За кем ты пришёл

Глава 1

За кем ты пришёл

Слева от последней сосны стоял камень, похожий на лежащую собаку. Антон снял его с трёх сторон, потом всё-таки достал из сумки блокнот и нарисовал. В телефоне мог сесть аккумулятор; собака на рисунке вышла больше похожей на мешок, но рядом он подписал: «Морда к ручью. Щель за правым ухом».

Кирилл велел войти в эту щель боком и не останавливаться, даже если покажется, что дальше некуда.

Антон остановился.

В камне было достаточно места, чтобы застрять с сумкой на плече. Оттуда пахло мокрой землёй. Он попробовал посветить телефоном: свет упёрся в стенку, до которой можно было дотянуться рукой.

«Ты опять не так понял», — уже слышал он младшего.

Антон переложил сумку вперёд, протиснулся, сделал ещё шаг — и вместо стенки оказался в густой крапиве. За ней шла дорога. По дороге двигалась телега, и человек на козлах, совершенно не удивившись его появлению, крикнул:

— Слезь с откоса! Там сыплется!

Антон поспешно спустился. Оглянулся: здесь щель была между двумя плитами в старой подпорной стене. Над ней росла рябина с раздвоенным стволом. Он снял стену, дерево, поворот дороги. Потом вернулся на минуту к сосне, чтобы убедиться, что возвращение не требует особой луны, платы или чужой помощи. Не требовало.

Последнее сообщение Кирилла начиналось словами «Только не пугайся». Антон перечитал его перед входом, хотя знал почти наизусть.

Брат нашёл место, где можно хорошо заработать. Теперь всё обернулось не так. Ему угрожали, он не мог выйти на связь надолго. Нужны были деньги, лучше наличные. «Не ходи ни к каким их начальникам. Я объясню при встрече. Найди меня через человека, который умеет искать. Здесь это целая профессия».

Антон привёз деньги. Ещё привёз тёплую куртку: Кирилл всегда уезжал налегке и потом мёрз.

На дороге стояло лето.

Возница подсказал, где в городе обменять деньги и найти ночлег. К вечеру у Антона были местные монеты, комната на постоялом дворе и адрес женщины, которая искала должников.

* * *

Лида принимала в комнате над красильной мастерской. Антон поднялся к ней по лестнице, на которой каждая третья ступень была вытерта глубже остальных. Дверь была открыта. Женщина у окна держала против света тканевый образец, а мужчина за столом терпеливо ждал.

— Здесь был синий, — сказала она.

— На солнце выгорел.

— Под складкой тоже?

Мужчина забрал образец. Лида посмотрела на Антона, задержала взгляд на сумке.

— Подождите внизу. Я сейчас.

— Так я принесу другой, — сказал мужчина. — Это не вопрос.

Он провёл пальцем за левым ухом, отстегнул маленькую застёжку и снял с лица тонкую, почти прозрачную оболочку. Вместо гладко выбритого мужчины с широкими скулами перед Антоном оказался пожилой человек с узким подбородком и седой бородой. Изменился и голос.

— Завтра принесу. Но насчёт срока вы подумайте.

Он продолжал разговор так буднично, будто снял шляпу.

Антон не успел скрыть, что смотрит.

— Жарко в ней, — пояснил человек и вышел.

Лида убрала образец в ящик.

— Теперь можно.

У неё были коротко остриженные тёмные волосы, светлая полоска старого шрама у подбородка и рубашка с закатанными рукавами. На вид чуть моложе Антона. Тридцать шесть, как он узнал позже; ему было тридцать девять, и последнее время он считал возраст не годами, а тем, как долго приходится распрямляться после съёмки на корточках.

Он положил на стол фотографию Кирилла.

Лида не взяла её.

— За кем вы пришли?

— За человеком. Он пропал.

— Здесь или у вас?

— Здесь. Неделю назад написал, что попал в беду.

— А вам кем приходится?

Ответ был совсем рядом. Два слова, которые ничего не стоили бы, скажи он их сейчас.

— Знакомый.

Лида села.

— По лицу я его искать не буду.

Антон посмотрел на дверь.

— Это у всех бывает?

— Маски? Купить можно. Хорошая стоит дорого, плохую видно. Но лицо — всё равно плохая примета. Тот, кто сейчас ушёл, мог надеть ваше. Только он не стал бы знать, зачем вы приехали, и не научился бы вашему делу. Чем этот человек занимается? С кем встречается? Где тратит деньги?

Антон рассказал про карты. Кирилл любил не только играть: любил стоять возле победителя, выбирать стол, знакомить людей, предлагать продолжить вечер. В ресторанах он непременно заказывал блюдо, которое приносили с огнём. Если денег не было, находил того, кто заплатит. Хвастал, что умеет устраивать праздники так, чтобы никто не скучал.

— Левой рукой тоже умеет сдавать? — спросила Лида.

— Да.

— А когда волнуется, трёт большой палец об указательный?

Антон убрал ладони со стола.

— Вы его знаете?

Она достала из нижнего ящика лист. На нём не было портрета. Были имена, даты и суммы.

— Человек, которого я ищу, взял у трёх торговцев деньги на закупку стекла. Представился посредником, показал настоящие письма от мастерской. До мастерской деньги не дошли. Он сказал, что его ограбили. Потом его видели за игрой. С теми, кто дал ему деньги, он не разговаривает.

— Может, его действительно ограбили.

— Может. Тогда он мог бы явиться на разбирательство. Пока не явился. Я должна найти его и доставить, а не решить всё за судью.

Она повернула лист к Антону. Внизу было записано имя: Кирилл. Здесь он не потрудился придумать себе другого.

Антон думал, что сейчас должен поправить сказанное. Но уже видел, как меняется её взгляд. Как рядом с братовой суммой возникает его собственная. Сколько у него денег? Может ли он возместить? Почему не приехал раньше?

Лида назвала свою плату за поиск, отдельно — награду, которую получит от торговцев за задержание. За задержание в ближайшие три недели они обещали надбавку: одному нужно было срочно рассчитываться с поставщиком.

