Ярослав и дар старого бога

Глава 1

Глава 1. Битва со старым богом

Волга в тот день дышала тяжело.

Вода струилась мимо бортов ладей густым, маслянистым потоком — темная, словно настоянная на болотных травах и вековом иле. Не река — расплавленное серебро, смешанное со свинцом, тяжелая кровь самой земли. Ладьи шли почти беззвучно, только уключины изредка всхлипывали, да влажный ветер неслышно перебирал снасти, играя с парусом.

На парусе чернел лик Спаса. Огромные глаза смотрели на воды, на лес, на князя.

Князь Ярослав стоял на носу, в самой середине неба и воды.

Он смотрел вперед, туда, где лес подступал к воде не стеной — частоколом. Черные ели вздымались из прибрежного тумана, как великаны. Сосны гнулись над водой, цепляясь корнями за обрывы, и в их кривых стволах чудилась нестерпимая, вековая мука — будто лес пытался вырваться из этих берегов, да не мог.

Лес молчал. И это молчание было страшнее любого рева.

Не пели птицы. Не трещали сучья под лапой зверя. Даже комариного звона не слышалось над водой — хотя в такую пору мошкара должна была стоять столбом. Тишина висела над рекой такая плотная, что Ярослав кожей чувствовал ее тяжесть — она давила на уши, на плечи, на саму душу, и от этого давления начинало звенеть в висках.

Тишина перед грозой — та, когда последняя птица замолкает, последний лист замирает, и даже ветер прячется в нору, чуя приближение небесного гнева.

— Княже, — воевода Коснятин подошел неслышно, несмотря на свои доспехи. — Места глухие. Здесь чудь живет, меря. Не крещены. Говорят, тут у них капище, Медвежий угол зовут.

— Знаю, — Ярослав поправил красный плащ. — Причаливаем. Скоро ураган будет. Нужно переждать. Да ноги размять, и воды набрать свежей. Стража на ночь — в три смены.

— По мне уж лучше ураган перетерпеть в ладьях, чем идти в логово дьявола, — тихо проворчал Коснятин.

Ярослав улыбнулся.

Ладьи ткнулись носами в песок с тихим, почти жалобным скрипом.

Дружина высыпала на берег бесшумно и слаженно — сотня отборных мужей, прошедших не одну сечу, умевших чуять опасность кожей, как чуют звери приближение лесного пожара. Здесь были те, кто помнил еще отца Ярослава, Владимира Красное Солнышко, кто ходил на ятвягов и радимичей, кто видел смерть в лицо так часто, что перестал ей кланяться. Но сейчас даже они, бывалые волки, поглядывали на лес с нехорошим прищуром, невольно сжимая рукояти мечей.

Лагерь ставили быстро, но с толком. Повалили несколько молодых березок для кольев, растянули шатры плотным кольцом, лицом к лесу, спиной к реке. Кони всхрапывали и били копытами, кося лиловыми глазищами на черную стену деревьев — чуяли зверя, чуяли кровь, чуяли ту древнюю, звериную жуть, от которой у лошадиных предков закладывало уши еще в те времена, когда люди не знали ни седел, ни стремян.

Затрещали костры.

Огонь здесь, на чужом берегу, был не просто теплом и светом — он был защитой, рукотворным солнцем, последним оплотом человеческого мира в этом древнем, нетронутом краю. Дым поднимался в небо прямыми столбами, но, достигнув крон деревьев, странно искривлялся, рассеивался, будто сам лес не пускал его выше, забирая себе.

Запахло ухой. Свежая рыба, лук, лавровый лист и крутой кипяток — привычный, родной запах, от которого у любого русского человека теплеет на душе. Но и он здесь, на этом берегу, казался чужим, незваным гостем, которого терпят только из милости.

К запаху ухи примешивался другой — терпкий, острый запах лошадиного пота и конской сбруи. Кожа, пропотевшая за долгий переход, металл уздечек, нагретый за день солнцем, и тот особый, горьковатый дух разгоряченных животных, который всегда сопровождает военный поход. Кони успокаивались медленно, и это было худшим знаком — значит, и они чуют то же, что и люди.

Лес по-прежнему молчал, но теперь в этом молчании чудилась угроза. Ярослав ушел в шатер рано, велев не беспокоить.

Но сон не шел. Что-то грызло князя изнутри, какая-то смутная тревога, оставшаяся после долгого взгляда в безмолвную чащу. Он ворочался на песцовой шубе, прислушиваясь к затихающему лагерю. Наконец, не выдержав духоты шатра, Ярослав накинул плащ и вышел к воде.

Луна уже поднялась, посеребрив реку и опушку. Дружинники у костров клевали носами, лишь дозорные стояли навытяжку. Князь махнул им рукой, мол, не тревожьтесь, и сделал несколько шагов к кромке леса.

И тут он увидел его по-настоящему.

Лес не просто молчал — он давил. Столетние сосны вздымались к небу такими ровными, могучими стволами, что казались колоннами языческого храма. Их кроны терялись в темноте, и ветер, если бы он был, наверняка гудел бы в них, как в трубах. Но ветра не было. Ни единого дуновения.

Рядом с соснами стояли кедры-великаны. Их корявые, узловатые лапы с густой хвоей напоминали руки великанов, застывших в молитве или проклятии. Некоторые корни, выпирающие из земли, были толщиной в человеческое тело — они змеились по склону, вгрызаясь в камни, словно хотели утащить саму землю под себя.

Лунный свет с трудом пробивался сквозь этот полог. Он падал редкими пятнами на замшелые валуны, на поваленные стволы, поросшие седым мхом, который свисал вниз длинными космами, похожими на волосы утопленниц. Воздух здесь был тяжелым, густым, пропитанным запахом прелой листвы, грибов и еще чем-то сладковато-тошным, что князь не мог сразу распознать.

Ярослав сделал еще шаг и споткнулся. Под ногой хрустнуло. Он опустил глаза и похолодел.

Из мха, почти скрытая палой листвой, на него смотрела человеческая берцовая кость. Рядом валялись обломки ребер, а чуть поодаль, придавленная тяжелым корнем, белела часть черепа с темным провалом глазницы. Кости были старые, источенные временем и звериными зубами. Многие — раздроблены, словно их перемалывали в огромных жерновах.

Князь перекрестился. Он прошел войну и видел смерть, но здесь смерть была не итогом битвы, а естественным состоянием этого места. Здесь, под этими величественными соснами и кедрами, человек был всего лишь добычей.

