Застрявшие
Глава 1
31 декабря 1942 года, 23:15. Ржевско-Вяземский рубеж.
Мороз стоял такой, что деревья в заснеженном лесу трещали, и треск этот был похож на усталый стон. Минус тридцать, если не все тридцать пять. Выдыхаемый воздух мгновенно превращался в колкую ледяную крупу и оседал белым инеем на воротнике полушубка и заиндевевших бровях.
Младший лейтенант Пётр Найдёнов, для друзей просто Димон, лежал в сугробе на опушке леса, не дыша и не шевелясь. Пальцы в промёрзших рукавицах уже почти не чувствовали трофейного шестикратного бинокля «Zeiss». Взгляд двадцатилетнего парня был сфокусирован предельно чётко на компании немецких офицеров неподалёку. Натренированное годами хоккейных спаррингов пространственное зрение схватывало всю картинку целиком: тайминг и расстановку сил на «поле».
В полукилометре перед ним, у развалин сгоревшей деревни, замаскированные лапником, урчали немецкие танки и штабные «Опели».
В штабе полка все были уверены: немец ударит ровно в полночь по левому флангу. Туда стянули последние резервы, там пристреливали орудия. Но Димону не давала покоя странная активность, уж больно показная! Пробравшись в заснеженный тыл врага, он подтвердил свои догадки. Левый фланг немцев выглядел слишком шумным: двое егерей гоняли тягач без глушителя, да пара миномётов время от времени суматошно лупила по пустым сугробам.
Настоящий «кулак» — батальон пехоты в маскхалатах и тяжёлая бронетехника — молча застыли справа.
Возле крытого штабного грузовика при свете тусклого фонаря немецкий гауптман проводил летучку для командиров рот. Слышать их на таком расстоянии через свист морозного ветра было невозможно, но Димон сфокусировал линзы бинокля прямо на освещённом снизу лице офицера и поджал губы.
«Спасибо тренеру...» — благодарно подумал он.
В юниорской хоккейной лиге второй тренер заставлял форвардов на каждой раскатке зорко пасти скамейку соперников. Во время тридцатисекундных тайм-аутов, когда трибуны орали так, что закладывало уши, Димон нашёл в интернете пособие и научился считывать по губам чужого тренера, какую именно комбинацию тот готовит на вбрасывание.
Сейчас немецкий капитан чеканил инструкции, тыча пальцем в планшет. Его губы под аккуратно подстриженными усиками складывались предельно отчётливо: «Null... Uhr... Fünfzehn!».
— Пятнадцать минут первого, — шепнул Димон, опуская бинокль. — Ровно в ноль-пятнадцать. Спасибо за тайминг, капитан!.
До их атаки оставалось тридцать минут. В 00:15 этот бронированный кулак ударит во фланг ничего не подозревающему советскому полку и просто сомнёт его в наступившем Новом году. Полевая рация осталась у убитого радиста в трёх километрах позади. До штаба комдива по заваленной глубоким снегом лесной дороге — добрых шесть километров. По сугробам пешком — минимум полтора часа ходьбы. Полку конец.
— Нет, пацаны, так дело не пойдёт, — пробормотал Димон. — Главный тренер за такой пропуск контратаки меня бы до конца сезона на скамейку запасных усадил.
Он перевёл взгляд вниз, на извилистую ленту замёрзшей речушки, змеившейся прямо от рощи, где он и обосновал свой наблюдательный пункт, до самого штабного блиндажа. Лёд на ней после дневной оттепели и резкого вечернего удара мороза встал идеально ровный и гладкий, точно только что американские «Замбони» обновили зеркало на арене «Лужников».
— Что делать? — сам себя спросил Димон.
Тут его взгляд упал на брошенные возле сгоревшего сарая детские салазки. Две минуты судорожной работы: стальные полозья сорваны вместе с деревянным каркасом. Ещё минута — и стальные лезвия намертво прикручены пеньковой бечевой к подошвам подшитых валенок.
— Прям ССМ, куда деваться! — ехидно буркнул себе под нос Димон, проверив экипировку, чтобы ничего не мешало бегу.
Его пальцы дрожали, но не от холода, а от бешеного спортивного азарта.
Димон поднялся во весь рост, выскочил на зеркальный лёд реки, сделал пару пробных толчков — сталь сухо и хищно въелась в застывшую воду.
— Погнали! — буркнул он в морозную ночь и вложил всю силу двадцатилетних ног нападающего в мощный стартовый разгон.
Ветер засвистел в ушах. Деревья по берегам превратились в сплошную тёмную полосу. Димон мчал по изгибам реки на бешеной скорости форварда, закладывая глубокие виражи на ребрах самодельных коньков. Лёд, который он любил и осваивал с девяти лет, с того самого момента, когда отец, хоть и поздно, но, заметив, как он гоняет на коробке во дворе, привёл его в 2015-м на «ВТБ-Арену», нёс его к своим быстрее любого штабного «Виллиса».
На крутом повороте из-за прибрежного ивняка неожиданно выросли две фигуры в мышино-серых шинелях. Немецкий патруль!
Первый егерь от неожиданности едва не выронил канистру, а второй успел вскинуть винтовку: — Halt! Wer da?!
У Димона не было времени тормозить или доставать наган. Скорость была запредельной. Первого немца он обошёл на ложном финте, заложив крутую дугу влево и заставив егеря завалиться в сугроб. А вот со вторым разминуться на узком ледяном пятачке было невозможно. Димон за долю секунды сгруппировался, прижал локти к рёбрам, заложил плечо и на полной скорости впечатался во второго немца классическим хоккейным силовым приёмом — «корпус в корпус»!
ХРУСТ!
Плотный, затянутый в сукно немецкий егерь с ошалелым криком вылетел с ледяной трассы, описал в воздухе дугу и с громким «Плюх!» влетел прямо в дымящуюся полынью у крутого берега, где они набирали воду!
— Чистый силовой! Без фола! — крикнул на лету Димон, даже не обернувшись, и устремился дальше по ледяному зеркалу.
23:59. КП 144-й стрелковой дивизии.
В бревенчатый штабной блиндаж он ворвался как ураган, не обращая внимания на денщика, пытавшегося преградить путь. На столе, накрытом плащ-палаткой, стояли железные кружки.
Измождённый, с красными от бессонницы глазами комдив полковник Стрельцов посмотрел на карманные часы и поднял кружку: — Ну что, товарищи офицеры... Тридцать секунд осталось. Давайте по маленькой. За Новый, сорок третий год. За Победу.
Офицеры штаба поднесли кружки к губам.
ХРЯСЬ!
Слетела вниз другая плащ-палатка, изображающая дверь. На пороге, клубясь морозным паром, появился младший лейтенант Найдёнов. На валенках у него пеньковыми веревками были прикручены кривые стальные полозья, шинель распахнута, а с заиндевевшего лица градом катился пот.
— Стойте! — сходу рявкнул Димон, проскользив на коньках прямо к дощатому столу и едва не сбив керосиновую лампу. — Товарищ полковник! Дезинформация! Немцы пойдут не слева! Настоящий кулак на правом фланге, у сгоревшей деревни! В ноль-пятнадцать прорыв!
Комдив застыл с кружкой у рта. Начальник артиллерии полка сурово нахмурился: — Лейтенант, ты пьян?! Какой правый фланг? У нас там разведка получасом ранее проходила — тишина!
— Да не пьян я! — рявкнул Димон, сорвав с валенка лезвие и грохнув им по карте. — Я из их тыла! Там бронетранспортёры, панцерваффе и батальон в маскхалатах! Я по губам их гауптмана срисовал: у них дедлайн на ноль-пятнадцать назначен! Если прямо сейчас гаубицы не развернёте, через пятнадцать минут нас всех здесь на ноль умножат!
Комдив пять секунд вглядывался в горящие, абсолютно трезвые и отчаянные глаза молодого лейтенанта. Затем грохнул кружкой о стол и схватил трубку связи: — Пост №1! Боевая тревога! Развернуть батарею на 170 градусов! Беглый огонь по квадрату «Четыре-Два» без команды в 00:10!
00:15.
Земля под ногами задрожала. Тяжёлые 152-миллиметровые советские гаубицы успели развернуться за рекордно короткое время и ударили беглым шквалом прямо по замаскированной немецкой колонне, только-только выходившей на исходные позиции.
Ночное небо окрасилось багровыми вспышками. Взрывы немецких боекомплектов слились в единый непрерывный гул. Вражеский прорыв был сорван, не успев начаться.
А в полутёмном блиндаже Димон сидел на скамейке у печки, отогревая занемевшие ноги, пока старый ординарец Михеич наливал ему кружку горячего чая и с изумлением разглядывал лежащие на полу полозья.
— Ну и ну, лейтенант... — качал головой дед. — Это ж надо додуматься — на полозьях по льду, как на коньках в Сокольниках! Ты где так кататься-то научился?
Димон отпил горячий чай, улыбнулся и тихо ответил: — В детско-юношеской спортивной школе, отец. Левый нападающий! — Сынок, кровь на голове, задело что ль? — Где? — Димон потрогал кровившую ссадину на макушке. — Ух ты. И не заметил! — Ты бы к медикам сгонял! — посоветовал добродушно Михеич. — А то мало ли что! Вдруг заражение!
Январь 1943 года. Полевой медсанбат 144-й стрелковой дивизии.
Полевой медсанбат расположился в уцелевшем бревенчатом здании сельской начальной школы. Внутри стоял невозможный запах мази Вишневского, спутать который было невозможно ни с чем. За окнами, покрытыми слоем морозных узоров, выла январская метель, а в палатах стоял гул натопленных печек-буржуек и тихий стон раненых.
Димон сидел на скамье в перевязочной. После ночного рейда на суррогатных коньках рана, видимо, осколочная, слегка саднила, а левое плечо после жесткого силового тарана немецкого егеря украшал массивный иссиня-чёрный синяк.
— Ой, лейтенант, да не дергайтесь вы так! — строго, но с затаённой нежностью проворчала юная медсестра Людочка.
Она была совсем девчонкой — тоненькая, с большими серыми глазами и выбивавшимся из-под белой косынки со стёршимся красным крестом пшеничным локоном. Людочка аккуратно, кончиком ватного тампона, обработала ссадину на голове Димона жгучим йодом.
