Взявшись за меч

Глава 1

ВЗЯВШИСЬ ЗА МЕЧ

Miserеre mei, Deus, secundum magnam misericordiam tuam… Помилуй меня, Боже, по великой милости твоей… все воды Твои и волны Твои прошли надо мной.. omnes gurgites tui et fluc­tus tui super me transi­erunt. Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня…

Я забыла, как по-латыни «бездна».

Любой историк-медиевист хоть немного знает латынь. А я ещё студенткой заучивала наизусть целые куски из Вульгаты: тренировала память и хотела лучше понять средневекового человека. Сейчас знакомые слова помогают не сорваться в безумие. Хотя, может, сойти с ума было бы лучше.

Что от меня осталось? Мысли и чувства. Сознание. Память. Значит, моя личность цела и невредима. Но я беспомощна, как новорожденный котёнок, потому что заключена в чужом теле и не могу пошевелить даже его пальцем!

Как всё это произошло? Вспоминай, вспоминай как можно подробнее. Это единственное, что ты сейчас можешь делать. Думать и вспоминать – всё, что остаётся тому, кто не в силах ничего изменить.

С чего всё началось? Я решила сделать подарок бросившему меня любовнику. Красиво поставить точку —ха! Игорь давно занимается исторической реконструкцией, и, когда на глаза попалось объявление «Продам кольчугу ручной работы», вопрос был решен.

Мастер жил у черта на куличках. Раз за разом оступаясь на немощёной улице, я всё больше злилась на себя. Глухой забор казался бесконечным. Какого черта, в самом деле? Разошлись — так разошлись. Но я пообещала Игорю подарок ко дню рождения ещё до того, как всё закончилось. Pactum serva.[1]

Мастер оказался крепким бородатым мужиком лет под шестьдесят с широченными плечами и стертым невыразительным лицом. Он впустил меня во двор и коротко бросил:

— Постойте здесь, сейчас принесу.

Сильно хромая, он заковылял через двор к небольшой постройке — мастерской, гаражу? И вскоре вернулся — со старой спортивной сумкой в руках.

Я положила деньги в покрытую мозолями руку и для очистки совести расстегнула молнию на сумке. Блеснуло мелкое частое переплетение колец, запахло оружием: маслом и металлом. С трудом удерживая тяжеленную сумку, я вышла на улицу, и молчаливый хозяин, не попрощавшись, закрыл за мной створку ворот.

Дома мне почему-то захотелось примерить кольчугу. Я надела старый свитер, сунула руки в кольчужные рукава — в правом что-то мешало, небольшой мягкий комок. Зажав его в кулаке, с трудом подняла кольчугу, и она обрушилась на меня тяжёлым потоком железных колец.

Это оказалась скомканная перчатка из коричневой замши. Держа её в руке, я подошла к зеркалу.

Ну и вид! Пожилая баба с напряженным лицом — и в кольчуге! Сидит как на корове седло… А перчатка красивая. Чьи-то искусные руки расшили её мелким жемчугом. Замысловатый орнамент-розетка похож на лабиринт.

Повинуясь внезапному толчку изнутри, я надела перчатку – она села как влитая.

И тут стало темно.

Темноту рассеивал свет масляной лампы. Я по-прежнему стояла перед зеркалом, но оно стало другим: маленьким, металлическим — серебряным, что ли? И лицо в нём отражалось другое, молодое и сосредоточенно-решительное. Этой смуглой девушке не было и двадцати лет. Черные волосы, подстриженные под пажа, едва закрывали уши. Черные брови, длинноватый нос, резко очерченный подбородок.

Она что-то сказала хрипловатым альтом, обращаясь к тому, кто стоял у неё за спиной, невидимый для меня. Вроде бы французский, — к счастью, я его знаю хорошо, хотя и хуже, чем английский, — но со странным акцентом. И лексика старая. Но сказанное воспринимается так, словно говорится по-русски.

— Подождите снаружи, д’Олон. Мне нужно помолиться.

— Слушаюсь, — ответил этот «кто-то».

Тяжелые шаги, металлический звон. Запах промасленной кожи.

Где я? Что со мной? Что всё это значит? Как я сюда попала?

Ужас давил, как могильная плита, и тут на меня хлынул поток чужих мыслей и чувств, понёс за собой, как соломинку.

