Я переродился полотенцем в маленькой айдол группе

Глава 1

**Глава 1. Пробуждение на полке.**

Сознание вернулось не щелчком, а влажным, давящим холодом.

Сначала я почувствовал ткань. Свою собственную ткань. Тысячи микроскопических ворсинок, которые сжимались и разжимались в такт несуществующему сердцу. Потом — запах. Дешёвый порошок с привкусом озона, чужой пот и сладкая, приторная вишня из распылителя.

Я открыл глаза.

Передо мной висела стена. Серая, шершавая, с выщербленной краской. Я моргнул — и стена приблизилась. Нет, это я накренился.

— А? — сказал я.

Вместо голоса из ниоткуда послышалось тихое шуршание. Будто кто-то провёл пальцем по плохо высушенному халату.

До меня дошло медленно, с противным ощущением реальности, которая не желала складываться в привычную картинку.

Я — прямоугольник.

Я вишу.

У меня нет рук, но есть два угла, которые слушаются моего намерения. Я чуть напряг правый верхний угол — и весь подался вперёд. Слева что-то звякнуло. Металлическая вешалка. Чёрт, я на вешалке.

— Я… полотенце? — прошептал я собственным ворсом.

Никто не ответил. Зато снаружи донеслись звуки.

Дверь хлопнула. Топот. Много топота. Три пары ног — нет, четыре. И одна шаркающая, будто у человека стёрта подошва.

— Нам конец, — сказал голос. Юный, надломленный, с мокрыми нотками. — Ты видела просмотры? Три тысячи за месяц. Три тысячи, Нана. У блога нашей собаки больше.

— У нас нет собаки, — ответил другой голос, спокойнее, но с хрипотцой.

— Вот именно!

Кто-то швырнул сумку. Та ударилась об стену прямо напротив меня. Из сумки выкатилась помада и покатилась по полу, остановившись у моей… у моего нижнего края? Боже, я даже не знаю, как назвать часть полотенца.

Я увидел их в отражении мутного зеркала напротив.

Четыре девушки. Лет по семнадцать-девятнадцать. Потные, с размазанной тушью и неестественно яркими улыбками, которые превратились в усталые, жалкие рты. Одежда дешёвая, но сценическая: блёстки, кружева, сеточка. У одной — порванный рукав, замотанный изолентой. Серьёзно, изолентой?

— Хикари снова забыла текст, — прошептала самая низкая, похожая на испуганного воробья. — На втором припеве.

— Я не забыла! — взвилась та, с изолентой. — У меня контакт вылетел. Я не слышала минусовку.

— Контакт вылетел, блин. В четвёртый раз за две недели.

— Девочки, — подала голос четвёртая. Самая высокая, с усталыми глазами и родинкой над губой. — Хватит. Нас увидят в коридоре.

Она говорила тихо, но все замолчали. Я понял: это лидер.

Лидер — назовём её Юна — подошла к столу, оперлась руками о столешницу и уронила голову. Плечи затряслись. Без звука. Знаете, это страшнее, чем если бы она зарыдала в голос. Профессиональная привычка плакать молча, чтобы не сорвать голос.

Я висел в шестидесяти сантиметрах от неё.

И вдруг понял.

Я помню всё. Концерты, свет софитов, толпу — нет, не их толпу. Мою прошлую жизнь. Я был… Я был звукорежиссёром. Пятнадцать лет за пультом. Я выводил на сцену сотни групп. У меня была своя методика, чутьё, я знал, почему один айдол взлетает, а другой гниёт в подвале.

А теперь я — полотенце. Чьё-то полотенце. Судя по запаху — общее. И судя по виду (я скосил глаза на свою поверхность) — давно не новое. Кое-где торчали нитки. На левом углу было пятно, которое не вывелось, сколько его ни стирай.

Юна подняла голову. Посмотрела прямо на меня.

— Почему тут всё ещё влажно? — спросила она ни у кого. — Я же просила менять полотенца каждый день.

— У нас нет денег на прачечную, Юна. Ты забыла? Менеджер сказал, бюджет урезали.

Она вздохнула, протянула руку и сорвала меня с вешалки.

В этот момент я запаниковал. По-настоящему. Потому что меня — моё тело — сжали, смяли и прижали к чужому лицу.

Лицо Юны было мокрым. Я чувствовал соль. И тепло. И как бьётся крошечная жилка у её виска.

Она вытерла щёки обо меня. Небрежно, привычно. Как о тряпку.

— Всё, — сказала она, отбрасывая меня обратно на вешалку. — Репетиция через час. Приводим лица в порядок. Нана, у тебя есть тоналка?

— Была. Я её уронила.

Я повис, раскачиваясь. И впервые в своей новой жизни — бывший человек, бывший звукорежиссёр, ныне полотенце — я почувствовал не отвращение, не ужас.

Я почувствовал ярость.

Эти девчонки мылись моим лицом. Плакали в мои углы. А я даже не мог сказать им, что они делают не так. Почему у них нет баса на втором куплете. Почему зритель не чувствует их энергию. Почему у солистки трясутся руки — потому что её ботинок на полразмера велик, дураки, кто выпускает айдола на сцену в разношенных ботинках?!

Я дёрнулся. Вешалка звякнула.

Никто не обратил внимания.

— Ладно, — прошептал я своей тканью. — Значит, будем действовать по-другому.

Я не знал как. Но в том углу моей души, где когда-то жила гордость звукорежиссёра, зажглась маленькая, злая и очень мокрая решимость.

Они станут звёздами.

Или я превращусь в посудную тряпку.