да жар пожарче. Город. Школа «Жёлтый Феникс» или любая другая, что возьмёт. Оставалось три, может, четыре месяца до завершения набора. Время было. Но его нужно было использовать с умом.

- Тогда решено, - сказал я вслух, и старик кивнул, будто ждал именно этих слов.

Следующие недели превратились в ад. Красивый, методичный, выверенный ад. Поскольку в деревне было затишье, а Джу уехал, старик сконцентрировался на мне полностью. Мы занимались днём и ночью. Вернее, он занимался мной. Теперь он не жалел. Не делал скидку на усталость, на боль, на то, что я ещё не оправился до конца от драки с охотниками.

Я осваивал искусство боя на мечах. Старик принёс из дома два деревянных меча из твёрдой древесины. И честно сказать, после дубины это было как перейти от кувалды к зубочистке. Чувство было противоестественным. Лёгкость, баланс, необходимость не бить, а колоть, резать, направлять. Мои руки, привыкшие к грубому весу дерева, сначала отказывались слушаться. Меч вылетал, дрожал, описывал неуклюжие дуги. Хват и запястье ныли с первых ударов.

Старик терпеливо, раз за разом, ставил хват. Показывал стойки. Основные удары, блоки, переходы. Его собственные движения, несмотря на подтачивающую его изнутри травму, были совершенны. Экономными, точными, смертоносными. Он не делал лишних шагов. Каждое движение служило цели. Он был как отлаженный механизм, ржавый, но всё ещё безотказный.

Особенно доставалось мне в последнюю неделю перед его отъездом. Мне иногда казалось, что он не столько учил меня, сколько вспоминал себя. Свою молодость, свои тренировки. Он использовал меня как живой манекен, на котором можно было отрабатывать давно забытые приёмы, связки, комбинации. И особенно - без брони. Он считал мои рёбра ударами деревянного меча. Играл на них, как на барабанах. Я думал, что моё тело уже привыкло ко всему, что моя «железная рубашка» не будет такой уж синей. Но я ошибался. Старик выжимал из себя всё, что осталось. Его сила была не бесконечной, он быстро уставал, дышал с хрипом, и пот стекал с его морщинистого лба. Но его маневры, перемещения, отработанные до автоматизма движения, были пугающе эффективны.

Я же порхал как бабочка. Точнее, как та бабочка, за которой гоняется псих с сачком в тёмном лесу. Мелькал, уворачивался, падал, поднимался. Получал удары по ногам, по корпусу, по рукам. Синяки расцветали свежими цветами поверх старых, едва заживших. Боль стала постоянным фоном, белым шумом существования. Но вместе с болью приходило и понимание. Понимание дистанции. Понимание того, как использовать лёгкость против силы, точность против грубости. Как читать намерения противника по малейшему движению плеча, по взгляду, по смене ритма дыхания. Мы пробовали разные связки и оружия, меч против всего, атака и защита.

Вечерами, когда сил не оставалось даже на то, чтобы донести ложку до рта, старик заставлял меня медитировать. Не просто сидеть и дышать. А прокручивать в голове каждый приём, каждый удар, каждую ошибку. Он рассказывал тактику и способы противодействия разным типам врагов.

На следующее утро он ушёл. Рано, ещё до рассвета. Я проснулся от звука притворяющейся двери. Вышел. Он уже был далеко, тёмный силуэт на фоне серого неба, растворяющийся в предрассветном тумане. Он не обернулся. Не попрощался. Просто ушёл, как уходил всегда. С тяжёлым мешком за спиной и своим походным шестом.

И в хижине воцарилась пустота. Не просто тишина отсутствия звуков. Глубокая, всепоглощающая пустота, будто из комнаты вынули не человека, а несущую стену. Я остался один. По-настоящему один. Без деда, без Джу, без даже назойливого внимания шпаны или девичьих взглядов.

Я сидел на завалинке и смотрел, как поднимается солнце. Золотистый свет медленно заливал двор, крыши соседних изб, далёкие холмы. Мир вокруг меня менялся. И я менялся вместе с ним. Будто моё упрямое нежелание быть просто частью этого замкнутого, вонючего водоворота под названием Каменный Ручей, начало менять саму ткань реальности. Я взбаламутил этот гадюшник. Навязал свои правила. Отвоевал себе место под солнцем, пусть и маленькое, пусть и покрытое синяками.

И что? Что может один человек в такой маленькой деревне? Оказалось, может многое. Может стать тем, кого боятся. Тем, кого уважают, даже если это уважение замешано на страхе. Тем, с кем считаются. Будь у меня желание и время… я мог бы стать здесь фигурой. Влиять. Может, даже потягаться со старостой. Лесть? Возможно. Но это уже не важно.

Я не хотел лезть в грязь местных интриг. Не хотел становиться частью этой системы, где всё решают связи, старшинство и умение лизать задницу тому, кто чуть выше. Я всё равно покинул бы эту деревню. Рано или поздно.

Я встал, потянулся. Кости затрещали, мышцы отозвались болью - старой, привычной, почти дружеской. В кармане зашит мешочек с монетами. Небогатый, но позволит не помереть с голоду. На жердях висят сушёная рыба и грибы. В хижине - запас дров, исправный топор, два тренировочных меча. И внутри - второе кольцо Концентрации Ци, тугое, упругое, готовое к росту.

Три месяца. Четыре. Путь до города займёт неделю, если идти быстро. Значит, есть время. Время окончательно окрепнуть. Добить третью стадию. Научиться чему-то ещё. И подготовиться. Мысленно. Физически.

Глава 15. Обниматься не будем.

Три дня я думал, как быть со скотиной. Не то чтобы размышлял - скорее, наблюдал, как мысль, упёртая и настырная, кружит по сознанию, пока не находит единственный выход. Старик ушёл. На полгода, на год, навсегда - не важно. Важно, что его нет. А я остался один в этой хижине своими мыслями и скудной животиной. Оно было не большим - коза, десяток уток, курами и поросёнком, который уже вовсю походил на настоящего хряка.

Если уезжать - а уезжать надо было, это стало ясно как весеннее небо после дождя - то всё это хозяйство превращалось в мёртвый груз. Решение пришло вместе с утренним холодком. Продать. Всё, что можно. Что нельзя - использовать.

Первыми ушли утки. Я ходил по домам и предлагал живность на продажу. Многие интересовались и сбивали цену. Некоторые кричали что я Больной Бэй и закрывали дверь перед носом, некоторые вели честный торг:

- Пять? Да они же тощие! Три! - Вообще-то утки по десять вэней, и так в полцены отдаю - если нет - проходи мимо.

Торг был недолгим. Кто-то брал одну, кто-то две. Одну утку купила старая женщина, всегда смотревшая на меня молча. Она положила в ладонь четыре вэня и один бань - медный прямоугольник, тёплый от её руки.

- За три утки скидка – сказала она.

- Уфф.. – я вздохнул глубоко и выпустил воздух, но не стал возражать. Хотя копейка рубль бережет, но 1 вэнь меня не спасет.

- Уезжаешь, парень? - спросила она тихо. - Может быть, - ответил я, избегая прямого взгляда. - Пусть дорога будет ровной, - прошептала она и быстро ушла, оглядываясь.

Утки разошлись быстро. В мешочке зашитом за пазухой зазвенели монеты. Звук был твёрдым, деловым. Никакой поэзии, просто факт: теперь у меня на пять баней больше.

Следующей была коза. Она упёрлась всеми четырьмя копытами, когда я попытался вывести её со двора. Пришлось тащить почти на себе. В центре, где мужики обычно курили после работы, собралось человек пять.

- Коза! - объявил я коротко. - Старая, - сразу сказал один, осматривая её с видом знатока. - Не старая. Бодрая. - Молока даёт? - Даёт. Не рекой, но даёт. - Полцены дам. - Не пойдёт. - Тогда три четверти. - Идёт.

Козу забрал тот же мужчина, что торговался. Заплатил медными банями - прямоугольники легли в мешочек с мягким стуком. Он повёл животное, а коза на прощанье попыталась боднуть меня в бок. Я уклонился. «Вот и прощай, рогатая», - подумал без особой грусти.

Поросёнка решил не продавать, а сдать на мясо. Договорился с одним семейством - они заберут, зарежут, часть оставят себе, часть отдадут мне уже готовой. За работу взяли мясом. По рукам ударили, не глядя друг другу в глаза.

- Когда? - спросил я. - Завтра утром. - Жду.

Вернувшись во двор, я сел на завалинку и начал считать. Утки - пятьдесят вэней. Коза - семьдесят. За хворост и перья раньше выручил семь. За рыбу - восемь. Итого - сто тридцать пять. Сто тридцать пять медных кружков и прямоугольников. В голове, привыкшей к московским ценам, эта сумма казалась смешной. Здесь же, в Каменном Ручье, это было состояние. Месяц жизни в городе без голода. Возможно, два, если экономить.

«С дырой в кармане...» - вспомнил я свою прошлую жизнь и усмехнулся. Здесь дыра была не в кармане, а во всём. И эти монеты были первой заплаткой.

На следующий день началась распродажа остатков. Не столько продажа, сколько обмен. Старые горшки, сушеные грибы и рыба - всё шло в обмен на еду, которую можно взять с собой. Сухари, вяленое мясо, немного соли, травы. Местные смотрели на это с любопытством, но без удивления. Все понимали - Больной Бэй собирается в путь.

За неделю двор опустел. Остались только куры, которых я решил оставить - пусть бегают, несут яйца, мне еще месяц упорных занятий будет еда и мясо. Поросёнка увели утром, он сопротивлялся, визжал на всю деревню. К вечеру принесли часть мяса - завернутое в большие листья, ещё тёплое. Я положил его в подвал, где было прохладно.

Теперь в хижине стояла тишина. Не просто отсутствие звуков, а какая-то густая, осязаемая пустота. Будто из неё вынули не животных и вещи, а сам воздух, наполненный жизнью. Я сидел у очага, смотрел на огонь и чувствовал, как эта пустота давит на виски.

Но долго предаваться мыслям не пришлось. Началась тренировка. Теперь, без хозяйства, времени стало больше. Утром - работа с деревянным мечом. Движения, которые старик вбивал в меня последние недели, стали плавнее, увереннее. Меч уже не выскальзывал из рук, не описывал дурацких дуг. Он слушался. Немного, со скрипом, но слушался.

Днём - закалка. Я таскал камни от реки к хижине, не просто носил, а старался делать это определённым образом, чтобы нагрузка ложилась на мышцы ровно, без перекосов. Потом - отжимания, приседания, удары муженьджуану. Тело ныло, но эта боль была знакомой, почти родной. Как старый друг, который всегда говорит правду.

Вечерами - медитация. Сидел у родника, который теперь действительно почти иссяк. Ци текла тонкой струйкой, едва ощутимой. Но я ловил её, втягивал, заставлял кружиться внутри. Второе кольцо Концентрации стало плотнее, туже. Оно как тетива лука, натянутая до предела и ждущая команды.

Я ел от пуза и спал почти до самого солнца. Первым пошла в ход свинина. Я ее жарил на прутках как шашлык, варил суп, жарил с грибами. Потом пошли в ход кури. Одной хватало на 3 дня и так они растянулись почти на месяц. Перья удалось сбыть охотникам на стрелы, а остальной ощипанный пух я обменял старухам на подушки, мне досталось пару плотных мешочков, в которых отлично разместились сушеные травы и соленое мясо.

Через неделю таких занятий я почувствовал - граница близка. Та самая, третья стадия. Она была не где-то там, вдали, а прямо здесь, под кожей, в каждой мышце. Осталось сделать последний шаг. Но шаг этот, как я понимал, требовал не просто усилия, а толчка. Какого-то события, которое перевернёт всё.

После драки с охотниками прошел месяц, даже больше, еще две недели я продавал живность. И вот сейчас вернулся Джу.

Я увидел его издалека. Он шёл по деревенской улице не так, как раньше. Раньше его походка была тяжёлой, немного сгорбленной. Теперь он шёл ровно, спина прямая, плечи развёрнуты. Даже шест в его руках казался не просто палкой, а продолжением тела.

- Брат Бэй! - крикнул он, за пятьдесят метров. - Брат Джу, - улыбнулся я.

Мы обнялись коротко, по-мужски. Его хватка стала крепче, пальцы впились в плечи почти до боли.

- Прорвался? - спросил я, уже зная ответ. - Прорвался, - он ухмыльнулся. - Третья стадия. И ещё чуть-чуть вперёд. - Молодец. - А ты? - Работаю.

Мы двинулись в сторону моей хижины. А я понял, что скучал по тому времени, когда мы были вместе.

Он оглядел опустевший двор, хижину с открытой дверью, заглянул внутрь.

- Пусто у тебя, - сказал он просто. - Пусто, - согласился я. - Собираюсь. - В город? - В город.

Мы сели на скамейку. Джу рассказывал про свои тренировки. Про лес, где он жил почти в полном одиночестве. Про оборудованный родник, на котором выстроили беседку для удобства. Чтобы ветер и дождь не причинял дискомфорт, а земля не застудила зад. За то и брали медяки. Про медитации с кристаллом, который давал густую ци. Про то как пилюля толкнула его с самой грани, и он смог пройти чуть дальше. Про его постоянные занятия, которые мой старик его заставлял делать вместе со мной.

- И знаешь, - сказал он неожиданно, - я там много чего понял. - Например? - Например, что сила - это не только кулаки. Это ещё и… не знаю, как сказать. Уверенность. Раньше я дрался, потому что злился. Потому что боялся. Теперь… теперь я просто знаю, что могу. И этого достаточно.

Я смотрел на него и видел, что он говорит правду. Его глаза, всегда немного потухшие, теперь горели ровным светом. Даже когда мимо прошла пара девушек, он посмотрел на них не с привычной злобой или тоской, а просто… с интересом. Без ненависти.

- Девчонки на тебя уже по-другому смотрят, - заметил я. - Пусть смотрят, - пожал плечами Джу. - Мне сейчас не до них. Родителям помогать надо. Посадка скоро, потом уборка. Работы - как грязи.

Он помолчал, потом добавил: - Но тренировки не брошу. Старик научил - можно и сено таская ци гонять. Буду пытаться.

Мы договорились вечером встретиться у меня. Я приготовил то, что осталось от мяса, сварил похлёбку. Ели молча, но это молчание было не неловким, а спокойным. Как между людьми, которым не нужно лишних слов.

После еды Джу спросил напрямую: - Так ты решился-таки? - Решился, - ответил я. - Ещё тогда, когда старик уходил, всё стало ясно. - Страшно? - Не страшно. Просто… неизвестно. Как прыжок в тёмную воду. - Выплывешь, - уверенно сказал Джу. - Ты же крепкий. - Попробую.

Мы просидели почти до утра. Вспоминали наши первые драки с местной шпаной. Как пытались вдвоём одолеть старика на тренировке и он, даже больной, не дал нам ни единого шанса. Как таскали камни от реки и смеялись над тем, что стали похожи на вьючных ослов.

- Помнишь, как ты того «тощего» в лужу засунул? - вдруг сказал Джу, и на его лице расплылась улыбка. - Помню, - я тоже усмехнулся. - Он потом неделю чихал. - А «шпалу» как дрыном по заднице? - Тот орал, как резаный. - Да… весело было.

- Нос был мне ближе всего – Смеялся я.

- Да он его везде совал, вот и мозоль заработал – смеялся Джу.

Мы смеялись, и этот смех был не просто звуком. Он был чем-то вроде прощания. Прощания с той частью жизни, которая, как ни крути, оказалась важной. Да, здесь было больно, голодно, обидно. Но здесь же я нашёл первого друга. Настоящего.

Перед рассветом Джу встал. Оглядел стоящий в углу собранный мешок с накинутой сверху канцзянь (– ватный жилет без рукавов, крестьянская зимняя одежда) - Мне пора. Родители ждут. - Иди. - Удачи тебе, Бэй. Найди там свою силу. - И ты не отставай.

Мы обнялись ещё раз, крепко. Потом он развернулся и пошёл прочь, растворяясь в утреннем тумане. Я смотрел ему вслед и думал о странной штуке - дружбе. В прошлой жизни её почти не было. Был дед, и он был всем. Здесь дед тоже был, но другим. А Джу… Джу стал тем, кто привязал меня к этому миру не цепями долга или выживания, а чем-то более простым и прочным.

«Вряд ли мы ещё встретимся», - пронеслось в голове. Его ждала своя дорога - помощь семье, работа, возможно своя семья потом. Моя дорога вела в город, в неизвестность. Мы как две реки, которые ненадолго слились в одном русле, а потом разошлись навсегда.

Но это не было грустно. Это было… правильно.

Я вернулся в хижину, прибрал остатки ужина, сел медитировать. Мысли улеглись, ци закружилась плавнее. И в этой тишине я вдруг понял, что благодарен. Благодарен этой нищей деревне, этой приставучей шпане, даже старосте. Они сделали меня тем, кто я есть. Не сломали. Закалили.

«Малёк вырос, - подумал я. - Мелководье уже не интересно. Пора в большую воду».

Эту мысль прервал внезапный крик с улицы. Детский голос, пронзительный и торопливый.

- Эй, Больной Бэй! Тебе послание!

Я плавно вышел из медитации, а потом на улицу. У ворот стоял мальчишка, лет десяти, задыхающийся от бега.

- Что такое? - Староста… вызывает тебя! Через два дня! - выпалил он и, не дожидаясь ответа, развернулся и убежал, словно боялся, что я его догоню.

Я остался стоять, глядя ему вслед. Вызов от старосты. Интересно, на кой лад я ему понадобился? Сыновья вернулись? Или просто узнал, что старика нет, а я распродал хозяйство, и решил прижать? Решили купить или отжать дом? Так без старика я не в праве, не вырос еще. Может хотят отжать мои медяки? Так кукиш им на воротник. Но подумать есть над чем. Два дня включая этот или нет? Во сколько? Так много вопросов и так пофиг…

Глава 16. Камень, ножницы, дубина!