Я никогда не видела свою мать, но она ненавидит меня. Она объявила награду за мою голову – две тысячи салю. Мой брат, дофин Карл — беспомощный, нерешительный и жалкий человек. Слава богу, что у меня есть ещё один брат. Ему куда больше пристало бы сидеть на троне, но он такой же бастард, как и я. Его так и называют — монсеньор Бастард, ибо почётно быть ублюдком принца крови. А меня, девственницу, называют солдатской шлюхой! Да пусть зовут как угодно, лишь бы завершить начатое. Столько ещё предстоит сделать! А голоса молчат.

Мои святые молчат. Я увидела знак свыше в том, что ко мне обратился именно архангел Михаил. То была Божья воля, чтобы мной руководил архистратиг небесного воинства. Меня ждут, на меня надеются, а я пуста, как бочки придорожного трактира после налёта солдатни… Боже мой, Боже мой, почему Ты меня оставил?

Надо молиться…

Она отворачивается от зеркала и опускается на колени перед распятием. Пока она шепотом читает «Pater noster» и «Ave Maria»[2], у меня есть время собраться с мыслями.

Чужие ощущения воспринимаются как свои. Чужие мысли текут параллельно моим. Мне страшно… и интересно… Надежная тяжесть кольчуги привычно давит плечи. Привычно? Я надела её впервые, но девушка движется в кольчуге совершенно свободно. Я вижу то, на что устремлён взгляд этих чёрных глаз —резное распятие, кожаную стену палатки. Я слышу слова молитвы: вечная, неизменная латынь. Может быть, латынь мне и поможет?

Её чувства текут сквозь меня: пламенная вера и отчаяние от того, что святые молчат. Страх: она боится погибнуть раньше, чем удастся исполнить то, к чему считает себя призванной. Она просто боится быть убитой или искалеченной. Боится боли. Боится того, что сейчас предстоит. Сейчас прозвучит последнее «аmen»[3]… Она не сводит глаз с распятия.

И я тихо говорю:

— In hoc signo vinces[4].

Меня захлёстывают её изумление, радость и благодарность —словно тёплая волна.

Она легко поднимается с колен и окликает кого-то всё тем же певучим хрипловатым альтом, который сейчас звучит так, словно она вот-вот засмеётся:

— Жан!

Откинув кожаную занавеску, входит высокий плечистый человек - в латах, но без шлема. У него светлые волосы и маленькие, глубоко посаженные глаза с неожиданно острым взглядом. Он молча вынимает из кожаного короба что-то металлическое, позванивающее… латы, часть за частью. Полный пластинчатый доспех.

— Дама, ради Пресвятой Девы, не снимайте кольчугу в лагере, даже в палатке. Сеньер де Рэ заставил меня поклясться спасением души, что я прослежу за этим. Вы же знаете, сколько обещано за вашу голову. Огромные деньги для наёмника, а их в войске полно.

— Хорошо, Жан.

Кольчуга отправляется в короб. Уже надеты стёганый дублет, кираса, наплечники. Д’Олон застёгивает множество пряжек, придирчиво проверяя прочность ремней. Она сдергивает с правой руки перчатку – ту самую — и сердито бросает её на кожаный тюфяк в глубине палатки.

— Что за паж из этого де Кута! Его с утра не дозовешься. Куда он дел вторую перчатку? И где он сам?

— Не знаю, Дама.

Как она держится на ногах? На ней килограммов двадцать железа. А она идёт к выходу – вначале чуть скованно, но с каждым шагом всё свободней и свободней.

Думай, думай, это единственное, что может тебе помочь… Я попала сюда, когда в кольчуге встала перед зеркалом и надела перчатку. Может, надо проделать то же самое, но в обратном порядке? Она поняла сказанную мной фразу, ведь звучание латыни вечно и неизменно, а о видении Константина часто говорили проповедники. Сказать несколько тщательно выбранных слов, близких по звучанию к тому французскому, который я знаю… Надеть перчатку, всего лишь надеть перчатку, стоя перед зеркалом – и у меня появится шанс вернуться.

Я глубоко вдыхаю и выхожу из палатки. Яркое летнее солнце слепит глаза. Конюх держит под уздцы наших лошадей. Д’Олон подсаживает меня в седло, подаёт шлем и надевает свой. Стоящие неподалёку всадники подъезжают к нам.

Их приставил ко мне Жиль де Рэ. На войне не бывает святых, но у этой четверки рожи такие разбойничьи, что д’Олон встревожился и спросил, что это за люди.