— Вы можете нанять другого человека, — сказала она. — Но если это он, я не стану прятать его от тех, кто мне платит.

— Я понимаю.

Понимал он другое: сначала нужно было поговорить с Кириллом без неё. Услышать не список обвинений, а то, что случилось. У брата всё всегда выглядело хуже, пока тот не начинал объяснять.

Он согласился на условия.

Когда Антон потянулся за фотографией, Лида всё-таки посмотрела на неё.

— Вы снимали?

— Я фотограф.

— У него здесь хорошее лицо.

Кирилл сидел на полу у матери, держал над головой её кота и смеялся. Антон спрятал снимок в блокнот.

* * *

Первые дни Лида водила его туда, куда он сам никогда не догадался бы зайти. Не в игорные дома, а к человеку, сдававшему столы; не на пристань, а в лавку, где можно было взять в долг дорогие свечи. За дорогими вечерами оставались счета, обиды и люди, которые хотели получить своё.

Антон поначалу фотографировал всё подряд. Лида не запрещала, но однажды придержала его за локоть.

— Этого не надо.

Через улицу мужчина с ребёнком на руках ругался с женщиной в дверях.

— Я снимаю вывеску.

— Он этого не знает.

Антон опустил камеру. Потом спросил, чем их фотографы отличаются от земных. Оказалось, у них фотографов не было. Были мастера световых пластин: за портретом нужно было сидеть неподвижно, а сам мастер запирал лавку, если небо затягивало облаками.

— Хорошо устроились, — сказал Антон. — Я тоже хочу запирать лавку по погоде.

— У вас разве лавка?

— В основном чужие свадьбы. Чужие комнаты. Чужие люди, которые говорят: «Сделайте, чтобы было как на картинке».

— А вы делаете?

— Смотря какой человек.

Она улыбнулась, и он впервые заметил, что левый уголок её рта поднимается раньше правого.

На четвёртый день Лида дала ему понести свой плащ. На шестой отняла: он уже дважды оставил его на скамейке, увлёкшись разговором. Он начал узнавать её шаги на лестнице постоялого двора. Она не поднималась к нему в комнату, ждала внизу; если он задерживался, звала просто: «Антон», — и он почему-то торопился сильнее, чем от стука.

Им пришлось однажды просидеть полдня возле пустой лавки. Человек, которого они ждали, отвозил больную жену к сестре. Лида узнала это от соседки и с досадой закрыла блокнот.

— Теперь завтра.

Антон предложил пообедать. Они выбрали стол у канала. Лида размяла затёкшую шею, сняла пояс с небольшой палкой и положила возле тарелки. Без пояса рубашка стала свободнее, и вид у неё оказался не грозный, а уставший.

Он собирался спросить, как она занялась ловлей мошенников, но она уже смотрела на его руки.

— Вы всегда едите так быстро?

— Работа. Пока молодые танцуют, надо успеть.

— Здесь молодые едят. Пусть едят, а вы жуйте.

Он послушался. Во рту наконец появились вкус рыбы и запах трав, которые до этого замечал только носом.

За вторую тарелку Лида взялась охотно. Рассказала про сестру, которая держала пекарню и каждый год просила её бросить опасную работу. Про племянника, убеждённого, что тётя умеет по взгляду отличать вора. Лида пыталась научить его сначала отличать свой мешок от чужого, но пока без большого успеха.

Антон рассказал, как однажды перепутал залы в ресторане и полчаса снимал чужой юбилей. Настоящий заказчик искал его через администратора, а чужой юбиляр потом попросил прислать снимки.

— Никто не спросил, кто вы?

— Я вошёл с камерой. Решили, что подарок от родственников.

— И вы ничего не заметили?

— У них тоже был юбилей. Тоже шестьдесят лет. Я подумал, как хорошо человек выглядит.

— А потом?

— Бегал между залами. Виноват ведь перед обоими.

Лида рассмеялась с полным ртом и прикрыла его ладонью. Он отвёл глаза, давая ей спокойно прожевать, и вдруг почувствовал к ней нежность, пока ещё совершенно ненужную поиску.

Он мог бы рассказать о Кирилле за этим обедом. Мог бы на дороге домой. Она уже знала о его матери, о бывшей жене, с которой они делили книги после развода и не смогли разделить один старый атлас. Но когда разговор подходил к семье, Антон переводил его на другое.

* * *

В конце второй недели они пошли на праздник у плотины из-за Севы, распорядителя развлечений. Он нанимал музыкантов, доставал редкие напитки и сводил заказчиков с теми, кому не задавали лишних вопросов. Кирилл был с ним знаком.

— Сегодня большой заказ, — сказала Лида. — Платит приезжий. Щедро и через Севу.

Антон купил билет. Лида свой уже имела. В толпе она ни разу не взяла его под руку, зато дважды подвинула за плечо, чтобы видеть помост.

Человека, который оплатил вечер, они нашли возле певиц. Он носил лицо совсем молодого юноши, а руки у него были в узловатых жилах. Лида заговорила с ним; Антон стоял поодаль и ждал знакомого движения пальцев.

Его не было. Человек говорил медленно и не слушал собственных шуток: всё время смотрел на сцену. Когда певица в зелёном поклонилась, он заплакал. Это была его дочь. Сева подтвердил, что приезжий третий день угощает весь город в честь её первого выступления.

Антон почувствовал облегчение, почти стыдное по силе. Сегодня не придётся выбирать, с кем идти домой.

Лида отвела Севу к ограде и поговорила с ним без Антона. Вернулась, пряча бумажку в карман.

— Он сообщит, когда наш человек снова что-нибудь закажет. У Севы тоже неоплаченный счёт.

— А теперь?

— Теперь можно уходить.

Но сама она смотрела на ряд открытых палаток. Там продавали праздничные накидки — тонкие, яркие, с длинными лентами на рукавах. Ветер подхватывал ленты, и все накидки казались занятыми танцем, даже когда висели пустыми.