— Ой, Люда, полегче! — поморщился Димон, затаив дыхание. — Ты же не броню на Т-34 суриком красишь! — Потерпите, Петенька! — Людочка всплеснула руками и с улыбкой качнула головой. — Смотрите на него: немецкий патруль на льду раскидал, целый полк от артиллерийского удара спас, комдив ему личную благодарность объявил, а обычного йода боится как огня!
Димон окинул её тёплым взглядом. В этом адском месиве войны, среди оторванных конечностей и литров пролитой крови, эта девчонка выглядела как чистый ангелочек, нетронутый островок жизни.
— Эх, Людочка... — вздохнул Димон, разглядывая её миловидное лицо, но взгляд так и стремился на красиво обтянутую халатиком упругую грудь. — Вот кончится война. Времена настанут. В космос полетим. Кино прям дома будем смотреть! Люди вообще забудут, что такое с проводами бегать и рации на спине таскать. Будет у каждого в кармане маленькая коробочка из пластика. Нажал пальцем и видишь человека за тысячи километров, как в кино! И говорить с ним можно хоть из леса, хоть из поезда.
Людочка замерла с пузырьком йода в руках, а потом не удержалась и звонко, по-детски рассмеялась, прикрыв рот ладошкой: — Ой, Петенька! Ну и сказочник же ты! Умный, смелый, а фантазии — прямо как у мальчишки в третьем классе! В кармане коробочка?! А столбы с проводами куда денутся, а? Куда их протягивать, к уху, что ли?! — Без проводов, Люда! — улыбнулся Димон. — По воздуху, через радиоволны. — Ну да, ну да, — ласково проговорила она, поправляя ему воротник нательной рубахи. — Скажи ещё, что и лекарства из воздуха делать будут!
В этот момент дверь перевязочной с шумом распахнулась. Санитары втащили носилки с привезённым раненым с переднего края. За ними вбежал пожилой, смертельно уставший ведущий хирург медсанбата — военврач в окровавленном клеёнчатом фартуке.
— Где записка?! — рявкнул хирург, расстёгивая бинты на бедре бойца. — Я спрашиваю, где записка с временем наложения жгута?! — Была под бинтом, товарищ военврач! — растерянно отозвался молодой санитар. — В грязи размокла, да пока в санитарке везли — видать, кровью залило, разлезлась в кисель! — Чёрт бы вас драл! — ругнулся хирург, запустив пальцы в седые волосы. — Как я теперь узнаю, сколько жгут висит?! Час? Три часа?! Если артерию пережал больше двух часов назад — там уже ишемический некроз! Ногу ампутировать надо, иначе гангрена и конец парню!
Димон поднялся со скамьи, накинул на плечи полушубок и подошёл к столу. В его голове мгновенно сработал курс первой помощи и спортивной медицины ХХІ века.
— Док, да что вы с этими бумажками мучаетесь? — спокойно проговорил Димон. — У вас же у всех химические карандаши есть.
Хирург тяжело повернул голову и въедливо уставился на младшего лейтенанта: — Ты, что ли, учить меня будешь, лейтенант? У меня операционная от раненых трещит, не до тебя!
— Слушайте, ну это же азы, я не учить... — не отступал Димон. — Людочка, бери химический карандаш или зелёнку, пиши точное время наложения жгута прямо у него на лбу или на щеке! Например, 14:30!
В перевязочной на секунду настала тишина. Хирург и медсёстры ошеломлённо уставились на Найдёнова.
— На лбу?.. — переспросила Людочка. — Именно! — чеканно продолжил Димон. — Лоб у раненого всегда открыт! Врач на сортировке или в тыловом госпитале сразу бросает взгляд и видит: ага, на лбу написано «14:30», прошло пятьдесят минут. Жгут надо ослабить на пять минут, дать крови пройти, и нога спасена! Никакая бумажка не потеряется и не размокнет.
Хирург медленно вытер лоб внешней стороной ладони. Глаза ветерана медицины вспыхнули неожиданной догадкой.
— На лбу... — пробормотал доктор. — Господи, да это же... это же гениально и проще пареной репы! Люда! Химический карандаш сюда! Пиши у парня на лбу — 15:10!
Димон уже хотел вернуться на скамью, но, пройдя мимо соседней палаты для тяжёлых, приостановился. На койках лежали бойцы после операций. Они неподвижно смотрели в бревенчатый потолок.
— Док, ещё... — обернулся Димон. — Тяжёлые лежат сутками на спине, как мумии вытянуты. Они же от застойной пневмонии сгорят через неделю!
Хирург насупился: — А что я с ними сделаю? У них ранения живота и бёдер! Им двигаться нельзя! — Двигаться нельзя, а лёгким работать надо! — уверенно ответил Димон. — Люда, свяжи резиновую медицинскую перчатку и трубочку. Давай каждому лежачему — пусть через силу надувают эту перчатку по пять раз в день! И поворачивайте их на бок каждые два часа. Лёгкие будут вентилироваться, жидкость не застоится, и воспаления не будет!
— Ты откуда такой умный выискался, лейтенант? — ошеломлённо спросил хирург. — Из Военно-медицинской академии? — Да у нас в спортивной школе тренер по физподготовке строго за вентиляцией лёгких следил, — отшутился Димон.
Вечером перед выпиской Димон зашёл в каптёрку медсанбата. Из заснеженного леса он принёс Людочке охапку пушистых еловых веток с маленькими шишками, а из своего папиросного портсигара достал припрятанный кусочек колотого сахара-рафинада.
— Это тебе, Люда. За заботу, — тихо сказал он, протягивая ветки и сахар.
Людочка ахнула, роняя выглаженную косынку. Глаза её вспыхнули таким искренним светлым счастьем, что у Димона перехватило дыхание. Она подскочила на цыпочках, обняла его своими тонкими руками за шею и горячо прижалась губами к его губам. Димон ответил на поцелуй, почувствовав запах йода и волнующее прикосновение упругой девичьей груди.
И в эту же секунду где-то в глубине его подсознания больно и жгуче вспыхнуло лицо Юли — его девушки там, в Москве 2026 года... Совесть со скрежетом ковырнула сердце.
«Чёрт... Юлька же там... Что я делаю?» — на миг ужаснулся Димон.
Но уже в следующий миг он силой воли загнал это чувство глубоко внутрь, прикусив губу и найдя себе мгновенное оправдание: «Да ладно... Там Юлька, а я здесь... Здесь же всё равно всё как будто не по-настоящему. Словно какой-то дикий, затянувшийся сон или бред от контузии. Значит, не считается!» Он обнял Людочку крепче, окончательно глуша голос совести.
А через неделю по медсанбату пронёсся слух: будто благодаря двум простым советам лейтенанта Найдёнова смертность среди тяжелораненых упала почти на треть, а число ампутаций сократилось в разы. Пожилой хирург лично внес рационализаторские предложения в рапорт, отметив смекалку лейтенанта.
(От автора: Вот третья глава нашего романа. Она написана с высоким градусом напряжения, спортивной кинематикой хоккея и сбалансированным юмором!)
Февраль 1943 года. Ржевско-Вяземский выступ.
Февральский ветер гонял по чёрному от копоти разрывов снегу колючую позёмку. Разрушенная деревня на краю леса выглядела футуристически: если прикрыть наполовину глаза, можно было подумать, что это очертания Москва-Сити. Но Димон понимал, что это совсем не про то.
Тот, кем он был в этом мире — разведчик, младший лейтенант Найденов — сидел за импровизированным бревенчатым бруствером, стеной рухнувшего сарая, тяжело и хрипло дыша. Левый рукав полушубка был распорот, в патроннике нагана оставался ровно один патрон, а ППШ заклинило ещё десять минут назад после близкого взрыва миномётной мины.
— Ну что, лейтенант, сходил в глубокий рейд за «языком»? — сквозь зубы пробормотал Димон, вытирая с подбородка смесь пота, копоти и засохшей крови. — Считай, зажали на чужой синей линии. И смениться некем.
В пятидесяти метрах, за заснеженными кустами ивняка, притаилась группа немецких альпийских егерей — взвод штурмовиков под командованием майора военной разведки Абвера. Немцы шли грамотно, рассыпавшись веером, и методично отрезали Найдёнову единственный путь отхода к лесу.
Высунешься — сразу срежет очередь из «костореза». Пойдёшь в лобовую с одним патроном — понятно, что будет, не вариант.
Ни гранат, ни лопаты, ни даже приличного кирпича. Только у самой стены, среди трухи и сухой соломы, лежали обломанные с одного края деревянные грабли — старая березовая рукоять от сенных граблей с полукруглым сучком на конце, удивительно напоминавшая детскую хоккейную клюшку. А рядом, невесть откуда взявшиеся, темнели пять замёрзших, тяжёлых, как булыжники, смолистых сосновых шишек.
— М-да... — усмехнулся Димон, подбирая березовую палку. — Балабановская фабрика «Деревообработка». Изгиб, конечно, не тот, и крюк без обмотки, но баланс... баланс вполне терпимый.
Он перевёл взгляд на кусты ивняка. Там, всего в пяти сантиметрах над снегом, недалеко от ствола берёзы виднелась едва заметная стальная проволока немецкой выпрыгивающей мины S.Mi.35 — знаменитой «лягушки». Немецкие сапёры установили её перед наступлением, да сами же про неё и забыли. А он её увидел случайно, когда блеснувшая на солнце проволока заставила сделать невероятный кульбит с переворотом, лишь бы не зацепить.
Радиус сплошного поражения у S.Mi.35 — тридцать метров. Если сорвать чеку, взрывной заряд подбросит стальный стакан со шрапнелью на метр в воздух, и триста стальных шариков выкосят всё живое на опушке.
Проблема была в одном: до взрывателя было ровно сорок восемь метров. И кругом колючий февральский ветер. А в нагане только один патрон, да и замерзшими руками не попадёт он. Не на то выучивался.
Димон пригнулся, подгреб носком валенка первую шишку, положил её перед деревянным крюком грабель и сделал короткий прицельный замах.
— Попробуем раскатить с кистей...
ХРЯСЬ!
Шишка со свистом взмыла над сугробом, описала дугу в воздухе и с глухим шлепком ухнула в снег в трёх метрах левее чеки.
За кустами раздался дружный гогот немецких егерей.
— Рус Иван — сдавайся! — донёсся хохочущий голос немецкого офицера. — Рус Иван плёхо от страх! Он кидает в нас шишками! — Тут из рощицы без страха, поднимаясь в полный рост, стали выходить егеря.