—Мои бретонцы, – безмятежно ответил де Рэ. — Каждый успел натворить столько, что сможет увернуться от виселицы, лишь преданно защищая Божью посланницу в любой битве.

Они молча занимают свои места: Ален Ле Бретон впереди, Ле Балафрэ справа, Ла Рош, громадный как скала, которая дала ему имя – слева. Сзади Ив-Щербатый. Д’Олон подаёт мне знамя и садится на своего чалого. Все они смотрят на меня, а я смотрю в небо.

Сейчас весь лагерь подобрался, как зверь перед прыжком. Каждый занял своё место и ждёт сигнала. Те четверо, которые окружают меня, не лучше и не хуже любого из стоящих в боевых порядках. Кто-то молится, кто-то мечтает о добыче, кто-то пытается побороть страх. И каждый твёрдо знает, что его не убьют, каждый желает смерти кому-то другому. Это другого англичанин столкнёт багром со штурмовой лестницы. Это другой будет околевать во рву, под ногами своих и чужих. Это другого обольёт кипящей смолой озверелая баба — она знает, что будет с её дочерьми, если город падёт. Это другому рассадит голову алебардой ополченец на городской площади. А он останется жив и невредим, задерёт подол орущей грудастой девке, потом поджарит ноги её отцу и вызнает, где спрятан горшок с серебром.

Богохульники, пьяницы, головорезы… Беспощадные мстители, игроки, мародёры… На войне выживают только такие, а война идёт слишком давно. У Франции нет других солдат, чтобы сбросить англичан в море.

Господи, прости нам то, что мы должны сделать! Будь милостив к тем, кто погибнет сегодня! Даруй нам победу!

Я поднимаю руку, и хриплый горн моего сигнальщика играет атаку. Ему отзывается другой горнист, и ещё один, и ещё…

Я встаю на стременах, разворачиваю знамя…

По законам жанра должен подуть ветер, чтобы заиграли золотые лилии на белом поле – рапид, крупный план. Но здесь не Голливуд, всё по-настоящему. И знамя тяжело висит вдоль древка.

… и кричу изо всех сил:

— Кто любит меня – за мной!

— Монжуа и Сен-Дени[5]! – ревёт д’Олон и трогает коня с места.

— Аой[6]! – кричит сзади срывающийся мальчишеский голос.

Де Кут! Вот он где, маленький паршивец! Значит, поэтому его было не дозваться. Помешался на «Песне о Роланде», наверняка воображает себя одним из его паладинов. Останемся живы – велю д’Олону его выпороть…

…оra pro nоbis [7]…ныне и в час наш смертный… аmen.

Я опускаю забрало и даю вороному шенкеля.

Мы захватили предместье утром, но потеряли его к полудню. Тех, кто обдирал трупы своих и чужих, смела контратака англичан. Как только гонец прискакал в лагерь, я приказала д’Олону подать мои доспехи. Время сейчас дороже всего.

Английские лучники построились «бороной», и в воздухе свистит и визжит оперенная смерть.Они не успели вкопать в землю приготовленные колья, и это великая удача для нас. Надо прорвать строй, втоптать стрелков в землю, иначе атака захлебнется. У наших пехотинцев только кожаные куртки-бригантины. Стрелу, выпущенную из длинного английского лука, не держит даже кольчуга, а резервов у нас нет…

Мой обзор сузился до щели забрала — и слава богу. Даже того, что видно, для меня многовато. Широченная спина д’Олона кажется ещё шире от латных наплечников. Он орудует боевым топором как… как Железный Дровосек. Его руки и рукоять топора залиты кровью. Я закрыла бы глаза, но у меня их нет. Я вижу всё, что видит Жанна, и век бы мне этого не видеть. Справа раздаётся хриплый вскрик, и Балафрэ-Меченый утыкается лицом в конскую гриву. Между лопаток у него торчит окровавленный наконечник стрелы. Ле Бретон молча занимает его место. Теперь Жанну спереди прикрывает только д’Олон. А вокруг кипит рукопашная схватка: орущие разверстые рты, мелькающие клинки. И топор д’Олона взлетает и опускается… взлетает и опускается…

Вот оно, наконец! Словно пламя снизошло с небес, уничтожило меня, пожрало – и я сама стала этим пламенем. Я уже знаю, что мы выбьем их из предместья. Где-то там, за ревом огня — будущее и наша победа. Я живу только ради этого.