Мысль о том, зачем я мог понадобиться старосте, крутилась в голове весь день, как назойливая муха, которую не прихлопнешь. Этот старый хитрец точно не просто так сидел на своём месте все эти годы. Он ведь вёл учёт каждому жителю, каждому зёрнышку в амбаре, если бы у нас были амбары, которых не было. Два раза в год, как часы, собирал налоги - сначала после урожая, потом, после зимы, брал плату за саму землю и людей на ней. А ещё были эти самые школы, куда забирали деревенских пацанов. За потерю работника школе полагалось платить семье отступные. Явление, в общем-то, обычное. Только деньги эти до семей как до Луны пешком - не доходили никогда. Староста никому ничего не говорил, а отчитывался что использовал их на развитие деревни. И тут начиналось самое интересное. Какое, к лешему, развитие? Поля не расширяли, охотничьи угодья не приращивали, плодовые деревья по склонам холмов не сажали, хотя земля была жирная и благодатная, готовая родить что угодно, кроме, видимо, здравого смысла. Сеяли только рис, поливая его водой из реки, и всё. Каждый жил сам по себе, копался в своём огородишке, и от этой общей разобщённости деревня не богатела, а тихо беднела. А ведь по логике должно было быть наоборот: чем деревня богаче - тем больше налогов, тем выше положение старосты, тем больше людей захотят сюда перебраться. Но нет. Наша деревня была как засохший ручей - маленькая, скупая и вечно недовольная. В реке рыбы - хоть руками лови, можно было бы её разводить, подкармливать, малька запускать, да тогда и сети в ход пошли бы, а не удочки эти жалкие. Но кому это надо? Даже колодца в центре селения за все годы не выкопали - все таскались за водой на окраину, к роднику, который создавал очереди по утрам. Зернохранилища, понятное дело, тоже не было. Кузница представляла собой полуразваленный сарай с мехами, где два брата ковали из того, что было, ножи, серпы да подковы, и качество их изделий было таким же шатким, как и их положение тут. В общем, жили бедно, убого и без намёка на прогресс. А сам староста тем временем мастерски жаловался на недороды, из года в год недоплачивал налоги в казну, а разницу, надо полагать, аккуратно пристраивал в свой карман. Зато его сыновья щеголяли в добротных, не по-деревенски дорогих ханьфу, учились у какого-то городского мастера и с важным видом носили на поясах прямые мечи - цзянь. Такая игрушка, как я слышал, стоила от пяти до десяти серебряных фэней (круглая серебряная монета = 100 вэнь). Были, конечно, варианты и подешевле 3-4 феня, кустарные, но сталь там была пережжённая, хрупкая, а резная рукоять с дракончиками не делала клинок острее. Понты, одним словом. И понты эти, как я уже успел заметить, были международным языком, понятным и в моей прошлой жизни.

Весь этот день, пока я готовился к возможной встрече, в голове вертелся один и тот же вопрос: зачем я, Больной Бэй, мог понадобиться этому ушлому прохиндею? Слухи, как назойливые комары, вились по деревне, цепляясь то к одному, то к другому уху. То у родника, то у заборов, где бабки, как воробьи на проводах, собирались потрепать языками, я уловил обрывки разговоров. Главная новость была: сыновья старосты - вернулись из города. Как я помнил у них была третьей стадии концентрации Ци, вплотную подбирались к Возведению Основания, примерно как Тэ Джу. И, разумеется, не забыли собрать под своё крыло старую компанию. Правда, компания эта несколько поредела - самые слабые и трусливые, уехали в школу. Остались проверенные кадры: братья, жирный да шпала, и, собственно, сами виновники торжества - сынки старосты. Сила, надо признать, теперь была серьёзная. Особенно если учесть, что пару месяцев они, по слухам, провели, обучаясь тактике и, возможно, чему-то ещё у какого-то заезжего мастера. Чему именно учили и, что самое интересное, за чей счёт - это оставалось тайной, покрытой мраком и, вероятно, приличной суммой деревенских налогов.

Тренировки в этот день я отложил в долгий ящик. Перед уходом нужно было завершить последнее дело - убрать и надёжно спрятать оставшуюся в хижине утварь. В дальнем, тёмном углу, под глиняным полом, на глубине чуть больше полуметра покоился деревянный ящик. Сундуком это назвать язык не поворачивался - скорее, смахивало на грубый, на скорую руку сколоченный гроб из толстых досок какого-то местного твёрдого дерева. Деревенский сейф, одним словом. Я взял лопату, аккуратно раскопал землю и открыл крышку. Внутри пахло сыростью, древесиной и прошлым. Сложил туда всё, что могло пригодиться в будущем или было хоть немного ценно: глиняные тарелки и чашки, несколько горшков разного калибра, чугунный казан, тяжелую сковороду-чашу. Отдельно, бережно, уложил деревянные мечи - те самые, которые старик откуда-то достал для моих тренировок из редкой, прочной как камень древесины. Такие просто так на дороге не валялись, да и труд, вложенный в них, я уважал. Сверху накрыл всё старым тряпьём, оставшимся от старика и по хозяйству, плотно утрамбовал, чтобы при обыске дома ничего не выдавало содержимого. Даже так всё имущество заняло чуть больше половины ящика. Закрыл тяжёлую крышку, забил заранее приготовленные деревянные клинья в распорки, чтобы та не гремела, и стал закапывать обратно. Землю утрамбовывал тщательно, ногами, потом вылил сверху пару вёдер воды для усадки и, когда та впиталась, взял метлу и подмёл глиняный пол, старательно заметая все следы своих раскопок. Теперь здесь не было видно ничего лишнего. Мешок с пожитками стоял у двери, собранный и ждущий. Я был готов. Готов ко всему, что угодно.

***

К дому старосты, который выделялся среди прочих хижин чуть большими размерами и менее дырявой крышей, я подошёл ближе к вечеру. Время было выбрано неспроста - основная работа в полях ещё не закончилась, и деревня была почти пуста, погружена в предвечернюю дремоту. Я взял свою верную дубинку, проверенную в десятках стычек, и намотал на запястья куски плотной, грубой ткани - защита от верёвок, захватов и просто для уверенности. Вышел из хижины, ощущая каждую мышцу, каждый сустав, заряженный, как пружина, и одновременно спокойный. Внутри была тишина и пустота перед боем, знакомая ещё по московским разборкам. Никто меня не ждал, не встречал. У высоких, некрашеных ворот на толстом шесте висела медная, уже поросшая патиной тарелка, заменявшая колокол для вызова. Я ударил по ней дубиной, игнорируя маленькую палочку с круглым навершием. Глухой, негромкий, но на удивление далеко разносящийся звон прокатился по пустому двору и затих, растворившись в вечерней тишине. И наступило ожидание. Я стоял, опираясь на дубинку, и смотрел на дом. Минут через двадцать, что казались вечностью, скрипнула дверь, и на пороге показались двое. Они вышли неспешно, с видом хозяев, которым некуда спешить. Одежда на них была одинаковая - тёмные, хорошего покроя ханьфу из плотной ткани с дорогой подкладкой из зелёного шёлка, выглядывавшей на груди и рукавах. Лет им было, на глаз, по восемнадцать. И самое главное - они были похожи как две капли воды. Близнецы. Точная копия друг друга, от причёсок до манеры держать голову немного свысока. На широких, явно не деревенской выделки кожаных поясах висели небольшие мешочки, чехлы и, конечно, главное украшение - прямые, в ножнах мечи-цзянь. На предплечьях поблёскивали кожаные наручи с медными заклёпками. Выглядели они, будто сошли с картинки из книжки про благородных молодых мастеров, а не выросли здесь, в этой глухомани. Слишком дорого, слишком пафосно для нашей нищей, пропахшей навозом и дымом деревни. Я невольно окинул взглядом двор, прикидывая расстояние до забора, до деревьев, до кустов. Пространства было достаточно, можно было двигаться, отступать, разворачиваться, если дела примут совсем уж скверный оборот. Один из близнецов, тот, что стоял слева, коротко и насмешливо свистнул. Потом они пошли ко мне. Не бежали, не спешили, а именно пошли - медленной, вальяжной, немного раскачивающейся походкой, которая должна была демонстрировать полное превосходство и презрение. И тогда, будто по сигналу, из-за угла дома, из низкой, приземистой хозяйственной пристройки, вывалились ещё четверо. Они вышли нестройной гурьбой, постукивая о землю длинными шестами. Я узнал их сразу. Узнал, даже не всматриваясь в лица - по манере двигаться, по этой развязной, показной удали, по тому, как они переглядывались между собой, готовые к действию. Это были старые знакомые. Братья, жирный и шпала. Я слишком хорошо знал этих ребят. Знал, как они замахиваются для удара, как отступают, получив сдачи, как визжат и хнычут, когда боль становится по-настоящему ощутимой. Старая школа, можно сказать.

- Так значит, ты, шелудивая псина, выжил, - произнёс первый близнец, останавливаясь в двух шагах и оглядывая меня с ног до головы взглядом, в котором смешались брезгливость и любопытство. - Значит, мало тебе было тогда, - тут же, как отражение в зеркале, добавил второй, скрестив руки на груди.

Я не ответил. Не стал тратить дыхание на предисловия. Просто смотрел им в глаза, попеременно переходя с одного на другого. Внутри не было ни привычного старого страха, ни кипящей злости, даже воспоминания о прошлых побоях лежали где-то глубоко, не шевелясь. Было холодно и пусто, как в хорошо проветренной комнате перед дракой.

- От удара тигра редко приходят в норму, - сказал первый, и в его ровном голосе вдруг проскользнула какая-то странная нота - не то сожаления, не то профессиональной оценки, как у кузнеца, проверяющего качество клинка. - Зря мы его тогда пожалели, - отозвался второй, и его слова прозвучали уже как окончательный приговор.

«Удар тигра», - эхом отозвалось у меня в голове. Значит, это были не просто жестокие побои, а целая техника. Что-то, что оставляло внутри не только синяки и сломанные кости, но и какой-то скрытый разрушительный эффект. Что-то, с чем старик потом долго возился, вытаскивая меня с того света. Интересненько.

Они, не торопясь, начали расходиться, обходя меня с разных сторон, медленно смыкая кольцо. Я не сдвинулся с места, лишь слегка перехватил дубинку, чтобы она была удобнее в руке. Она была прижата к правой ноге, а левая рука лежала на её верхнем торце, пальцы обхватывали знакомые сучки. Петля из прочной верёвки на конце была заранее накинута на запястье - простейший приём, чтобы оружие не выбили в самой гуще свалки или не уронили по глупости.

- Смотрите-ка, язык, похоже, проглотил, - усмехнулся кто-то из прихвостней, кажется, и Жирдяй. - Да не, просто обмочился от страха, наверное, - захихикал в ответ Шпала, постукивая своим шестом о ладонь.

Я сделал глубокий, медленный вдох, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, а потом так же медленно выдохнул.

- Я пришёл к старосте. «Он меня вызывал», -сказал я ровным, абсолютно бесцветным голосом, без намёка на вопрос или просьбу. Просто констатация факта.

Ответом мне стал короткий, громкий хохот первого близнеца. - Аха-ха-ха! Важный гусь нашёлся, староста, видите ли, вызывал! - он вытирал мнительную слезу от смеха, хотя в его глазах не было ни капли веселья. - Нет, - холодно, отрезая, произнёс второй близнец. - Это мы тебя вызвали.

Вот оно. Значит, худшие мои ожидания оправдывались. Никакого старосты, никаких официальных дел. Просто старая, застарелая месть, которая, видимо, не давала покоя этим двум павлинам. Не могли стерпеть, что тот, кого они считали ниже грязи, не только выжил, но и окреп, да ещё и стал представлять какую-то, пусть и призрачную, угрозу их авторитету. Детские обиды у взрослых мужчин - страшная штука.

- За продажу живности, как известно, полагается уплатить налог на прибыль, - заявил левый близнец, снова принимая серьёзный, начальственный вид, словно он читает указ с императорской печатью. - Сто вэней, - тут же, без паузы, словно отбарабанивая заученный урок, добавил правый.

Меня вдруг поразила эта их синхронность. Они говорили, будто по очереди заканчивали одну и ту же мысль. Чётко, слаженно, как хорошо отрепетированный дуэт мошенников на базаре. Похоже на отточенный приём, развод для лохов, когда один давит авторитетом, а второй поддакивает, создавая ощущение неоспоримой правоты. «Мир меняется, а правила - нет», - пронеслось в голове. Ну что ж, я не лох. Я уже давно не тот зелёный пацан, которого можно запугать или обобрать. Я - тёртый калач, меня так просто не возьмёшь. Особенно когда за спиной - опыт московских дворов, где слова ценились куда меньше действий.

Они сделали ещё один шаг вперёд, и кольцо вокруг меня сомкнулось окончательно. Близнецы - прямо передо мной, на расстоянии выпада. Братья - сзади, перекрывая путь к отступлению. Шпала с Жирным - по бокам, готовые в любой момент двинуться вперёд. Я заметил, что у всех, кроме близнецов, в руках были длинные, около двух метров, окованные железом шесты. Значит, боялись. Боялись подойти вплотную, боялись кулаков, боялись той дикой, отчаянной драки, где нет места церемониям. Хотели держать дистанцию, бить с дальнего расстояния, не подпуская к себе. Интересная тактика для тех, кто считает себя сильнее.

- А ваши зубы, между прочим, сколько стоят? - спросил я вдруг, не отводя взгляда от глаз близнецов. Вопрос повис в воздухе нелепым и зловещим одновременно.

Первый близнец моргнул, явно не ожидая такой постановки вопроса. - Чего-о? - растянул он, и в его голосе впервые появилась лёгкая, едва уловимая неуверенность. Второй прищурился, изучая моё лицо, пытаясь понять, шучу я или нет. Остальные четверо замерли в напряжённом ожидании, их бравые ухмылки на мгновение сползли с лиц.

- Налог, который вы с меня требуете, я могу оплатить вашими зубами, - пояснил я с убийственной, почти бюрократической вежливостью. - Есть два варианта. Либо ваши зубы останутся на своих законных местах во рту, либо вы заплатите мне компенсацию - тот самый налог, но уже в мою пользу, - за попытку убийства, которая была совершена вами в прошлый раз. По-моему, справедливо.

Наступила секундная тишина, а потом лицо первого близнеца исказилось от бешенства. - Ты грязь… Нищая деревенская шваль! Не смей свой вонючий рот открывать при нас! - он почти выкрикнул эти слова, и его спокойная, напыщенная маска разом слетела, обнажив злобу и высокомерие. - Он, наверное, считает себя умным, - с фальшивой, ледяной рассудительностью вставил второй близнец, но его глаза уже метали короткие, злые искры. - За такие слова, наверное, стоит накинуть ещё сотню вэней. За оскорбление сыновей старосты.

Ох, как же меня всё это задолбало. Эти разговоры, эта игра в важных господ, эта попытка задавить не силой, а показным величием. «Трепом меня избить хотите?» - с горькой усмешкой подумал я. Ну что ж, посмотрим, из какого вы теста, сыночки. Пора заканчивать этот спектакль.

Я медленно, делая вид, что опускаю голову в покорном ожидании, засунул правую руку в глубокий карман своих поношенных штанов. Там, с вечера, лежала припасённая пригоршня крупного речного песка, смешанного с крупной солью для большей едкости. Пальцы сжали тёплую, шершавую массу. Левой рукой я перехватил дубинку, готовясь к движению. Глубоко вдохнул, чувствуя, как кислород разбегается по крови, насыщая мышцы. Внутри, в глубине живота, я раскрутил свой поток Ци, тот самый, что стал таким плотным и послушным за месяцы изнурительных тренировок, и направил его в ноги, в руки, в спину - туда, где сейчас должна была родиться сила.

Потом всё произошло очень быстро.

Я сделал резкий, короткий шаг вперёд, к левому близнецу, и, выхватив руку из кармана, швырнул ему прямо в лицо песок с солью. Хотел зацепить и второго, но тот инстинктивно дёрнул головой в сторону, и основная часть смеси попала только в цель. Левый близнец вскрикнул - не от боли, а от неожиданности и жгучего ощущения в глазах - и схватился за лицо руками, совершенно забыв о мече и о всём на свете. В тот же миг моя дубинка, описав короткую, жёсткую дугу, со свистом двинулась в голову правому близнецу. Он, благодаря рефлексам, поднятым тренировками, среагировал - не отпрыгнул, а поднял левую руку с кожаным наручём, чтобы принять удар на блок. Расчёт, в общем-то, верный, если бы не одно «но». Моя дубинка была не просто палкой - это было орудие, которое прошло со мной огонь, воду и медные трубы, и удар я вложил в неё от всей души и от всей накопленной Ци. Раздался глухой хруст - и это был явно не звук ломающегося дерева. Правый близнец ахнул, лицо его побелело от шока и боли, и он отпрянул, инстинктивно хватаясь за предплечье, которое теперь висело под странным, неестественным углом. «Минус один активный боец, - молнией пронеслось в сознании. - С мечом левой рукой особо не пофехтуешь, если ты, конечно, не какой-нибудь скрытый гений».

Окружение опомнилось не сразу. Пара секунд ошеломлённой тишины - и вот уже на меня обрушился град ударов. Били со всех сторон - ногами, кулаками, теми самыми длинными шестами. Я отступал, прикрываясь дубинкой, парируя, уворачиваясь, но пространства было мало, и вскоре меня прижали спиной к грубому деревянному забору. Бежать было уже некуда. Эта бешеная карусель длилась, кажется, минуту, а может, пять - время в драке всегда течёт иначе. Она закончилась, когда оба близнеца пришли в себя настолько, чтобы снова представлять угрозу. Один, тот, что получил песок в глаза, стоял, согнувшись, слезы текли по его грязному от песка и соли лицу, он пытался проморгаться, но получалось плохо. Второй, бледный как полотно, одной здоровой рукой прижимал к груди сломанное предплечье, а в другой, дрожащей, уже сжимал рукоять своего цзяня. В его глазах горел холодный, методичный гнев. Они больше не смеялись.

- Разойтись! - срывающимся от ярости голосом крикнул первый, тот, что плакал. - Окружить! - тут же, хрипло, скомандовал второй, выдыхая слова сквозь стиснутые зубы.