Ярослав поднял голову. В просвете между ветвями, прямо над ним, на суку сидел огромный черный ворон. Он не каркнул, не шелохнулся. Он просто смотрел на князя блестящей бусиной глаза, и в этом взгляде читалось то же древнее знание, что и в безмолвии леса.

Здесь был кто-то хозяин. И этот хозяин не любил чужаков.

Князь резко развернулся и быстрым шагом направился обратно в лагерь, к кострам, к живым людям. Но даже там, у теплого огня, слушая храп товарищей, он еще долго чувствовал на себе взгляд леса — тяжелый, недобрый, хозяйский.

Ярослав опять зашел в свой шатёр и лег спасть.

Сон пришел тяжелый, липкий. Князю снилось, что он тонет в смоле. А потом смола ожила, всколыхнулась, и из черноты ночи на него шагнул Медведь.

Он был огромен — не чета обычным зверям. Черная шерсть лоснилась, как мокрый камень, а глаза… глаза были синие, глубокие, человеческие. Зверь поднялся на дыбы, заслоняя луну, и начал меняться. Шкура поползла складками, морда вытянулась, и перед Ярославом предстал Старец. Великан с длинной седой бородой, в которую были вплетены еловые ветки, с телом, бугрящимся мышцами, как корни вековых дубов.

— Уходи, — голос Старца прозвучал не снаружи, а прямо в голове Ярослава, заставив вибрировать кости черепа. — Уходи отсюда, князь! Эти земли мои! Я здесь Бог! Здесь моя берлога, и мои дети. Уйди по добру, не то не пощажу! На части разорву!

Ярослав хотел выхватить меч, но рука не слушалась. Он возжелал осениться крестом животворящим при помощи молитвы, но язык прилип к небу.

— Ваше время прошло старые боги! — все же волевым усилием, смог выкрикнуть князь во сне.

Старец засмеялся, и смех его был подобен камнепаду в горах.

— Посмотрим.

Ярослав проснулся с криком. Сердце колотилось где-то в горле, рубаха прилипла к телу. Холодный пот заливал глаза.

— Княже! — в шатер влетел Коснятин, даже не откинув полога, а прорвав его грудью. — Беда! Дикари!

Ярослав, хватаясь за секиру, выбежал наружу. Ночной лагерь был залит светом факелов, но не их и не дружинников, а чужих.

Лес горел огнями. Тысячи огней. Тьма вокруг поляны шевелилась, дышала, и в этом дыхании слышался глухой, ритмичный гул. Топот. Тысячи ног, выбивающих дробь.

Когда глаза привыкли, князь увидел их. Они стояли по периметру поляны, в два, в три кольца. Воины в высоких рогатых деревянных шлемах, а кто-то со шкурой и головой оскалившегося волка, с размалеванными черной сажей лицами. В свете огней сверкали лишь их глаза и шкуры. В руках у них были деревянные копья с обожженными наконечниками, тяжелые дубины, утыканные зубьями, и луки, уже нацеленные в грудь дружинникам. Костяные наконечники стрел торчали из ночной тьмы, словно шипы чудовищ.

— К ладьям! — вскричал Ярослав, мгновенно оценив соотношение сил. — Щиты в ряд, отходим!

Дружина, мужи бывалые, быстро сомкнули строй. Но Ярослав вдруг понял: даже если он и вся дружина сядут в ладьи, спастись не получится. Эти нелюди накроют их дождём из стрел и закидают копьями.

Он оглянулся на своих. Потом на стену дикарей.

— Сидите в ладьях, — тихо сказал он Коснятину. — По возможности, попробуйте отплыть. Я пошёл.

— Князь! Да ты с ума сошел?! — вскричал воевода.

— Мы с тобой на смерть княже! До конца! — загалдели дружинники.

— Нет! Я один! Верьте мне! — сурово рявкнул Ярослав.

— Да что же ты удумал отец наш родной? — почти плача, взмолился Костнятин.

— Я вызову их божество на бой, — сверкнул глазами и храбро улыбнулся Ярослав.

Воевода и дружина почти хором ахнули.

Ярослав отбросил щит и шагнул вперед, на свет костров и чужих факелов. Он вышел на середину поляны, воткнул секиру в землю перед собой и замер.

Тысячная толпа затихла. Даже их ритуальный топот стих. Они смотрели на рослого молодого князя в кольчуге, с русыми волосами, который стоял перед ними без страха.

Ярослав набрал полную грудь воздуха и закричал так, что эхо заметалось меж деревьев:

— Я сражусь с вашим богом! Эй ты! Черный Медведь! Выходи! Я здесь! Посмотрим, кто кого!

Тишина стала мертвой. Дикари замерли изваяниями. А потом лес взорвался. Они закричали, засвистели, заскандировали что-то гортанное. Это был крик изумления и ярости. Они никогда не видели, чтобы человек сам вызывал их бога на поединок.

И лес ответил.

Деревья на опушке затрещали, раздался тяжелый, чавкающий шаг. Из тьмы, ломая кусты, вышел Медведь. Тот самый из сна. Черный, как бездна. Он был выше Ярослава на три головы. Он встал на задние лапы, и его тень накрыла и князя, и половину поляны. Пасть медленно открылась, явив ряды желтых клыков, с которых капала густая слюна. Он смотрел на Ярослава человеческими глазами, полными древней, всепоглощающей ненависти.

— Ну! Давай! — вскричал Ярослав, вырывая секиру из земли.

Медведь рухнул на четыре лапы и бросился.

Земля вздрогнула так, что Ярослава качнуло. Тяжелая туша неслась на него с утробным рыком, от которого у воинов на противоположном конце поляны подкосились колени. Каждый удар лап о землю отдавался в груди князя глухим барабанным боем.

В последнее мгновение, когда воздух уже обдало зловонным дыханием зверя, Ярослав рванул в сторону. Он буквально бросил свое тело плашмя, перекатываясь через плечо. Медведь пронесся мимо, и когти, которыми он попытался зацепить человека, пропороли воздух у самого лица князя — Ярослав почувствовал, как свистнула сталь этих когтей, разрезая воздух острее меча.

Князь вскочил на ноги, разворачиваясь. Медведь тоже развернулся — с нечеловеческой, неестественной для такой туши быстротой. Теперь они стояли друг против друга. Ярослав сжимал секиру обеими руками, чувствуя, как липнет к ладоням рукоять, как стучит кровь в висках.