Я хочу закричать, но горло у меня сдавлено судорогой.

Англичане бегут, и их добивает наша пехота. Наша? Почему наша? Я-то здесь кто? Военный корреспондент из будущего? Я теперь только информационная копия, архив файлов, жадно пополняющийся, непонятно как попавший в биологический компьютер — мозг, скрытый под тяжелым шлемом Орлеанской Девы. Нам обеим открыто будущее, но я знаю куда больше: и о коронации в Реймсе, и о костре в Руане. А ей лучше не знать о том огне, который её ждёт. Кто-то милосердный скрыл это, дав только откровение о победе и огонь, который горит в ней сейчас. Я сама только что горела вместе с ней…

Предместье наше. Завтра мы будем драться за Жаржо. У города крепкие стены, сильный гарнизон, а обоз с пушками всё ещё не пришел в лагерь.

Так это Жаржо?Значит, ей осталось чуть меньше двух лет. А что будет со мной? Впрочем, там, почти шестьсот лет спустя, онколог не давал мне большего срока. Вертел в пальцах ручку, отводил взгляд и предлагал сделать биопсию снова. Перепроверить результат в другой, более надежной лаборатории… Я сказала, что подумаю. Но времени на это не оказалось. Вечером я прочла то невероятное объявление и ухватилась за соломинку, которую, казалось, протягивала мне судьба. Я хотела помириться с Игорем. Или достойно расстаться с ним. Или просто сделать ему подарок на память. Он ничего не знал о моём диагнозе. А мать убеждена, что я просто маюсь дурью, как всю свою жизнь.

Д’Олон пообещал прислать ко мне пажа, как только тот попадётся ему на глаза. А пока я рада, что могу побыть одна: в полутьме палатки никто не видит моё лицо — распухшее, красное от слёз. Когда снимаешь шлем, их ещё можно принять за пот, — он всё равно ручейками бежит по лбу и вискам —, а после никого уже не обманешь. Я командую армией и не имею права плакать на людях. Будь я седобородым воином, мне бы это простили.

В Шиноне я услышала обрывок беседы дофина с Ла Гиром:

—Мне твердят, что она должна встать во главе моих войск, но ведь это безумие! Какой военачальник из девчонки?

— Монсеньор, большую часть жизни я провёл на войне. И скажу вам, что солдатам всё равно, яйцами или «con» хлопает по седлу командир, если он ведет их к победе. Ну и, конечно, нужно дать им хорошенько пограбить во взятом городе, а потом, кишки Христовы, повесить нескольких мерзавцев для острастки остальным …

Тут они увидели меня, и Ла Гир замолчал, наматывая на палец пегую от седины бороду. Как не стыдно старику так браниться, ведь ему уже под сорок!

Я запомнила эти слова, но слёзы всё равно лучше не показывать.

Занавеска у входа приподнимается, и в палатку проскальзывает де Кут. Наконец-то он вспомнил о своих обязанностях: плавно ступает с умывальным прибором, потупив глаза, — хоть сейчас во дворец! Правда, скула у него разбита в кровь, огромный синяк разливается по щеке. В остальном вроде цел, хвала Пресвятой Деве…

— Подойдите-ка сюда, мессер де Кут! Ближе, ближе…

Он слишком поздно понимает, в чем дело, и моя оплеуха едва не сбивает его с ног. Волчонок так оскаливается, что я добром поминаю д’Олона. На мне и сейчас кольчуга, а у мальчишки кинжал на поясе — хорошо, что руки у него заняты.

— Луи, я обещала вашему отцу, что вы не будете сражаться. Так-то вы помогаете сдержать слово! Сбежали в бой без доспехов, словно виллан-браконьер! Только милостью Пресвятой Девы и молитвами вашей матушки вы остались живы. Исповедуйтесь брату Паскерелю, пусть определит епитимью. Проделаете это ещё раз и вернетесь из боя живым — немедленно отошлю вас домой.

Он кусает губы и вдруг падает на колено.

— Я больше не буду, Дама!

— Слово дворянина?

— Слово дворянина.

— Да будет так. А пощечина от женщины не бесчестит.

Он подает мне умыться, кланяется и молча выходит.

Сейчас или никогда. Сказать ей несколько слов, убедиться, что Жанна воспринимает их как свои собственные мысли – или как те «голоса», которых она больше не слышит. Несколько слов, звучание которых мало изменилось за прошедшие века…

— Жанна… Жанна, дитя моё. Помолись. Прочти «Ave Maria».