И они бросились на меня снова, но теперь уже не просто как толпа, а с каким-то подобием плана. Мои ноги горели от ударов по голеням и бёдрам, руки онемели и отзывались тупой болью на каждое движение. Но я был «отбитым». Всё моё тело за эти месяцы стало сплошным, живым синяком, который заживал и снова появлялся. Моя «железная рубашка» из постоянных побоев, которую я носил с гордостью и обидой, была не просто метафорой. Это была реальная броня из закалённой боли, и пробить её одним ударом было уже не так-то просто.

Спасибо Старику, что вбил в мою башку азы борьбы против вооружённого противника. Показывал, как отвлекать, как бить по вооружённой руке, как использовать инерцию противника против него самого. Без этих уроков, пусть и грубых, как его кулаки, меня бы уже давно зарезали, как поросёнка.

Цзяни в руках близнецов засверкали в косых лучах заходящего солнца. Они кололи и рубили, уже не стесняясь, явно намереваясь не просто побить, а покалечить. Я вертелся между ними, как речной угорь, попавший в вершу, стараясь не дать им зажать себя окончательно. Моя верная дубинка отчаянно работала, принимая на себя удары клинков, и с каждым новым столкновением на её поверхности появлялись свежие, глубокие зазубрины. Один мой ответный удар, после того как я присел пропуская рубленый удар над головой, короткий и резкий, пришёлся сверху по пальцам ноги того самого близнеца со сломанной рукой. Раздался ещё один хруст, на этот раз более тихий, и он, вскрикнув, отпрыгнул, хромая, - выбыл из строя, кажется, окончательно. А тот, что ослеп, бил почти вслепую, но от этого не менее яростно, пытаясь достать меня, выместить свою боль и унижение. В итоге, уворачиваясь от меча, я пропустил пару жёстких ударов кулаками в корпус.

И тут я почувствовал не просто боль. Тело в местах ударов будто разрывало изнутри. Но не костьми и мышцами, а чем-то иным. Моя собственная Ци, текущая внутри каналов, в точках соприкосновения с кулаками противника, вдруг закрутилась, завихрилась, пошла вразнос, рвала и путала сама себя, мешая нормальному течению. Ощущение было знакомое - такое же, как тогда, после той первой, почти смертельной драки. Так вот она какая - техника «Удара тигра». Она не просто била по плоти. Она ввинчивала, закручивала вражескую Ци в момент удара, создавая внутри маленькие, разрушительные торнадо, которые рвали энергетические каналы и нарушали циркуляцию. Разница, между нами, сейчас была всего в одну ступень - они на третьей стадии Концентрации, я на второй. Но моя Ци, благодаря постоянным перегрузкам, медитациям у почти иссякшего родника и какой-то своей, врождённой упрямой густоте, была почти что третьей стадии, плотной и вязкой. А тот пацан, которого они избили тогда, Лин Бэй Цин, чьё тело я теперь занимал, тогда очевидно было слабее. Его Ци не выдержала такого вторжения. Теперь я понимал, почему я тогда неделю провалялся в горячке, между жизнью и смертью, а старик Джань выхаживал меня, тратя последние запасы редких и, наверное, дорогих снадобий. «Ну спасибо вам, - с горькой иронией подумал я, отбивая очередной удар меча дубинкой. - Что мне досталась такая прочная тушка, теперь в нем мой дух, который не привык сдаваться». Я был уже не тем Бэем. Я стал крепче. И телом, закалённым в ежедневной работе и боли, и духом, прошедшим через смерть и второе рождение в чужом мире. И они, сами того не зная, уже проиграли эту схватку. Если бы моей целью было их уничтожение - они бы уже не встали. Но у меня была другая цель - выжить и уйти. А вокруг уже стоял гул голосов, крики и звон ударов разнеслись по всей округе, и из соседних домов начали осторожно выглядывать любопытные лица. Скоро должны были вернуться с полей основные работники. Интересно, как они потом будут выкручиваться перед всей деревней? Скажут, что я, сумасшедший, пришёл мстить, а они, бедные, невинные, лишь защищались? Хорошая сказка.

Со слезами, смешивающимися с песком на лице, первый близнец, ослеплённый и яростный, бил и бил, не жалея сил. На моём теле уже красовалась пара неглубоких, но болезненных порезов - один на левом плече, другой на правом бедре, где клинок пробил ткань и зацепил кожу. Кровь сочилась, но было не до того. Я поймал момент, когда он, разозлённый моим уклонением, сделал слишком широкий замах для рубящего удара сверху. Встретив его меч дубинкой не в лоб, а сбоку, по плоскости клинка, я вложил в удар всю силу корпуса и рук, всю ту Ци, что клокотала внутри. Близнец попытался заблокировать, но встретить дубину лезвием на блок - это нужно быть полным идиотом или свято верить в качество своей стали. Закономерно - меч вырвался из его дрожащих пальцев и с лязгом отлетел в сторону. Он от неожиданности ударил меня ногой в голень, отталкиваясь, и бросился поднимать своё оружие. Я не стал бить по нему - он уже отпрыгнул, - а со всего размаха опустил дубинку на сам лежащий на земле цзянь. Удар пришёлся поперёк клинка, ближе к середине. И как я не выдерживал их оскорблений, так и сталь, видимо, не самой лучшей закалки, не выдержала прямого силового воздействия. Раздался короткий, звонкий, почти музыкальный треск, и меч лопнул пополам.

В глазах близнеца, который уже поднимал эфес, вспыхнуло такое чистое, немое, убийственное бешенство, что, казалось, воздух вокруг него закипел. В сочетании с текущими по грязным щекам слезами это зрелище было поистине жутким. Но внутри меня, сквозь боль и усталость, прорвалась волна ликования. Глупого, детского, но такого сладкого. «Вот тебе, гады, ваш налог на гусей! Получайте сдачу!»

Окружение, увидев сломанный меч, очнулось от некоторого ступора и с новыми силами, с каким-то отчаянием, кинулось в бой. Сынок выбросил рукоять и бросился к своему покалеченному брату. Выхватил у того меч и бросился в атаку, явно намереваясь покончить со мной любой ценой.

Моё тело к этому моменту покрывали свежие синяки - тёмные, багровые, проступающие сквозь слой грязи и пота. Они ложились поверх старых, создавая причудливую, болезненную карту на коже, похожую на ночное небо, усыпанное новыми и старыми звёздами. Порезы тянулись, как красные росчерки случайных комет. Дыхание было хриплым, в горле стоял вкус крови. Я стоял, опираясь на свою потрёпанную, изувеченную дубинку, но стоял.

Вокруг нас, на безопасном расстоянии, уже начала собираться толпа. Вернувшиеся с полей мужики, бабы, завернувшие по дороге дети - все столпились, галдели, показывали пальцами, перешёптывались. Этого, я понимал, староста допустить не мог. Публичная расправа над деревенским изгоем - это одно. А вот публичное побоище, где его сыновья, вооружённые мечами, не могут справиться с одним парнем с дубиной, да ещё и теряют оружие, - это уже серьёзный удар по репутации и авторитету. Это та самая история, которая будет передаваться из уст в уста, обрастая подробностями, и в конце концов представит его семью не защитниками порядка, а жестокими и при этом неумелыми обидчиками.

И когда меня, после очередной атаки, всё же повалили на землю (ног уже почти не слушались, силы были на исходе) и принялись охаживать шестами, а по брюкам зазмеились новые полосы от ударов уже притупившегося цзяня, на сцене появился наконец главный актёр. Сам староста. Он выбежал из дома не с той неторопливой важностью, с какой выходили его сыновья, а быстро, почти бегом, его лицо было багровым от гнева и, возможно, страха.

- Стоять!! Хватит!! - закричал он, не своим, визгливым голосом, пробивающимся сквозь общий гам. - Прекратите немедленно!

Он подбежал к нашей свалке, размахивая руками, пытаясь растащить своих же людей.

- Ты что устроил, бешеный Бэй! - он тряс кулаком в мою сторону, но уже не решаясь подойти ближе. - Что это за безобразие!

Он прекрасно понимал ситуацию. Если этого «психа», как он меня называл, сейчас зарежут или заколотят до смерти на глазах у всей деревни, его авторитет как старосты, как человека, поддерживающего порядок, рухнет окончательно. Да и месть старого Джаня, если тот вдруг вернётся и узнает, что случилось с его внуком, будет страшной и беспощадной. Старик мог покалечить и его, и его детей, не моргнув глазом. Староста это знал.

- Я же говорил - никакого насилия! - кричал он уже скорее на своих сыновей и их прихвостней, чем на меня. - Я запрещал самосуд! - Ты бешеный, совсем как твой старик Джань! - перевёл он взгляд на меня, и в его глазах читалась ненависть, смешанная с осторожностью. - Прочь из моей деревни! Выметайся, пока цел!

Круг вокруг меня медленно, неохотно разомкнулся. Моя одежда, изорванная в клочья, покрытая слоем пыли, грязи и тёмных пятен крови, делала меня похожим на какого-то дикого зверя, загнанного в угол. Нос распух и кровоточил, в голове стоял непрерывный, назойливый гул, как от роя пчёл, руки мелко дрожали от перенапряжения, а ноги отказывались слушаться, подкашиваясь. Я, с трудом перекатываясь на бок, попытался встать на четвереньки, опираясь на локти.

- Отец! Он сломал мой цзянь! - завопил первый близнец, тот, что теперь был без меча, указывая на обломки на земле. В его голосе звучала неподдельная, почти детская обида. - И мне руку сломал, и ногу! - немедленно, как под копирку, поддержал его брат, хватаясь за предплечье и притворно пошатываясь. - Он опасный преступник! - Его надо казнить! Сейчас же! Как преступника против власти старосты и его семьи! - истошно визжал первый, и в его глазах, ещё красных от слёз и песка, плясали бешеные огоньки.

Староста, однако, был твёрд. Он видел, как смотрят на него собравшиеся люди. Видел в их глазах не столько сочувствие к нему или его сыновьям, сколько любопытство, осуждение и даже злорадство. - Нет! - рявкнул он так громко, что даже его сыновья вздрогнули. Слюна брызгала из его рта. - Он будет изгнан! Изгнан с позором! Сейчас же, сию минуту!

- Изгнать! - после секундной паузы подхватили несколько голосов из толпы. Потом ещё, и ещё. Шёпот превратился в гул одобрения. - Вон его! Пусть уходит!

На какое-то время воцарилась тягучая, неловкая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием участников потасовки. Я, всё ещё стоя на четвереньках, медленно кивнул. Голова гудела, но мысли были ясными, холодными.

- Утром, - прохрипел я, и мой голос звучал чужим, сорванным, - меня здесь не будет. Мне нужно взять вещи… и перевязать раны. - Выметайся! - не унимался староста, тыча в меня пальцем. - И чтобы духу твоего тут не было! - Если к утру ты ещё будешь здесь, мы тебя повесим на этом же заборе! - выкрикнул близнец с поломанным мечом, всё ещё не в силах сдержать ярость. - И твой дом спалим дотла! - тут же, как эхо, добавил его брат. - Всем хватит! Разойтись по домам! - перекричал всех староста, обращаясь уже к толпе. - Праздного зрелища нет! Проваливай! - это последнее было уже адресовано мне.

Толпа, покряхтывая и переговариваясь, начала медленно расходиться. Любопытство было удовлетворено, зрелище завершилось. Я, опираясь на свою верную, израненную дубинку, которая теперь больше походила на суковатую корягу, чем на оружие, с трудом поднялся на ноги. Сделал шаг, потом ещё один. Боль была везде, но она была знакомой, почти успокаивающей. Это была боль выжившего.

Опираясь на дубинку, как старик на посох, я поковылял до своей хижины, оставляя на пыльной дорожке неровный, окровавленный след. Внутри было пусто и тихо, как в гробу. Промыл раны остатками чистой воды из кувшина - жгло невыносимо. Забинтовал их обрывками относительно чистой ткани, что нашлись в углу. Косыль из дубины вышел некрасивый, но это было неважно. Пощупал нос - казалось, цел, не сломан, просто распух и болел. Кости в целом были на месте. «Ну, в принципе, я в плюсе, - подумал я, глядя на своё отражение в тёмной воде ведра. - Размен вышел хорошим». Порезы и ушибы заживут, дубинку я себе новую найду или вырежу, а вот моральное удовлетворение от сломанного меча и вида плачущих от бессильной злобы «господ сынков» было бесценно. Оно согревало изнутри лучше любой лечебной мази.

Я сел на голый пол в центре хижины, скрестив ноги, и попытался погрузиться в медитацию. Надо было хоть немного восстановить силы, успокоить разбушевавшуюся от драки Ци, привести мысли в порядок. Впереди была вся ночь. И утро, которое я должен был встретить уже за пределами этой деревни. Всё было готово к уходу. Мешок стоял у порога. Всё, что было ценного, спрятано или взято с собой. Оставалось только дождаться рассвета и сделать последний шаг.

Утро встретило пустой, безмолвный дом. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в ставнях, выхватывая из темноты пыльные столбы и голые стены. Я взвалил на плечо нехитрый мешок с пожитками, ещё раз окинул взглядом это жилище, ставшее за последние два года и тюрьмой, и крепостью, и кузницей, в которой ковался мой новый характер. Потом развернулся и вышел.

По тропинке, что вела прочь от деревни, в сторону большого тракта и далёкого города Железных Клыков, медленно, с трудом переставляя ноги, плелся грязный, потрёпанный, перебинтованный юноша. Он опирался на палку, а за его спиной болтался неказистый узел. Он не оглядывался. Он шёл вперёд. В новый мир, который был для него новым уже во второй раз.

Глава 17. Хромоножка идет по немножку.

Первый день пути был похож на медленное выдавливание себя из тисков. Я ковылял по узкой, петляющей среди холмов тропе, выбиваясь из сил с каждым шагом. Раны, которые я тщательно промыл и перевязал накануне, уже не кровоточили, но ныли тупой, навязчивой болью, напоминая о себе при каждом неловком движении. Главной заботой теперь было не занести в них заразу. В голове крутились обрывки знаний из прошлой жизни про сепсис, гангрену и прочие радости, которые в этом мире, без нормальных лекарств, могли запросто отправить меня на тот свет вслед за прежним хозяином тела. К вечеру, когда солнце уже клонилось к верхушкам редких сосен, я наконец нашёл более-менее подходящее место для ночлега - небольшую поляну на склоне оврага. На её краю, в тени каменной глыбы, плескался в мелкой лужице маленький родничок. Вода была холодной, прозрачной. Я зачерпнул её в ладони, понюхал - пахло просто сыростью и камнем, без странных примесей. Выпил немного, ощутив, как холод разливается по измученному горлу. Потом снова, уже со всей возможной тщательностью, промыл раны, прополоскал окровавленные тряпки-бинты, отжал их и заново перебинтовался. Процесс был мучительным и утомительным, но делать было нечего.

Сделав эти необходимые дела, я уселся на холодную, ещё не прогретую весенним солнцем землю, скрестил ноги и попытался погрузиться в медитацию. Организм требовалось привести в порядок не только снаружи, но и внутри. Те места, куда пришлись удары, пропаханные той самой техникой «тигра», ощущались особенно неприятно. Моя собственная Ци, текущая по каналам, натыкалась на эти участки, как на баррикады, начинала петлять, буксовать, вызывая ощущение внутреннего зуда и слабой, но раздражающей боли. Весь вечер, вплоть до глубоких сумерек, я потратил на то, чтобы методично, слой за слоем, усиливать контроль над течением энергии. Пробивать эти блоки, разгонять сгустки чуждой, ввинченной внутрь Ци, заставлять свою собственную течь плавно и ровно. Получалось медленно, с большим трудом, но получалось. Это было похоже на чистку засорившейся трубы палкой - грубо, неприятно, но эффективно.

Когда стемнело окончательно и в лесу воцарилась тишина, нарушаемая лишь редким шорохом и уханьем какой-то ночной птицы, я занялся обустройством ночлега. Выкопал неглубокую яму в сухой земле под прикрытием камня, насобирал сухих веток и прошлогодней хвои, разжёг небольшой, но жаркий костёр. Дав ему прогореть часа два, пока пламя не превратилось в ровную массу тлеющих углей, я аккуратно засыпал яму землёй, сверху разложил свою походную циновку из грубой ткани и улёгся на это импровизированное ложе. Тепло от прогретой земли медленно поднималось сквозь ткань, согревая застывшее за день тело. Это был простейший, известный ещё моему дедушке-фронтовику способ не замёрзнуть ночью в поле. Я закрыл глаза, и сон, тяжёлый и без сновидений, накрыл меня почти сразу.

Проснулся я, как всегда, на рассвете, ещё до того, как первые птицы начали свою утреннюю трескотню. Тело болело, но уже не так сильно. Организм, молодой и живучий, понемногу восстанавливался. Я свернул циновку, потуже затянул ремни на мешке, проверил, цела ли петля на моей искалеченной дубинке, и двинулся в путь. Тропа постепенно спускалась с холмов, выходя на более пологие, открытые пространства. Весна была в самом разгаре. Воздух пах сыростью, прелыми листьями и чем-то свежим, молодым. Какие-то деревья стояли ещё голые, только набухали липкие почки, а в других местах вдруг открывался целый розовато-белый фейерверк - цвели дикие вишни или что-то очень на них похожее. Красиво. Будто природа специально вырядилась, провожая меня. Аромат цветов, смешанный с запахом влажной земли и хвои, был на удивление приятен. Несмотря на боль, на усталость, на неопределённость будущего, внутри потихоньку зарождалось что-то вроде странного, осторожного настроения. Не радости, нет. Скорее - лёгкости. Как будто с плеч свалился тяжёлый, давивший годами груз.

В обед я снова остановился на привал, на этот раз у небольшого, почти пересохшего ручья. Обшарил округу в поисках чего-нибудь полезного - может, съедобных корешков, может, первых побегов папоротника. Нашёл немного какой-то кислой зелени, похожей на щавель. Перекусил ею вместе с последними крошками вяленого мяса из запасов. Еды оставалось в обрез. Вечерний привал, устроенный уже в гуще молодого сосняка, был точной копией первого - медитация, костёр, сон на прогретой земле. Следующий день оказался посвящён поиску воды. Мой бурдюк, сшитый из бычьего пузыря, к полудню показал дно. Пришлось свернуть с тропы и углубиться в лес, прислушиваясь к малейшему шуму и вглядываясь в рельеф. Воду удалось найти только ближе к вечеру - небольшой, но чистый ключ, бивший из-под корней старой, поваленной бурей сосны. Вернувшись на тропу, я шёл уже в густых сумерках, а спал ту ночь почти без костра, проведя большую часть времени в медитации, пытаясь окончательно выровнять течение Ци.