Медведь не просто смотрел — он изучал. Его человеческие глаза с узким зрачком скользили по фигуре князя, ища уязвимое место. Из пасти тянулась нитка густой слюны, капая на пожухлую траву. Лес за спиной зверя замер в зловещем ожидании.

Первым не выдержал Ярослав. Он рванул вперед, занося секиру для удара по голове. Но Медведь оказался быстрее. Он не увернулся — он подставил под удар могучее плечо. Секира врубилась в черную шерсть, но лезвие лишь скользнуло по чему-то твердому, словно под шкурой был не живой мускул, а гранитная скала. Зато ответная оплеуха когтистой лапой пришлась по дереву, возле которого только что стоял князь. Столетний дуб, в который пришелся удар, жалобно хрустнул и разлетелся в щепки, будто сухая ветка.

Ярослав откатился, вскакивая и понимая: прямо биться нельзя. Эта тварь сильнее любого зверя, сильнее любого человека. Она крушит деревья, как соломинки.

Медведь наступал. Он не спешил, наслаждаясь страхом жертвы. Он обошел поляну по кругу, и Ярослав увидел, как лапа зверя зацепила огромный валун, величиной с добрую бочку. Камень отлетел в сторону, будто тряпичный мяч.

— Господи, спаси и сохрани, — шептал Ярослав, пятясь и ища глазами хоть какую-то защиту.

Медведь прыгнул снова. На этот раз Ярослав не стал уворачиваться в сторону — он нырнул вперед, под брюхо зверя, пропахивая секирой вверх. Лезвие вспороло шкуру, но неглубоко, лишь разъярив тварь. Медведь взревел от боли и ярости, и пока Ярослав выкатывался из-под него, тяжелая лапа все же достала князя. Удар пришелся по касательной, но даже так Ярослава отбросило на десяток шагов, выбив дух из груди.

Он вскочил, хватая ртом воздух. Бок горел огнем — кольчуга была разодрана в клочья, и по животу текла кровь.

Дикари за спиной взвыли от восторга. Они видели, что их бог сейчас прикончит наглого чужака.

Медведь озверел окончательно. Он принялся крушить все вокруг, пытаясь достать человека. Огромная сосна, которую он задел плечом, затрещала и рухнула, едва не придавив Ярослава. Князь уворачивался, прыгал, падал, вставал снова, но силы были неравны. Он уже не атаковал — он лишь пытался выжить, прячась за деревья, которые зверь сносил одно за другим.

В какой-то миг Ярослав споткнулся о корень и упал на спину. Медведь навис над ним, заслоняя небо. В его глазах — тех самых, человеческих, синих — горело торжество. Он поднял лапу для последнего удара, и в этот миг Ярослав увидел, что лапа эта размером с добрый корабельный якорь, а когти на ней — длиной в локоть.

— Прости, Господи! — выдохнул князь, понимая, что это конец.

Лапа пошла вниз.

Но Ярослав, повинуясь не разуму, а звериному инстинкту выживания, вдруг дернулся не назад, а вперед. Он бросился головой в грудь зверю, под занесенную лапу, вкладывая в это движение последние силы. Он врезался плечом в косматую грудь, и одновременно с этим, уже не видя, куда бьет, со всей силы вогнал секиру вверх, снизу, куда придется.

Медведь замер.

Удар, предназначенный Ярославу, так и не состоялся — лапа безвольно повисла в воздухе, а потом рухнула вниз, но уже бессильно.

Он завалился на бок, и Ярослава выбросило из-под туши, как щепку. Князь откатился в сторону и замер, глядя в небо, тяжело дыша, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Над ним склонился Коснятин, что-то кричал, но Ярослав не слышал. Он смотрел, как гаснут звезды в глазах поверженного зверя, и думал только об одном: «Жив».

Дикари онемели. Факелы дрогнули в руках. А потом, словно по команде, они попадали на колени. Все до единого. Они склонили свои косматые и рогатые головы перед князем, убившим их бога.

— Княже! — Коснятин и дружинники подбежали к Ярославу, который стоял на коленях, истекая кровью, опираясь на секиру, как на посох.

— Жив... я жив, — выдохнул он, теряя сознание.

Глава 2 Дар старого бога

Глава 2. Дар старого бога

В шатре пахло воском и горькими травами, которые знахари жгли на раскаленных углях, отгоняя злых духов. Тяжелый, душный воздух дрожал от жара — Ярослав горел в огне, неведомом даже самому жаркому костру. Лицо его, еще вчера спокойное и твердое, сейчас покрылось испариной, губы потрескались и шептали что-то несвязное, руки сжимали лисью шкуру, на которой он лежал, словно это была единственная нить, удерживающая его в этом мире.

Знахари из племени — трое древних стариков с лицами, похожими на высушенную кору, — склонились над князем. Черные руки, перепачканные в какой-то липкой смоле, ловко накладывали повязки на рваные раны, и при каждом прикосновении Ярослав вздрагивал и метался, будто сквозь сон чувствуя чужое прикосновение. В глазах знахарей застыл благоговейный ужас — они смотрели на князя не как на победителя, а как на существо высшего порядка, того, кто смог пережить встречу с их богом и выйти из нее живым.

А Ярослав метался в горячке. Ему снилось, что он снова в лесу, что чёрная шкура медведя обвивает его, душит, залезает в рот, в нос, в уши, и нет спасения, нет воздуха, нет ничего, кроме этой тяжелой, древней, умирающей плоти.

И вдруг шкура опала, рассыпалась пеплом, и перед ним снова стоял старец-великан.

Теперь он был не грозен, не величествен в своей звериной ярости. Он стоял, опираясь на посох, вырезанный из целого кедра, и глядел на князя глазами, в которых больше не было ни гнева, ни ненависти. Только грусть — такая глубокая, такая древняя, что у Ярослава защемило сердце. И мудрость. Тяжелая, вековая мудрость того, кто видел рождение этих лесов и теперь видел их конец.

— Ты оказался прав, человек, — голос Старца звучал тихо, но каждый звук отдавался в груди Ярослава колокольным звоном. — Время нас, старых богов, проходит. Мы были здесь до вас, мы растили эти леса, мы хранили эти земли, но мир меняется. И я не в силах изменить грядущего, как бы ни хотел.