Такой же всплеск радости. Благодарность. Уверенность, что Бог с ней, а тогда ей ничего не страшно.

Она стоит на коленях перед распятием и шепчет молитву. А меня терзает стыд, словно я жестоко обманула доверчивого ребенка. Хоть сквозь землю провалиться… Да уже провалилась — через шесть веков. Жанна выполнит мои инструкции, это уже ясно. Всего-навсего надеть перчатку ...

Она крестится последний раз – по-католически, всей ладонью — поднимается с колен и идёт в угол палатки, где лежит кожаный тюфяк. Я чувствую её усталость: возбуждение атаки прошло, и она с трудом держится на ногах.

Жанна засыпает мгновенно. Это означает, что я вишу в черной пустоте, ничего не видя и не слыша. Чтобы не орать от ужаса, я лихорадочно обдумываю ситуацию. Да и орать мне нечем.

Что стало с моим телом – там, в двадцать первом веке? Как вернуться туда?

Куда — туда? В свою хрущевку, к матери и отчиму? На кафедру, с её унылой безнадёгой? В очередь, томящуюся в коридоре онкодиспансера? В том мире, где я прожила почти полвека, не осталось никого, кому бы я была нужна, кто бы меня любил и кого бы я любила. С Игорем всё закончилось. Мать и отчим будут грызться, как грызутся последние двадцать пять лет. Всё, что меня радовало там, я забрала с собой — возможность думать, анализировать, узнавать и изучать новое. А новой информации столько, что голова кругом – так ведь и головы-то нет! Нет головы, нет тела, нет привычной за последнее время усталости и боли под ложечкой. Нет потребности в еде и сне. А есть только те ощущения, которые испытывает сильное тело Жанны. И её душа, способная видеть сквозь огонь будущее, которое создаётся здесь и сейчас.

Так значит, тот говорливый профессор из Орлеанского университета был прав? И Жанна – незаконнорожденная принцесса, воспитанная в глухой деревушке как рыцарь и воин? Ну не могли те, кого король называл «мой кузен», повиноваться крестьянской девке! Невозможно в Средневековье, стоящее на том, что «слово было Богом», на жесте и ритуале, публично именовать пастушку Дамой, «высокородной и могущественной госпожой» — титулами, относящимися к принцессам крови. Ни один аристократ не смирится с этим, а для Карла, дофина Вьеннского, терять сторонников — слишком большая роскошь. Всё висит на волоске, готовом оборваться в любой миг.

Тогда я пропустила его слова мимо ушей, занятая полемикой. Если бы докричаться до него через шесть веков: мэтр Дюпен, вы были правы!

Она спит, лежа ничком, и сжимает что-то в руке.

В палатку тихо входит паж и прикасается к плечу Жанны.

— Дама, проснитесь. Все уже здесь.

Лагерь живёт привычной вечерней жизнью, гудя, словно пчелиный рой. Пахнет дымом костров, отхожими местами, подгоревшей кашей.

Они стоят рядом с палаткой. Лица плохо видны в сумерках, но я узнаю всех даже с закрытыми глазами. Мой брат, Красавчик Дюнуа — он и правда хорош собой, куда красивее меня. Жиль де Рэ, с его веселыми глазами молодого волка и алчной усмешкой. Ла Гир, богохульник и ругатель, проглатывает какую-то божбу и крестится. Потон де Ксентрайль сквозь зубы выговаривает за что-то оруженосцу…

Только бы голос не сорвался…

— Мессиры, сегодня мы все с честью выполнили свой долг. Да будет так и впредь, с Божьей помощью. Встретимся утром.

Они вразнобой отвечают, садятся в сёдла и растворяются в полумраке. Кажется мне или нет, что де Рэ оглянулся?

Велеть, чтобы Жанна надела перчатку, стоя перед зеркалом – и у меня будет шанс вернуться. А хочу ли я возвращаться?

Никогда в жизни я не испытывала того, что испытала сегодня. Весёлое отчаяние, которое называется отвагой. Жгучее пламя предвидения — в нем сгорели, исчезли страх и неуверенность, которые гнездились в душе, сколько себя помню.

Голоса святых умолкли – на время или навсегда? Всего несколько слов, сказанных вовремя, а остальное сделали её вера и мужество. И преданность д’Олона. И все те, кто бежал в атаку за белым знаменем с золотыми лилиями, готовые умереть, но выбить англичан из предместья.