Немецкий майор, уверенный, что у одинокого советского разведчика кончились боеприпасы, смело поднялся во весь рост из укрытия. На нем был щегольской белоснежный маскхалат, а в руках — новенький автомат.
Димон подтянул вторую шишку. Замах, резкий щелчок — шишка полетела прямо в голову майору!
Но майор Абвера оказался с хорошей реакцией. Он со смехом сделал красивый выпад и со звонким щелчком отбил шишку стволом своего автомата, словно теннисный мяч!
— Фэрфэлен! Не попал! — Загрохотали егеря, беря винтовки и автоматы за стволы вслед за командиром, предвкушая развлечение. — Майор, отличный удар! Вы прямо как в Мюнхене на гольф-поле!
— Я три года играл за крикетный клуб Баварии, бездельники! — с гордостью откликнулся майор, утирая слезу от смеха. — Русс Иван, давай ещё одну! Я побью твой рекорд!
Димон поджал губы. Глаза его сузились, превратившись в две ледяные щели. Он вспомнил тот момент, когда его заметил тренер молодёжки: они собирали шайбы с поля, и он дальним кистевым броском закинул одну в баул для шайб сквозь щель в два пальца.
— Поиграем? — крикнул Димон баварцу. — Крикет, значит? Бавария?.. Ну лови! — Русс Иван, дафай-дафай! — Сейчас проверим, насколько ты хорош, баварец, когда счёт 2:3 в третьем периоде! — уже тише произнёс Димон, выкатывая носком валенка третью, самую тяжёлую и смолистую шишку.
Димон замер. Он не просчитывал, он доверился инстинкту, но, разгребая снег до корки наста для удобства броска, отметил: порыв ветра справа налево где-то два метра в секунду; дистанция примерно сорок восемь метров; траектория по низкой дуге. Его персональная «девятка» — проволока прямо там, где капсюль боевой чеки.
Он перенёс вес тела на левую ногу, согнул колени, отвел грабелину назад и с дикой, сконцентрированной силой мышц спины и кистей сделал свой коронный бросок с кистей!
ХРЯСЬ!
Шишка сорвалась с березового крюка с таким свистом, будто это была отлитая стальная шайба! Она пролетела над сугробами по идеальной, невысокой траектории, прошла в сантиметре от приклада автомата обомлевшего майора и со снайперской точностью врезалась прямо в металлическую чеку рогатого взрывателя S.Mi.35!
ЩЁЛК!
Раздался сухой, страшный металлический щелчок освобождённого капсюля.
— SCHEISSE! SPRINGMINE! — заорал майор, и его лицо мгновенно побелело.
Но было поздно. Димон едва успел прыгнуть за брёвна.
Из-под снега с шипением вылетел стальной цилиндр мины, подскочил на уровень груди и детонировал с оглушительным, ушибившим уши грохотом!
БУ-У-УМ!
Сноп огня, дыма и трёхсот стальных шариков веером накрыл стоящих во весь рост егерей. Взрывная волна срезала кустарник и сбила с ног остатки немецкого отряда.
Димон не терял ни секунды. Выскочив из-за брёвен сараюхи с наганом в правой руке и грабелиной в левой, он в три прыжка преодолел заснеженный пустырь.
Среди дыма и стонов на снегу корчился майор Абвера. Взрывом ему посекло ноги, шинель была опалена, а сам он в шоке и панике пытался ползти к лесу, загребая снег окровавленными руками.
Димон нагнал его, сделал быстрый захват и с ходу впечатал майора лицом в сугроб, наступив валенком на лопатку и приставив дуло нагана к его затылку.
— Тайм-аут, баварец! Хенде хох! — тяжело дыша, сказал Димон. — Гейм овер.
Он рывком сорвал планшет офицера. Майор Абвера, утирая с лица кровь и снег, снизу вверх смотрел на советского лейтенанта с березовой палкой в руках глазами, полными дикого, суеверного ужаса: — Du... du bist ein Teufel... (Ты... ты дьявол...) Победить десять супербойцов! Егерей! И чем... шишками! Это невозможно! Какой батальон вас этому учил?!
Димон ухмыльнулся, пряча немецкий планшет за пазуху: — Детско-юношеская спортивная школа олимпийского резерва. Левый нападающий, майор. Вставай, пошли в штаб. Тебе там про крикет подробно расскажут.
Апрель 1943 года. Штаб 144-й стрелковой дивизии.
Апрельская оттепель превратила просёлочные дороги в непролазное месиво из чёрной глины, снежной каши и воды. Запах натопленных печей мешался с духом прелой соломы, сосновой коры и сырого сукна.
Младший лейтенант Найдёнов стоял по стойке «смирно» в бревенчатом кабинете начальника Особого отдела дивизии. На столе перед майором лежала свежая, ещё пахнущая типографской краской директива из Москвы.
— Поздравляю, Найдёнов, — майор подмял прокуренный усатый подбородок и окинул Димона уважительным взглядом. — Постановлением Совета Народных Комиссаров от девятнадцатого апреля сорок третьего года наше ведомство реорганизовано. Теперь мы — Главное управление контрразведки «СМЕРШ» Народного комиссариата обороны. Смерть шпионам.
«Ого... — пронеслось в голове у Димона. — Вот это глобальный патч с расширением функций! Раньше был просто "Особый отдел", а теперь полноценный бренд СМЕРШ. Атмосферно!»
— За твои сольные подвиги, Пётр, — продолжал майор, размашисто подписывая бумагу, — тебе присвоено внеочередное звание старшего лейтенанта. Тот майор, любитель гольфа, или чего там? Крокета? Так вот, он не простой птахой оказался. Это был куратор всех ячеек на оставленных за последние полгода оккупантами территориях! Вот так вот!
— Служу трудовому народу! — сомневаясь в правильности ответа, но всё же чётко, как на параде, ответил Димон. — А медалька будет?
— Найдёнов, не борзей! Но главное не это. Под твоё начало формируется особая оперативная группа контрразведки для работы в прифронтовой полосе и тылах противника, — с напускной важностью произнес майор. — Работы будет много.
«Будто её было мало до этого!» — подумал Димон, но вслух сказал: — Есть, товарищ майор!
— Кадры я тебе подобрал штучные. Входите!
Дверь блиндажа скрипнула, и в помещение один за другим вошли трое офицеров.
Первым ступил крепкий, широкоплечий парень с дерзким, слегка глумливым взглядом и рассечённой бровью. На поясе у него, помимо штатного ТТ, висел тяжёлый трофейный штык-нож, а за голенищем ялового сапога проглядывала финка. За спиной у богатыря виднелась суковатая дубовая дубина. Это был Александр Иванов — Саня «Мясник».
Следом подтянулся второй — подтянутый, аристократичный, с идеальным пробором, в юфтевых сапогах и... тонких кожаных перчатках, которые он не снимал даже в помещении. Влад Графовский — «Граф», бывший студент-филолог, владевший пятью языками в совершенстве. А диалектов вообще не сосчитать, включая баварский; никто не понимал, как вообще он всё это держит в голове.
И замыкал троицу настоящий гигант — под два метра ростом, с кулаками размером с пивную кружку и умными, слегка усталыми глазами за толстыми стёклами очков. Станислав Читенко — «Батя», кандидат физико-математических наук, спец по радиоэлектроприборам.
Димон окинул эту троицу быстрым взглядом спортивного форварда, и внутри у него буквально всё потеплело от неожиданности.
«Нифига себе! — ахнул про себя Димон. — Прикольно сюжетная линия развивается! Я-то думал, вокруг меня тут одни боты, а тут целая команда подвалила! Причём высшего класса. Будто сам их подбирал!»
— Старший лейтенант Найдёнов — ваш командир, — отрезал майор. — Знакомьтесь. Надеюсь, сработаетесь. Завтра выход на первое задание. Свободны.
Через полчаса группа, сидя в землянке, распивала чай.
— Ребят, угощайтесь, как говорится, чем богаты! — протянул свёрток, в котором были три бублика, Димон. — Не, благодарствуем, — пробасил Батя. — Димон, ты же знаешь, я больше по пивасу! А это пусть молодёжь пьёт, те, что к энергетикам привыкли! — Как… как ты сказал? — Димон пристально присмотрелся к группе. — Пацаны, это вы, что ль? — Но как? — с удивлением обводил ребят взглядом старший лейтенант. — Как-как! Каком! Ты сиганул, ну и мы за тобой, — продолжил за Батей Граф. — Только нас в разные локации разметало. Мы-то быстро нашлись, а вот тебя поискать пришлось!
Димон бросился к друзьям, которые не оставили друга, не стали ждать и сиганули за ним навстречу приключениям и судьбе.
— Ты здесь с какого времени-то? — спросил Мясник. — Как ты уже старшой-то? Быстро ты звания зарабатываешь! — А ты повоюй с моё! — с напускной гордостью ответил Димон. — Аккурат перед Новым годом сорок третьего меня сюда занесло! — А, ну тогда ясно, — протяжно сказал Мясник. — Мы-то только два месяца как. Ну, ещё успеем выслужиться, впереди почти два года войны! — Какие такие два года? — строго гаркнул майор, заглянувший посмотреть, как сплачивается группа. — Отставить панические настроения! Через полгода загоним фашистскую нечисть в её логово и раздавим твёрдым сапогом русского солдата! Чтоб я такого больше не слышал, не то не посмотрю на заслуги и звания! — повернувшись к Димону, продолжил: — Живо на губу, а то и в штрафбат отправлю! — Ой, да ладно! Товарищ начальник, — проскулил Санёк «Мясник», — можно подумать, там опаснее или страшнее! — Да ты!.. Да я… — У майора начали вздуваться вены на лице. — Товарищ майор, простите дурака. Он хоть и умный, но родители из бывших, недостаток воспитания! — встал между майором и Мясником Димон. — А чайку не желаете? У нас и шоколад трофейный имеется! — Мародёрничаете, значит, — сердито, но уже добрее буркнул майор. — Чтоб в последний раз это, мне… — непонятно что имея в виду, сказал майор и вышел из блиндажа. — Вот вечно ты! — Димон покрутил у виска. — Ну кто тебя за язык-то тянет! — А, забей! — проворчал Мясник и грохнулся на нары у буржуйки.
Далее вечер проходил в тёплой дружеской обстановке.
Перед отправкой на рубеж группа решила заглянуть в медсанбат — пополнить запасы бинтов и медикаментов.