И вот за эти дни скитаний я кое-что для себя понял. Те нарушения, что оставил в моём энергетическом теле «удар тигра», были похожи не на рану, а на вирус. Что-то чужеродное, встроившееся в мою систему и мешавшее ей работать. И лечилось это, как я эмпирическим путём выяснил, довольно просто, хоть и болезненно. Нужно было собрать свою Ци в кулак, сконцентрировать её в месте поражения и с силой, с огромным внутренним давлением, «продавить» этот участок. Чужеродные сгустки под этим напором не выдерживали, растворялись, расползались, а моя собственная Ци занимала освободившееся место. Было больно. Очень. Ощущение, будто изнутри выжигают раскалённым железом. Но зато эффект был быстрым и полным. Правда, становилось ясно, что так жить нельзя. Нужно было учиться на ходу, в процессе боя, под каждый удар создавать что-то вроде энергетического щита, блока, который бы гасил эту разрушительную вихревую составляющую. Пока что это были лишь догадки, но направление для работы наметилось.

Так, короткими переходами с остановками на отдых и поиск скудной лесной добычи, прошло пять дней. Мои запасы окончательно подошли к концу. Лес, несмотря на весну, был скуден. Ни ягод, ни грибов, ни орехов - только молодая, горькая зелень да редкие корешки. Зато голодных зверей, судя по следам и ночным шорохам, хватало. Приходилось быть настороже.

На пятый день пути тропа, петлявшая до этого по лесу, вывела меня на большой перекрёсток. Это было уже серьёзно. Не просто развилка, а настоящее пересечение нескольких дорог - четыре или даже пять направлений расходились лучами. Земля здесь была сильно утоптана, виднелись глубокие колеи от тележных колёс, попадался конский навоз разной степени свежести. Я выбрал самое широкое и накатанное направление - то, что шло прямо, на восток, если судить по утреннему солнцу. Это уже была не тропа, а полноценная, пусть и грунтовая, дорога. Трава на ней не росла, а по обочинам валялся привычный хлам: обломанные ветки, кости каких-то мелких животных, обрывки верёвок, тряпки. «Такое впечатление, что где бы ни появился человек, он засрёт всё подряд», - с горькой усмешкой подумал я, переступая через очередную груду мусора. Цивилизация приближалась.

И цивилизация не заставила себя долго ждать. Впереди, чрез пару часов, дорогу перегораживало огромное, бревно с обломанными ветками. Оно лежало как будто небрежно, случайно упавшее старое дерево, перекрывая собой добрую половину проезда. Я замедлил шаг. Хорошая засада, подумалось мне. Место глухое, вдалеке от любых поселений, да и сделано тактично - не забор, не баррикада, а якобы естественное препятствие. И да, я был прав. Едва я приблизился на расстояние броска, из густых зарослей молодого орешника по обе стороны дороги вынырнули двое. Мужики, что надо. Чумазые, бородатые, в поношенной, заплатанной одежде, с виду - самые обычные бродяги или лесные жители. Но глаза у них были не сонные, а бойкие, оценивающие.

- Эй, стоять! - выкрикнул один, тот, что повыше и похудее, опираясь на длинную, суковатую палку. - Голодранец какой-то, - проворчал второй, более коренастый и широкий в плечах, поглаживая рукой рукоять большого ножа, торчащего за поясом.

И надо признать, выглядел я действительно «круто». Пыльная, грязная одежда, изорванная в драке с близнецами, с тёмными, неотстирываемыми пятнами запёкшейся крови и обрывками грязных тряпок, использовавшихся как бинты. Потрёпанная, с зазубринами дубинка в руке. Неказистый мешок за спиной. И лицо, наверное, тоже было не сахар - осунувшееся, с синяком под глазом, оставшимся от последней потасовки.

- Чо в мешке-то? - крикнул первый, делая шаг вперёд и тыча пальцем в мою поклажу. - Портки да тряпки, - ответил я, останавливаясь и переводя дубинку в более удобное положение. - Пара сухарей осталась. Больше ничего. - На досмотр! - скомандовал второй, тоже приближаясь. - Брось мешок, давай сюда.

Мысль послать их куда подальше и попытаться прорваться мелькнула, но была тут же отброшена. Оба выглядели не дураками, и ножи у них были не для красоты. - А спинку тебе не помять вот этой дубинкой? - всё же огрызнулся я, больше для проформы. - А дырок в тебе не наделать? - парировал коренастый, и оба, словно по команде, ловким движением сняли со спин незаметные до того короткие луки и наложили стрелы. Тетивы натянулись с негромким, но зловещим скрипом.

Уворачиваться от стрел, тем более с такого расстояния, я не умел. Это не техника «тигра», тут нужны были другие навыки. Я медленно, демонстративно, чтобы не спровоцировать выстрел, снял мешок с плеча и швырнул его к ногам ближайшего мужика.

Тот ловко поймал его одной рукой, не опуская лук, и стал рыться внутри. А там и правда был в основном мусор - те самые обрывки ткани, немного соли, завёрнутой в тряпочку, пучки сушёных трав. Монетки, моё скромное состояние, были предусмотрительно спрятаны в потайном кармане внутри штанины, пришитом ещё стариком на случай дороги. Искать их так, с налёту, было нереально.

- Ну, тряпьё, - брезгливо бросил мужик, закончив обыск. - Проход - десять вэней.

Десять вэней. Целый бань, медный прямоугольник. Не так уж и много, но для меня, с моим тощим бюджетом, - ощутимо. В голове промелькнула мысль попробовать поторговаться, но вид нацеленных стрел охладил пыл. Я сделал вид, что копаюсь в поясе, потом развёл руки в стороны с самым несчастным видом, на какой был способен.

- Дядь, займите двадцать, а? - взмолился я, пытаясь скопировать интонации местных нищих. - Мне десять на проход отдать, а на остальные хоть поесть купить. Три дня уже одну траву жую.

Первый, высокий, фыркнул и, не опуская лук, пинком отправил мой мешок обратно ко мне. Но не просто так. Пока он рылся, его напарник, коренастый, успел вытащить оттуда небольшую вязанку сушёных грибов, которые я сушил на окне и лежали на чёрный день. Теперь они торчали у него за поясом.

- Типа налог, - кивнул он мне, и в его глазах мелькнуло что-то вроде весёлого огонька.

Внутри всё похолодело от злости. Грибы! Мои грибы, которые я полдня собирал! Я непроизвольно перехватил дубинку покрепче, пальцы впились в шершавое дерево.

- Эй, парень, осади, - моментально среагировал высокий, его стрела теперь смотрела прямо мне в грудь. - Там ещё наши. - И он большим пальцем свободной руки махнул за спину, в глубь леса по сторонам дороги.

Проверять, блефует он или нет, не было ни малейшего желания. Я замер.

- А давай к нам? - неожиданно предложил коренастый, слегка опустив лук. - Накормим, обучим всему. Будешь свободным. А то тебя и в город не пустят - вход платный. Да и видок у тебя, будто из-под виселицы сбежал. Кому такой нужен?

Идти к бандитам, в лесную компашку, мне, естественно, не хотелось. Но и проверку на деньги с полным обыском я бы не прошёл. Они бы рано или поздно нашли мои заначки. А это была катастрофа. «Я ж не лох», - упрямо стукнула мысль. Нужно было как-то вывернуться.

- Даа? Платный? - заверещал я, изображая крайнее изумление и обиду. - А мне старик говорил - иди в город, там заработаешь! А то в карманах пусто, иди и работай! А выходит, даже дойти не дадут?

Они оба заржали - громко, искренне, будто я сказал что-то невероятно смешное. - Иди, иди, наивный! - сквозь смех сказал высокий. - Заработаешь - приходи, отдашь долг. А не заработаешь… тоже приходи. Нам смелые да упрямые нужны. Без задней мысли.

И, словно потеряв ко мне всякий интерес, они отвернулись. Высокий стал что-то жевать, коренастый принялся натачивать о ствол дерева свой нож. Но луки они не убрали, и расслабляться было рано.

Я ещё немного постоял, тяжело дыша и с ненавистью глядя в их грязные спины. Нет, двоих я, может, и уделал бы, если бы рискнул. Грибы жалко до слёз. Но и свою потрёпанную тушку было жальче. Стрела в живот или в грудь - и всё, конец истории. «Ладно, - смирился я внутренне. - Налог на жизнь. Во имя императора, что ли». Поднял свой облегчённый мешок, взвалил на плечо и, стараясь не ускорять шаг, не показывать страха, пошёл дальше, мимо злополучного бревна. Спиной я чувствовал их пристальные взгляды, пока не вышел за поворот.

Дорога после этой встречи казалась уже не такой безопасной. Я шёл, постоянно оглядываясь, прислушиваясь к лесу. Но больше никого не встретил. Ближе к вечеру, когда силы снова начали сдавать, я вдруг ощутил нечто странное. Не глазами, не ушами, а именно внутренним чутьём, своим натренированным нутром. Атмосфера вокруг изменилась. Воздух будто стал… плотнее. Чище. Дышалось легче, а внутри, в области живота, где копилась Ци, возникло лёгкое, приятное покалывание, словно от близости чего-то родственного. Это было похоже на ощущение у родника в деревне, только в разы сильнее. Я замедлил шаг, затем и вовсе остановился, закрыл глаза, пытаясь уловить направление. Поток шёл не с дороги, а справа, в глубину леса. Решение пришло мгновенно. Еда кончилась, силы на исходе, а тут - возможность подзарядиться, может, даже прорваться дальше. Рискну.

Свернув с дороги, я стал пробираться через подлесок, двигаясь на ощупь, по едва уловимому внутреннему магниту. Шёл осторожно, стараясь не шуметь, внимательно осматриваясь. Через пару часов, уже в густых сумерках, я набрёл на то, что искал. Небольшую, глубокую ложбинку, почти полностью скрытую со всех сторон поваленными стволами старых деревьев и густыми зарослями кустарника. Казалось, сама природа спрятала это место. И из самой глубины этой ложбинки, из-под нагромождения камней и корней, вырывался тот самый плотный, ощутимый даже кожей поток Ци. Он был не таким уж мощным, не рекой, но для моих текущих нужд - для тренировки и восстановления - более чем достаточным. Словно крохотный, заброшенный родник чистой силы.

Облегчённо вздохнув, я скинул мешок. Перекусил последними крошками - кусочком засохшей рыбы и горстью сухарей, которые чудом уцелели. До города, если верить смутным расспросам у тех самых бандитов, оставалось день, максимум два пути. Теперь можно было идти налегке, подкрепившись энергией этого места. Сначала я тщательно обошел всю ложбинку, проверил на безопасность. Искал следы зверей - ободранную кору, клочья шерсти, экскременты. Ничего похожего не было. Значит, крупного зверья тут нет. Что, в общем-то, логично - слишком близко к оживлённой дороге, слишком много человеческого запаха. Такие места дичь обходит стороной.

Устроившись поудобнее у основания самого большого поваленного ствола, я сел в привычную позу для медитации и погрузился в работу. На этот раз всё было иначе. Ци здесь была не тонкой, едва уловимой струйкой, как у моего деревенского родника, а более плотной, насыщенной. Я копил её, втягивал всеми порами, чувствуя, как она наполняет тело, смывает усталость, залечивает мелкие повреждения. Потом начинал её «прогонять» - выбрасывал из себя, очищая каналы, и снова втягивал, уплотняя, расширяя меридианы, заставляя их становиться более эластичными и вместительными. Экспериментировал, пытаясь закрутить поток в обратную сторону, против часовой стрелки, как делал иногда старик для особых упражнений. Но тут ничего, кроме резкой, режущей боли в животе, не получалось. Видимо, необходимость прочистки отпала, а меридианы скрипели от обратного хода и больше раздражались, хоть и становились эластичнее.

Медитация затянулась до глубокой ночи. Лес вокруг был редким, с проплешинами, сквозь которые местами проглядывало звёздное небо. Всю ночь где-то вдалеке ухала сова, шуршали в опавшей листве мелкие грызуны. Но я был полностью поглощён внутренним процессом. Мои мысли были внутри, в этом клубке энергии, который я катал, сжимал и разжимал где-то в центре себя. И ближе к рассвету, когда первые птицы только начали перекликаться, я почувствовал то самое, долгожданное. Моя Ци, долго копившаяся, уплотнявшаяся, вдруг достигла какой-то критической точки. Всё тело затрепетало, будто от разряда слабого тока. Внутри возникло ощущение пустоты, потому что старая, привычная Ци вдруг показалась слабой, разреженной, как выдох. И в этот момент я инстинктивно резко вытолкнул её из себя, почти всю, что смог. Концентрация энергии вокруг меня мгновенно возросла. А потом, как губка, я стал втягивать новую. Не просто воду, а нечто густое, тягучее, как молодое вино, и в то же время горячее, обжигающее изнутри, как кипяток. Это была уже не вторая, а самая что ни на есть третья стадия Концентрации Ци. Переход произошёл почти незаметно, но ощущения были совершенно иными. Я перешёл на третий ранг.

В принципе, как я уже успел понять из обрывков объяснений старика и своих размышлений, сложного в этой системе рангов до определённого момента было не так уж много. Первые три уровня - Закалка Тела. Простая подготовка сосуда, тела, чтобы оно могло выдержать напор Ци и внешние воздействия. Базовые навыки для выживания. Потом - Концентрация Ци. Её захват, уплотнение, очистка и накопление. Три стадии, через которые я только что прошёл. Дальше же, как я смутно представлял, был сплошной пробел в знаниях. Точнее, я знал лишь названия и общую суть. Следующий большой этап - Возведение Основания. Это был уже качественный скачок. Если на стадии Концентрации ты просто гонял Ци по кругу, накапливая её в «дантяне» - энергетическом центре в животе, - то здесь нужно было научиться концентрировать и накапливать её во всём теле, будто создавая в клетках мельчайшие кристаллики энергии. Чем больше этих «кристалликов», тем больше общий объём твоей Ци. И всё. Контроль над этой сгущённой Ци и определял твоё мастерство. А следующим, поистине гигантским шагом был переход к Созданию Ядра. Нужно было высвободить все накопления, по сути, разрушить это «основание», этот «столб» рассредоточенной энергии, собрать её всю из всех уголков тела, сдавить с невероятной силой так, чтобы она кристаллизовалась в физическое воплощение - ядро, которое должно было образоваться в груди. Этот кристалл твоей собственной Ци и был Ядром. И здесь начиналась самая интересная механика: чем больше было изначально Ци, тем крупнее ядро. Чем она чище и плотнее, тем качественнее ядро и, соответственно, твоя Ци после его образования. И главная фишка: ядро уже само начинало вырабатывать Ци, как вечный родник, как неиссякаемый кристалл-генератор. Но в отличие от конечного кристалла, ядро росло и развивалось. Ты ел, пил, дышал, а ядро подпитывалось само, черпая энергию из окружающего мира. Все свои энергетические «корни», меридианы, нужно было сплести вокруг ядра, сделав из него центральную оболочку, сердцевину своей силы. Чистая Ци давала мощное ядро, а количество Ци делало его больше. И чем круче ядро, тем больше и качественнее была твоя Ци. Сам же этап Возведения Основания был лишь долгим, муторным переходным периодом, который заставлял копить в себе Ци годами, оттачивая контроль. Ведь чтобы решиться на создание ядра, нужно было быть готовым к смерти. Смерти буквальной. Не удержал сгущённую до предела Ци в момент кристаллизации - и она разрывала тебя изнутри, как граната. Прорыв на эту ступень был таким же опасным. Помогали внешние факторы - давление среды (как в этом роднике), особые техники для контроля и правильного сжатия. Но техники эти были разными, тайными, их не раздавали просто так. Ими дорожили.

Так вот, раз я шагнул на третью стадию Концентрации, мне оставалось только уплотнять свою Ци, готовя её к будущему сгущению и накоплению. А с таким развитием, как я надеялся, меня хотя бы в какую-нибудь школу в городе возьмут. Может, не во внутренние ученики, не в элиту, но хотя бы во внешние, подмастерья. А значит, будет крыша над головой и возможность жить в городе, учиться дальше.

Утром, уже после прорыва, я позволил себе подремать пару часов. Сон был сладким, глубоким и пролетел как одно мгновение. Проснулся я разбитым, тело ломило, будто меня всю ночь молотили цепами, но внутри была странная лёгкость и ясность. Пришлось заставлять себя двигаться усилием воли, но шаги давались уже легче. Так прошёл ещё один день пути. Дорога становилась всё оживлённее. Мне стали попадаться телеги - пустые и гружёные, запряжённые тощими лошадками или даже волами. Возницы, закутанные в тряпьё, с интересом и опаской косились на мою ободранную фигуру, но не заговаривали. Появились ответвления от главного тракта, более узкие, но явно используемые - к хуторам, лесным заимкам или ещё каким поселениям.

Мысли в эти часы пути роились в голове, как назойливые осы. Куда лучше пойти по прибытии в город? В школу «Жёлтый Феникс», о которой что-то слышал ещё в деревне? Или поискать гильдию охотников? Или наняться в кузницу подмастерьем, чтобы быть ближе к металлу и, возможно, выпросить или заработать себе нормальное оружие вместо этой дубины? Информации было ноль. Нужно было сначала дойти, осмотреться, узнать. Я был безумно рад, что вырвался из той тины, что была деревней, но теперь плыл прямиком в сеть - в город, с его законами, иерархией и новыми опасностями. Идя по пыльной дороге, я то и дело ловил себя на том, что вспоминаю московские дворы, свою прошлую жизнь. Но эти воспоминания были какими-то… плоскими. Как старое, выцветшее кино. Будто там был не я, а какой-то другой парень - Иван, - а я, Бэй, лишь наблюдаю за этим со стороны, потому что меня хорошенько стукнули по голове и переместили сюда. Ощущение мира перевернулось окончательно. Теперь моя реальность была здесь, на этой дороге, с болью в боку и новой силой внутри. А то - было лишь смутным, постепенно тускнеющим воспоминанием.