Лида провела между пальцами край тёмно-красной ткани. Потом отпустила и поправила ворот своей серой рубашки.

— Нам ещё кого-нибудь изображать? — спросил Антон.

— Нет. Сегодня хватит.

— Тогда примерьте.

Она посмотрела на него.

— Для чего?

Он указал на накидку.

— Вам понравилась.

— Понравилась.

— У меня такое же основание, когда я покупаю объектив. Только выходит дороже.

Лида вернулась к палатке. Продавщица сняла красную накидку, потом синюю, потом густо-жёлтую. Антон думал, что Лида выберет красную, но она завернулась в жёлтую, посмотрела в полированную пластину и расправила плечи.

— Эту.

Она сама заплатила. Продавщица предложила маску: высокий лоб, большие глаза, золотистые волосы до плеч.

— К этой очень идёт.

Лида приложила её к лицу, не застёгивая. Антон на миг увидел незнакомую красивую женщину в знакомой накидке. Лида подняла руку, убрала маску.

— Нет, спасибо. Только накидку.

Когда они вышли из-под крыши, накидка просвечивала на солнце. Антон поднял камеру.

— Можно?

— Сейчас?

— Сейчас.

Она остановилась слишком ровно, как человек перед световой пластиной.

— Можно двигаться, — сказал он. — Я успею.

Лида повернула голову к воде. Потом обратно к нему.

— А так?

Он снял. На экране она разглядывала себя с неожиданной серьёзностью, увеличила изображение, провела пальцем по своему подбородку.

— Шрам не убирайте.

— Не собирался.

— И пришлите. У вас это как-нибудь можно?

Он объяснил, что пока может показать на экране, а потом привезти бумажные фотографии.

— Значит, придётся приехать ещё раз, — сказала Лида.

Он посмотрел на неё поверх камеры. Она не отвела глаз.

С помоста пошла новая музыка. Лида сунула его сумку ему же под мышку, взяла за руку и потащила в круг.

— Я не знаю, как, — предупредил он.

— Я тоже не всё знаю. Смотрите на ноги.

Смотреть на ноги оказалось плохим советом: он наклонял голову и терял Лиду. Она положила ладонь ему на затылок, подняла лицо.

— Лучше на меня.

Сначала он считал шаги. Потом музыка ускорилась, считать перестало получаться. Лида смеялась, когда он поворачивал не туда, а один раз ошиблась сама и столкнулась с ним плечом. Он удержал её за талию. Она осталась близко и не исправила его руки.

К следующему танцу Антон перестал думать о Кирилле. Был тёплый бок под ладонью, чужие голоса за спиной, волосы Лиды, пахнущие дымом и какой-то горькой травой. Он хотел, чтобы музыка длилась ещё немного, и когда она кончилась, разочарование было таким простым, что ему стало смешно.

Они пошли вдоль воды, купили по стакану кислого ягодного напитка. Лида села на низкий каменный парапет и стянула туфлю.

— Натёрла.

— Дайте посмотреть.

— Не надо. Ничего страшного.

Он не стал настаивать. Сел рядом. Она вытянула босую ногу, пальцами другой зацепила потерянную туфлю.

— У вас на Земле все такие внимательные?

— Только сначала.

Он сказал это раньше, чем успел выбрать ответ получше. Лида чуть повернулась к нему.

— Хорошо, что предупредили.

— Не все. И я не всегда.

— Это я уже заметила. Мой плащ.

Он засмеялся. Лида выпила остаток напитка, поставила стакан на камень и взяла у него камеру.

— Как убрать?

Он показал застёжку сумки. Она тщательно закрыла её, поставила с другой стороны от него. Потом опёрлась рукой ему на плечо и поцеловала.

У него было время ответить и время испугаться. Он ответил. Она поцеловала его ещё раз, уже без вопроса, и он придвинулся так, что её колено оказалось между его ног.

— Я не собираюсь сегодня дальше работать, — сказала Лида тихо. — А вы?

— Нет.

На обратной дороге она хромала. Антон шёл медленно, не предлагал понести её, а у лестницы красильни она сама взяла его за руку.

Наверху оказалась не только рабочая комната. За второй дверью были кухня, кровать, расшатанный шкаф и окно, которое приходилось подпирать деревянной ложкой. Лида сняла накидку, аккуратно повесила на шкаф. Потом вернулась к нему и расстегнула ворот его рубашки.

Ночью с улицы ещё долго доносилась музыка. Антон просыпался, потому что в непривычном окне шумела листва. Один раз Лида сонно спросила, что случилось. Он сказал: «Ничего», — и это было правдой именно в ту минуту. Она придвинулась спиной к нему, нашла его руку и устроила у себя на животе.

Утром он долго не мог выбраться из кровати. Не из-за усталости: Лида рассказывала, как её прежний муж пытался держать коз на крыше. Она начинала спокойно, а к середине уже сама смеялась и сбивалась. Антон лежал щекой на её плече и слушал. Хотелось задать какой-нибудь вопрос, чтобы она не закончила.

— Вы сегодня идёте к Севе? — спросил он, когда она всё-таки встала.

— К полудню. А в четверг никуда не иду.

Она налила воду в чайник.

— Я в четверг тоже могу.

— Тогда приходите без записей. Поужинаем. Есть одно место, где музыка не такая громкая.

— И можно не танцевать?

— Можно. Но я бы ещё попробовала.

Антон сказал, что придёт.

* * *

Сева вызвал Лиду через два дня. Антон пришёл с ней. Снова обычная рубашка, пояс, блокнот; только у запястья, где прежде ничего не было, она повязала узкую жёлтую ленту.

Заказчик просил тихую комнату, хороший ужин и двух музыкантов после девяти. Сева показывал записку: место уточнят завтра, деньги принесут перед самым началом. В конце было написано: «У третьей липы, если дождя не будет».

Антон прочитал и перевернул лист обратно.