В углу просторного бревенчатого дома-пятистенка, где медсёстры во главе с Людочкой стирали бинты и перебирали медикаменты, стояла трофейная немецкая виолончель, вытащенная бойцами из разгромленной барской усадьбы.
Батя (Читенко), потирая свои мозолистые ладони, аккуратно подошёл к инструменту, бережно поднял его за шейку и с важным видом оглядел присутствующих.
— Девчонки, вы всё думаете, что я только радиостанции паять да фашистов в засадах охаживать умею? — густым басом проговорил Батя, поправляя гимнастёрку. — А я, между прочим, в юности музыкальную школу имени Богословского окончил! — Это которого? Который «Тёмная ночь»? — хохотнули медсёстры. — Ну да, — не почувствовав подвоха, пробасил Батя. — И с отличием, между прочим!
Девчонки покатились со смеху.
— Сейчас я вам сыграю одно из произведений всех времён и народов... Глубокая классика, философия звука!
Людочка, садясь на скамейку и подпирая щёчки ладошками, застенчиво улыбнулась: — Ой, Стасенька, неужто Чайковского? Или «Ноктюрн» Шопена? — Берите выше, Люда! — с гордой ухмылкой откликнулся Батя. — Это шедевр культовой мысли!
Он принял величественную позу концертирующего виртуоза, закрыл глаза, с глубоким чувством занёс смычок... и со всей дури начал сурово, ритмично и со скрежетом «пилить» по струнам AC/DC — Highway to Hell. Батя свирепо сдвигал брови, эмоционально качал головой в такт, топал тяжелым сапогом по дощатому полу и сам себе припевал.
Девчонки-медсёстры сначала замерли с открытыми ртами, а потом одновременно упали на нары и залились неудержимым, до слёз, хохотом!
— Ой, не могу-у-у! — хохотала Людочка, закрывая лицо фартуком. — Стасик, прекрати! Это что, скрип колеса у несмазанной телеги?! — Ты играешь или козу режешь?! — задыхалась её подруга Катя. — Ой, мамочки, умру от смеха!
Когда Батя закончил, девчонки уже насмеялись до икоты, и Людочка с трудом спросила: — Стасенька, миленький... — Людочка утерла слёзы, кое-как унимая смех. — Да кто ж такую страсть-то написал? Волки в глухом лесу?
— Что вы хохочете?! Чему вы смеётесь, тёмные вы женщины?! Это же культурный код! Монументальное произведение! Это классика, — пробасил Батя, — группа AC/DC.
— AC/DC, насколько помню из стажировки в Англии, это постоянный и переменный ток, — задумчиво произнёс пришедший на звуки виолончели главвоенврач, до этого стоявший на входе и мявший в руках папиросу. — Это, видимо, девочки, так играют, когда человека током бьёт!
Медсёстры снова покатились со смеху.
— Ты бы им ещё Раммштайн сыграл, гений! — подошёл к Бате и вкрадчиво, почти шёпотом, сказал Димон. — И спел! Сразу к стенке бы и направились! И гейм овер, братан!
Батя оставил смычок, посмотрел на них с глубокой, искренней обидой и интеллигентным возмущением почитателя тяжёлого рока: — Попрошу без ваших грязных инсинуаций! — с чувством превосходства выпрямился Батя. — Вот попомните моё слово: пройдёт лет шестьдесят-семьдесят — и от этой музыки всё человечество млеть будет! На стадионах сотни тысяч людей будут в экстазе прыгать! И ваши родные внуки тоже будут под это млеть и, затаив дыхание, слушать!
Людочка, глядя на этого огромного, упрямого, искренне обиженного гиганта с виолончелью в руках, мягко улыбнулась, подсела ближе и ласково погладила его по широкому плечу: — Ну какой же ты всё-таки милый, Стасик... Фантазёр ты наш несчастный! Спишь, наверное, плохо, вот всякая чертовщина в голову и лезет...
Батя аккуратно отставил виолончель, надулся как маленький ребёнок, у которого отняли любимую игрушку, и, тяжело развернувшись, молча вышел из комнаты, но не на улицу, как хотел, а в госпитальный коридор.
— Ой... Кажется, мы человека обидели, — растерянно шепнула Людочка.
Она тут же поправила косынку и поспешила за Батей. Пожилой главвоенврач, добродушно качая головой, поднялся со скамьи и пошёл вслед за ней, чтобы тоже успокоить доброго гиганта. Вслед поднялись и другие хохотушки-медсёстры, поняв, что некрасиво получилось.
Выйдя в соседнее помещение с тяжелоранеными, Людочка и доктор увидели, как Батя застыл у одной из коек. Бойцы после кровопотери и операций метались в бреду, губы их пересохли, а кожа от обезвоживания напоминала сухой пергамент.
Батя повернулся к подошедшим с искренним недоумением в умных глазах за стёклами очков: — Вы чего над музыкой смеётесь, когда у вас тут раненые от тяжелейшего обезвоживания сгорают?! Почему вы им «Регидрон» не даёте?!
Главвоенврач, остановившись рядом, удивлённо нахмурился: — Станислав, да ты не обижайся на девчонок... А про какой «Регидрон» ты говоришь? У нас физраствора и капельниц с глюкозой наперечёт, на всех тяжелораненых просто не хватает!
— Да при чём тут капельницы, док?! — горячо развёл широкие руки Батя. — Простая вода при такой кровопотере вымывает из клеток последние соли и электролиты! Нам нужен пероральный регидратационный раствор! Рецепт же простейший, на любой кухне есть! Берите кипячёную воду: на один литр — чайная ложка соли, пол-ложки соды и две столовые ложки сахара! Поить раненых по ложечке каждые пять минут! Это же восстанавливает натриево-калиевый баланс и спасает от гиповолемического шока!
Главвоенврач замер. В глазах старого доктора вспыхнуло ошеломлённое осознание.
— Соль, сода и сахар... — пробормотал он. — Господи, да это же... Простейший водно-солевой баланс! Настя! Катя! Живо бегом на кухню! Нагреть воды, развести соль, соду и сахар! Поить всех тяжёлых!
Людочка, глядя на этого огромного, умного, доброго и такого искреннего гиганта, пришла в неописуемый восторг. Забыв про всякую застенчивость, она подскочила на цыпочках, протянула руки и уже потянулась было, чтобы от всей души благодарно поцеловать Батю в щёку...
Но Станислав в эту самую секунду неловко повернул голову, пытаясь поправить на носу сползшие очки, — и их губы неожиданно встретились, слившись в нежном, мгновенном и удивительно сладком поцелуе!
У Бати от неожиданности и нахлынувшего чувства едва не выпали очки. Он замер со смущённо вытаращенными глазами за толстыми стёклами, мгновенно покраснев до самых корней волос.
Людочка, смутившись не меньше его, отступила на шаг, прикрыла горящие щёки ладошками и, застенчиво улыбнувшись, тихо прошептала: — Стасик... Какой же ты все-таки умный... Спасибо тебе! Вернись, пожалуйста! Я буду тебя ждать!
Май 1943 года. Засада в узловом депо Вязьмы.
Майское солнце только начинало прогревать землю, но на крупном железнодорожном узле Вязьмы стоял густой, маслянистый чад. Через станцию день и ночь шли эшелоны: снаряды, танки, цистерны с горючим. Паровозное депо — когда-то здесь всё дышало жизнью, весело пересвистывались гудки паровозов, тянущих сцепки вагонов со счастливыми пассажирами на юг, к морю. Теперь, казалось, даже запах мазута и угля был пропитан смертью. За последнюю неделю на путях произошли две загадочные аварии: паровозы эшелонов с боеприпасами взрывались прямо на ходу, едва пройдя десять километров от депо. Диверсантов снаружи не было — охрана ВОХР и НКВД прочёсывала пути круглые сутки.
Командир новой опергруппы СМЕРШа лейтенант Найдёнов и его бойцы прибыли в паровозное депо под видом армейских инспекторов.
— Схема диверсии нетривиальная, — негромко проговорил Батя, разглядывая в углах паровозного отстойника кучи чёрного угля. — Бомбу снаружи на состав не цепляли. Взрыв происходил внутри топки, когда кочегар подбрасывал уголь при разгоне. Подозреваю, что кто-то умный добавляет что-то. Надо подождать, думаю, появится.
За полуразрушенной кирпичной стеной угольного склада опергруппа СМЕРШа выжидала вражеского диверсанта.
Батя, поджав колени к подбородку, мечтательно вздохнул, глядя в мутное оконце на майские облака, и тихим басом прошептал Димону: — А всё-таки какая Людочка удивительная девчонка, а, Найдёнов?.. Губы калиной пахнут. Всю жизнь бы за ней смотрел...
Димон, крутя в руках финку, не глядя отрезал: — Не-а, Стас. Даже не мечтай. Я её ещё в январе занял.
Батя удивлённо повернул к нему голову, блеснув стёклами очков: — В смысле — занял?! Это когда это ты успел?! — Когда на коньках из фрицевского тыла прилетел, — спокойно ответил Димон. — Она меня первой перевязывала. Так что извини, Батя, место забито. — Слушай, Найдёнов... — воодушевился Стас, нагибаясь ближе. — Ну ты же видишь — вон Катька в медсанбате ходит! Приударь за Катькой! Девчонка бойкая, красивая, и на тебя смотрит многозначительно! Она же явно не против, только знак подай! Чего ты к Люде прикипел?!
Димон мгновенно изменился в лице. Улыбка слетела с его губ. Он тяжело вздохнул и тихим, совершенно искренним голосом проговорил: — Не могу я на Катьку смотреть, Стас... — Это ещё почему? — Да потому что она на мою Юльку, мисс 2025, похожа как две капли воды! — с горечью выдохнул Димон. — Те же глаза, тот же поворот головы... Я когда к Катьке подхожу — у меня всё внутри сжимается. Кажется, будто Юлька прямо рядом стоит, смотрит с укором и говорит: «Я тебя воевать отпустила, а ты тут на чужих баб заглядываешься?!». Я с Катькой даже рядом стоять не могу!
Батя замер, поражённый этой исповедью. Он сочувственно почесал затылок: — М-да-а-а... Ну и ситуация. И что нам делать? Не стреляться же нам с тобой на дуэли теперь из-за Людочки?!
И в эту самую секунду...
СКРИП!
На противоположном конце депо с тихим ржавым скрежетом приоткрылась тяжелая металлическая дверь, и внутрь бочком проскользнула тёмная фигура табельщика с большим куском угля в руках!