Старец перевел взгляд куда-то в сторону, и Ярослав увидел в его глазах отражение уходящих веков — мамонтов, исчезающих в тумане, древние дубы, падающие под топорами, капища, зарастающие крапивой.

— Ты поразил меня, князь. Не мощью тела — телом ты слабее любого медведя. Но мощью духа. Ты не отступил, не струсил, не предал своей веры. Ты вышел один против тысячи и против меня. И в этом твоя правда. Таких, как ты, не сломать ни когтями, ни угрозами. Теперь эти земли твои по праву. Забирай.

Старец шагнул ближе, и Ярослав почувствовал исходящее от него тепло — не звериное, не лесное, а почти человеческое, отеческое.

— Но возьми в дар от меня еще кое-что. Это не власть, не золото, не могущество. Это дар, который сделает тебя по-настоящему мудрым. Ты увидишь то, чего не видел ни один человек. Не бойся. День там — лишь мгновение здесь.

Огромная, мозолистая ладонь, легла на лоб Ярослава. И мир взорвался.

Не стало шатра, не стало леса, не стало самой земли под ногами. Дух Ярослава, отделившись от плоти, полетел сквозь века — быстрее ветра, быстрее мысли, быстрее самого времени. Он видел, как на месте его маленького лагеря вырастают деревянные стены, как они сменяются белым камнем, как город ширится, дышит, живет. Видел князей и воинов, монахов и купцов, пожары и наводнения, татарскую конницу и польские хоругви. Видел, как меняется русло Волги, как по ней плывут сначала струги, потом ладьи с парусами, потом странные самоходные суда без весел, изрыгающие дым. Вихрь времени кружил его, бросал из стороны в сторону, пока вдруг не остановился так резко, что у Ярослава перехватило дыхание.

Он стоял на берегу Волги.

Но это была не та Волга, которую он знал. Вместо векового леса, стеной подступавшего к воде, берег облегали какие-то странные каменные плиты, вдалеке высились странные угловатые дома — такие высокие, выше самых высоких дубов его времени. Вместо мягкой травянистой лужайки под ногами были ровные каменные дорожки, выложенные плитками, а по бокам – чугунные ограды причудливой формы. Рядом бил фонтан — вода взлетала вверх и падала в каменную чашу, переливаясь на солнце всеми цветами радуги.

А по Волге плыл большой белый дом. Ярослав моргнул, протер глаза — дом на проверку оказался кораблем. Без мачт, без вёсел, но плыл. Позади этого корабля бурлила вода.

Откуда-то звенела музыка — громкая, ритмичная, она лилась сразу отовсюду и ниоткуда, заполняя собой пространство. Люди, проходившие мимо, были одеты странно — женщины с открытыми ногами, мужчины в ярких рубахах, дети на каких-то колесных повозках, которые они толкали ногами.

Взгляд Ярослава упал на высокий гранитный столб, стоявший в центре площади. А рядом с ним — каменные истуканы, высеченные из тёмного камня. Один из них, самый большой, кого-то смутно напоминал. Ярослав подошел ближе и замер. Скульптура изображала человека в длинной одежде, с княжеской шапкой на голове, с мечом на поясе. Лицо было суровым, спокойным, борода ухоженной. И в этом лице, в этом развороте плеч, в этой гордой посадке головы Ярослав узнал себя.

— Господи. Что же это? — выдохнул он.

Было тепло. Сентябрьское солнце не пекло, но всё еще грело, и Ярослав поднял руку, чтобы стереть пот со лба. И тут же замер, глядя на свою руку.

На нем не было ни портов, ни рубахи, ни плаща. На нем были какие-то синие, грубоватые на ощупь штаны из незнакомой ткани, облегающие ноги, и тонкая полотняная рубаха с обрезанными рукавами. На груди рубахи красовалась какая-то бесовская морда — нарисованная яркими красками, с оскаленными зубами и выпученными глазами.

Ярослав дернул рубаху, пытаясь содрать с себя эту языческую мерзость, но ткань держалась крепко.

— Ярик! Что с тобой? Ты в порядке? — раздался звонкий взволнованный голосок откуда-то сбоку.

Ярослав резко обернулся, инстинктивно хватаясь за пояс, где должен был висеть меч. Но меча не было. Вместо него на поясе болталась какая-то черная блестящая безделушка. А вместо кушака, безвкусный кожаный обрезок, что годится лишь лошадей подвязывать.

Рядом стояла девица. Русые волосы не покрыты, распущены по плечам, глаза большие, серые, с тревогой смотрят на него. Одета она была странно, не по девичьи: поверх белой рубахи синий короткий камзол без вышивки из странной ткани, вместо юбки – светло бежевые мужские штаны в обтяг. Ярослав, воспитанный в строгих правилах, смутился.

— Ты кто девица? — спросил Ярослав глухо, отступая на шаг. Голос прозвучал хрипло, незнакомо. — И где я?

Девица моргнула, потом нахмурилась. Раздула щёки и разразилась смехом.

— Прикалываешься, да? Я смотрю, ты сегодня в ударе, — она шагнула к нему и бесцеремонно ткнула пальцем в грудь. — Ладно, князь мой ненаглядный, пошли.

Она схватила его за руку и потащила куда-то меж фонтанов и оград.

Ярослав не сопротивлялся. Он только оглянулся на каменного себя, застывшего в граните, и подумал: «Дар говоришь. Что ж посмотрим, чем ты меня одарил старый бог. Небось, свести меня с ума желаешь».

Людей было очень много, и они шли толпами.

— Постой же девица! Скажи всё же, как тебя зовут. И, где я? — настаивал князь, чувствуя, как от напряжения начинает болеть голова.

Лена вздохнула. Ярик, её парень, иногда любил дурачиться, но сегодня переплюнул сам себя. Она, сначала разозлилась, но потом решила подыграть ему.

— Ты в Ярославле. Меня зовут Лена, — сказала она, выделяя каждый слог, словно разговаривала с ребенком. — В городе Ярославль. На праздновании Тысячелетия. Это набережная. Центр города. И, да, это я тебя уговорила пойти на празднование.

Ярославль? Тысячелетие? Князь лихорадочно соображал. Это будущее? Тот град, что он задумал поставить на Медвежьем углу? Он есть! Он стоит! И его имя носит!

Ярослав посмотрел на Лену. Светлые волосы, голубые глаза, задорный взгляд. Красивая. И тут в нем проснулся не только мужчина, но и хитрый стратег.