В детстве они назначали встречи под липами у школьного стадиона. Деревьев было два. Третья липа означала старую котельную за стадионом, где можно было спрятаться от матери и переждать, пока она перестанет сердиться. Позже так стали обозначать встречу позади названного места. За границей Кирилл однажды прислал ему адрес бара с такой же припиской. Антон тогда нашёл брата в прачечной за баром.

Теперь он спросил у Севы, что за липы.

— Возле старого склада. Ответы он просит оставлять в лавке при складе. Забирает мальчишка. Но туда сейчас не ходите. Договорились же, что я сообщу.

Лида кивнула.

— Не будем его тревожить раньше времени.

К вечеру она получила новое место: застеклённая галерея при гостинице. Главный вход, задняя лестница, три человека на удержание. Она хотела взять Кирилла после того, как Сева проведёт его внутрь, прежде, чем соберутся гости.

— Завтра к восьми, — сказала Лида Антону. — Вы останетесь внизу. Если увидите знакомый жест, скажете мне. Самого не трогайте.

Антон обещал.

Он пошёл к складу в тот же вечер.

За двумя липами стояла пустая сторожка. В ней горел свет, дверь была притворена. Антон постучал по косяку: два раза, пауза, ещё раз. Так Кирилл стучал ему в стену, когда родители думали, что оба спят.

Дверь открылась.

Кирилл был без маски. Немного похудел, но загорел, волосы отросли и завивались над ушами. На столе лежали яблоки, стояла бутылка. Угрожавших ему людей в комнате не было.

— Тоха.

Он обнял Антона быстро, крепко, отступил и посмотрел на сумку.

— Добрался. Я думал, уже не приедешь.

— Почему ты не написал, что всё в порядке?

— Какой порядок? Ты с Лидой ходишь.

Антон почувствовал, как стало тесно в вороте.

— Видел вас у плотины, — сказал Кирилл. — Я бы подошёл, но она мне не обрадуется. Вы, похоже, хорошо поладили.

Он говорил почти весело. Антон сел, не снимая сумки.

— Деньги торговцев у тебя?

Кирилл перестал улыбаться.

— Часть.

— А остальное?

— Я мог вернуть всё. Почти вернул. Потом один человек сел играть, и мы неправильно договорились.

— Проиграл?

Кирилл взял яблоко, повертел, положил.

— Да. Но не всё.

— В сообщении было, что у тебя беда.

— А это не беда? Они меня ищут. Я не могу домой зайти.

— Тогда поехали на Землю. Сейчас. Я дорогу отметил.

Кирилл посмотрел на него с раздражением, которое тут же попытался скрыть.

— И что мне там делать? На диване у тебя лежать? В банк идти, рассказывать, что я вернулся? Здесь хоть можно что-то поднять.

— Здесь ты уже поднял чужие деньги.

— Не начинай, пожалуйста. Я знаю. Мне надо несколько дней. Есть одна сделка, совсем не карты. Остаток лежит, я его не трогал. Добавлю к нему и всё отдам.

Антон видел принесённую бутылку, целые яблоки, сухую постель в углу. Кирилл сидел свободно, одной ногой под стулом. Брат не ждал спасателя с дороги. Он ждал денег.

— Ты привёз? — спросил Кирилл.

Антон кивнул.

— Спасибо. Я не возьму всё. Сколько сможешь.

— Я пока не дам.

— Хорошо. Сначала покажу, куда это пойдёт. Завтра встретимся после ужина.

Он говорил увереннее с каждой фразой, и Антон уже ловил себя на знакомом облегчении: вот, человек понимает, что сделал, у него есть план. Не совсем тот, который хотелось услышать, но всё же план.

Кирилл налил ему выпить. Антон отказался.

— В галерею завтра не ходи, — сказал он.

Брат не переспросил сразу. Посмотрел на Антона, потом на дверь.

— Она будет там?

— Да.

— С людьми?

Антон кивнул.

Некоторое время они молчали.

— Я верну, — сказал Кирилл. — Ты ведь не думаешь, что я просто скроюсь?

Антон ничего не ответил. Кирилл обнял его на прощание, похлопал по спине. Тёплая куртка так и осталась в сумке.

На следующий вечер в галерею пришли музыканты. Пришёл человек Севы с корзиной еды. Кирилл не пришёл. Вместо него принесли короткое сообщение: заказ переносится, нового места пока нет.

Лида прочитала его возле задней лестницы. Один из её помощников выругался. Второй спросил, ждать ли ещё. Она покачала головой и полезла в кошелёк.

Антон стоял у двери внизу. Она сама подошла к нему.

— Кто-то предупредил, — сказала.

У него заледенели пальцы. Он засунул руки в карманы.

— Сева?

Лида посмотрела на него внимательно.

— Не знаю.

Ему стало противно от того, как легко прозвучал вопрос. Даже сейчас можно было идти рядом с ней, возмущаться чужим предательством, ждать четверга.

— Я, — сказал он.

* * *

Лида отвела его в пустую галерею. Музыканты убирали инструменты на другом конце, и она попросила их закончить внизу. Когда они вышли, шум улицы стал отчётливее.

— Что ты ему сказал?

Она впервые обратилась к нему на «ты» в рабочем разговоре. Он почему-то заметил это прежде всего остального.

— Где и когда вы будете. Что с людьми.

— Когда?

— Вчера. Я нашёл его у склада.

— Как?

Антон рассказал про липы. Про условный стук. Дошёл до слов «с детства» и остановился.

— Он мой брат.

Лида не ответила.

— Младший, — добавил он и сразу понял, насколько это сейчас неважно.

Она отвернулась к окну. Прижала пальцы к переносице, опустила руку.

— Я спрашивала тебя в первый день.

— Знаю.

— Ты видел его вчера. Он был под угрозой? Его держали? Он не мог уйти?

— Нет.

— Тогда почему?

Он рассказал про обещанную сделку, про деньги, которые ещё можно вернуть. И услышал собственный голос: так разговаривал с матерью, когда Кирилл снова звонил ночью. «Он не нарочно. Дайте ему время. Теперь он понимает».