— Тихо! — мгновенно шепнул Димон, вскидывая наган. — Засекли диверсанта! Пошла работа!
Человек в брезентухе юркнул к угольному тендеру готового к отправке паровоза и сноровисто засунул чёрный брусок в самую глубину кучи антрацита.
Когда диверсант попытался выскользнуть обратно через конторку, ему наперерез вышел Влад «Граф» с журналом сменных нарядов: — Пишете по-русски бегло, гражданин Игнатов, но буквы «i» и «н» ставите с немецким нижним петлевым нажимом. В гимназиях Баварии вас хорошо учили каллиграфии, а вот маскировке — на троечку.
Табельщик мгновенно побледнел и с молниеносной быстротой сунул пальцы к отвороту воротника, пытаясь нащупать и раскусить ампулу с ядом!
Но за его спиной уже стоял Саня «Мясник».
Саня не стал ломать ему руки или устраивать шумную борьбу. Он просто лёгким, аккуратным и невероятно точным движением чуть-чуть тюкнул диверсанта своей суковатой дубовой дубиной прямо по головушке.
КЛЁК!
Глаза немца мгновенно закатились, и он кулём повалился Мяснику прямо на руки, так и не успев добраться до ампулы.
— Поспи, баварец, — ласково пробормотал Мясник, подхватывая бессознательное тело под мышки. — А яд вреден для здоровья, от него изжога бывает.
За пару минут парни тщательно выгребли у диверсанта всё: ампулу с ядом из воротника, вшитую в пояс бритву, стреляющую трубку из рукава и запал для самоликвидации. «Чистяка» в полном сознательном порядке доставили прямо в кабинет начальника Особого отдела.
Диверсант пришёл в себя. На допросе он держался надменно и сурово. Кадровый офицер Абвера, немецкий дворянин, выпускник специальной разведшколы — он лишь презрительно кривил губы и свысока поглядывал на советских контрразведчиков.
— Вы можете меня расстрелять, — сухо чеканил немец по-русски с легким акцентом. — Но молчание офицера Великого Рейха не продастся, вы не купите ни пытками, ни угрозами.
Начальник Особого отдела майор насупился, собираясь вызвать конвой, но в разговор степенно вмешался Батя.
— Товарищ майор, разрешите побеседовать пять минут наедине с господином!? — Только так, чтобы он ходить мог, тут носильщиков нет! — буркнул майор и направился к двери. — Я пока пойду чай налью, пока он вскипит, пока заварится. — И вышел.
Батя поправил очки, оперся кулаками о стол и мягким, почти сочувственным голосом проговорил: — Да зачем пытки, капитан? Мы же культурные люди. Давай без пафоса. У тебя сейчас ровно два пути.
Немец лишь гордо отвернулся к окну.
— Путь первый, — продолжал Батя. — Ты начинаешь сотрудничать со следствием. Сливаешь нам явки, пароли и кодировки своей сети. Отрабатываешь своё. После победы в мае 1945 года отсидишь положенное и ровно через год после окончания войны вернешься домой, в Мюнхен. К жене и дочке. Создашь там домостроительную компанию, назовёшь её, скажем, «Фёрстнер ауфцуге», наладишь производство отличных лифтов и будешь спокойно процветать до самой старости в сытости и уважении.
Диверсант не удержался и с глумливой ухмылкой перебил Батю: — О, как поэтично! А второй путь? — А второй путь простой, — ровно ответил Батя. — Ты упрёшься рогом. Получишь свои десять лет лагерей на Севере. За эти десять лет твоя жена у себя в Германии выйдет замуж за другого. Дочка останется без гроша и уедет панелить в Париж. А сам ты сдохнешь от чахотки на лесоповале в сорок восьмом году, так и не увидев немецкого неба.
Немец расхохотался прямо им в лицо: — Сказочники! Да откуда тебе, большевику, знать, что будет со мной и с моей семьёй?!
Димон, стоявший у дверей, спокойно сложил руки на груди и добавил: — А он не сказочник, капитан. У него дар такой — он видит варианты будущего. — Аха-ха! Дар у него! — хохотал немец. — Вы меня ещё астрологией попробуйте напугать!
Батя тяжело вздохнул, достал из планшета карту и поглядел на настенный календарь: — Какое у нас сегодня число? Пятнадцатое мая. Так вот, капитан, слушай внимательно: в ближайшие два дня войска нашего фронта освободят вот эти три населённых пункта. Немецкие части попадут в танковый котёл. Вы потеряете убитыми более ста тысяч солдат, а больше трёхсот тысяч сдадутся в плен. Запомни эти цифры.
Немец продолжал хохотать, давясь смехом от «нелепой большевистской пропаганды».
Димон кивнул начальнику Особого отдела, когда тот вернулся: — Майор, отправьте его в камеру. Дайте ему горячей еды, сухое бельё... и проведите в камеру репродуктор радиовещания. Пусть радио работает круглые сутки, только негромко, но чтоб он мог всё услышать.
Прошло три дня.
Три дня в одиночной камере немецкий офицер ел горячую кашу и непрерывно слушал хриплый динамик Совинформбюро.
В первый день радио передало об освобождении первого населённого пункта. Немец лишь нахмурился. На второй день радио дикторским голосом Левитана зачитало сводку о замкнувшемся кольце окружения и огромном котле. Цифры потерь совпадали с точностью до батальона. На третий день радио сообщило о капитуляции окружённой группировки и сотнях тысяч пленных.
На исходе третьих суток из камеры донёсся сухой, отчаянный стук в железную дверь. Диверсант сам попросил вызывать его на допрос. Он зашёл в кабинет бледный, сдавленный, с дрожащими руками, сел за стол и молча начал выкладывать абсолютно всю агентурную сеть Абвера.
Когда допрос был закончен и конвой увёл сломанного диверсанта, майор Особого отдела ошеломлённо вытер пот со лба, повернулся к Димону и всплеснул руками: — Найдёнов, да как?! Как вам удалось так быстро расколоть такого матёрого диверсанта?! Он же не шкурник какой-нибудь, он кадровый офицер, дворянин из баварской разведшколы! Как вы его за три дня подмяли?!
Димон ухмыльнулся, опираясь на косяк: — Чем человека неделю ломать на допросах и ничего не добиться, майор... надо просто иногда подождать пару дней. И он сам всё расскажет.
Майор с арестантом вышли.
Димон повернулся к Бате и с уважением хлопнул его по широкому плечу: — А Батя у нас просто молодец. Память у него феноменальная на исторические даты и хронологию! — Стас, как ты это всё запоминаешь? — спросил Граф.
Батя медленно снял очки, начал вытирать их о подол гимнастёрки, и глаза его за стёклами стали очень грустными и светлыми: — Да какая феноменальная... У меня дед здесь погиб... В сорок первом. Мы когда с отцом после войны его могилу искали, весь архив перерыли... Мы с папой всю хронологию этих боёв по часам и минутам прошли. Каждую деревню, каждую сводку Совинформбюро наизусть вызубрили. Вот и помню... на всю жизнь запомнил.
В кабинете на минуту настала звенящая, уважительная тишина.
Деревня Красный Ручей под Вязьмой. 16:00.
После допроса опергруппу разместили на отдых в прифронтовой деревне. Парни заняли крайнюю избу. Нужно было приготовить ужин и набрать воды.
— За воду я отвечаю! — заявил Саня «Мясник», подхватывая два ведра. — А то вы, интеллигенция — один физик, второй филолог — ещё колодец поломаете!
Саня вышагивал по двору с гордым видом городского парня XXI века, привыкшего к кулерам и водопроводу. На краю двора стоял старый деревенский колодец-журавль с огромным бревном-противовесом.
— Ну и конструкция... — пробормотал Мясник. — Сейчас быстро зачерпнём.
Саня зацепил ведро за крюк, взялся обеими руками за шест и навалился на него всем весом. Ведро медленно пошло вниз и погрузилось в воду. И тут Саня, решив перехватить шест поудобнее, на секунду расслабил пальцы.
ХРЯСЬ!
Физика старого колодца сработала мгновенно. Бревно-противовес ухнуло вниз, шест взмыл в небо со скоростью катапульты, а крюк цепи намертво зацепил Саню за ремень!
— Ё-о-о-о-о-о-о-о!! — огласил окрестности дикий вопль Мясника.
Саня оторвался от земли, описал в воздухе трёхметровую дугу над забором и с шумным, глухим шлепком катапультировался прямо в середину рослого соседского стога свежего сена!
Из стога на двухметровой высоте торчали только кирзовые сапоги Мясника, беспомощно дёргавшиеся в воздухе.
Димон, Влад и Батя, вышедшие на крыльцо избы на крик, застыли. Влад аккуратно прикрыл рот кожаной перчаткой, Батя вытер очки, а Димон просто повалился на перила, задыхаясь от хохота: — Ой, не могу-у-у! — хохотал Димон. — Саня! Ты что, новый вид воздушно-десантных войск испытываешь?! Полёты на колодце без парашюта?!
Из глубины стога высунулась физиономия Сани — растрёпанная, с торчащими из ушей соломинами. Он выплюнул клевер, съехал на землю и насупленно уставился на товарищей.
Во двор выбежала хозяйка избы, старая бабушка Акулина: — Господи милостивый! Сынки, летающие контрразведчики! На журавле в стог загреметь!
Саня отряхнул гимнастёрку, вытащил соломину из загривка и сурово произнёс, ткнув пальцем в сторону колодца: — У вас тут физика колодца сломана! В наше время за такой дизайн водопровода инженеру бы руки оторвали! — В наше время, Саня, — с улыбкой заметил Димон, вытирая слезы, — сначала инструкцию читают, а потом за рычаг дергают! Пошли чаёвничать, летатель!
Июнь 1943 года. Обоянь, прифронтовая полоса Курской дуги.
Прифронтовая ремзона 144-й дивизии пахла раскалённым железом, мазутом, оружейным маслом и прелым дерматином.
На верстаке перед бойцами СМЕРШа лежало настоящее сокровище, добытое Владом «Графом» в ночной вылазке, — трофейная немецкая снайперская винтовка Zf.Kar.98k с редчайшей, тяжёлой шестикратной оптикой Carl Zeiss Zielsechs.