— Прости, Лена, — мягко сказал он, беря её за руку. У неё была теплая и мягкая кожа. — Я, видимо, и правда, как ты говоришь, прикалываюсь. Давай сделаем так. Давай считать, что я не Ярик, а князь Ярослав. Тот самый, что основал этот город. И будто бы произошло переселение душ. И ты мне, покажешь мой град и всё расскажешь. Согласна?

Лена уставилась на него. Глаза у него были странные — не тупые, как у перегревшегося балбеса, а острые, внимательные, умные. И говорил он не как Ярик-студент, а как-то по благородному.

— Идет! — засмеялась она, решив подыграть. — Князь, так князь. Пошли, покажу тебе твое хозяйство.

— А ты хитрый. Знаешь, что я на экскурсовода учусь.

Лена схватила его за руку и потащила вдоль набережной, туда, где сверкала огнями праздничная толпа. Ярослав послушно шел за ней, но голова его крутилась во все стороны, как у филина, впервые увидевшего солнце.

— Лена, погоди, — остановил он девушку, когда они вышли к широкой дороге, вымощенной гладким серым камнем. — Что это за диковины?

Он указал на длинную вереницу блестящих повозок, стоящих у обочины. Они переливались на солнце красным, синим, черным лаком, их круглые и овальные глаза-фары слепо таращились на прохожих, а внутри, за прозрачными стенами, сидели люди и спокойно разговаривали, словно в своих горницах.

— Диковины? — Лена проследила за его взглядом и прыснула. — Ярик, ты гений! Это машины. Ну, автомобили. Железные такие штуки, на них ездят.

Ярослав осторожно приблизился к одной из диковин, сверкающей черным боком. Протянул руку, коснулся гладкой холодной поверхности. Отдернул пальцы, будто обжегся.

— Железные? — переспросил он. — Но как? Чтобы сковать такой огромный лист железа, ровный, без единого шва. Это же сотня кузнецов должна работать сотню дней! И внутри. — Он заглянул в окно, увидел мягкие сиденья, обтянутые кожей, блестящие кругляши приборов. — Там что, палаты княжеские? А кони где? Как это движется без коней?

Лена закусила губу, чтобы не расхохотаться. Ярик играл роль с таким неподдельным ужасом и восхищением, что ей самой стало интересно.

— Там нет коней. Там мотор стоит. Ну, внутри огонь горит, бензин жжет, и от этого колеса крутятся.

Ярослав отшатнулся от машины, быстро перекрестился и зашептал молитву.

— Ну, артист! — опешила Лена. Как правдоподобно играет.

— Огонь внутри железной повозки, которая движется сама по себе! — князь вытер холодный пот со лба. — Это колдовство, Елена! Чистое колдовство. У нас за такое на костре сжигают.

— Ярослав, — Лена взяла его за руку, решив подыграть всерьез. — Это не колдовство. Это... ну, наука. Люди придумали. Идём дальше, там еще интереснее будет.

Они пошли вдоль набережной, и Ярослав замолчал, потому что говорить было бесполезно. Он смотрел и впитывал. Высокие каменные дома, в которых было по пять, по шесть, по десять этажей, и на каждом — прозрачные окна, и за каждым окном — чужая жизнь.

— Там что, боги живут? — спросил он, указывая на двадцать второй этаж новостройки.

— Люди живут, — пожала плечами Лена. — Квартиры у них там. Не дешёвые, конечно.

— Люди? — Ярослав остановился как вкопанный. — Лена, как можно забраться так высоко? Там же воздух тонкий, птицы и те ниже летают! Это ж лестницу надо строить до небес, как вавилоняне. Господь накажет за гордыню!

— Лифт есть, Ярик. Такая комнатка, которая сама вверх едет, — терпеливо объясняла Лена, чувствуя себя учительницей в первом классе.

— Комнатка сама едет вверх, железные повозки без коней бегают, огонь внутри горит, — пробормотал Ярослав. — Свят, свят, свят. И где тут ваши церкви? Чем вы грехи-то отмаливаете?

— Вон там, — махнула Лена рукой в сторону белокаменного собора. — Успенский Собор. Как раз к празднику достроили. Согласно историческим летописям, такой тут восемьсот лет назад стоял. Регулярно был разрушаем, но всякий раз восстанавливался.

Ярослав рванул к собору быстрее, чем Лена ожидала. Он подбежал, упал на колени прямо на каменные плиты, перекрестился три раза, коснулся лбом земли и зашептал что-то горячее, быстрое, отчаянное. Лена стояла рядом, смущенная и растерянная. Мимо проходили люди, косились на странного парня в джинсах и футболке, который бьет земные поклоны у входа.

— Ярослав, вставай, — шепнула Лена, дергая его за плечо. — Люди смотрят.

— Пусть смотрят, — отрезал князь, вставая. — Я с Богом разговаривал. Думал, совсем безбожники тут живут, ан нет, храмы стоят. Что за зодчие строили?

— Ну, вообще-то, простые строители, — начала Лена, но Ярослав уже не слушал.

Его взгляд привлекла блестящая штука, которую держал в руках проходящий мимо парень. Парень водил пальцем по светящейся поверхности, и картинки там менялись, переливались, двигались.

— А это что за зеркальце волшебное? — насторожился Ярослав.

— Телефон, — вздохнула Лена. — Ну, знаешь, чтобы разговаривать с теми, кто далеко.

— Как разговаривать? — не понял князь. — Это ж как пересмешник перекликается? Но он же не кричит в него!

— Он не кричит. Там внутри электричество бежит, и голос передается по воздуху.

Ярослав схватился за голову.

— Погоди. Голос передается по воздуху? Как дух святой, что ли? — Он вдруг побледнел. — Лена, а ты точно христианка? Это ж бесовщина какая-то!

— Это не бесовщина, это наука, — обиделась Лена. — Ты бы еще удивился, если б интернет увидел.

— Кого увидел? — насторожился Ярослав, хватаясь за рукоять несуществующего меча.

Лена сдалась. Она просто стояла и смотрела, как ее парень, который обычно тупил в телефоне и страдал хронической ленью, с неподдельным, наивным ужасом пятилетнего ребенка открывает для себя мир XXI века. Ей было смешно, жутко и почему-то очень тепло на душе.

— Лена, — вдруг тихо спросил Ярослав, когда они отошли от моста и сели на лавочку в тени деревьев. — А князь здесь кто?