— Я всегда думал, если я не помогу, ему больше никто не поможет.

Лида повернулась.

— А мне кто должен был помочь сегодня? Ты знал, сколько здесь будет людей. Знал, где я встану. И предупредил его.

Она сказала это негромко. Антон вдруг представил, что Кирилл мог не просто не прийти. Мог прийти с другими людьми, мог ждать у задней лестницы. Он не спрашивал у брата, что тот собирается сделать с предупреждением.

— Я не подумал.

— Да.

Она подошла к столу, где лежала записка, сложила её и убрала.

— Больше со мной не работаешь. Деньги за оставшиеся дни верну через хозяина твоего двора.

— Лида…

Она подняла голову, и он договорил уже не то, что собирался:

— Я заплачу тем, кого ты сегодня вызвала.

— Заплати. Я напишу сумму.

Он ждал ещё чего-нибудь. Взрыва, обвинения, хотя бы вопроса, ради которого можно было бы остаться.

— В четверг не приходи, — сказала она. — И домой ко мне тоже.

— Я не хотел использовать…

— Ты сейчас правда будешь говорить, чего не хотел?

Антон закрыл рот.

Внизу помощники спорили о лодке. Кто-то смеялся. Лида взяла со стола пояс и вышла, оставив его у окна.

Вечером он получил через мальчика лист с тремя суммами. Отнёс деньги в красильню, оставил в конверте у хозяина. Наверх не поднялся.

Потом ему вернули остаток платы за поиск и расчёт. Из него Антон узнал, что надбавки от торговцев Лида теперь не получит: до срока осталось несколько дней, а Кирилл снова исчез.

В четверг Антон вышел из постоялого двора, дошёл до канала и остановился у развилки. Направо была красильня, налево — незнакомые кварталы. До вечера оставалось много времени. Он пошёл налево.

В кармане лежал телефон. На фотографии Лида стояла в жёлтой накидке, и ветер прижимал ткань к её бедру. Он не стал увеличивать снимок.

* * *

Кирилл прислал за ним на следующий день. Мальчик не знал, кого зовёт; передал адрес и убежал. Антон сначала хотел выбросить записку. Потом разгладил её на столе.

На встрече брат спросил:

— Ты ей сказал?

— Что ты мой брат? Да.

— Рано. Я бы сам всё объяснил, когда вернул.

— Где остаток?

Кирилл усмехнулся, но взгляд у него стал осторожный.

— Ты всё ещё злишься.

— Где деньги?

— Покажу. Только не сегодня. Там люди до ночи.

— Когда?

Кирилл назначил утро. Больше Антон ничего не спрашивал. О Лиде брат тоже не заговорил: видимо, решил, что старший справился и с этим.

Утром они встретились за праздничным двором на Верхней улице. Через неделю здесь отмечали открытие новых шлюзов. Пока двор был закрыт: за оградой стучали молотки, рабочие поднимали помост, сушили свежевыкрашенные скамьи.

Кирилл подвёл Антона к боковой калитке. Между досками было видно каменный сарай под длинным навесом.

— Кладовая. Сундук справа, под старым покрывалом. Низкий, с железной полосой через крышку. Я поставил до того, как начали всё городить.

— Ты работаешь с ними?

— Нет. Сева устраивал здесь частный ужин. Я помогал убирать, занёс. Думал, на пару дней, но они ограду поставили раньше.

— Можно попросить открыть.

— Кого попросить? Они все друг друга знают. Здесь каждый день одна бригада. Я приду и скажу: дайте мой сундук? Потом станут вспоминать, чей, когда поставил. А в праздник никто не смотрит. Все несут корзины, мешки. Я заберу к концу, ты поможешь.

— И что потом?

— Верну. Я же сказал.

Он говорил быстро. Сделка, о которой он рассказывал раньше, куда-то исчезла. Антон не стал помогать ему сочинять следующую.

Кирилл показал на калитку.

— Тебе надо войти с утра и быть здесь. Засов обычный, изнутри. Откроешь — и всё. Вдвоём сундук донесём до телеги.

Калитка была выше Антона; ограда тоже. По ту сторону створки находился длинный засов с кольцом. Кирилл сунул палец между досками, показал, как он лежит в скобах.

— Придёшь?

Антон смотрел на сарай.

— Приду.

— Хорошо. К открытию я не пойду. Там меня могут знать. Потом народу будет много.

Он достал из внутреннего кармана свёрток, встряхнул тонкую оболочку и приложил к лицу. Застегнул за ухом.

Антон увидел себя.

Не младшего, чуть похожего на него, а собственное лицо: складку между бровями, начинающую седеть щетину, слишком серьёзный рот. Кирилл повернул голову, довольный впечатлением.

— Заказывал раньше. Пока ты не приехал, никто здесь тебя не знал. Теперь даже лучше. Ты с ней ходил, все видели.

Голос тоже был Антонов, но произносил то, чего Антон не сказал бы.

— Если кто-то попадётся у выхода, подумает, что я по её делу. А ты стоишь у дверцы, выпускаешь. Главное — спокойно.

Антон ощутил короткое, почти физическое желание сорвать с него маску. Не сделал этого.

Кирилл снял её сам.

— Что такой вид? Неужели не похож?

— Похож.

— Вот и хорошо. Мне только вынести. Не надо больше ни с кем говорить.

Он хлопнул Антона по плечу и пошёл вдоль ограды. Антон остался, пока не стихли его шаги. Из двора слышалось, как рабочие спорят о высоте перил.

* * *

Лиду он встретил не дома, а возле конторы разбирательств. Дождался, пока она поговорит с человеком на ступенях, подошёл без попытки взять её за руку.

— Я знаю, где оставшиеся деньги. И где он будет.

Она замолчала. Человек на ступенях взглянул на Антона, но не ушёл.

— Говори, — сказала Лида.

Он назвал двор, кладовую, описал сундук. Рассказал про праздник и калитку. Потом — про маску.

— Он думает, я ему открою.

— Ты обещал?