Рядом у верстака стоял командир дивизии генерал Платов. Он собрал опергруппу, чтобы лично довести важнейшую задачу фронтового значения. Однако, глядя на монстроподобную конструкцию, которую на стволе «Маузера» монтировали Батя и Влад, Платов не удержался и с искренним ехидством оглядел полметровый стальной цилиндр, выточенный из корпуса тракторного масляного фильтра с резиновым обтюратором от грузовика «ЗИС-5».
— Вы чего это тут нагородили, изобретатели?! — ехидно прищурился генерал Платов, скрестив руки на груди. — Вы что, снайперскую винтовку в карманный миномёт переделали?! Да с такой «трубой» вас с первого же выстрела отдачей на тот берег Днепра унесёт!
Влад «Граф», аккуратно подкручивая прижимную гайку в тонких кожаных перчатках насадными клещами, ответил:
— Товарищ генерал, это приспосодление бесшумной и беспламенной стрельбы. Тактический глушитель. Выстрел звучит не громче хлопка пастушьего кнута.
— Ладно, шутники и изобретатели, теперь к делу, — генерал Платов мгновенно стал суровым, опершись руками о верстак над картой. — Задача архиважная. На заброшенной трёхэтажной водяной мельнице у реки Псёл засел немецкий радист из штаба «Валли». Он сливает координаты наших топливохранилищ. Нам нужен сам радист, тёпленький, и обязательно — его шифровальные блокноты и радиоключ!
Платов постучал пальцем по схеме мельницы:
— Охрана там серьёзная — четверо егерей из альпийских стрелков, все подготовленные. Внешний периметр хорошо просматривается и простреливается. Ваша задача — снять охрану с ювелирной точностью! Если при подъёме на третий этаж, радист услышит хоть один шумок или выстрел — он за пять секунд сожжёт шифроблокноты в термитной чаше и успеет дать в эфир сигнал тревоги. Вся радиоигра сорвётся! Смотрите мне, чтобы ваши изобретения – он кивнул на «миномётную трубу» -сработали без сбоев!
-Так точно, товарищ генерал! Есть без сбоев! – хором ответили бойцы
Когда генерал Платов ушёл, Батя гордо выложил на верстак две компактные деревянные коробочки с гибкими проволочными антеннами и нажимными кнопками из капсюлей.
— Попрошу любить и жаловать: портативные рации «уоки-токи» образца сорок третьего года! Работают на сверхкоротких волнах. Нажал кнопку — говоришь, отпустил — слушаешь.
— Станислав, — прищурился Граф, разглядывая коробочку. — А дальность у этого чуда техники какая?
— Радиус метров сто, не больше, — смущённо почесал затылок Батя. — Да и батарейки от немецкого фонаря хватит от силы минут на пятнадцать непрерывной работы...
Димон Найдёнов подскочил, забрал одну рацию, подмигнул команде и выбежал во двор. Скрывшись за поленницей на другом конце оврага, он нажал капсюльную кнопку и подал в динамик сочный, чуть хрипящий от статики голос:
— Пффф-хррр... Приём! Профессор — лопух, при нём аппаратура! Как слышно, Профессор?! Приём!
На другом конце, у ремонтного фургона, Батя поднёс рацию к уху, услышал чистый голос Димона за пятьдесят метров и едва не уронил очки:
— Слышно на пять из пяти, Найдёнов! — победоносно забасил Батя. — За «лопуха» ответишь!
— Да нам пятнадцати минут работы радио за глаза хватит! — задорно крикнул Димон, возвращаясь. — Это же целый период в хоккее с овертаймом!
Через час замаскированном радиофургоне, заставленном тяжелыми блоками радиостанций «Север» и трофейных перехватчиков «Telefunken», Батя сидел в допотопных советских наушниках, которые честно сказать передавали весьма широкий спектр частот. Перед ним светился зеленый экран осциллографа.
— Есть запеленгованный сигнал, — тихо проговорил Батя, крутя ручку точной настройки. — Передатчик работает из указанного района. Работает шифром Абвера.
— Запеленговать — полдела, — заметил Димон, опираясь на косяк машины. — Немецкий центр сразу поймёт, если мы просто пришьём радиста. Нам нужно забрать ключ и вести радиоигру, чтобы сливать им дезу.
Влад «Граф» в это время внимательно слушал через второй наушник ритмичный стук морзянки: «Ти-ти-та... та-ти-ти...»
— У радиста характерный почерк, — нахмурился Граф. — «Своя рука». В конце каждой фразы он делает микро-паузу перед буквой «E» и чуть придерживает ключ на длинном тире. Так передают только выпускники разведшколы в Штутгарте.
— Не проблема, — подал голос Батя. — Я этот макрос и сбои интервалов на осциллограмме срисовал. Если надо отрепетируем с его задержками, как надо, немецкий радиоцентр в Мюнхене и разницы не заметит.
Димон снова собрал всех и выражение его лица стало собранным и жестким:
— Так, пацаны, слушай боевую задачу! Сам штурм мельницы и нейтрализация радиста у нас должны занять ровно семь минут. Не восемь, не десять, а ровно семь! Но чтобы провести эти семь минут как по нотам, выдвигаться на позиции будем по науке 21 века.
Разложив на столе маскировочные костюмы типа «Леший» с нашаренными пучками травы и мочала сказал:
— На лежку выходим ползком. По-пластунски, миллиметр за миллиметром. Вход в зону зачистки ровно к часу ночи, время к выходу на позиции в течение двух часов. Ни одна ветка не должна хрустнуть, ни одна травинка не должна качнуться неестественно. Кому надо три часа, чтобы до своего сектора доползти — выползает раньше! Никаких спешек и никаких срывов! Выходим на исходные позиции за десять минут до назначенного времени и замираем.
Трёхэтажная бревенчатая мельница глухо чернела на фоне ночного неба. Вокруг неё вышагивали четверо немецких егерей.
Три часа подряд партизанская балка у реки жила скрытой, невидимой глазу жизнью. Бойцы СМЕРШа использовали штурмовые навыки спецуры будущего: продвижение только во время шорохов, движение стопой и коленями без подъема таза, полное слияние с ландшафтом.
Саня «Мясник» полз в своём «Лешем» к дамбе почти три часа. Он замирал недвижимым комом мха каждый раз, когда часовой поворачивал голову, и продвигался вперед всего по три сантиметра за вдох. Локти и колени горели в синяках, сухая земля забивалась под ногти, но Мясник полз с упорством танка. Зато к двум часам ночи он залёг всего в трёх метрах от ключевого поста егеря — прямо у кучи мешков с мукой!
К двум часам ночи над рекой Псёл неожиданно начал подниматься мощный, порывистый ночной ветер. Он шумел в кронах верб, со свистом гулял в дранке крыши и заставлял лопасти водяного колеса глухо скрипеть.
— Приём... — тихо раздался из динамика зажатой в кулаке рации Графа шёпот Димона с дерева. — Ветер — наш главный союзник. Он глушит любые звуки шагов и ударов. До старта фазы — десять секунд. Работаем молниеносно.
Влад «Граф» упёр тяжёлый «Маузер» с ПБС в дерновину. В шестикратную оптику Zeiss егерь у воды просматривался идеально.
Пффф-т-чпок! — первый егерь у реки без звука сполз в осоку.
Пффф-т-чпок! — второй часовой у сарая кулем ткнулся лицом в солому.
Третий часовой вышагивал по верхнему гребню дамбы. Влад плавно потянул спуск... И в эту секунду с реки налетел дикий, резкий штормовой порыв ветра!
Пффф-т-дзинь!
Дозвуковую пулю уклонило на ветру! Она лишь чикнула егеря по металлической пуговице!
— Снос ветра! Третий сухой! — прошипел Граф в уоки-токи.
Егерь ошалело отшатнулся, выронил автомат, закинул голову и разинул рот, набирая полную грудь воздуха, чтобы огласить овраг пронзительным воплем: «Алярм!!»
— Мясник! Работай! — гаркнул Димон в рацию.
Для Сани Мясника в эту долю секунды время словно разорвалось и растянулось в бесконечные, тяжёлые часы.
Сердце Мясника ударилось о рёбра с оглушительным молотом. В голове вспыхнула дикая, ледяная волна паники: «Не успею! Сука, я не успею!! Три часа раком в грязи, три часа маскировки, вся операция, парняги, радиоигра — всё коту под хвост из-за одного крика этого фрица?!»
Мясник выскочил из-за кучи мешков не просто как боец — он вылетел как взведённая пружина!
Часовой уже поднимал подбородок, его кадык судорожно дёрнулся, готовый вытолкнуть смертельный крик тревоги. Если ударить его сверху по каске — он успеет пикнуть или выдохнуть звук!
Саня сжал суковатую дубовую дубину двумя руками, присел на обе ноги и с силой всего своего двухметрового тела выбросил ствол дубины снизу вверх — точным, страшным ударом прямо под подбородок немца!
ХРУСЬ-КЛАЦ!!
Удар получился монументальной, страшной силы! Нижняя челюсть егеря с сухим треском сокрушительно захлопнулась, намертво запечатав крик внутри гортани, так и не дав вырваться ни единому звуку!
Импульс апперкота снизу вверх был настолько мощным, что тушу егеря в подкованных сапогах буквально оторвало от земли! Егерь описал в воздухе трёхметровую дугу, перевернулся сальто над дамбой и с глухим шлепком зарылся прямо в середину рослого штабеля мешков с мукой!
А поднимающийся над рекой штормовой ветер с ревом заглушил и сухой треск удара, и глухой шлепок тела.
Четвёртого часового, выскочившего на шум из дверей, Мясник встретил жестким боковым перехватом, ткнув дубиной в солнечное сплетение и уложив рядом в темноту.
Парни подбежали к мешкам, переводя дыхание.
Оглушённый егерь замер на верхнем мешке в абсолютно фантастической позе: одна нога закинута за другую, локоть уперт в колено, а подбородок покоится на согнутом кулаке.
Влад «Граф» аккуратно приложил два пальца к губам и тихо прошептал:
— Боже мой... Это же «Мыслитель» Огюста Родена! Один в один! Французская классика!
— Нихрена себе «Мыслитель», — тяжело дыша, пробормотал Саня Мясник. — Я благодаря уоки-токи так стартонул, что у него в голове вся история мировой скульптуры пролетела! Зато не пикнул! А у меня чуть сердце через уши не выпрыгнуло, пока я к нему летел... Пошли, таймер тикает!
Скрипучие деревянные сходни мельницы прогибались под валенками бойцов, но парни двигались бесшумными тенями.