Нечего бояться и не о чем жалеть. Надо действовать. «Делай что должен, пусть будет, что будет — вот повеление, данное рыцарю». Я не вернусь. Не брошу её одну.

Голос де Кута дрожит:

— Дама, сеньер де Рэ вернулся, у него важные новости.

— Пусть войдёт.

Он пригибается, входя в палатку, выпрямляется во весь рост – и снова склоняется в поклоне, уже передо мной.

— Жанна, гонец от Ле Шателье. Англичане послали отряд перехватить наш обоз с пушками. Мои люди могут выступить прямо сейчас.

— Кто их поведёт?

— Я сам, если вы дадите мне это поручение.

— Оно вам дано, мессер.

Бретонец делает ещё шаг ко мне и улыбается – в черной бородке блеснули зубы.

— Ну так дайте перчатку, чтобы потом я смог её вернуть!

У меня колени подгибаются от его близости, от его улыбки. Неужели он ничего не замечает? Дать перчатку в знак рыцарского поручения… где мои перчатки? Одна так и осталась зажатой в кулаке, забытая…

— Возьмите, сеньер де Рэ, и да сопутствует вам удача. Без пушек Жаржо не взять. Поезжайте с Богом.

Он берет перчатку, и кусок коричневой замши на миг соединяет наши руки.

— Скажите мне ещё что-нибудь, Жанна.

— Ле Балафрэ убит.

— Знаю. Это хорошая смерть для такого, как он.

— Останьтесь живы…,Жиль.

Он кланяется и выходит из палатки. Слышен его властный голос, окликающий сержанта, конский топот и звон оружия. Если всё будет хорошо, утром пушки привезут в лагерь.

Пречистая Дева, пусть он вернётся живым и невредимым!

Она отдала перчатку, и призрачный шанс вернуться исчез. Я думаю сейчас не об этом — о будущем. Завтра во время штурма Жанну контузит обломком стены, её унесут с поля боя на руках, но добрый шлем работы турского оружейника Жана Розье выдержит. А что при этом почувствую я?

Не отделывайся недомолвками, не лукавь перед собой. Имей смелость додумать до конца: это только начало. Впереди почти два года. Бои, осады, штурмы. Коронация. Плен. А в конце — костер на руанской площади. Каково будет задыхаться в дыму и гореть заживо?

Страшно ли мне? Да, но куда сильней интерес и радость от познания неизвестного. Я всю жизнь изучала писаную историю, а сейчас вокруг меня кипит история живая, творящаяся ежеминутно и ежечасно. Да, она пахнет дерьмом и кровью — а что, разве я этого не знала? История всегда пахнет именно так, что в пятнадцатом веке, что в двадцатом. Люди — всего только люди, пока не сделают усилие, чтобы подняться над самими собой. Взявшись за плуг, не возвращаются обратно, как сказано в Библии. Но время плуга придёт потом. Сейчас время мечей.

Костер — это куда быстрее, чем серия операций и химиотерапия. И, в конце концов, разве нет записей о том, что Жанну пышно принимали в Орлеане спустя восемь лет после руанского костра?

Я узнаю, как всё было на самом деле. Я узнаю…

А ещё… у меня никогда не было дочери.

Она спит и мечется во сне. Ей снится рукопашная в предместье Жаржо и д’Олон, всаживающий топор в шею рыжего верзилы. Её доспехи тяжелы, но груз призвания и ответственности куда тяжелее, а ей всего девятнадцать лет.

Спою-ка я ей колыбельную. Наверно, «Ave Maria» Шуберта подойдет.

***

[1]Pactum serva. (лат. ) – «Верен договору». Популярный средневековый девиз.

[2] «Pater noster» и «Ave Maria» (лат.) —молитвы «Отче наш» и «Богородице дево, радуйся»

[3] аmen (лат.) —«Аминь»

[4] In hoc signo vinces (лат.) – «Под этим знаком победишь». Фраза, которую, по преданию, римский император Константин I Великий увидел в небе рядом с крестом перед победоносной битвой с правителем Италии Максенцием. Крылатое выражение в Средние века.

[5]"Монжуа и Сен-Дени!" - Боевой клич средневековых французов

[6]"Аой" - Рефрен из "Песни о Роланде"

[7]…оra pro nоbis — «молись за нас» (отрывок молитвы «Ave Maria»)