— Сказал, что приду. Открыть не обещал.

Лида посмотрела ему в лицо, и Антон услышал, насколько скользко это прозвучало.

— Он считает, что обещал, — добавил он. — Я знаю.

Человек на ступенях спросил о времени. Антон ответил. Лида попросила описать дорогу к двору со стороны канала, потом задала ещё несколько вопросов, только о деле.

— Если увидишь меня не там, где я должен стоять, это может быть он, — сказал Антон. — Не считай лицо доказательством.

— Я и раньше не считала.

Он кивнул.

В конторе ему дали бумагу. Он написал о первом предупреждении: когда встретил брата, что узнал, какие сведения передал. Писарь спросил, понимает ли он, что его собственные действия тоже будут разбирать.

— Понимаю.

Пока он писал, Лида сидела за соседним столом. Антон видел край её рукава, слышал, как она переворачивает страницы. Подойти и сказать что-нибудь личное было невозможно, и он с неожиданной благодарностью принял эту невозможность.

Через два дня ему передали приглашение в контору. Хозяин праздничного двора позволил осмотреть кладовую. Сундук был на месте. Его не вскрывали: Лида хотела увидеть, кто за ним придёт, а потом проверить содержимое при задержанном и свидетелях.

— Ты будешь у калитки, — сказала она. — Закроешь её изнутри до того, как он придёт. И останешься рядом. Семён будет с тобой всё время.

Она кивнула на мужчину с крупными ладонями. Он был одним из тех, кто зря приходил в галерею.

— Не открывать, — сказал Семён. — Никому по его просьбе. Если я решу открыть сам, скажу.

— Понял.

Лида посмотрела на Семёна, потом на Антона.

— От тебя не зависит, сможет ли он уйти. Семён его не пропустит. Но ты не будешь мешать.

Антон кивнул. Он хотел сказать «не буду» ещё раз, настойчивее, так, чтобы она поверила. Не сказал.

После разговора они вышли на улицу одновременно. Лида задержалась у ступеней, доставая из сумки плащ. Похолодало. Антон шагнул было помочь ей расправить подвернувшийся рукав, но остановил руку.

Она справилась сама и ушла.

* * *

В праздничный день Антон пришёл рано. Перед главным входом уже торговали пирогами. Внутри двора пахло свежим деревом, жареным луком и краской. Музыканты пробовали инструменты на помосте; звук то собирался в мелодию, то распадался на отдельные ноты.

Семён встретил Антона у калитки. От площадки её отделяла деревянная перегородка, за которой хранили метлы и пустые бочки. Антон прикрыл створку, приподнял тяжёлый засов и задвинул в скобу. Семён дёрнул калитку за ручку, проверяя.

— С этой стороны останься, — сказал он. — Не ходи смотреть.

Между досками перегородки можно было увидеть часть двора. Отсюда до кладовой было шагов двадцать. Слева находился главный вход, справа тянулся навес; под ним сгрудили запасные скамьи. За навесом ограда шла без разрыва до калитки.

Лида прошла через площадку, остановилась у стола с кувшинами. К Антону не подошла. Он знал: один её человек стоял внутри у главного выхода, другой смотрел за кладовой. Семён был здесь. Ему хотелось увидеть всех сразу, как перед съёмкой, убедиться, что никто не заслонён и каждый на месте. Он отступил от щели в перегородке.

Людей прибывало. Женщина подвела к служебной калитке мальчика, которому срочно понадобилось выйти, и Семён отправил их к главному входу. Двое рабочих занесли последнюю бочку. Открыли им не здесь: пришлось обнести вокруг. Антон помог расставить пустые ящики, чтобы они не мешали ногам.

Семён предложил ему воду.

— У тебя руки дрожат.

Антон взял кружку обеими руками. Вода пахла деревом.

Из-за перегородки донёсся смех. Антон узнал Лидин голос и поднял голову. Она разговаривала с хозяйкой двора; та показывала на гирлянду, свисавшую с крыши. Лида рассмеялась ещё раз, коротко, и отошла ближе к кладовой.

Он допил воду. С утра почти ничего не ел. Сейчас захотелось есть так сильно, что стало тошно.

Кирилл появился, когда музыканты начали вторую длинную пьесу. Антон не видел, как он вошёл. Увидел только Лиду: она выпрямилась у кувшинов и повернулась вслед за мужчиной в тёмной куртке. Лицо было чужое. Мужчина обошёл людей у помоста, придержал локтем занавесь на двери кладовой и скрылся внутри.

Лида выждала несколько секунд. Её помощник, стоявший возле стола, двинулся к сараю с другой стороны. Они не спешили; между ними и дверью оставалось пустое место.

Первым показался сундук. Кирилл вынес его, держа за боковые ручки. Железная полоса блеснула на солнце. Он сделал два шага от двери, увидел Лиду и остановился.

Антон даже отсюда заметил, как брат переставил ноги: левую назад, правую в сторону.

Лида что-то сказала. Не громко; музыка заглушила слова. Помощник подошёл ближе. Кирилл бросил сундук им под ноги и рванул под навес.

Крышка ударилась о камень. Кто-то вскрикнул. Группа гостей отшатнулась от сундука, двое пошли прямо перед Лидой, ещё один попытался поднять упавшую женщину. Лида протиснулась между ними, но путь к навесу уже закрылся.

Помощник остался у сундука. Антон видел, как он отодвинул чужую ногу от крышки и встал рядом. У главного входа второй человек удержал створку, пропустив внутрь опоздавшего гостя, и снова закрыл.

— Здесь, — сказал Семён.

Он смотрел не через щель, а на край перегородки.

От навеса вышел Антон.

Собственное лицо приближалось быстро, поворачиваясь из стороны в сторону. Лида, уже обогнувшая гостей, сразу пошла к калитке. Кирилл увидел её, свернул за спины танцующих и на несколько секунд исчез.

Настоящий Антон стоял перед засовом. На секунду ему захотелось посмотреть на брата со стороны, увидеть этих двоих вместе. Камера осталась в комнате постоялого двора.

Кирилл вылетел за перегородку и почти столкнулся с ним.

— Открывай!

Чужой Антонов голос был сорванным от бега. Брат посмотрел на Семёна, потом снова на старшего.

— Тоха, быстро. Скажи ему.

Антон остался на месте.

— Отойди от двери, — сказал Семён.

Кирилл как будто не услышал.

— Ты чего? Она сейчас будет здесь.

Он протиснулся боком, пытаясь дотянуться до кольца. Антон схватил его за запястье раньше, чем пальцы легли на железо. Брат дёрнул руку. Семён сразу взял его за второй локоть, развернул к перегородке.

— Пусти, — выдохнул Кирилл.

Антон удерживал запястье. Перед ним было собственное лицо, перекошенное от злости. Это мешало смотреть. Он опустил глаза на руку: знакомые пальцы, маленький белый ожог возле большого, оставшийся после их последнего новогоднего ужина.

— Больно, Тоха.

Антон ослабил хватку ровно настолько, чтобы не выворачивать руку, но не отпустил. Кирилл попытался ударить Семёна плечом. Тот прижал его к доскам.

Лида подошла сзади, перехватила свободную кисть и велела Семёну держать локоть. Всё заняло несколько секунд. Когда брат перестал дёргаться, она потянулась к застёжке у него за ухом.

Маска снялась не сразу: край прилип к мокрой щеке. Лида отделила его пальцами, свернула тонкую оболочку. Появилось лицо Кирилла — красное, с прядью волос, прилипшей ко лбу.

Он посмотрел на старшего.

— Ты же пришёл.

Антон разжал руку только после того, как Семён сказал:

— Держу.

Брат повторил тише:

— Ты пришёл.

Антон отступил от калитки. Засов всё ещё лежал в скобе.

Лида достала ремень для рук. Кирилл больше не пытался бежать. Пока его вели к кладовой, он ни разу не посмотрел на неё — только оглядывался на Антона.

Музыка во дворе всё ещё играла. Её остановили поздно, уже после задержания.

* * *

Сундук открыли во дворе при хозяине, Кирилле и двух свидетелях. Внутри лежали мешочки с печатями и несколько свёртков без них. Лида проверяла метки по своему листу. Кирилл сначала молчал, потом сказал, какая часть была потрачена. Когда писарь сложил суммы, разница оказалась меньше половины, но всё равно огромной.

Антон услышал её и понял, что ни одна поездка с конвертом не закончила бы этого.

Его самого задержали для объяснений до вечера. В конторе было душно, чернила пахли кисло. Он снова рассказал про сторожку, про предупреждение, про калитку. Дважды его просили повторить слова Кирилла без своих пояснений. Слова о сделке на бумаге выглядели ещё хуже, чем в памяти.

Лида приходила передать маску и ушла. Он не спрашивал, куда.

На следующий день Антону сказали, что он должен оставаться доступным для разбирательства до конца недели. Его предупреждение внесли в дело отдельно. Он назвал адрес постоялого двора и оставил земной адрес тоже, хотя писарь не сразу понял, как им пользоваться.

Деньги из сундука вернули торговцам после проверки. Потраченное записали как долг Кирилла. О том, сколько времени ему дадут и чем он будет расплачиваться, должны были решить на заседании. Награду Лида получила. Антон узнал об этом не от неё: один из торговцев пришёл в контору с распиской и долго благодарил писаря, пока тот не показал на лестницу, по которой Лида уже ушла.

В следующие дни Антон видел её три раза. Один раз они ждали перед закрытой дверью. Он сидел у стены, она у окна. На подоконнике стояла чашка, и Лида время от времени проверяла пальцем, не остыл ли напиток.

— Я уезжаю в воскресенье, — сказал Антон. — Меня ещё могут вызвать до того?

— Спроси писаря.

— Спросил. Он велел сказать тебе тоже. Чтобы не искать меня здесь в понедельник.

— Хорошо.

Он отвернулся. Хотелось добавить, что мог бы задержаться. Что дома не всё так срочно. Но дома в среду была съёмка, люди за несколько месяцев выбирали дату, платили за зал. Он обещал быть. Антон записал вопрос о дальнейших показаниях и на следующий день договорился с конторой, как приезжать, если понадобится.

После разбирательств он ходил по городу один. Снимал мосты, водяные колёса, руки продавщицы, чинившей сетку за прилавком. Сперва спрашивал. Получал отказ — убирал камеру. Изредка получалось забыться настолько, что он возвращался в комнату поздно и ел холодное. Потом снова вспоминал калитку.

От первого дня у него остались деньги в земных купюрах и куртка. Деньги он убрал подальше. Куртку решил отвезти обратно: брату здесь была не нужна.

Прощаться с Кириллом разрешили в субботу. Тот сидел в комнате при конторе под надзором, без маски, в той же тёмной куртке, в которой пришёл на праздник. Окно было открыто, но за ним стояла решётка.

— Ты уезжаешь? — спросил он.

— Завтра.

Кирилл потёр большим пальцем указательный.

— Узнал, сколько надо заплатить, чтобы меня отпустили?

— Тебя не отпустят просто за плату. Будет заседание.

— Это они тебе сказали. Можно договориться. У тебя деньги остались.

Антон смотрел на лицо, которое знал с детства. Кирилл умел выглядеть младше своих лет, особенно когда не высыпался. Хотелось сунуть руку в сумку, достать хотя бы рубашку, хотя бы что-нибудь, чтобы не сидеть вот так с пустыми руками.

— На побег я не дам.

— Я не сказал «побег».

— И увозить тебя не буду.

Кирилл откинулся на стуле.

— Ради неё?

— Нет.

— Вы теперь вместе?

— Нет.

Это удивило его сильнее всего. Он некоторое время смотрел на брата, потом отвернулся к окну.

— Красиво, — сказал. — Всё зря.

Антон выдержал паузу. За дверью кто-то переставлял мебель, ножка стула скребла пол.

— Я скажу маме, что ты жив. И где ты. Если разрешат, буду привозить письма.

— Великодушно.

— Кирилл.

Брат не повернулся.

— Я буду приезжать. Но не забирать тебя отсюда тайком.

На прощание Кирилл не дал себя обнять. Антон положил ладонь ему на плечо, почувствовал, как тот напрягся, и убрал.

Снаружи на ступенях он просидел минут десять. До постоялого двора было недалеко. Нужно было собрать вещи, проверить аккумуляторы, ещё раз срисовать путь к рябине. Он всё это знал и не вставал.

* * *

Лида пришла к нему сама, в субботу ближе к вечеру. Хозяин двора крикнул снизу, и Антон спустился с рубашкой в руке: как раз укладывал её в сумку.

Она увидела рубашку, потом его лицо.

— Собираешься?

— Да.

— Я хотела позвать поужинать.

Он застыл на последней ступени. Лида стояла так, будто не собиралась помогать ему с ответом.

— Я хочу, — сказал он. — Подожди минуту?

— Подожду.

Наверху он положил рубашку обратно, вымыл руки и зачем-то вымыл ещё раз. Камера лежала на кровати. Он посмотрел на неё и оставил.

Лида была в жёлтой накидке, поверх обычной рубашки. Когда они вышли на улицу, он заметил новые туфли: мягкие, без жёсткого края у пятки.

— Эти не трут? — спросил он.

— Пока нет.

Место с негромкой музыкой оказалось во дворе под виноградом. Хозяин принёс хлеб, печёные овощи и мясо в маленьком горшке. Лида попросила второй горшок. Антон хотел сказать, что ему хватит, но вовремя вспомнил, как быстро обычно ел, и взял кусок хлеба.

Первые минуты они говорили о еде. О том, что на Земле виноград в октябре уже не висит над столами. О её племяннике, который наконец научился узнавать свой мешок, но теперь оставлял его в самых неожиданных местах.

Лида спрашивала, что ему снимать на следующей неделе. Антон объяснял, чем выпускной портрет отличается от свадебного, хотя на самом деле хотел только слышать, как она задаёт вопросы. Она подперла щёку ладонью. Он заметил, что у запястья нет жёлтой ленты.

— Ты похудел, — сказала она.

— Здесь много ходят.

— Здесь ещё едят.

Он улыбнулся, но улыбка вышла короткая. Лида подвинула ему горшок.

Когда тарелки опустели, она попросила ещё напитка и некоторое время смотрела на соседний стол. Там мужчина резал грушу на мелкие куски, женщина выбирала самые большие.

— Я не хочу сегодня разбирать дело, — сказала Лида.

— Хорошо.

— Но я не могу сидеть здесь так, будто ничего не было.

Антон опустил руку со стакана.

— Я тоже.

Она повернулась к нему.

— Мне было с тобой хорошо. До того вечера. Я всё ещё думаю об этом, и это меня сердит.

Он молчал. Она не просила его ни утешить, ни объяснить.

— Я не знаю, смогу ли снова тебе верить, — сказала Лида.

— Я всё ещё ловлю себя на том, что ищу способ его вытащить. Сегодня сидел с ним и думал: может, поговорить с кем-нибудь. Не хочу обещать тебе, что это уже прошло.

Он остановился. Лида ждала.

— Но я не буду решать за твоей спиной. И обещать себе, что потом всё поправлю.

Лида медленно покрутила стакан.

— Со мной придётся говорить раньше.

— Да.

За стеной прошла лодка. Слышно было, как вода хлюпнула о камень. Антон посмотрел на Лидины пальцы и не протянул к ним руку.

— Ты вернёшься? — спросила она.

— Я хотел бы.

— Не для показаний.

— К тебе.

Лида выдохнула, чуть откинувшись на спинку стула. Посмотрела на него уже без той неподвижности, с которой слушала в галерее.

— Через две недели у меня свободны пятница и суббота. Я не буду брать на них работу, если договоримся.

Он в уме перебрал съёмки. В пятницу утром можно было закончить обработку, до леса доехать днём. Не обещать раньше, чем проверил.

— В пятницу к вечеру. Я успею.

— Где ты входил сюда?

— У старой подпорной стены, под раздвоенной рябиной.

— Знаю. Встречу там. А обратно уже ходил?

— В первый же день. Проверил.

Она усмехнулась.

— Вот об этом ты мне не говорил.

— Боялся потерять дорогу.

— Возьми тёплое. У нас по вечерам уже холодно.

Антон кивнул. Куртка в сумке наконец получила назначение.

— И фотографии, — добавила Лида. — Бумажные.

— Привезу.

Она потянулась к его руке. Не накрыла ладонью, только коснулась двух пальцев. Он повернул руку, и она вложила в неё свою.

Ему хотелось придвинуть стул, обнять её сразу, спросить, можно ли пойти домой вместе. Он остался сидеть. Лида погладила костяшку его большого пальца и отпустила — ненадолго, чтобы расплатиться с хозяином за свою половину ужина. Антон заплатил за свою.

Они вышли к воде. Сегодня музыка была далеко, за несколькими улицами. Лида взяла его под руку, и он подстроился под её шаг.

— Покажу тебе верхний сад, — сказала она. — Мы туда ни разу не дошли. И старые мельницы.

— Если там никто не прячется.

— Даже если прячется, у меня свободные дни.

На повороте к красильне они остановились. Лида поправила накидку, подхваченную ветром, потом сама притянула его к себе за край воротника. Поцелуй был коротким. Она осталась рядом, касаясь лбом его щеки.

— Через две недели, — сказала.

— В пятницу.

Утром Антон вышел за город с сумкой на плече. В блокноте между рисунком камня и обратной дорогой лежал маленький лист: Лида написала, где ждать, если пойдёт дождь. Указала поворот и крышу, под которой можно укрыться.

У рябины он задержался, поправил сумку, чтобы не застрять в проходе. Потом шагнул к сосне. Дома предстояло многое сделать до пятницы.