Всю дорогу я не расставался со своей искореженной дубинкой. По пути присматривался к деревьям, искал похожие ветки - прямые, крепкие, подходящего размера. Но ничего путного не находил. Моя палка была особенная - старик когда-то рассказал, что это древесина какой-то смолистой породы, очень жёсткой, которая пролежала в воде несколько лет, а потом она была мной высушена и обожжена для прочности. Сделать такую заново в полевых условиях было нереально. Но ремонт был необходим. Заусенцы и глубокие сколы от ударов мечей не только портили вид, но и могли поранить руку в самый неподходящий момент. Они были противными, липкими напоминаниями о цзянях близнецов и той драке.

До города, судя по всему, оставалось уже недолго - полдня пути, может, день. Еда кончилась окончательно. В мешке болтался лишь пучок трав для чая да маленький узелок с солью. В полдень я свернул с дороги в тенистую рощицу, сел на корточки у ручья, достал из мешка найденный ещё утром гладкий, твёрдый камень и принялся методично, с каменным терпением, обтачивать свою дубину. Снимал заусенцы, скруглял острые края сколов, шлифовал рукоять. Работа была монотонной, почти медитативной. Закончив, я снова двинулся в путь, прошёл оставшуюся часть дня, а с наступлением сумерек снова ушёл с тракта, найдя для ночлега уютную, скрытую в зарослях лощинку.

Развёл небольшой, почти бездымный костёр из сухих веток, согрел воды для чая. Усталость навалилась такая, что глаза слипались сами собой. Я уже почти провалился в сон, как вдруг сквозь дрему услышал отчётливый, отчаянный шорох и писк где-то совсем рядом. Инстинкт сработал мгновенно - я вскочил на ноги, схватив дубинку, и осторожно вышел из круга света костра.

В двадцати шагах, в густой траве, металась и билась в предсмертной агонии какая-то тёмная комочка. Присмотревшись, я разглядел зайца. Довольно крупного. Он попал в простейший, но эффективный силок - петлю из тонкой, крепкой волокнистой верёвки, накинутую на гибкую ветку у звериной тропки. Значит, тут были чьи-то охотничьи угодья. Или просто кто-то из таких же путников, как я, поставил ловушку на удачу. Мои мысли мгновенно прояснились. Ужин. Настоящий ужин, а не жвачка из травы. Я огляделся по сторонам. Ни души. Тишина. Решение созрело моментально.

Быстро подошёл, одним точным ударом дубинки по затылку прекратил мучения зверька. Потом ловко распутал петлю, вытащил тушку. Ветками и листьями смахнул следы борьбы на земле, стараясь сделать так, будто здесь просто пробежал зверь. Силок накинул обратно на ветку, поправил, чтобы он снова был готов к работе. «Хозяин, если он есть, пусть думает, что заяц сам вырвался или никто в него так и не попал», - пронеслось в голове. Не очень честно, но выживание - штука беспринципная.

Вернувшись к костру, я быстро освежевал добычу. Кишки, внутренности выкинул рядом. Мясо нарезал на большие куски, нанизал на очищенные прутики и принялся жарить над углями. Ночь вокруг была тёмной, почти безлунной, лишь звёзды холодно мигали сквозь редкие просветы в облаках. А запах жареного мяса плыл в воздухе, вызывая слюну и чувство почти животного удовлетворения. Заяц, надо сказать, оказался очень даже вкусным. Жирным, сочным. Я ел медленно, смакуя каждый кусочек, чувствуя, как силы возвращаются в тело. Наследил я, конечно, знатно - кровь, шкура не соседнем кусте, требуха валялась рядом, следы разделки. Но убираться решил уже утром, при свете. Сейчас же, насытившись и согревшись, меня неудержимо клонило в сон. Затушив костёр, я забрался в своё укрытие под нависшим корнем, укутался в то, что служило мне одеялом, и провалился в глубокий, беспробудный сон, в последний раз за эту долгую дорогу.

Глава 18. Серая шкурка, заячьи ушки.

Сон был клочьями, обрывками, словно кто-то рвал старую, выцветшую ткань. Я метался на своей грубой циновке под корнем, погруженный в полусознательное забытье, где прошлое и настоящее, Москва и эта глушь, сплетались в странный, тревожный узор.

Снились силы жилы, запах машинного масла и пота в зале, увешанном гирями. Дед Аркадий, его ладонь, тяжелая, как чугунная плита, на моем плече: «Дыши, Ваня. В джунглях не дышат - дохнут».

Снилась баня, клубы пара, хлесткий веник по спине и его ворчание сквозь чад: «От баб, Ваня, все зло. От одной - скандал, от двух - драка, от трех - пусто в карманах и в башке».

Снилась рыбалка на заросшем пруду, тишина, прерываемая лишь всплеском карася и скрипом удилища. Дед, смотрящий в даль и бескрайнее море надежд. Умиротворение, которое было не «клевым».

Потом картина резко менялась. Та самая девочка в очках, та самая из подворотни, но теперь она стояла надо мной, чистенькая, в модной куртке, и хохотала, тыча пальцем: «Деревенщина! Больной! Тебе тут не место!» Ее смех был высоким, пронзительным, как визг тормозов. А за ее спиной был уже не московский двор, а тот другой мир, фешенебельный, сверкающий витринами, до которого было двадцать минут на трамвае. Я стоял посредине, в грязи и в крови, а он плыл мимо, не замечая.

Потом я будто сидел в кинотеатре. На огромном экране мелькали кадры моей нынешней жизни: рубка дров, драка с кабаном, свирепое лицо Старика. Мне подмигивал муженьджуан и звал меня на ринг своими палками с боксерскими перчатками. Я жевал попкорн, безвкусный и пластмассовый, и думал: «Ну и хрень… Кто это вообще смотрит. Сюжет дырявый, главный герой - тупица, режиссер - конченый». Но выйти из зала не мог.

Потом вдруг Тэ Джу. Мой верный Кабан. Но не в нашей убогой деревне, а в каком-то богатом поместье. Он сидел, развалясь, на резном стуле, упитанный и довольный. На нем был богато украшенный ханьфу в зеленых цветах. А вокруг него вились красивые девушки в шелковых платьях. Они смеялись, сидели у него на коленях, висели на его мощных плечах, подносили ему чашу с вином. Он хохотал, громко, по-хозяйски, и даже не смотрел в мою сторону.

Сон углублялся, становился тревожным. Старик Джань, мой нынешний дед, пробирался сквозь чащу, не по нашей, а по какой-то мрачной, древней тайге. Вокруг выли тени, мелькали глаза хищников. Он отбивался палкой, похожей на мою дубину, его одежда была изорвана, лицо - в крови. Он искал что-то. Пилюлю. Ту самую, что не смог достать для меня. А вокруг, цепляясь за его ноги, ползли корни, похожие на черные жилы. В мрачном небе полыхали молнии, а в его груди зияла кровавая дыра.

Сон был беспокойным, прерывистым. Даже в забытьи я чувствовал - место ночлега незнакомое, чужое. А ветер, что всю дорогу шумел в вершинах, вдруг стих. Наступила предательская, гнетущая тишина, какая бывает перед грозой. Только тишина эта была не от неба, а от земли. От леса, что затаился и замер.

Я вынырнул из этого водоворота видений не постепенно, а резко, как от подзатыльника. Все тело напряглось еще до того, как сознание полностью вернулось. Чувство было неправильным. Глубоко неправильным. И тут же до меня донеслись звуки, от которых кровь стала стыть в жилах. Негромкое, но частое копошение вокруг, прямо за стеной из кустов и корней. Сухое шуршание лап по опавшей листве. Низкое, грудное фырканье. И рык. Не яростный, а терпеливый, деловитый. Звук, с которым приступают к еде.

Первой, иррациональной мыслью стало: «Хозяин ловушки. Нашел. Пришел за своим зайцем». В голове мгновенно нарисовался образ того самого коренастого бандита с луком, злого, обманутого. Я уже мысленно готовился к драке и унизительным объяснениям.

Но тут же, вторая мысль, более логичная: «Бандиты с дороги. Проследили. Решили дожать, пока я один, забрать все, что осталось, а может, и продать в рабство где». К образу одного бандита тут же добавился второй. Рука сама потянулась к тому месту на поясе, где был спрятан нож.

И лишь третья, леденящая душу догадка пришла вместе с запахом. Резким, сладковатым и тошнотворным - запахом свежей крови и потрохов. Я открыл глаза, не шевелясь. Лунный свет, слабый, пробивался сквозь облака, окрашивая поляну в сизые, неясные тона. И я все понял. На разбросанные впопыхах кишки, на остатки разделки, на ту самую шкуру, которую я с таким трепетом упорством и надеждой снял и повесил на куст, пришел зверь. Вернее, звери. Голодные, влекомые простым, древним инстинктом. А я, дурак, не живший в лесу и охотником никогда не бывший, все прозевал. Прозевал самый главный момент - убрать следы пира, закопать отходы, сбить запах дымом. Мне просто дико хотелось спать, тело ныло от усталости, а в голове сидела глупая, городская уверенность: раз близко к городу, значит, крупного зверья тут нет. Расслабился. Забыл главный закон - и джунгли, и лес не прощают ошибок. Особенно таких, глупых, смертельных. Захотелось дать себе мысленной рукой по мысленно пустому лбу.

Медленно, миллиметр за миллиметром, я приподнял голову, чтобы заглянуть за укрытие из корней. И сердце на мгновение замерло.

На поляну, освещенную призрачным лунным светом, вышли волки. Не тени, не фантомы из сна, а самые что ни на есть настоящие. Голодные, поджарые, с тусклой шерстью, обвисшими клоками свалявшейся шерсти. Их было пять. Один, поменьше, уже вцепился в кучу потрохов, с жадностью рвал и глотал, прижимая лапой. Другой, у того самого куста, трепал мою драгоценную заячью шкуру, отрывая клочья. «Ну сука, волк! - прошипела во мне бешеная, обидная мысль. - Погоди!

Но самый крупный, вожак, не участвовал в этом пиршестве. Он стоял метрах в десяти от моего укрытия, напряженный, как пружина. Его желтые, холодные глаза были прикованы ко мне. Он уже все знал. Чуял. Видел. Оскал обнажил длинные, бледные клыки. Он не рычал, просто смотрел.

Я нащупал рукой шершавую, знакомую древесину дубины. Холодный страх, что сковал было все внутри, вдруг начал меняться. Не в отвагу, нет. В нечто иное - в ледяное, резкое возбуждение. Острое, как жало. Охота на кабана дала мне первый вкус этого азарта - азарта борьбы не с человеком, а с самой природой, с дикой, неумолимой силой. Но там у меня был план, ловушки, время. Здесь же азарт был замешан на чем-то ином. На простой, животной необходимости выжить. Прямо сейчас. Или никогда.

Нельзя было дать им взять инициативу. Я рванулся из-под корня не назад, а вперед, на открытое место, с коротким, хриплым криком, больше для себя, чем для них. Моя дубина взметнулась в лунном свете. Волки вздрогнули, отпрянули. Но ненадолго.

Первым, по глупости или от голода, бросился тот, что поменьше, оторвавшись от потрохов. Он кинулся не в прыжке, а низко, стремительно, пытаясь подмять под себя ноги. Я не стал уворачиваться. Вместо этого шагнул навстречу, вложил в удар всю силу спины и плеча. Дубина со свистом опустилась и накрыла зверя сверху, точно по черепу. Раздался отвратительный, влажный хруст. Волк рухнул как подкошенный, дернулся раз, другой и затих. Один.

Но на его скулебристое рычание отозвались сразу четверо. Круг сомкнулся плотнее. Вожак по-прежнему не нападал, отдавая приказы тихим ворчанием. Они начали работать, как санитары леса - без спешки, но без жалости. Один делал ложный выпад справа, и, когда я разворачивался, второй рвался слева, пытаясь вцепиться в бедро. Я успевал отшибать их дубиной, но удары получались скользящими, неглубокими. Они учились. Приспосабливались.

Один, более наглый, все же успел схватить меня за голень. Клыки, тупые и мощные, впились в мышцу сквозь ткань. Боль, острая и жгучая, пронзила ногу. Я зарычал, не своим голосом, и со всей дури всадил конец дубины ему прямо в раскрытую пасть, в тот момент, когда он пытался рвануть, чтобы вырвать кусок мяса. Дерево с хрустом вошло между челюстей. Волк взвыл, отпрянул, выплюнув щепки и кровь, и затрусил прочь, с разбитой, хлюпающей мордой. Но его атака сделала свое дело - я теперь хромал, и нога горела огнем.

Другой волк, улучив момент, вцепился мне в предплечье, в ту самую руку, что держала дубину. Боль была нестерпимой. Я рванулся, пытаясь сбросить его, но он висел мертвым грузом, тряся головой, рвя сухожилия. В глазах потемнело. Инстинкт кричал: брось дубину, бей свободной рукой! Но я знал - брошу оружие, и меня загрызут в следующую же секунду. Вместо этого я из последних сил рванул руку с повисшим на ней зверем на себя и со всего маху ударил его о толстый сук торчащего корня. Раз, другой. Волк заскулил, ослабил хватку, и я выдернул окровавленную руку. Рукава как не было, а из рваных ран сочилась темная кровь. Движения стали тяжелыми, неточными.

Именно в этот момент, видя мою шаткость, вожак решил, что время пришло. Он рванул с места стремительно, беззвучно, как серая тень. Его прыжок был рассчитан на горло. У меня не оставалось ни времени, ни сил на уворот. Осталось только одно.

Я встретил его ударом дубины. Не отмашкой, а коротким, мощным тычком, как копьем, собрав остатки ци в руках и спине. Я целился в нос, но он в последний миг увернулся, и удар пришелся по ребрам, чуть ниже шеи. И снова раздался тот самый страшный, сухой хруст. Но на этот раз хрустнуло не волчье ребро. А может и ребро тоже.

Моя верная, искореженная в драках с людьми и кабаном дубина, та самая, что прошла со мной весь путь от деревни, не выдержала. Она сломалась пополам с глухим, тоскливым треском. Вожак с оглушенным визгом откатился, тяжело дыша, но живой. А в моей руке осталась лишь короткая, зазубренная обломанным концом рукоять, больше похожая на уродливый, тяжелый кол.

Волки, почуяв решающий перелом, забыли об осторожности. На меня двинулись все оставшиеся - и хромающий вожак, и тот с разбитой пастью, и еще двое. В их глазах уже не было тактики. Был только голод и ярость. Моя рука с обломком инстинктивно взметнулась для удара, но это было жалкое подобие оружия. И тогда, наконец, с опозданием на весь бой, в голове что-то щелкнуло.

«Нож, идиот! Нож!»

Левая рука, окровавленная, почти не слушающаяся, перехватила обломок дубины. Правая рука метнулась к поясу с ножом. Пальцы нащупали знакомую рукоять. Я выдернул клинок, и сталь холодно блеснула в лунном свете. Так я и замер с двумя короткими клинками, в низкой стоке. Никакого изящества, никакой школы. Только два куска железа и дерева, за которые можно было зацепиться, чтобы не упасть в эту ночь навсегда.

Они кинулись разом. Я уже не думал. Двигало мной что-то древнее, животное. Я колол дубиной того, что пытался вцепиться в раненую ногу. Резал лезвием по морде другого, заставляя отпрыгнуть с воем. Оборванной дубиной бил по лапам, по ребрам, отгоняя третьего. Это был не бой, а кровавая, отчаянная резня на выживание. Я отступал, спина уперлась в тот же корень, и это хоть как-то прикрывало тыл. Я кричал от боли и бешенства, они выли от ран и злобы.

Но сталь сделала свое дело. Нож, в отличие от дубины, не просто отбрасывал - он калечил, он причинял такую боль, которая заставляла даже голодного хищника задуматься. Одного я, кажется, пырнул довольно глубоко в бок, и он, захлебываясь кровью, отполз в кусты. Другому, когда тот попытался схватить меня за руку с ножом, я ударил в шею под череп около уха. Они отскакивали, огрызались, но плотное кольцо натиска разомкнулось.

Вожак, хрипло дыша, с немигающим взглядом, снова издал тот тихий, хриплый звук. Не рык, а скорее, сигнал отступления. Цена оказалась слишком высокой. Вокруг, помимо первого убитого, лежал еще один волк - тот, кого я ударил ножом в ухо, даже не заметив удара. Но я пробил ему череп и нож вонзился в мозг. Он не шевелился. Остальные, побитые, покусанные, с ранами, из которых сочилась жизнь, медленно, нехотя попятились в темноту леса. Вожак еще мгновение смотрел на меня. В его желтых глазах не было ни страха, ни ненависти. Была холодная, животная арифметика: два мертвых, несколько раненных, а добыча все еще на ногах и вооружена сталью. «Не стоило». Он развернулся и, волоча заднюю лапу, скрылся в чаще.

Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. Я стоял, прислонившись к корню, тяжело, судорожно хватая ртом холодный воздух. Тело начало бить мелкой, частой дрожью. Сперва тихой, потом все сильнее. Я рухнул на землю. Только теперь, когда непосредственная угроза миновала, до меня стала доходить вся картина. Рваная, пылающая боль в ноге и руке. Липкая кровь на лице, руках, одежде. И леденящее душу осознание: я был в полушаге от того, чтобы стать просто куском мяса. Эти клыки могли перегрызть горло, разорвать живот. Это была не драка, не схватка. Это была бойня, в которой мне чудом удалось остаться по эту сторону жизни.

Дрожь постепенно начала отступать, уступая место пронизывающему, тотальному холоду и жгучей досаде. Я сидел и тупо смотрел на свои руки. Одна сжимала окровавленный нож, другая - липкую, рукоять сломанного орудия. Почему я сразу не выхватил нож? Зачем полагался на дубину, которая уже была повреждена? Привычка. Глупая, деревенская привычка. Против зверя нужна была сталь. Острая, режущая, пугающая сталь. Я это знал, но в панике действовал шаблонно. Почти поплатился жизнью.

А потом пришло главное - понимание собственной идиотской ошибки. Я, как последнее ничтожество, оставил тут целый пир для любого хищника. Вывалил внутренности, как на помойке. Не закопал, не сжег. Не сбил запах дымом или горькой травой. Дым от костра мог их если не отпугнуть, то хотя бы замаскировать мой собственный запах. Но я был уставшим, самонадеянным болваном. «Дураки на ошибках не учатся, - прошипел я, глядя на растерзанную поляну. - Они на них дохнут. Мне повезло.» Еще я умел учиться на своих ошибках, особенно с такими учителями.

С этим твердым, выжженным в мозгу решением дрожь окончательно ушла. Ее сменила холодная, методичная собранность. Сначала - я. Больше нельзя было думать о волках, об их тактике или своей глупости. Нужно было выжить здесь и сейчас.

Раны. Рваные, грязные от волчьей слюны и земли. Заражение в этих условиях - верная смерть. Стиснув зубы, я дополз до ручья. Промыл раны ледяной водой, выскреб грязь из рваных краев. Боль была адской, но я почти не чувствовал ее - меня вела та самая свинцовая воля. Потом пришлось жечь. Раны на руке были глубокими, но не критичными, а вот нога была сильно повреждена. Сухожилия в норме, а мышцы порваны. Развел костер на месте своего преступления против природы. Там еще теплились угольки. Раскалил на последних углях костра кончик ножа и, прижег края ран на ноге и руке. Запах паленого мяса, своего мяса, встал в ноздри. В глазах потемнело, но я не позволил себе отключиться. Облизнул пересохшие губы, нашел в мешке последние щепотки соли, растер их в пыль. Сразу сыпать на рану это было такой же бредовой идеей, как и моя при закалке круто посолить чан с морозными травами. Я тогда чуть не сдох. А вот развести соль в бурдюке и промыть раствором было надо. Это было еще больнее, но дед Аркадий говаривал: «Соль - она и в Африке соль. Гниль не любит». А я орал как больной. Перевязал все, что мог, обрывками относительно чистой ткани из запасов. Рука и нога стали тяжелыми, неповоротливыми, но кровотечение удалось остановить.

Некоторое время пришлось помедитировать чтобы наполнить повреждения организма живительной энергией. Сбросить тот шок от моего кошмара, ставшего реальным.

Потом - поляна. Два волка остались здесь. Не подарок, а кровавая, тяжело доставшаяся компенсация за мою глупость. Но даже компенсацию нужно было использовать с умом. Вспоминая яростный урок Старика над тушей кабана, я на этот раз действовал не как мясник, а как ученик, пусть и запоздалый.

Шкуры. Они были главной ценностью. Я снимал их медленно, с непривычной для себя аккуратностью, стараясь не сделать лишних разрезов, не испортить мех. Один пал от удара дубиной, второй от удара в череп через ухо. Оба трупа были целыми, точнее их шкура целой. Получилось лучше, чем с тем кабаном. Две серые, плотные шкуры с густым подшерстком. В городе за них дадут какие-то деньги.

Затем - органы. Сердце, печень, селезенка… У этих волков ци была слабой, еле теплилась, но она была. В городе какой-нибудь алхимик-неудачник или знахарь мог дать за них горсть медяков или простейшие пилюли для восстановления. Я вырезал все аккуратно, упаковал в отдельные тряпицы, смоченные в крепком отваре полыни и других горьких трав, что нашел у ручья - чтобы хоть как-то сохранить.

Все остальное - тушки, следы вчерашнего ужина, клочья шерсти, заячьи ушки, запекшуюся кровь - я собрал и оттащил недалеко в лес, в глубокую промоину. Вскрыл дерн и в небольшую яму, сбросил все отходы, засыпал землей, утрамбовал ногами, сверху накидал хвороста и старой, палой листвы. Место боя заровнял охапкой веток, стараясь восстановить лесную подстилку. Запах крови и страха еще витал, но видимых следов бойни почти не осталось. Для меня, для охотника тут была картина красками.

Эта работа заняла все оставшееся утро и добрую часть дня. Солнце уже клонилось к вершинам сосен, когда я, наконец, закончил. Тело гудело от боли и нечеловеческой усталости, каждая мышца кричала о пощаде. Но внутри было пусто, тихо и как-то чисто. Яркий урок был усвоен. Выжжен в памяти болью и страхом.

Я собрал свои пожитки. Две туго свернутые волчьи шкуры заняли почетное место в мешке, сделав его непривычно объемным и тяжелым. Мешочек с органами - надежно упакован и закреплен под мешком, чтоб не запачкать кровью свое тряпье. Обломок дубины, свою верную, погибшую «спутницу», пришлось выбросить. Вычищенный и наточенный нож вернулся за пояс.

В последний раз оглядел поляну - тихую, пустую, будто ничего и не было. Только примятую траву да сломанный куст знающий взгляд мог счесть подозрительными. Я взвалил мешок на здоровое плечо. Ноша стала в разы тяжелее. Но теперь это была не жалкая поклажа беглого изгоя, а добыча. Плата за кровь, за страх, за выученный ценой почти что жизни урок.

Я вышел на дорогу и, не оглядываясь, зашагал по дороге в город. Каждый шаг отдавался болью в раненой ноге, каждое движение руки - резью в порванных мышцах. Ковылял потихонечку, заживет как ни будь…

Глава 19. Вход платный.

Дорога становилась шире и утоптаннее с каждым шагом, будто само пространство сжималось вокруг приближающегося города. Бэй шёл, преодолевая не только расстояние, но и собственную боль. Рана на ноге горела ровным, настойчивым пламенем, каждый перенос веса отзывался тупым ударом где-то глубоко в мышцах. Спина, привыкшая к тяжести, теперь ныла под непривычным грузом - свёрнутые волчьи шкуры давили на плечи, напоминая о цене, заплаченной за них. Он нёс не просто добычу - он нёс доказательство своей почти-смерти.

Люди на дороге появлялись всё чаще. Сначала редкие одинокие путники с узлами за спиной, потом семьи с тележками, нагруженными скарбом. Все они, едва завидев его, сворачивали в сторону, ускоряли шаг или просто отходили подальше, брезгливо морщась. Бэй чувствовал их взгляды на своей коже - тяжёлые, оценивающие, полные отторжения. Он понимал их без слов. Он пах. Пах не потом и пылью дороги - от него исходил сложный, многослойный запах прожитой ночи. Запекшаяся кровь, волчий жир, дым костра, едкая вонь лечебных трав и под всем этим - кисловатый, неуловимый запах животного страха, который, казалось, пропитал его до костей. Он был не человеком, идущим в город, а ходячим напоминанием о дикой природе, о клыках и когтях, о той грани, которую горожане предпочитали не видеть.

Когда город наконец показался вдали, Бэй на мгновение остановился, давая отдых ноге и пытаясь разглядеть то, что стало его целью на последние недели. То, ради чего он терпел боль, голод и одиночество дороги.

Город Железных Клыков не поражал воображения. Никаких парящих в облаках пагод, сияющих золотом крыш или стен, уходящих в небо. Это было грубое, утилитарное образование, выросшее на перекрёстке торговых путей. Его опоясывала невысокая, около двух метров, стена из утрамбованной земли и глины. Сверху она была укреплена деревянным частоколом, кое-где прогнившим и покосившимся. «Перелезть - раз плюнуть, - подумал Бэй, с профессиональной оценкой глядя на укрепление. - Значит, не для серьёзной обороны. Так, от одиночных бродяг да для сбора пошлины».

Стена образовывала почти правильный квадрат, угловатый и неуклюжий. За ней угадывалась ярусная структура. В самом центре, на естественном холме, стояло каменное здание с многоярусной крышей - пагода, как позже узнал Бэй, местной администрации или городской управы. Его окружала ещё одна стена, повыше и поосновательнее. Ниже кольцом лепились дома побогаче - из тёмного дерева, с резными ставнями, некоторые даже с каменным низом. А уже вплотную к внешней глиняной стене, как накипь на котле, ютились лачуги. Те самые, знакомые до боли глинобитные хижины с соломенными крышами, кривые заборы, чахлые огороды. Каменный Ручей, только в десять раз больше и в сто раз грязнее. От всего этого предместья, этого «внешнего кольца», тянуло знакомым миазмом - дымом сырых дров, испорченной едой, человеческими отходами и безнадёгой, которая была гуще и липче любой вони.

Ворота в глиняной стене были распахнуты настежь. Ни рва, ни подъёмного моста, ни даже серьёзной заставы. У проёма несли свою службу двое стражников в потёртых кожаных доспехах, поверх которых были накинуты поношенные плащи. Они больше походили на смотрителей, чем на воинов. Один, молодой и тощий, лениво ковырял в зубах щепкой. Другой, постарше, с лицом, покрытым шрамом и усталостью, прислонился к стене, наблюдая за потоком людей полузакрытыми глазами. Их копья стояли рядом, прислонённые к глине, больше, как символ власти, чем настоящее оружие.

Бэй, стиснув зубы от боли, направился к воротам, стараясь выпрямиться. Хромота выдавала его с головой. Взгляд старшего стражника скользнул по нему, задержался на окровавленных бинтах, на засаленном, порванном в нескольких местах одеянии, на тяжёлом, неуклюжем мешке за спиной. Ноздри стражника дрогнули. Он оттолкнулся от стены и перегородил путь, выставив вперёд ладонь.

- Стой, парень. Не так быстро.

Бэй остановился, молча смотря на него. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый комок. Не страх, а скорее привычное ожидание неприятностей.

- Ты куда? - спросил стражник, и в его голосе звучала не стражная строгость, а брезгливая усталость.

- В город, - хрипло ответил Бэй. Горло пересохло от дороги и напряжения.

- В город? - Стражник фыркнул, и его товарищ отвлёкся от щепки, с интересом глядя на происходящее. - Смотрю я на тебя и думаю - а зачем? От тебя, дружок, воняет на три дня пути. Как от дохлого козла, которого лисицы уже обглодали. Таких, как ты, внутрь не пускаем. Испортишь воздух почтенным купцам и мастерам. У них носы нежные.

Вокруг тянулись зеваки - пара торговцев с пустыми тележками, несколько женщин с корзинами. Они перешёптывались, показывая на Бэя пальцами. Он чувствовал их взгляды на своей спине, будто муравьи ползали.

- Мне нужно к лекарю, - сказал Бэй, стараясь, чтобы голос не дрожал от боли и злости. - И продать шкуры.

- Лекарю? - Стражник усмехнулся, оглядывая его с ног до головы. - Так тебе и подавно сначала отмыться надо. А то любой знахарь с духу потеряется, прежде чем раны разглядит. Слушай сюда. Видишь стену? Иди вдоль неё, на восток. Там, метрах в трёхстах, будет стойбище для путников с вьючным скотом. Там и водопой есть, и место для мойки. Помойся, смой с себя эту… блевотный аромат. Потом - пожалуйста. Заходи. А сейчас - нет.

Бэй молча смотрел на него. В голове крутилась одна мысль: «Вот сука…» Он был так близко. За этими воротами была хоть какая-то цивилизация, возможность продать добычу, найти помощь. И его останавливали из-за вони. Как будто он по своей воле неделю не мылся и с волками дрался.

- А ворота на ночь закрывают? - спросил он, больше, чтобы выиграть время и пересилить боль в ноге.

- Эти? - Стражник кивнул на глиняную арку. - Нет. Их никогда не закрывают. Зачем? От кого защищаться? От бродячих псов? Закрываются внутренние, городские ворота. Вот там, - он махнул рукой в сторону второго яруса стен, видневшихся вдали, - там порядок. А это… - Он презрительно оглядел предместье. - Это подол города. Сюда всякое стекается. Но хоть пахнуть прилично должно.

Стало ясно - спорить бесполезно. Да и сил на спор не было. Бэй кивнул, коротко и резко, развернулся и, ковыляя, потёк вдоль стены в указанном направлении. За спиной слышался сдержанный смех зевак и бормотание стражника: «…ишь, оборванец очкастый…»

Мысль о том, что местные бродяги, которых он уже видел в предместье - сонные, грязные фигуры, греющиеся на солнце у стен, - пахнут ничуть не лучше, вызывала лишь горькую усмешку. Видимо, дело было не в самом запахе, а в том, кто его источает. Чужака, дикаря с дороги, готовы были за версту признать нечистым.

Водопой оказался там, где и сказали. Небольшая запруда на ручье, несколько деревянных желобов для скота и каменная чаша для людей. Рядом валялись потрёпанные деревянные ковши на верёвках. Место было пустынным - время дня не самое популярное для водопоя. Бэй с облегчением сбросил мешок на землю, чуть не вскрикнув от боли, когда напряглась раненная рука. Он развязал потрёпанные, слипшиеся от крови и грязи обмотки на ногах, с трудом стянул с себя рваную куртку и штаны. Одежда местами прилипла к ранам, и, отдирая её, он снова почувствовал прилив тошноты и звон в ушах.

Вода в чаше была холодной, почти ледяной. Он зачерпнул ковшом и вылил на голову. Потом ещё, и ещё. Грязь, кровь, пот - всё это медленно, слой за слоем, смывалось, обнажая бледную кожу в жёлто-синих пятнах старых синяков и свежие, воспалённые раны. Укус на голени выглядел особенно страшно - рваные края, глубокие колотые раны от клыков, синеватый отёк вокруг. Он промыл их снова, стиснув зубы от боли. Вода в чаше быстро стала мутно-розовой. Из мешка он достал единственную запасную пару штанов - такие же поношенные, но чистые. Перевязал раны свежими, относительно чистыми тряпками, стараясь не смотреть на их жалкое состояние.

Умывшись и переодевшись, он почувствовал себя не столько чистым, сколько оголённым. Запах, может, и стал меньше, но ощущение инородности, дикости не прошло. Оно сидело глубоко внутри, в глазах, в походке, в самой осанке. Но делать было нечего. Он снова взвалил мешок - теперь уже на другое, менее повреждённое плечо, - и направился обратно к воротам.

Стражник, тот же самый, увидев его, лишь скривил губы, но пропустил, махнув рукой: «Ладно, ладно, проходи. Только не шатайся, где не надо».

Бэй шагнул внутрь. Его обдало волной звуков и запахов. Крики разносчиков, скрип телег, блеяние скота где-то вдали, смех, спор. И запахи - теперь уже не просто вонь, а густой коктейль: жареного масла и мяса из харчевен, пряностей, кожи, пота, навоза, прелой соломы, чего-то сладковато-гнилостного. Здесь, в предместье, жизнь кипела, бурлила и тут же застаивалась в грязных лужах под ногами.

Он вспомнил совет и спросил у того же стражника, который теперь уже смотрел на него без особого интереса, о лекаре.

- Знахарей тут несколько, - лениво ответил тот.

- Видишь внутренние ворота? - Он снова махнул рукой вглубь города. - К нормальному лекарю туда, но вход платный для гостей.

- Но тебе, с твоими делами, к старому Чжану. Он дешёвый и для твоего брата работает. Только он не тут.

- Старик Чжан живёт, с другой стороны, у западной стены предместья. Вон туда, мимо кожевенных мастерских, потом направо, где огороды начинаются. Спросишь - покажут.

Путь оказался неблизким. Предместье было лабиринтом кривых, немощёных улочек, застроенных хаотично. Дома лепились друг к другу, почти смыкаясь. Где-то текли открытые арыки с мутной водой, служившие, судя по запаху, и водостоком, и отхожим местом. «Канализация, блин, - с горечью подумал Бэй, вспоминая даже не Москву, а относительно чистый Каменный Ручей. - Цивилизация, ага».

Хату знахаря он нашёл уже когда на город опускалось серость заходящего дня. Она действительно стояла особняком, за низким плетнёвым забором, посреди большого огорода, засаженного не овощами, а какими-то высокой, странно пахнущей травой. Одноэтажная, покосившаяся, с плотной соломенной крышей. Из трубы вился тонкий, едкий дымок.

Бэй толкнул скрипучую калитку и вошёл во двор. Пахло дымом, сушёными травами, чем-то горьким и терпким. Он постучал в притворённую дверь.

- Войди, - донёсся изнутри хриплый, старческий голос.

Внутри было темно, густо от дыма и того же травяного запаха. В центре горел очаг, над которым на треноге висел чугунный котёл. У огня, на корточках, сидел старичок. Он был сухоньким, сгорбленным, с лицом, напоминающим высохшую грушу, и редкой седой бородёнкой. Одет он был в грязную, запачканную чем-то тёмным одежду. Он помешивал что-то в котле длинной палкой, не глядя на вошедшего.

- Добрый вечер, - сказал Бэй, останавливаясь на пороге. - Вы знахарь?

- А кто же ещё в этой развалюхе сидит, император? - проворчал старик, наконец подняв на него глаза. Глаза были мутными, но внимательными, как у старой птицы. - Проходи. Что у тебя? Смертью припахивает, но не до конца ещё.

- Звери покусали, - коротко сказал Бэй, входя и опуская мешок у двери.

- Показывай.

Бэй сел на предложенную стариком табуретку, с трудом задрал штанину, показывая перевязанную ногу, затем освободил руку. Старик Чжан (Бэй решил, что это он) приблизился, его тонкие, костлявые пальцы с неожиданной силой и ловкостью стали разматывать тряпки. Он втянул носом воздух, покряхтел.

- Ой-ой-ой… Ну хоть промыл, это хорошо. А прижигал? Зачем прижигал, дурак? Крови не так много было, можно было и без этого. Теперь заживать дольше будет, короста нарастёт.

Не обращая внимания на ворчание, он принялся ковыряться в ранах, сдирая запекшуюся кровь и остатки его самодельного «лечения». Боль была острой, ясной, Бэй стискивал зубы, чтобы не закричать, и лишь судорожно вздрагивал. Старик, казалось, совершенно не замечал его мучений. Осмотрев раны, он потыкал пальцами в уцелевшие места на руке и ноге, что-то пробормотал себе под нос.

- Ладно. Жив, и на том спасибо.

Он подошёл к полкам, уставленным банками, склянками и связками трав, что-то выбрал, смешал в деревянной ступке, добавил какую-то жирную основу. Получившейся густой, тёмно-зелёной и невероятно вонючей мазью он густо обмазал все раны Бэя. Ощущение было странным - сначала жгучий холод, потом глухое, давящее тепло.

- Сиди, не дёргайся, - приказал старик и вернулся к котлу. Он достал оттуда ковшом какую-то мутную жидкость, перелил в глиняную чашку, бросил туда ещё щепотку сушёных листьев и протянул Бэю. - Пей. Всё до дна.

- Что это? - спросил Бэй, с подозрением глядя на дымящуюся, зеленоватую жижу.

- Лекарство! - рявкнул старик. - От воспаления, от лихорадки, от дури в башке! Пей и не кривись, а то вылью тебе за шиворот!

Запах был отвратительным - сладковато-горьким, с нотками гнили и земли. По сравнению с отварами Лин Джань-Фэня, которые были просто горькими, это было нечто запредельное. Бэй зажмурился и залпом выпил. Горячая, густая жидкость обожгла горло, ударила в желудок. Его затрясло, мир поплыл перед глазами. Он сгрёб в кулак всю свою волю, чтобы не извергнуть обратно содержимое пустого желудка. Внутри всё переворачивалось.

Старик наблюдал за ним с каким-то мрачным удовлетворением. Потом взял чистые, хоть и грубые, тряпицы и ловко, почти профессионально перебинтовал ему ногу и руку.

Также намазал мазью полоску на бедре оставшуюся от цзяня близнецов.

- Ладно, - сказал он, отходя и вытирая руки о свою одежду. - Двадцать вэней. Плати.

Бэй, всё ещё борясь с тошнотой, кивнул. Мысль о деньгах прояснила сознание.

- Ингредиенты не нужны? - спросил он, голос всё ещё хриплый от выпитой дряни. - У меня есть. Печень, сердце, селезёнка… волчьи.

Старик прищурился.

- Показывай.

Бэй развязал мешок, достал тщательно завёрнутые в промасленную тряпицу внутренности. Они уже не были свежими, но и не протухли - горькие травы сделали своё дело. Старик Чжан развернул свёртки, потрогал органы, понюхал, поковырял ногтем.

- Свежесть… так себе. И зверь был слабый, ци еле теплится. - Он сделал паузу, глядя на Бэя поверх органов. - Сердце… шесть вэней. Печень - восемь. Остальное - мусор, не надо.

В голове Бэя зачесалось. Тот самый момент, которого он подсознательно ждал. Мир, где каждый норовит обдурить. Дед Аркадий бы сказал: «Ваня, тут все жулики. Если сразу с ценой согласился - значит, лох». И Лин Джань-Фэн ворчал что-то похожее про торговцев.

- Сердце - двадцать вэней, - твёрдо сказал Бэй, глядя старику прямо в мутные глаза. - Печень - тридцать. А то ты дурака со мной не делай, дед. Я вчера за них кровью платил, а не на базаре их подбирал.

Лицо знахаря исказила гримаса, будто лимона лизнул, он почесал подбородок.

- Ты что, больной? - просипел он. - С горячкой, что ли, мозги пропекло? Десять и пятнадцать - это мой последний ценник. И то дорого за такую дрянь.

Бэй почувствовал, как внутри него поднимается знакомое, тяжёлое упрямство. Он устал, ему было больно, он был в чужом, враждебном месте. И именно сейчас он не мог позволить себе сдаться.

- Горячка? Возможно, - сказал он, и в голосе его появились стальные нотки, унаследованные от двух дедов. - Голова и правда тяжёлая. Тогда с тебя - пять бань за две печени и два сердца. И лечение бесплатно.

Они смотрели друг на друга в полумраке хижины, озарённой только пламенем очага. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев и тяжёлое дыхание Бэя. Старик первым опустил взгляд. Он буркнул что-то неразборчивое, плюнул в угол.

- Ладно, чёрт с тобой, упрямая образина. Селезёнку давай. И всё остальное, что есть.

Бэй молча вывалил на стол все оставшиеся внутренности. Он понимал, что продешевил, что его надули, что мог бы выторговать больше, будь у него силы и опыт. Но сейчас это была победа. Маленькая, уродливая, но победа. Он не сломался, не согласился на первую цену. Он заставил считаться с собой. Пусть и такого, грязного старикашку в лачуге на отшибе.

Старик удалился в угол халупы, ворчал и шерстил там, потом вынес 4 баня и 10 вэней.

- На – кинул на колени деньги – Чтоб больше тебя тут не видел.

Наступила ночь. Внутренние ворота были закрыты, спать в вонючем предместье среди бродяг и воришек не хотелось категорически. Бэй, ковыляя, отошёл подальше от стен, нашёл более-менее сухое место под крупным одиноким деревом на опушке леса, что подступал к самому предместью. Он развёл маленький, почти бездымный костёр, достал шкуры, развесил их на ветках проветриться, сел и попытался медитировать. Ци текла вяло, уставшая, едва шевелясь в повреждённом теле. Но она была. Она затягивала раны, успокаивала воспаление, понемногу вытесняла ледяной ужас прошлой ночи. Это был не мощный поток, а скорее тихое, упрямое присутствие, как его собственная воля к жизни.

Когда костёр прогорел, он тщательно затушил его, засыпал землёй, устроил себе подобие лежанки из веток и листьев и, прижав к груди нож, провалился в тяжёлый, сон без сновидений.

Утром он проснулся от холода и боли. Размялся, скрипя каждым суставом, проверил раны - мазь и лекарство, кажется, помогали, воспаление спало. Он пересчитал своё состояние. Достал все круглые медяки - горсть медных вэней - результат продажи шкур и органов и прочего. Более крупные бань-монеты, прямоугольные и тяжёлые, он бережно спрятал поглубже. Они были его страховкой.

Немного размявшись, он снова двинулся в предместье. Надо было найти скорняка или скупщика для волчьих шкур. И, главное, узнать про школу.

Предместье утром было не лучше, чем вечером. Только шумнее и вонючее. Открытые арыки с мутной водой вдоль стен действительно служили всем - в них мыли посуду, полоскали тряпки, а чуть поодаль справляли нужду. Воздух был густым и тяжёлым. «И это город, - думал Бэй с горькой иронией. - Цивилизация. Даже в Каменном Ручье такого пойла не было».

Внутренние ворота, ведущие в собственно город, были теперь открыты. Но у них также стояла стража - уже более представительная, в лучших доспехах, с более внимательными глазами. Когда Бэй попытался пройти, один из стражников, мужчина с холодным, непроницаемым лицом, опустил перед ним алебарду.

- Стой. Вход - десять вэней.

Бэй, уже наученный горьким опытом, молча отсчитал монеты и протянул. Стражник взял их, взвесил на ладони, кивнул.

- Запомни правила. Ношение оружия длиннее предплечья в черте города запрещено. Драки - запрещены. Спать на улице - запрещено. Нарушишь - штраф, каторга или смерть в зависимости от настроения судьи. Всё ясно?

- Ясно, - коротко ответил Бэй.

Его пропустили.

Внутри было… чище. Мощёные, хоть и неровные, улицы, дома покрепче, побогаче, лавки с настоящими прилавками, а не просто разложенным на земле товаром. Но и здесь было тесно, шумно, пахло по-другому - не навозом, а пряностями, кожей, металлом, жареным. К нему тут же подскочил мальчишка лет десяти, грязный, но проворный.

- Господин! Господин! Показать город? Все лучшие лавки, все таверны, все… развлечения! Всего пять вэней!

Бэй посмотрел на него пустым взглядом.

- Денег нет.

Мальчишка мгновение смотрел на него, оценивая, не врёт ли, потом сморщился и, что-то буркнув, убежал к следующему потенциальному клиенту. «А ведь можно было спросить у него про школы», - мелькнуло в голове Бэя, но было уже поздно.

Он побродил по улицам, чувствуя себя слепым щенком. Всё было чужим, непонятным. Вывески с иероглифами, которые он с грехом пополам начинал узнавать после занятий с дедом, были слишком сложными. Люди сновали мимо, не замечая его, или замечали - и тогда в их глазах читалось то же самое пренебрежение, что и в деревне. Только здесь оно было не активным, а пассивным - он был мусором, не стоящим внимания.

Наконец, на одной из площадей он увидел то, что искал. Большую деревянную доску, к которой были прибиты листы бумаги и пергамента с текстами. Стенд с объявлениями. К нему подходили, читали, что-то обсуждали. Бэй подошёл вплотную, вглядываясь в иероглифы. Читал он медленно, по слогам, вспоминая наставления Лин Джань-Фэня. «Набор… учеников… школа… «Жёлтый… Феникс»…»

Сердце у него заколотилось. Он нашел. Тот самый путь, ради которого всё это затевалось. Он прочёл дальше. Набор основной уже закончен. Но через два дня будет проводиться «отборочное состязание» для пополнения рядов… обслуги. Прислуги, работников, «внешних слуг». Требования - наличие любой стадии Концентрации Ци, возраст до двадцати лет, готовность к тяжёлому труду.

Не то, о чём он мечтал. Не путь ученика-культиватора. Путь слуги. Но это была щель. Лазейка. Попасть внутрь, за стены школы, быть ближе к знаниям, к ресурсам, к возможностям. Это было в тысячу раз лучше, чем болтаться здесь, в этом городе-помойке, пытаясь выжить в одиночку.

Он уже почти обрадовался, но тут же мысль наткнулась на суровую реальность. А что он умел? Он умел рубить дрова. Таскать камни. Драться. Медитировать сквозь боль. Он был дворовым бойцом из девяностых, заброшенным в мир, где ценились совсем другие навыки. Даже охотником он был никудышным - последняя охота едва не стоила ему жизни. Он никогда не учился ремеслу - ни кузнечному, ни плотницкому, ни любому другому. В прошлой жизни он не поступил в институт. Здесь у него не было даже этого выбора.

Он стоял у стенда, и чувство полной, абсолютной неприкаянности накрыло его с головой. Он пробился сквозь боль, через волков, через насмешки, через дорогу. Он добрался до города. И что? Он снова оказался на дне. В новом, большем водоёме, но на том же самом дне. Дерьмо не тонет - всплывёт наверх в любом болоте. А он чувствовал себя именно так - комом бесполезной, вонючей грязи, которую течение прибило к чужому берегу.

Скорняка он нашёл уже ближе к вечеру, в рабочем квартале, где стояли мастерские, кузницы, кожевни. Мастерская была тёмной, пропахшей дубильными веществами и кровью. Сам скорняк - мужчина с огромными руками, покрытыми шрамами и пятнами, - лишь мельком взглянул на развёрнутые волчьи шкуры.

- Двадцать вэней за обе, - буркнул он, не отрываясь от работы с огромным куском бычьей кожи.

Бэй попытался торговаться. Говорил о качестве, о размере, о том, как добывал. Скорняк слушал его вполуха, потом махнул рукой.

- Слушай, парень. Волк - не товар. Мех грубый, некрасивый. Богатые его не возьмут - не модно. Бандиты? Им дешевле овчину крашеную купить. У меня цеха забиты коровьими, козьими, конскими шкурами. Работы - невпроворот. Беру твои только чтобы с жалости, и то перерабатывать буду на прокладки для упряжи или подошвы для тапочек беднякам. Двадцать вэней. Не нравится - иди к другим.

И Бэй понял, что другие скажут то же самое. Он был в месте, где предложение его «уникального» товара в разы превышало спрос. Он сдался. За две шкуры, за которые чуть не отдал жизнь, он получил двадцать медных кружочков. Гроши.

Он вышел из мастерской, сунув монеты в карман. Сумерки снова сгущались. Он был один в огромном, чужом, равнодушном городе. У него было немного денег, ноющие раны, сломанная дубина и нож. И через два дня - шанс. Жалкий, унизительный, но шанс пробиться куда-то дальше, вглубь этой странной, жестокой системы.

«Ну что ж, - подумал он, глядя на первые зажигающиеся в окнах богатых домов огни. - Где наша не пропадала. Всё только начинается, Бэй. Всё только начинается.»

И, повернувшись спиной к сияющим окнам «настоящего» города, он заковылял обратно, в вонючее, тёмное, но хотя бы понятное замкадье, чтобы найти место для ночлега и готовиться к дню, который мог всё изменить. Или окончательно похоронить его надежды.

Глава 20. Здравствуй школа – я скучаю.

Утро встретило его неласково. Холодный ветерок пробирался сквозь дырявую стену сарая, где он устроился на ночь. Бэй потянулся, и каждая мышца отозвалась дружным хором боли – старая, привычная музыка. Раны на ноге и руке ныли глухо, но уже без того огненного, воспалённого оттенка. Знахарь, хоть и скряга, но своё дело знал. Мазь воняла адски, но работала.

Он вышел на улицу. Предместье просыпалось, наполняясь гулом, криками, запахом жареного теста и нечистот. «Город, блин, – мысленно фыркнул Бэй, глядя на суетящихся людей. – Шумнее деревни, а суть та же: один жрёт, другой пашет, третий воняет». Он ощупал спрятанный за пазухой узелок с деньгами. Горсть вэней, пара прямоугольных бань. Капитал. На который надо было протянуть неизвестно сколько.

День был в его распоряжении. До завтрашнего отбора в обслугу школы. Мысль о том, чтобы стать уборщиком, вызывала не ярость, а горькую усмешку. «Сначала дворник в прошлой жизни, потом дровосек в этой, теперь, видимо, ассенизатор. Карьерный рост, блин, вертикальный. Прямо вниз». Но это был шанс. Лазейка. Попасть внутрь. Узнать. Выжить.

Он решил провести разведку. Осмотреть этот «Жёлтый Феникс», о котором столько слышал. Пройтись по городу, который должен был стать его новым домом, или тюрьмой.

Город, как он уже понял, был чётко поделен. Три круга, три мира. Внешнее предместье – помойка, где царили грязь, нищета и отчаянная, злая борьба за выживание. Средний пояс – ремесленные кварталы, лавки, таверны для тех, у кого был хоть какой-то заработок. И внутренний город, за каменной стеной, где жили те, кому правила писаны, и кто эти правила писал.

Школа «Жёлтый Феникс», как выяснилось, располагалась на стыке этих миров. Её главные ворота выходили в средний пояс, но тренировочные площадки и хозяйственные постройки для внешних учеников упирались прямо в трущобы внешнего кольца. Символично, подумал Бэй. Лестница. Хочешь наверх – начни с самого низа. С того самого дерьма, в котором он сейчас и барахтался.

Подойдя к высоким, плотно сколоченным воротам школы со стороны среднего города, он увидел, что они закрыты. У входа, однако, копошились несколько молодых людей в одинаковых, простых, но чистых одеждах. Они что-то подметали, перетаскивали ящики. Послушники. Внешние ученики? Или уже обслуга? Бэй пригляделся. Движения у них были отработанные, быстрые, но в глазах читалась усталость и привычная покорность. Ни тени того высокомерного блеска, который он ожидал увидеть у «культиваторов».

Он попытался завести разговор с прохожими. – Эй, почтенный, – обратился он к седому торговцу, раскладывавшему на циновке вяленую рыбу. – Подскажи, как тут в школу попасть? Торговец покосился на него, на его потрёпанную одежду, оценивающе. – Сам спроси у них, – буркнул он, кивая в сторону ворот. – У нас тут не болтают о делах Феникса. Своих забот хватает. Другие отвечали похоже. Кто-то отмалчивался, кто-то отворачивался. Лишь пара стариков, греющихся на солнышке у стены, снизошли до объяснений. – Это, парень, не сама школа, – сказал один, беззубо чмокая. – Это внешний лагерь. Где новичков гоняют и хозяйством занимаются. Кто выдержит – тех, гляди, дальше пустят. А кто нет – те или здесь остаются полы мыть, или обратно в предместье. – А главный вход? – Главный – вон там, – старик махнул рукой вдоль стены. – Но тебе туда сейчас незачем. Набор, слышно, уже прошёл.

Бэй поблагодарил и отошёл. Значит, так. Он опоздал на парадный вход. Теперь оставался чёрный ход – набор обслуги. «Ну что ж, – подумал он без особой горечи. – Всю жизнь в чёрные ходы лазил. Привычно».

Он потратил остаток дня на изучение города. Средний пояс оказался миром резких контрастов. Рядом с аккуратной лавкой алхимика, от которой сладко пахло травами и благовониями, могла ютиться кузница, извергающая чёрный дым и лязг железа. Богатые, упитанные купцы в шёлковых халатах разговаривали с тощими, перепачканными сажей подмастерьями. Воздух был густым коктейлем из запахов: жареного мяса, кожи, пота, металла, пряностей и вездесущей городской вони.

Он зашёл в харчевню, прикидываясь простаком, и за чашкой дешёвого чая слушал разговоры. Узнал цены. Постоялый двор в приличном месте – бань в день. В трущобах – вдвое дешевле, но и условия соответствующие: общая комната, вонь, блохи и сомнительные соседи. Питание – лепёшка и похлёбка – обходилось ещё в несколько вэней. Его капитала хватило бы на пару недель, если поднатужиться, то месяц.

«Нет уж, – решил Бэй, доедая жёсткую лепёшку. – Или школа, или назад в лес к волкам. Там хоть честнее».

Вечером он вернулся в предместье, в то же место. Развёл маленький, почти бездымный костёрчик, съел купленные с утра припасы. Молоко оказалось кисловатым, но питьевым. Потом сел в неудобную позу и попытался медитировать.

Ци в городе чувствовалась иначе. Не такая разрежённая и робкая, как в деревне. Здесь она была плотнее, гуще, словно ленивый туман, пропитанный запахами тысяч жизней. Её было легче уловить, но и труднее очистить. Она несла в себе отзвуки боли, усталости, алчности, мелких радостей. Бэй пропустил её через себя, чувствуя, как уставшие мышцы понемногу расслабляются, а раны затягиваются тонкой, невидимой плёнкой. Он не пытался накопить силу или прорваться на новый уровень. Он просто чинил себя. Как чинил бы сломанный инструмент. Без эмоций. Без надежды. По необходимости.

Утро следующего дня было серым и промозглым. Моросил мелкий, назойливый дождь. Бэй надел свою лучшую – то есть наименее рваную – рубаху, подтянул потрёпанные штаны, проверил, надёжно ли спрятаны монеты. Нож он оставил в мешке – в городе ношение оружия было запрещено. Привлекать внимание не хотелось, а бросать имущество негде.