Димон первым взлетел по стропилам под самую крышу, зависнув на бревенчатой балке прямо над керосинкой радиста. Немецкий шифровальный оператор, ничего не подозревая, усердно крутил ручки приёмника, удерживая пальцы над радиоключом, а на столе в чаше уже лежал приготовленный термитный шнур для сжигания блокнотов.
Димон выждал полсекунды, пока Батя внизу дал короткую помеху, и спланировал с балки вниз!
Димон левой рукой намертво запечатал немецкому радисту рот, а правой — с молниеносной хоккейной точностью сделал финт и выбил кисть немца в сторону, заблокировав его пальцы за миллиметр до кнопки самоликвидации!
В ту же секунду Мясник намертво зафиксировал локти немца, а Влад «Граф» с элегантной улыбкой сел за стол, надел наушники и без единого сбоя ритма продолжил выстукивать ключ с характерной немецкой паузой.
Перед ним лежали подготовленные штабом дезинформационные сводки: липовые схемы размещения 5-й гвардейской танковой армии. Из мюнхенского радиоцентра Абвера мгновенно пришёл уточняющий шифр на баварском диалекте: «Запрос подтверждения: какая погода в секторе 4?»
Граф, не задумываясь ни на секунду, выстукал ответ на сочном, вульгарном баварском сленге с армейскими поговорками, которые употребляли только ветераны Вермахта:
— «В секторе четыре грязи по уши, пиво кислое, ждём ваших железяк на просушку!»
Из Мюнхена после короткой паузы пришёл восторженный ответ: «Принято, Бернхард! Ждите наград!»
— Есть контакт! — улыбнулся Димон, хлопая Графа по плечу. — Радиоигра началась. Немец заглотнул наживку!
Деревня Красный Ручей. 16:00.
После успешной операции опергруппа заглянула в полевой медсанбат. В палатах лежали бойцы после тяжелых полостных операций. Людочка, уставшая, с синяками под глазами от бессонных ночей, грустно пожаловалась Димону:
— Петенька, тяжелым раненым после операций мясного да твёрдого нельзя... Им бы бульоночку свежего, куриного! А где его возьмёшь? У нашей хозяйки Акулины во дворе ходит одна-единственная пестрая курица, да она ушлая, зараза! Никого к себе на три шага не подпускает, летает через заборы как оглашенная!
На старом Монастыре говорят у монахов много куриц, Вы бы попросили бы.
— Курицу, говоришь? — Димон задорно прищурился и поправил пилотку. — Люда, ты обратилась к профессиональным атлетам! Обеспечим диетическое питание высшей категории!
Через пятнадцать минут вся опергруппа СМЕРШа в полном составе высыпала во двор старого монастыря. Не то что бы кур здесь было много, но по середине двора гордо стояла пестрая, поджарая курица. Увидев четырёх рослых мужиков, птица подозрительно прищурила глаз и издала предостерегающий клок.
— Так, пацаны! — Димон мгновенно включил режим главного тренера перед решающим матчем. — Внимание на установку! Соперник юркий, играет на контратаках, использует высокую скорость! Работаем по схеме «четыре в ноль» с силовым прессингом!
— Командир, ты с ума сошел? — хохотал Саня Мясник. — Мы этой курице всей контрразведкой проиграем!
— Без паники! — чеканил Димон. — Влад, перекрывай левый борт у поленницы! Саня, вяжи её в партере у колодца! Батя, вставай на пятачок перед сараем! Я иду в лобовую атаку!
— Погнали! — крикнул Димон.
Следующие пятнадцать минут деревня Красный Ручей запомнила навсегда.
Четыре офицера СМЕРШа в орденах и гимнастёрках с диким азартом гонялись по грязи за ушлой птицей. Димон закладывал крутые виражи и делал ложные финты, Влад Графовский, забыв про аристократизм и испачкав юфтевые сапоги, перекрывал курице путь вдоль забора.
— Она уходит по правому флангу! — ревёл Мясник, делая отчаянный подкат в сухую солому. — Накрывай!
Курица подскочила на метр в воздух, с клохтаньем перелетела через падающего Мясника и устремилась прямо к сараю.
Но на «пятачке» у сарая её уже ждал гигант Батя.
Батя расставил руки-гребли, выждал идеальный тайминг и с криком: «Блокировка на синей линии!» — накрыл несушку сверху своей огромной пудовой фуражкой!
Во дворе настала звенящая тишина. Из-под фуражки раздалось глухое, побежденное клохтанье.
Саня Мясник, лежа в соломе и вытирая пот, повалился на спину и задыхался от хохота:
— Ой, не могу-у-у! СМЕРШ против курицы! Четыре нападающих, три подката и блошот фуражкой!
Людочка и медсёстры, всё это время сидевшие на заборе и сползавшие от хохота, дружно зааплодировали.
— Ну, Стасик, ну Петенька! — смеялась Людочка, вытирать слезы. — Настоящие чемпионы! Теперь наши раненые точно на ноги встанут!
Димон поднял фуражку, бережно взял курицу за лапы и с улыбкой качнул головой:
— В здоровом теле — здоровый бульон! Готовьте кастрюли, девчонки!
Граф отошёл в сторонку со словами, - не хорошо как-то без спроса то, пойду вон с иноком побеседую, предложу, что взамен, может тушёнку возьмут!
Влад задумчиво разглядывая молодого послушника в засаленной черной рясе, который усердно молился у деревянного креста, читая псалмы из потертой книги подошёл ближе.
Сняв фуражку и с безупречной аристократичной вежливостью, произнес:
— Спаси Господь, отче. Подскажите, а какую молитву вы читаете за здравие воинов наших?
Послушник на миг запнулся, но тут же смиренно опустил глаза и бегло, по-церковнославянски забормотал:
— Псалом пятидесятый, начальник... «Помилуй мя, Боже, по велицей милости твоей...»
— Замечательный псалом, — мягко улыбнулся Граф, а потом вдруг перешел на безупречную латынь с характерным римско-католическим проносом: — «Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum...»
Послушник, не задумываясь ни на секунду, на автомате подхватил строчку из латинского требника:
— «...adveniat regnum tuum, fiat voluntas tua...»
И тут же замер с открытым ртом, осознав, какую роковую ошибку совершил.
Влад Графовский печально вздохнул, надевая фуражку:
— Надо же какой эрудированный «православный послушник». Потерял бдительность, латынь из католического Бревиария от зубов отскакивает! В разведшколе «Валли-3» вас, сударь, отлично обучили богословию, да вот только православные иноки по-латыни перед боем не молятся.
Лже-монах дернулся было к подкладке рясы за короткоствольным «Вальтером», но Саня «Мясник», возникший за его спиной точно из воздуха, перехватил движение и приласкал локоть своей дубиной, рука плетью повисла вдоль тела. Мясник тихо и ласково шепнул иноку на ухо:
— Грех это, отче! Пошли исповедоваться в Особый отдел!
При обыске на колокольне, под дубовым окладом старинной иконы, Батя нашел портативный немецкий передатчик «Lo-40K» с фазовой антенной.
Деревня Яковлево. Суббота, 18:00.
После вылазки и трёх суток бессонной радиоигры перед контрразведчиками встал суровый бытовой вопрос. Одежда пропиталась потом и гарью, а от парней пахло так, будто они месяц прожили в окопе со свиньями.
Местный дед-банщик Никифорович затопил для СМЕРШа старую деревенскую баню «по-чёрному».
— Только аккуратно, сынки, — напутствовал дед. — Банечка ядрёная, без дымохода, сажа на полках сосновая, пар плотный.
Саня «Мясник», скидывая гимнастёрку, критически оглядел сруб: — Ой, дед, не смеши! Мы люди городские, в саунах парились! Сделаем нормальный, ядрёный банный спецназ!
Мясник зашёл в парилку, набрал полное пятилитровое ведро ледяной колодезной воды и с задорным криком: «Добавим парку по-фински!» — со всей дури брякнул всё ведро прямо на раскалённую докрасна каменку!
Б-Б-Б-БУМ-М-М!!
С каменки со свистом и рёвом сорвался гигантский, плотный, раскалённый до ста двадцати градусов вал маслянистого, обжигающего пара! Пар мгновенно превратил баню в раскалённый ад.
— А-а-а-а-а-а-а!! — одновременно заорала вся опергруппа.
— Спецназ! Химоружие! — дико заорал Граф.
— Саня, сука, ты нас сварил!! — задыхался Батя, падая на корточки.
Дверь бани с треском вылетела наружу. Из суровых клубов белого пара, в чём мать родила, с дикими воплями и прыжками на двухметровую высоту выскочила вся опергруппа СМЕРШа во главе с Найдёновым!
Парни, ошпаренные и красные, как варёные раки, в три прыжка преодолели огород и с разбегу с шумными брызгами нырнули в студёную деревенскую речку!
Дед Никифорович застыл у крыльца с банным веником в руках, роняя самокрутку, и медленно перекрестился: — Осподи милостивый... Точно из Москвы приехали! Психи какие-то... Из бани голышом в речку щучкой прыгают!
Из воды вынырнул Мясник, фыркая, как тюлень: — Зато... зато поры на коже прочистились!
Димон, вылезая на траву и задыхаясь от смеха, бросил в него горстью ила: — Мясник, тебя к бане на пушечный выстрел подпускать нельзя! Ты бы ещё динамитную шашку в каменку закинул для температуры!
— В следующий раз, командир, — хохотал Батя из воды, — банным днём будет руководить физик! По строго рассчитанной термодинамике!
Деревня Яковлево. Тот же вечер после бани, 20:30.
В чистой, накрахмаленной гимнастёрке, от которой веяло свежестью пяти озёр, Батя (Стас) виновато бочком втиснулся в дверь медсанбата. Из-за его широкой, двухметровой спины показался пышный, благоухающий, ярко-алый букет из одиннадцати каплистых роз.
Людочка, заполнявшая ордера у окна, обернулась — и выронила ручку из пальцев.
— Господи... — прошептала она, прижав ладошки к груди и с открытым ртом глядя на розы. — Стасик... Это... это настоящие?! Откуда на фронте розы?! Ты где их достал?!
Батя, довольный произведённым эффектом, гордо выпрямился, поправил очки на носу и, смакуя каждую деталь, вальяжно прислонился плечом к косяку:
— Где взял? В тылу врага, Людочка! В самом защищённом секторе нашего гарнизона — в палисаднике у полковника Громова!