— В смысле? — не поняла девушка.

— Ну, правит кто? Я вижу, люди вольные, ходят кто во что горазд, бабы ноги оголяют, мужики без бород. Кто над ними? Кому дань платят?

— Ну, городом управляет мэр, областью губернатор, а всей страной президент, — ответила Лена. — Народ участвует в их выборах.

— Сам выбираете себе князя? — поразился Ярослав. — Это как в Новгороде?

— Ну, да, как в Новгороде, — вздохнула Лена.

Ярослав надолго задумался, глядя на Волгу. Солнце клонилось к закату, и река горела золотом.

— Странный мир, — наконец сказал он. — Чудной. Железом все опутано, огнем, колдовством каким-то мирским. А люди, как люди, хоть и в одеждах других ходят.

Лена посмотрела на него с удивлением. Ярик никогда не говорил так — не смотрел так глубоко, не замечал таких мелочей.

— А тебе здесь нравится, князь? Как тебе твой град? — спросила она осторожно.

Ярослав не повернулся, так как что-то заприметил вдалеке и обрадовался.

— Пошли! Пора и мне себя показать!

Князь схватил Лену за руку и они побежали к ярмарке старинных ремёсел. Там катали на лошадях. Стреляли из луков. Взбирались на столб. Били молотом по силомеру.

Они бежали по набережной, лавируя между празднично одетых людей, и Лена задыхалась от смеха и быстрого бега. Ярослав мчался вперед с такой легкостью, будто не носил в своем времени тяжелой кольчуги, будто сама земля помогала ему, признавая в нем хозяина.

Ярмарка старинных ремесел раскинулась прямо на стрелке, там, где Волга встречалась с Которослью. Пахло свежим деревом, медом, жареным мясом и кожей. Люди в костюмах, похожих на те, что носили предки, зазывали прохожих к своим лоткам. Звенели бубны, гудели варганы, и где-то вдалеке ритмично бил барабан.

Но Ярослав смотрел не на это. Его глаза горели огнем охотника, узревшего добычу.

Вдоль длинного деревянного загона стояли лошади. Не те огромные, железные, бездушные машины, которых он так испугался на дороге, а живые, теплые, настоящие. Гнедые, вороные, рыжие — они перебирали ногами, фыркали, косили лиловыми глазищами на толпу, и их гривы развевались по ветру.

— Лена, — выдохнул Ярослав, и в голосе его зазвенела такая неподдельная радость, что девушка вздрогнула. — Кони! Настоящие кони!

Он подбежал к загону, перемахнул через ограду одним движением — легко, будто век этим занимался. Лена ахнула и бросилась следом, но остановилась у края, не решаясь лезть.

— Молодой человек, нельзя! — закричал распорядитель в красной рубахе, но Ярослав уже был возле крупного вороного жеребца, который беспокойно косил глазом и прядал ушами.

— Тихо, тихо, брат, — князь положил руку на мощную шею, и случилось невероятное — конь замер. Он всхрапнул, тряхнул головой, но не дернулся, не лягнул, а только потянулся мордой к ладони Ярослава, словно признавая в нем хозяина.

— Ты что, конник? — изумленно спросил распорядитель, подбегая ближе.

Ярослав не ответил. Он легко, без стремян, взлетел на коня — только пола футболки взметнулась. Вороной жеребец взвился на дыбы, заржал, но князь сидел в седле как влитой, лишь рассмеявшись в ответ на его норовистость.

— А ну, дай дорогу, люди добрые! — крикнул Ярослав зычным голосом, от которого у Лены мурашки побежали по коже.

И конь понесся.

Они летели вдоль загона, ветер свистел в ушах, грива вороного развевалась черным знаменем, а Ярослав сидел на нем так, будто родился в седле. Он пригнулся к шее коня, что-то шепча ему на ухо, и жеребец слушался — поворачивал, прибавлял ходу, замедлялся от одного лишь движения колена.

Толпа ахнула. Кто-то захлопал, кто-то засвистел. Распорядитель стоял с открытым ртом, забыв, что хотел ругаться.

— Красавец! — заорал какой-то мужик в толпе. — Джигит!

Ярослав сделал круг, второй, а потом вдруг поднял коня на дыбы так, что передние копыта взрезали воздух у самой морды остолбеневшего распорядителя, осадил жеребца у того места, где стояла Лена, и протянул ей руку.

— Садись, Елена! Покажу тебе, как настоящий князь ездит!

Лена замахала руками, засмеялась:

— Ты с ума сошел! И вообще, я на лошади никогда не ездила!

— Трусиха? — прищурился Ярослав, и в глазах его заплясали чертики.

Это было уже выше Лениных сил. Она ухватилась за его руку, и князь, рванув, усадил ее перед собой, прижав спиной к своей груди. Лена взвизгнула, вцепилась в гриву, но жеребец уже пошел шагом, аккуратным, плавным, будто понимал, что седок испуган.

— Не бойся, — шепнул Ярослав ей на ухо. — Я держу.

И она не боялась. В его руках, таких сильных и надежных, действительно не было страшно. Они проехали шагом вдоль всей ярмарки, и люди расступались, глядя на странную пару — парня в джинсах, сидящего на коне как былинный богатырь, и девушку, прижимавшуюся к нему и смеющуюся от счастья.

Когда они вернулись к загону, распорядитель уже не ругался, а смотрел на Ярослава с уважением.

— Ты где так научился, парень? В цирке, что ли?

— В цирке, — усмехнулся Ярослав, спрыгивая и принимая Лену на руки. — Только цирк тот ратным делом зовется.

Лена стояла на ватных ногах, чувствуя, как колотится сердце. На нее смотрели, ей завидовали, а она смотрела на Ярика и не узнавала его. Это был не тот вялый студент, который вечно жаловался на усталость. Это был мужчина. Настоящий.

— А ну, пойдем дальше, — князь потянул ее к другой площадке, где стояли мишени и пахло старой кожей.

Там давали стрелять из лука. Мишени — соломенные чучела в древнерусских доспехах — стояли в ряд. Желающих было немного: лук оказался тугим, непривычным, большинство парней с трудом натягивали тетиву до груди, и стрелы улетали куда угодно, только не в цель.

Ярослав подошел, взял лук. Оценивающе провел рукой по дереву, проверил тетиву, покачал головой:

— Игрушка. У нас луки пожестче были.

— Да ладно, — усмехнулся парень в майке-алкоголичке, который только что промазал по мишени метра на три. — Тут лук профессиональный, реплика историческая. Сильный.

Ярослав пожал плечами, взял стрелу, приставил к тетиве и... Лена даже не успела моргнуть. Тетива звонко щелкнула, и стрела вонзилась прямо в центр мишени на груди чучела.

Толпа выдохнула. Кто-то захлопал.

Ярослав взял вторую стрелу, третью, четвертую — они летели одна за одной, и каждая находила свою цель. Последнюю он пустил, даже не глядя, развернувшись спиной к мишени, — и стрела вошла ровно в то же место, расколов первую.

— Ё-мое! — выдохнул парень в майке. — Ты че, Леголас?

— Я, — важно кивнул князь, не поняв шутки. — Ярослав.

Лена зажимала рот ладошкой, чтобы не расхохотаться и не расплакаться одновременно. Ей было жутко, странно и безумно интересно, что же будет дальше.

А дальше была ярмарочная потеха — столб.

Высоченный, гладкий деревянный столб, врытый в землю, на вершине которого болтались призы — сапоги, шапка, кусок ткани. Вокруг столба толпились парни, пытаясь залезть, но скользкое дерево сбрасывало их вниз одного за другим. Самый ловкий добрался до середины и застрял, суча ногами впустую.

— Эй, князь, — крикнул кто-то из толпы, уже узнавший удалого наездника. — А слабо?

Ярослав оценивающе оглядел столб, потом скинул кеды, оставшись босиком.

— Ты чего? — испугалась Лена. — Там же щепки, занозы!

Но князь уже подошел к столбу, поплевал на ладони, примерился — и полез. Он не обхватывал столб ногами, как все, не елозил по нему животом. Он двигался рывками, мощно, используя только руки и силу плеч, подтягиваясь на одних мускулах, и тело его работало как единый механизм.

Лена смотрела, затаив дыхание. Она видела, как перекатываются мышцы под футболкой, как напрягается спина, как Ярослав, не останавливаясь ни на миг, преодолевает скользкое дерево. Через минуту он уже был наверху, сорвал сапоги и шапку, а потом, не долго думая, спрыгнул вниз.

Толпа ахнула — высоко же! Но князь приземлился на ноги, пружинисто согнул колени и выпрямился, как ни в чем не бывало.

— Бешеный, — выдохнул кто-то рядом с Леной.

А Ярослав уже подходил к ней, неся в руках сапоги и дурацкую шапку с цветком.

— Тебе, — сказал он, протягивая добычу. — Не знаю, что это за меха, но мягкие. На зиму пригодятся.

Лена взяла сапоги — обычные китайские утепленные сапоги, ярмарочный ширпотреб — и вдруг почувствовала, что к глазам подступают слезы. Никто никогда не приносил ей добычу со столба. Никто не смотрел на нее так, как этот странный, чужой, нездешний человек, называющий себя князем.

Лена стояла, прижимая к груди дурацкие сапоги, смотрела на него и понимала, что пропала. Совсем. Окончательно. И плевать, кто он — сумасшедший, гениальный актер или действительно тот, за кого себя выдает.

— Пойдем, князь. Я тебя мороженым угощу.

— Чем? — насторожился Ярослав.

— Увидишь. Только, чур, не креститься и не плеваться. Это вкусно.

Лена подвела князя к небольшой тележке, сверкающей белизной на фоне праздничной пестроты. Над тележкой висела яркая вывеска с изображением чего-то круглого, облитого чем-то коричневым, и надписями на двух языках. Ярослав остановился как вкопанный, разглядывая железный сундук, из которого тянуло неведомым холодом.

— Лена, — голос князя дрогнул. — Что это за диво? Откуда в железном сундуке стужа? Неужели вы и зиму в железо запирать научились?

Продавщица — румяная тетка в фартуке и кепке с логотипом — услышала его слова и прыснула в кулак.

— Хорош парень шутить? Мороженое: шоколадное, ванильное, фисташковое?

Ярослав подошел к сундуку вплотную, протянул руку к струящемуся из-под прозрачной крышки морозному воздуху и отдернул пальцы, будто коснулся пламени.

— Холод! — выдохнул он с восхищением и ужасом. — Самый настоящий лютый холод, какой бывает только в январе месяце! И сейчас — лето! Это что же, волхвы ваши научились летом зиму призывать? Или это тот самый «мотор», что внутри железных повозок, только наоборот, не огонь, а лед рождает?

— Холодильник, — объяснила Лена, с трудом сдерживая смех. — Внутри специальная штука работает. Честно говоря, не знаю устройства. Вроде бы, как печка, только наоборот.

— Печка наоборот, — повторил Ярослав задумчиво, качая головой. — Велики ваши чудеса, люди будущего. И что же вы в этом холоде храните?

— Мороженое, — Лена махнула продавщице. — Два, с шоколадной крошкой, пожалуйста.

Продавщица ловко открыла крышку сундука, и из него вырвалось облако белого пара. Ярослав отшатнулся, инстинктивно прикрывая лицо рукой, будто от дыхания дракона. Лена засмеялась, но князь не обращал внимания. Он заворожено смотрел, как женщина в фартуке длинной ложкой отделяет от белой, плотной массы нечто круглое, влажное, холодное, укладывает в бумажные чашечки и сверху щедро посыпает коричневой крошкой.

— Ешь, князь, — Лена протянула ему одну из чашечек. — Только не торопись, а то голова заболит.

Ярослав взял мороженое так, словно ему вручили святыню. Он поднес его к лицу, понюхал — пахло молоком, сахаром и чем-то неведомым, сладким, незнакомым. Осторожно, как причастие, коснулся языком белой массы.

— Господи, — выдохнул он и замер.

На лицо его было страшно смотреть — такая смесь блаженства, удивления и детского восторга разлилась по его суровым чертам. Лена засмеялась, и он, очнувшись, смущенно улыбнулся, но тут же снова принялся за мороженое, теперь уже смелее, откусывая кусок за куском, не переставая удивленно мычать.

— Что ж это за сладость такая? — спросил он, облизывая ложку. — Ни медовухи, ни пряников слаще не бывает! И холодное, аж зубы ломит, а есть хочется, и остановиться не могу!

— Сахар там, молоко, сливки, — пояснила Лена, наслаждаясь его реакцией. — Только все это замороженное.

— Замороженная сладость, — повторил Ярослав, доедая последнюю ложку. — Слыхал я, что в Индии цари замороженным соком лакомятся, да думал, басни это. Ан нет, есть на свете такое чудо. И вы, простые люди, его едите, как обычную еду?

— Ну да, — улыбнулась Лена. — Это не деликатес уже. В любом ларьке продается.

Ярослав покачал головой, доедая мороженое и задумчиво облизывая палец, к которому прилипла сладкая капля. Лена смотрела на него, и сердце ее сжималось от какого-то странного, щемящего чувства. Он был так не похож на всех, на себя прежнего. В нем не было привычной для ее века усталости, вечной спешки, равнодушия ко всему, что не касается личной выгоды. Он смотрел на мир открытыми, жадными глазами, и этот мир был для него чудом.

— Пойдем, — она взяла его за руку. — Там, на стрелке, скамейки есть. Посидим, на закат поглядим.

Они прошли через всю ярмарку, держась за руки. Ярослав больше не задавал вопросов — он молчал, но молчание его было не тяжелым, а каким-то умиротворенным, словно он наконец-то перестал сражаться с этим миром и принял его.

Стрелка — место, где Волга обнималась с Которослью, — была полна народу, но им удалось найти свободную скамейку у самой воды. Они сели, и Лена, не сговариваясь, прислонилась плечом к его плечу.

Солнце клонилось к закату.

Оно было огромным, багровым, оно разливало по воде кровавую дорожку, и Волга горела, как золотая парча на солнце. Ладьи, которых Ярослав так и не увидел, сменились белыми теплоходами, катерами, прогулочными яхтами, но река оставалась той же — могучей, древней, свободной. Она несла свои воды так же, как несла тысячу лет назад, и будет нести еще тысячу, не спрашивая у людей позволения.

Гул толпы стал далеким, почти нереальным. Музыка из черных столбов, которые Лена назвала динамиками, превратилась в единый, тягучий фон, похожий на жужжание пчел в летнем поле. Время замедлилось, растеклось, как мед, и остановилось.

Лена отставила пустую чашечку, повернулась к Ярославу и посмотрела ему в глаза — долго, пристально, словно видела впервые. В ее взгляде не было прежней насмешки, не было желания подыграть. Было что-то другое, глубокое, испытующее, отчего князю показалось, что она заглядывает ему прямо в душу.

— Знаешь, Ярик, — тихо сказала она, и голос ее дрогнул, — я ведь на самом деле поверила.

— Во что? — спросил он, чувствуя, как сердце забилось чаще.

— В переселение душ, — выдохнула Лена. — В чудо. В то, что ты не Ярик, не студент, который меня разыгрывает. Я сначала думала — артист, шутник. А потом посмотрела, как ты на коня садишься. Как из лука стреляешь. Как на столб лезешь, будто всю жизнь только этим и занимался. Как на мороженое смотришь — с таким восторгом, с такой благодарностью, будто первый раз в жизни сладкое пробуешь. — Она помолчала, собираясь с духом. — Никто так не играет, Ярослав. Никто.

Имя это прозвучало из ее уст не как «Ярик», не как игровая кличка, а как имя. Как имя того, кто стоял на этом берегу тысячу лет назад и закладывал город.

— Ты настоящий князь, — сказала Лена, и в глазах ее заблестели слезы. — Я не знаю, как это возможно, не знаю, что за чудо с тобой случилось. Но я верю. Верю каждому твоему слову.

Ярослав смотрел на нее, и в груди его поднималась такая волна нежности, такой силы чувство, что он боялся не сдержать его, боялся, что оно раздавит его своей тяжестью. Никогда, даже в самые светлые мгновения своей жизни, он не чувствовал себя таким живым, таким настоящим, таким человеком.

— Елена, — сказал он, и голос его был хриплым, но твердым. — Ты не представляешь, что для меня значат эти слова. Я пришел из времени, где словами не бросались, где вера проверялась кровью и мечом. И я, князь, никогда не лгал. Ни в том веке, ни в этом.

Он протянул руку, коснулся ее щеки — осторожно, будто она была из того самого холодного сладкого чуда, что тает во рту. Ладонь его была шершавой, горячей, живой. Пальцы скользнули в волосы, замерли.

Лена не отстранилась. Она смотрела в его глаза — синие, как волжская вода на закате, — и понимала, что если сейчас, в эту секунду, он исчезнет, она будет жалеть об этом всю жизнь. Каждую минуту. Каждый миг.

— Ярослав, — прошептала она, и губы ее сами потянулись к нему.

Он наклонился, чувствуя ее дыхание на своем лице, чувствуя запах ее волос — не благовоний, не масел, а чего-то простого, родного, живого. Ее губы были так близко, что он уже ощущал их тепло, уже готов был прикоснуться. Князь уже забыл, где он, кто он.

Мир покачнулся. Вновь закружился вихрь времени.

— Нет! — выдохнул Ярослав. — Нет, только не сейчас!

Но мир уже распадался. Закатное небо пошло трещинами, как старое зеркало. Люди, деревья, река — все потеряло очертания, расплылось, превратилось в свет и тень.

Он проснулся в шатре. За пологом шумел дождь. Бок невыносимо болел. Рядом сидел Коснятин, дремавший на скамье.

Ярослав сел, держась за грудь. Сердце колотилось, но уже от другой боли — потери. Лена. Её смех, её глаза. Это был всего лишь сон, наведенный Медвежьим богом. Или не сон? Видение?

— Коснятин, — позвал он хрипло.

Воевода встрепенулся.

— Здесь я, княже.

— Позови старейшин племени, — приказал Ярослав, выходя из шатра и глядя на мокрый, но такой родной лес. — Те, которые в рогатых шапках.

Через час, стоя под дождем, окруженный вчерашними врагами, а ныне покорным народом, Ярослав воткнул свой меч в землю на высоком берегу, там, где Волга делала крутой поворот.

— Здесь будет град заложен! — сказал он громко.

Он посмотрел на серые волжские воды. Где-то там, в туманной дымке времени, ему почудилась фигурка девушки, стоящей на каменной набережной.

— И пусть через тысячу лет, — добавил он тихо, так, чтобы никто не слышал, — В этом граде будет жить девица ясноглазая.

Дождь кончился. Из-за туч выглянуло солнце, осветив высокий берег, на котором князь только что заложил первый камень великого города.