Он снова прошёл через внутренние ворота, снова заплатив десять вэней стражнику с каменным лицом. «Интересно, – мелькнула в голове едкая мысль, – ученики школы тоже платят за каждый вход? Или для них есть какой-то пропуск? Или они вообще не выходят в эту помойку?»

Дорога к школе вела через ремесленный квартал. Здесь кипела своя, суровая жизнь. Бэй видел огромную кузницу, откуда доносился грохот молотов и стоял невыносимый жар. Рядом – оружейные и доспешные мастерские, кожевни, от которых тянуло едким запахом дубильных веществ. Каждое заведение было отдельным маленьким крепостным мирком, обнесённым каменным забором или частоколом. «Гильдия охотников», «Цех алхимиков», «Союз плотников» – вывески пестрели иероглифами, которые он с трудом, но начинал узнавать.

И вот, наконец, он увидел её. Школа «Жёлтый Феникс».

Со стороны она не напоминала ничего величественного. Скорее, большое, укреплённое поселение. Высокая каменная стена, такая же серьёзная, как городская, окружала обширную территорию. Главные ворота были массивными, из тёмного дерева, окованного железом. Перед ними уже толпился народ.

Бэй присоединился к толпе. Он окинул взглядом собравшихся. Человек сорок, не больше. Почти все – парни его возраста или чуть старше. Одежда – у кого почище, у кого совсем нищенская. Выражения лиц – натянутые, сосредоточенные, в некоторых читался открытый страх. Половина была с узелками и мешками за спиной – видимо, всё имущество. Другие пришли налегке. Все они были голодранцами, отбросами города и окрестных деревень, пришедшими продать свои силы за миску похлёбки и крышу над головой. Бэй почувствовал странное родство с этой толпой. Он был своим среди этих чужих.

«Ну, привет, братва, – прошептал он про себя. – Добро пожаловать на дно. Тут, правда, тесновато».

Ожидание затянулось. Дождь усилился, превратившись в холодную изморось, пробивающуюся сквозь одежду. Люди ежились, переминались с ноги на ногу. Никто не разговаривал. Тишину нарушали лишь звуки города за спиной да редкий кашель.

И вот, примерно через полчаса, тяжёлые створки ворот с глухим скрипом отворились. На площадь вышли не седобородые мудрецы, а четверо молодых людей. Им было лет по двадцать, не больше. Одетые в одинаковые серые тренировочные костюмы, они держались с подчёркнутой, почти вызывающей уверенностью. Их лица были холодны, взгляды – оценивающие и безразличные. Ни тени приветствия или ободрения. «Внутренние ученики, – сразу понял Бэй. – Или те, кто к ним близок. Надсмотрщики».

Один из них, самый высокий, с резкими чертами лица, вышел вперёд. – Внимание! – его голос, резкий и громкий, прорезал моросящую тишину.

– Все, кто пришёл на отбор в обслуживающий персонал школы «Жёлтый Феникс», следуйте за нами. Не отставать, не толкаться, не задавать вопросов. Нарушители порядка будут немедленно удалены.

Без лишних слов четверка разделила толпу на две нестройные колонны и повела внутрь. Бэй оказался в середине левой шеренги. Он шагал, стараясь не хромать слишком заметно, и жадно впитывал впечатления.

Внутри царила идеальная, почти пугающая чистота и порядок. Широкая главная дорога, выложенная аккуратными глиняными плитами, вела к комплексу зданий в глубине территории. По сторонам виднелись тренировочные площадки, также покрытые плитами, какие-то низкие бараки, склады, колодцы. Всё было функционально, лишено каких-либо украшений. В воздухе пахло мокрой землёй, деревом и… напряжением.

«Собственно, вот такие его и поддерживают, – подумал Бэй, глядя на пару подростков, которые, согнувшись, мыли плиты жёсткими щётками. – Тренировки с вёдрами и метлами походу ежедневные».

Колонну привели на просторный плац перед самым большим зданием – похожим на укреплённую усадьбу с внутренними дворами. Высокая пагода в пять этажей возвышалась в центре, её крыша терялась в низкой серой дымке. Это было уже серьёзно. Не деревенская мазанка. Здесь чувствовалась система, дисциплина, сила.

Молодые люди построили пришедших в две шеренги по разные стороны плаца. Вышел тот же высокий парень, который говорил у ворот. – Слушайте правила, – начал он, обходя строй. Голос его был ровным, без эмоций, как заученный текст.

– Школа предоставляет кров, питание и возможность быть полезным. Взамен требуется беспрекословное подчинение, труд и дисциплина. Работа будет тяжёлой. Уборка территории, носка воды, заготовка дров, помощь на кухне, уход за скотом. Работаем посменно, включая ночные дежурства. Чтобы всё успеть, нужно быть сильным и выносливым. Школа не может кормить лишние рты. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. – Из сорока человек, стоящих здесь, после отбора останется четырнадцать. Четырнадцать. Остальные могут идти туда, откуда пришли.

Толпа зашумела. Прошёл гул удивления, разочарования, страха. Четырнадцать из сорока. Жестокий отсев. Бэй почувствовал, как в животе холоднеет. Шансы таяли на глазах. Но вместе с холодом пришло и знакомое, упрямое ожесточение. «Ну, попробуем, сволочи. Посмотрим, кто кого».

Отбор начался незамысловато, но сурово.

Первый этап – сила и выносливость. Каждому приказали взять тяжеленный мешок с песком, взвалить на плечи и присесть с ним тридцать раз. Потом, не выпуская мешок, – бег вокруг всего внешнего периметра хозяйственного двора. Дистанция была не из коротких. Те, кто сходил с дистанции, падал или не мог подняться после приседаний, тут же, без слов, отводились в сторону двумя другими надзирателями. Их лица были белыми от стыда и отчаяния.

Бэй сделал приседания легко. Тело, закалённое месяцами каторжного труда, ношения брёвен и воды, восприняло нагрузку как привычную разминку. С бегом было сложнее – рана на ноге напоминала о себе тупой болью при каждом шаге. Но боль была его старым товарищем. Он загнал её в дальний угол сознания, нашёл ритм и бежал, не в первых рядах, но и не в отстающих. В десятке. Когда он, тяжело дыша, поставил мешок на место, вокруг оставалось человек двадцать восемь. Остальные двенадцать уже стояли в стороне, отвернувшись.

Второй этап был на ловкость и координацию. Полоса препятствий, сооружённая тут же, на плацу. Нужно было пробежать по узкому, покачивающемуся бревну, перепрыгнуть через шесть столбов, вбитых на высоте около метра, проскользить змейкой между бамбуковых шестов, потом схватить два полных ведра воды и, не расплескав, бегом донести их обратно, по пути снова преодолевая те же препятствия, но уже с грузом в руках.

«Ничего сложного, – оценил Бэй, наблюдая за первыми участниками. – На скорость, реакцию и выносливость. И на голову. Кто паникует – тот льёт воду и вылетает».

Когда подошла его очередь, он сделал глубокий вдох. Вода в вёдрах была холодной и тяжёлой. Рукоятки врезались в ладони. Он ступил на бревно. Мир сузился до этой узкой полоски дерева, до качания под ногами, до веса в руках. Он не бежал, а двигался быстрыми, короткими, чёткими шажками, корпусом гася колебания. Столбы перепрыгивал одним движением, не задумываясь. Бамбуковая змейка потребовала полной концентрации – вёдра норовили зацепиться за шесты. Он вертелся, приседал, изгибался, чувствуя, как мышцы спины и пресса горят от непривычной нагрузки. Обратный путь был адом. Руки немели, вода выплёскивалась через края, обливая ноги. Но он не останавливался. Не смотрел по сторонам. Он видел только финишную черту.

Когда он поставил, наконец, почти полные вёдра на землю, его трясло от напряжения. Воды в них осталась на три четверти. Но он был не последним. И не худшим. Рядом парни плакали от злости, вытирая воду с лиц, – они расплескали всё.

«Вот интересно, – думал Бэй, отряхиваясь и пытаясь перевести дух. – Чтоб даже уборщиком быть, надо быть сильным и быстрым. А что же делают ученики?»

Он украдкой наблюдал за молодыми людьми, которые проводили отбор. Они стояли в стороне, обсуждая что-то между собой, изредка бросая на оставшихся холодные, оценивающие взгляды. В их движениях была лёгкая грация, уверенность людей, знающих себе цену. Бэй попытался уловить в них ци. Да, она была. Плотнее, ярче, чем у него. Но не настолько, чтобы вызывать благоговение. Скорее, раздражение. «Накачались на готовеньком, пафосные черти», – мысленно буркнул он.

Бэй стоял потный, грязный, с бешено колотящимся сердцем. Но внутри тихо пела злая, усталая радость. «Прошёл, сволочи. Прошёл». Он сосчитал количество людей в шеренге напротив и их было восемь, в нашей – тоже восемь. Хмм.. значит нас шестнадцать, а говорили, что будет четырнадцать, значит отбор еще не окончен и кого-то еще уберут.

Позже, в перерыве, ему удалось обменяться парой слов с одним из таких же «счастливчиков», прошедших отбор. Тот, тощий паренёк с умными глазами, знал немного больше. – Эти, что нас гоняли, – внутренние ученики, – шепотом сообщил он. – Их тут немного. Самые талантливые или самые родовитые. Внешних учеников, тех, кто пониже рангом, – около сорока. Два жилых барака. А в этом году, слышал, и сорока не набрали. Сильных не было, а брать мусор не захотели. Да и за год, говорят, из них отсеется половина. – А внешние что делают? – Работают. Но уже группами. То на охоту отправят, то в лес за древесиной, то в карьер за глиной, то с караваном для охраны. Туда, где не жалко потерять. А есть ещё личные ученики у мастеров и старейшин. Их вообще единицы. Самых лучших выбирают. А один, слышал, вообще «золотой ученик» зовётся. Бесхозный, на подхвате. Вот такие выкрутасы.

Бэй слушал, кивая. Система вырисовывалась чётко, как и везде: пирамида. Наверху – избранные. Посредине – те, кто работает и надеется. Внизу – те, кто просто работает. И он сейчас был в самом низу этой пирамиды. Обслуга. «Животные, уборка двора, вода и мойка сортиров», – как сказал бы его новый знакомый.

Мысль не вызывала отчаяния. Скорее, ясность. Он знал своё место. На самое дно. Отсюда, как говорил один его дед, уже не упадёшь. Только оттолкнёшься.

После всех испытаний шестнадцать человек снова построили в две шеренги на плацу. Все были измотаны, потны, у некоторых тряслись руки. Но в глазах горел тусклый огонёк надежды – они прошли. Они ещё в игре.

К ним снова вышел высокий внутренний ученик. Но теперь с ним был другой человек. Постарше. Лет сорока. Лицо жёсткое, изрезанное морщинами, как высохшая глина. Глаза маленькие, острые, блестящие, как у ящерицы. Он был одет в простой, но добротный тёмный халат. Кто это был не понятно. Походу это был надсмотрщик, управляющий. Наставник для обслуги.

Он медленно прошёл вдоль шеренг, внимательно, до мелочей, осматривая каждого. Его взгляд был тяжёлым, физически ощутимым. Он останавливался, заставлял повернуться, показать ладони, иногда щупал мышцы на плече или спине. – Покажите, на что способны, – громко произнёс он, и в голосе его не было вопроса. Это был приказ. Он продолжал двигаться, и его слова, обращённые ко всем, звучали как свод правил: – Жить будете в специальном бараке. Работать – усердно. С рассвета до заката, а иногда и после. Воровать – запрещено. За кражу – смерть. Драки – запрещены. Наказание – исключение, а перед ним – порка. Всё ясно?

Строй молчал. Кто-то смотрел в землю, кто-то исподлобья наблюдал за наставником, кто-то переводил взгляд на соседей. Бэй стоял прямо. Боль в ноге стала острой, почти невыносимой, но он не шелохнулся. Внутри него, в ответ на тяжёлый взгляд наставника, на эту атмосферу подавленности, само собой начало крутиться колесо ци. Медленно, преодолевая усталость. Он не собирался демонстрировать силу. Просто так было легче дышать. И ци здесь, внутри стен, была и правда иной. Не просто плотнее. Она была чище, острее. Её было легче направлять. В деревне она была слабым ручейком. Здесь – полноводной, но спокойной рекой.

Наставник шёл мимо. Его взгляд скользнул по Бэю, задержался на потёртой, но крепкой рубахе, на загорелой, исцарапанной коже, на глазах. Глаза Бэя были усталыми, но в них не было страха или подобострастия. Было лишь спокойное, выжидающее внимание. Как у зверя в клетке, который уже принял правила игры, но не сломался.

Наставник остановился. Тихо, так, что слышно было только падение дождевых капель с крыши. – Ты, – сказал он, указывая на Бэя пальцем с коротким, грязным ногтем. – Выйди из строя.

Внутри всё сжалось в ледяной комок. «Да что, сука, за день? – пронеслось в голове. – Значит, я не прохожу? Из-за хромоты? Или взгляд не понравился?»

Он, не меняя выражения лица, шагнул вперёд и встал в стороне. Наставник, не глядя на него, продолжил обход. Он прошёл мимо всех шестнадцати, потом резко повернулся и указал пальцем на ещё одного парня – тощего, того самого, что болтал про учеников. Тот, побледнев, вышел. – Ты не проходишь, – отрубил наставник и сделал отмахивающий жест рукой. – Уходи. Парень, не сказав ни слова, опустил голову и поплёлся к выходу. Его плечи были сгорблены, будто на них упала стена.

Затем наставник повернулся к Бэю. Его ящеричные глаза прищурились. – А ты – со мной, – сказал он и, не дожидаясь ответа, зашагал в сторону одного из административных зданий.

Остальных четырнадцать человек под крики и команды других надзирателей стали выстраивать и куда-то вести. Бэй, не понимая, что происходит, заковылял за странным наставником. Боль в ноге теперь кричала во весь голос. «Что меня ждёт? – думал он. – Отдельная порка за дерзкий взгляд? Или сразу вышвырнут за ворота?»

Они вошли в небольшое, аскетичное помещение – что-то вроде канцелярии. Стол, пара табуреток, полки со свитками. Наставник сел за стол, жестом указал Бэю стоять. – Ты чего тут забыл? – неожиданно спросил он. – Пришёл поступать, но опоздал на вступление, – честно ответил Бэй. – На вступление кого? В обслугу? – в голосе наставника прозвучало что-то похожее на презрительную усмешку. – Да. Наставник покачал головой. – У нас недобор. По основному набору. И твоя третья стадия Концентрации прошла по нашим спискам как запоздалая заявка. Ты мог просто дождаться окончания этой клоунады, подойти и сказать, что пришёл на вступление во внешние ученики. Тебя бы оценили и, скорее всего, приняли. Зачем тебе этот цирк с мешками и вёдрами?

Бэй остолбенел. В голове что-то заскрипели шестеренки. – То есть… я мог не проходить это испытание? – выдавил он, чувствуя, как глупая, дикая ярость начинает подниматься из самого желудка. – Да, – просто кивнул наставник. – Хотя… – он снова оценивающе окинул Бэя взглядом, – может, и не зря прошёл. Показал характер. Выносливость есть. Воля есть. Ци – чистая, крепкая. Узлы меридианов прощупываются – тренированное тело. Не деревенский увалень. Он помолчал. – У тебя был учитель? – Мой старик, – ответил Бэй, стараясь говорить ровно.

– Бывший в армии императора. Калека. Он только гонял меня, как мог. – Видно, – коротко сказал наставник.

– Ладно. Формальности потом. Ты принят. Во внешние ученики. Не в обслугу. Жить будешь в общем бараке внешних, питаться – по «ихнему» пайку. Работать – по «ихнему» графику. Учиться – если сможешь и, если будут желающие учить. Всё ясно?

Бэй молча кивнул. Мысли неслись вихрем, сталкиваясь и не находя выхода. Он прошёл через ад отбора, чтобы стать рабом. А оказалось, мог просто поднять руку и стать… почти что человеком. Почти что учеником. Пусть и внешним. Пусть и самым последним.

– Вопросы есть? – спросил наставник, уже явно желая закончить разговор. – Нет, – хрипло сказал Бэй. – Тогда иди. Тебя сейчас разместят. И запомни: сегодняшний день – твоя удача. Не всем так везёт.

Наставник крикнул что-то за дверь, и внутрь зашёл один из молодых надзирателей. Ему отдалили короткое распоряжение, и он, кивнув Бэю, показал следовать за собой.

Бэй вышел на промокший от дождя плац. Воздух был свеж и холоден. Он глотнул его полной грудью. Глядя на удаляющуюся спину проводника, на серые стены школы, на пагоду, теряющуюся в облаках, он позволил себе на мгновение расслабиться.

И в этой расслабленности родился один-единственный, немой, почти идиотский вопрос, который застрял где-то между рёбер и горла, смешной и горький одновременно:

«А что… так можно было?»

Глоссарий

Система денег:

Вэнь (文) Медь - Круг - 1 Вэнь - Паровая булочка, чашка простого чая.

Бань (半) Медь - Прямоугольник - 10 Вэнь - Плотный ужин в таверне, кувшин хорошего вина.

Фэнь (分) Серебро - Круг - 100 Вэнь - Ночлег в городской гостинице, простая одежда.

Цянь (钱) Серебро - Прямоугольник - 1000 Вэнь - Хороший стальной меч, породистая лошадь.

Чжу (铢) Золото - Круг - 10000 Вэнь - Месяц жизни в роскоши, редкое лекарство.

Лян (两) Золото - Прямоугольник - 100000 Вэнь - Поместье, редкий артефакт, взятка чиновнику.

Система рангов:

Закалка Тела (1-3 стадии) – основа для укрепления тела и укрепления его ЦИ;

Концентрация Ци (1-3 стадии) – Циркуляция Ци по меридианам, очищение и уплотнение потока ци;

Возведение Основания (1-3 стадии); - Создание запаса ЦИ не только в дантяне, но и в теле, столб;

Создание Ядра (1-3 стадии) – разрушение основания и концентрация всего ци в физическом ядре в груди;

Зарождение Души (1-3 стадии) – Основное развитие – воля; зарождение духа;

Трансформация Духа – тело перестает быть физическим и становится духовным.