— У Громова?! — ахнула Людочка, округлив глаза. — У начальника гарнизона?! Стас, да он же за эти розы грозился любого под трибунал подвести! Ты что, сумасшедший?! Ну-ка рассказывай, как ты туда пролез?!
Батя только этого и ждал. Набрав полную грудь воздуха и едва сдерживая хвастливую ухмылку, он принялся расписывать свои подвиги во всех красках:
— Значит, слушай сюда, стратегия простая! Надел я свой маскхалат «Леший» — ну, тот самый, в котором три часа под мельницей ползал. Выползаю к штабному заборчику. На посту — часовой с карабином, ворон считает. Я по-пластунски, без единого звука, миллиметр за миллиметром — прямо сквозь крапиву! Понимаешь, Люда? Края крапивы жгутся, ладони в кровь о шипы, а я ползу — ради тебя!
— Ой, мама... — затаив дыхание, шепнула Людочка. — И дальше?!
— Пролезаю сквозь штакетник, — с воодушевлением продолжал Стас, жестикулируя и показывая всё в лицах. — Добрался до клумбы. Зажал фонарик в зубах и давай ломать самые лучшие, самые алые! Наломал ровно двенадцать штук. И тут... бац! Вспышка в голове! Мы же люди учёные, образованные! Двенадцать — число чётное! Чётное только усопшим носят, а живой красивой девушке дарить чётное количество — преступление перед эстетикой и суевериями! Надо одну розу срочно утилизировать!
— И как ты её утилизировал?! — Людочка аж подалась вперёд от любопытства и прижалась к Бате так что у того голова закружилась.
— А вот тут начался чистый Голливуд! — Батя победоносно прищурился. — Перелезаю я обратно через забор с этой охапкой, и тут из-за сарая вываливается часовой! Увидал меня — а перед ним в темноте торчит двухметровое лохматое чучело из травы с букетом роз! У парня глаза по пятаку, рот открыл и набирает воздуха, чтобы на всю деревню рявкнуть: «Алярм! Тревога!».
— И ты... ты его застрелил?! — испуганно пискнула Людочка.
— За кого ты меня принимаешь, Люда?! Я же гуманист! — гордо забасил Батя. — Я делаю три молниеносных шага — эдакий чисто тактический выпад спецназа — и аккуратно, двумя пальчиками, блокирую ему сонную артерию! Чистая физиология! Фриц... то есть часовой, даже «мама» сказать не успел — глаза блаженно закатил и тихонько сползает.
Людочка прыснула в кулачок, заворожённо слушая рассказ и ещё теснее прижалась к Стау, что тот прочувствовал всю близость тела девушки.
— Я его подхватил, — смакуя детали, продолжал Стас, — аккуратно усадил поудобнее у кованой оградочки, вложил ему в руки автомат, чтоб не потерял... А ту самую двенадцатую, лишнюю розу взял — и стеблем прямо в дуло автомата вставил! Отхожу на два шага, пальцы рамочкой складываю, смотрю и думаю: «Ну я прям Марк Рибу! Чистый пацифизм шестьдесят седьмого года!»
— Кто-кто?! — хохотнула Людочка.
— Фотограф такой известный из прошлого, или из будущего …- ну не важно! — махнул рукой Батя. — В общем, усыпил я его, обстановку разрядил и с одиннадцатью розами — прямо к твоим ногам!
Людочка слушала его, смеясь и утирая слезинки восторга. Она подскочила на цыпочках, горячо обняла Стаса за шею и прошептала прямо в ухо:
— Стасик... Какое же ты невероятное, хвастливое, сумасшедшее чудовище! Ты ради меня... в маскхалате через забор за розами?! Ты мне невероятно, просто безумно нравишься!
У Бати от этих слов внутри перевернулась вся термодинамика. Он бережно обнял её и поцеловал долгим и головокружительным поцелуем. Но потом как то вспомнил сразу и тихо спросил: — Люда... А как же Димон, то есть Пётр?
Людочка мгновенно смутилась, заалев щеками не хуже роз в кувшине: — И Димон... Петя в смысле…мне тоже очень нравится. Он такой лихой, весёлый... Я запуталась, Стасик! Не знаю, что делать! Я прям вот вас обоих так люблю!
— Всё понятненько, — степенно резюмировал Батя. — Запутываться не надо. Мы люди учёные. Разберёмся!
Букет остался пылать алым огнём на подоконнике. И надо же было такому случиться, что ровно через десять минут к медсанбату подкатила штабная «эмка»: полковник Громов лично привёз жену с приступом воспаления внутреннего уха.
Пока главврач укладывал полковничью супругу на кушетку, Громов прошелся по коридору, случайно бросил взгляд в полуоткрытую дверь Людочкиной комнаты — и обомлел.
На подоконнике в стеклянном кувшине пылал великолепный, плотный, сочный букет из одиннадцати алых роз.
Полковник Громов остановился, поправил папаху, задумчиво вздохнул и с глубокой досадой пробормотал себе под нос:
— Ух ты... Какая красота! Пышные, яркие, капля к капле! Вот ведь умеют же люди выращивать, а?! И почему у меня на штабной клумбе такие куцые да блеклые сорняки растут?! Эх, навоза им, что ли, не хватает...
Спустя три часа, устроив жену в палате, полковник Громов вернулся в штаб.
Подходя к палисаднику, полковник решил ещё раз взглянуть на свои растения, чтобы сравнить их с увиденным букетом... и застыл на месте, схватившись за сердце.
От его любимой клумбы остались только обломанные, голые стебли! Полный разгром и разорение!
А прямо у кованого заборчика, сжав автомат, из ствола которого ало алела единственная оставленная роза, с блаженной улыбкой на лице и открытым ртом сладко спал часовой!
— ТВОЮ МАТЬ!! — зарычал полковник на всю усадьбу, подскакивая к часовому и со всей дури тряся его за плечи. — Рядовой! Встать! Какого хрена?! Где мои розы?!
Спящий красноармеец ошалело захлопал глазами, выронил автомат со вставленной розой, дико огляделся вокруг и, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного перед отключкой, со страхом и трепетом заладил:
— Товарищ полковник! Ей-богу, не виноват я! Из крапивы... огро-о-омный Леший вылез! Вся рожа в траве и мочале! Он эти розы забрал и сказал, что они ему по праву природы принадлежат! А потом пальцем потрогал — и я заснул!
Полковник Громов багровел с каждой секундой, глядя то на ободранный куст, то на розу в стволе, то на «жертву гипноза»:
— Какой, к лешему, Леший?! Какой «по праву природы»?! Ты мне тут сказки не рассказывай, пацифист хренов! Двое суток гауптвахты за сон на посту номер один! Марш в комендатуру!
Выйдя из медсанбата с чувством выполненного долга, Батя (Стас) прямиком направился к избе, где на завалинке остывали после речки Димон, Влад и Саня.
— Найдёнов, встань, — строго пробасил Батя, поправляя очки. — Есть разговор государственной важности. За сарай.
Димон удивлённо поднял бровь, переглянулся с пацанами, но поднялся. Граф и Мясник, естественно, молча увязались следом — какой же СМЕРШ пропускает «разговор государственной важности»?
За бревенчатой стеной сарая Батя упёрся кулаками в бока, сурово нахмурился и выложил карты на стол:
— Я только что от Людочки. Носил ей букет из одиннадцати алых роз.
— Ого! — ахнул Мясник. — Розы в сорок третьем?! Профессор, ты где их отжал?!
— Неважно! — отмахнулся Батя. — Главное — результат! Люда сказала честно: мы оба ей нравимся. И ты, Димон, и я. Девчонка запуталась и разрывается. Так вот, Найдёнов, мы сопли размазывать, морды бить и дуэли устраивать не будем. Мы люди учёные, образованные. Я разработал научно обоснованное расписание графиков ухаживания!
Батя с гордым видом достал из планшета листок из тетради в клеточку и карандаш.
Димон, Граф и Мясник вылупились на листок.
— Смотри сюда, Найдёнов! — басил Стас, тыча пальцем в чертёж. — Делим дни недели строго пополам! Понедельник, среда, пятница — твои дни! Ходишь к ней со своим рафинадом, хоккеем и лихими байками. Вторник, четверг, суббота — мои дни! Я прихожу с подсвечниками, поэтами Серебряного века и физикой полупроводников!
Димон прищурился, едва сдерживая улыбку: — А воскресенье?!
— А воскресенье — санитарный день и общий выходной! — веско отрезал Батя. — Девчонке тоже надо от нас отдыхать, перевязки делать и подшивки читать! Пусть спокойненько сравнивает, без нашего психологического давления!
Первым не выдержал Влад «Граф». Аристократ и филолог аккуратно прикрыл рот кожаной перчаткой, издал странный хрюкающий звук, а потом просто сполз по бревенчатой стене сарая на корточки, заходясь беззвучным хохотом:
— Ой, не могу-у-у... — стонал Граф, вытирая слёзы. — «Санитарный день»! «Поэты и полупроводники по четвергам»! Это же... это же высший пилотаж советской бюрократии в вопросах страсти!
За ним взревел Саня «Мясник». Двухметровый амбал схватился за живот, повалился прямо на сухую траву и начал колотить сапогами по земле:
— А-ха-ха-ха! Ой, Профессор, держите меня семеро!! — хохотал Мясник на всю деревню. — Вы бы ещё через штаб дивизии этот график утвердили! С печатью генерала Платова! «Утверждаю: Найдёнову — понедельник, Читенко — вторник!»
Димон Найдёнов сначала держался, сжав губы, но глядя на искреннюю, невозмутимую физиономию Бати с листком в клеточку, не выдержал и захохотал во всё горло, утопая в слезах:
— Ой, Батя-а-а!! — хохотал Димон, хлопая гиганта по плечу. — Ты не Профессор, ты — гений любовного планирования! ГОСТ на ухаживания выписал!
Батя стоял среди хохочущей команды, солидно поправлял очки и ждал, пока спадёт волна веселья.
Наконец Димон отсмеялся, вытер слезу, посмотрел на исколотые розами пальцы Бати, на его честные, открытые глаза за стёклами очков и уважительно качнул головой.
— А если без шуток, Стас... — Димон серьёзно протянул Бате руку. — Поступок мужской. График принимается. По-честному, без подстав и обид. С понедельника вступаем в расписание!
Батя крепко, по-медвежьи пожал руку Димона: — По-мужски, Найдёнов. Пусть сама выбирает!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге