Вперед в прошлое 15

Глава 1

Вперед в прошлое 15

Что это было?

Взрослые вышли из раздевалки, потому что настала пора переодеваться нашим ряженым. Сначала девушки, потом парни. Меня трогать не стали, чтобы не навредить, уложили на ворох курток, а мне на лицо положили мою ветровку, только нос оставили, чтобы не задохнулся. Правда, мешала кровоостанавливающая турунда, и дышал я ртом.

Какая же это мука — головная боль! В обеих жизнях я был на удивление здоровеньким, с отличным иммунитетом, крепкой нервной системой, беспроблемными сосудами и ЖКТ, потому головной болью мучился пару раз в жизни, оба раза во время ковида. Но тогда боль будто бы продиралась сквозь вату в голове, теперь же ощущение было, словно череп протыкают раскаленной спицей во время каждого движения, аж слезы наворачивались и тошнило.

Бедные, бедные люди, страдающие мигренью, только теперь я ощутил, каково это! Единственное желание — забиться в нору, не двигаться, изолировать себя от громких звуков и шумных людей!

Когда девочки вышли, раздевалка наполнилась мужскими голосами, ветровку с моего лица убрали — меня-то парням стесняться нечего — и помогли мне переместиться на лавочку. Сидеть было трудно, и я оперся о стену. Вместе с болью в голове, все нарастая, пульсировала тревога, что я наворотил дел и засветил свой дар. Илона могла и не заметить аномальное поведение людей в зале, нашим, ослепленным победой, тоже не до массовых психозов, охвативших зрителей.

Кому нужно найти доказательства, тому не так уж сложно прокрутить события к точке, откуда все началось, сложить два и два… Чего я раньше об этом не подумал? С чего решил, что никто ничего не заметит?

Пока наши шумно переодевались, по очереди парни подходили ко мне, сочувствовали и рассказывали, как нам рукоплескали зрители и как нас хвалили судьи. Между ними возник спор, что наш сценарий писал крутой взрослый, а не мы сами справились, но профессор этот или как его там доказывал, что, если дети в состоянии так пошутить про бесконечность, сто процентов, никто им не помогал. А потом и Илона осторожно интересовалась, кто нам помогал. Памфилов возмущался:

— Они что, считают нас тупыми, ни на что не способными?

— Наоборот, — улыбнулся я. — Ты не понимаешь, что, когда возникают такие сомнения, а ты знаешь, что все делал сам — это наилучшая похлава… тьфу, пахла… похвала. Голова, блин, болит.

Уже переодевшийся Памфилов ходил по раздевалке туда-сюда и мечтал:

— Прикиньте, если нас заметят, то пригласят в КВН!

— Можно ездить по городам с концертами! — воскликнул Ян.

Я возразил:

— КВН — проект Маслякова, как он скажет, так и будешь делать, шаг вправо, шаг влево — пошел вон, пес. Лучше свое шоу придумать. Или начать сольную карьеру.

— Это как? — навострил уши Памфилов.

Таблетка подействовала, головная боль притупилась, но мысли все равно были медленными и неуклюжими. Тревога немного отступила, но не исчезла.

— В Америке есть такая штука — стендап, — попытался объяснить я. — Он и к нам придет. Потому что все, что модно там, рано или поздно приходит к нам.

— А что такое этот твой стендап? — заинтересовался Памфилов.

— Как Петросян, только смешнее, — ответил я. — Рассказываешь историю с юмором, народ хохочет. Формат чуть другой, чем у Петросяна… потом объясню.

Интересно, можно ли найти записи Карлина? Или Леся Подервьянского? Но все же это немного другое. Или самому придумать стендап для примера? Вдруг Памфилов станет основоположником жанра в России?

В раздевалку вошел Боря.

— Паша, там бабушка ждет, — крикнул он мне, перекрывая гул голосов. — Предлагает тебя отвезти домой, а то как ты пойдешь?

По-хорошему, мне сейчас не надо домой, мне нужно к людям, расспросить, что они чувствовали и чувствовали ли, но проклятая слабость совсем одолела. Поднялся я со второго раза, постоял, пытаясь справиться с головокружением. Сделал шаг, еще шаг. Все окружили меня, заглядывали в лицо.

— Может, все-таки — праздновать? — спросил Илья.

Я мотнул головой.

— Нет, просто сдохну…

И тут меня посетила интересная мысль, как прогнать тревогу. Тут были металлисты, друзья Мановара, сидели они на галерке, по поводу выигрыша не переживали и должны были адекватно оценить то, что произошло в зале. Мне надо с ними поговорить, они — люди беспристрастные, потому я обратился к Мановару:

— Егор, тут были твои друзья-металлисты, да?

Он кивнул, и я попросил его:

— Можешь перехватить их, чтобы они не расходились? Разговор есть.

— Ну-у-у… — Мановар ненадолго задумался и кивнул. — Если не разошлись, сделаю.

— Борис, — я посмотрел на брата, — попроси бабушку двадцать минут подождать.

— Без проблем! Прикинь, меня на сцену вызывали. Представили как декоратора, ученика нашей школы. Потом Наташа выходила. Еще Гаечку вызывали, благодарили за тексты. Так-то!

— Айда с нами праздновать, — позвал его Памфилов. — Будут все наши, кроме Саши, ей плохо, и девчонки из «В» класса.

— А Ян?

— Конечно же, Ян и Илья. И Наташку зови.

— Она не сможет, у нее репетиция. Если Ян пойдет, то и я пойду. Ща только бабушке скажу… А что делать будем?

— Придумаем. На каруселях катнемся, мороженого поедим… посмотрим. Может, в кино сходим, если есть что-то интересное.

— Круто! Без меня не расходитесь!

Боря вприпрыжку побежал к бабушке, а я встал, держась за стену, сделал несколько шагов. Еще несколько — нужно расхаживаться. Кабанов ходил за мной следом, заглядывал в глаза. Вспомнилась история, что ходила по просторам интернета в будущем.

Шагая туда-сюда, уже ни за что не держась, я рассказал ее:

— Мужик звонит другу: «Витек, ты говорил, что вараны тупые и к хозяевам не привязываются, а они умные. Мой меня укусил, так до сих пор ходит и в глаза заглядывает, будто извиняется». Тот отвечает: «Санек, ты тупой, как твой варан. У них слюна ядовитая. Он тебя укусил и ходит следом, ждет, когда ты издохнешь». Вот ты, Санек, как тот варан.

Все засмеялись. Кабанов парировал:

— Я тебя не кусал.

И снова смех. Кабанову понравилось смешить, и он продолжил:

— Я решил, что женюсь на Барановой. Двойное скотство!

Как же мало нужно подростку, чтобы покатиться со смеху! Вот скажи Памфиловскую шутку, ту, про руку, взрослому — максимум улыбнется, а все подростки в зале лежали покатом.

Боря и Мановар вернулись вместе. Егор нашел меня взглядом и спросил:

— Ты как? Парни все здесь, домой собрались, идти сможешь?

Мягко ступая, я прошел до двери. За ней у стены стояли наши девчонки и мама с бабушкой, которая налетела на меня.

— Что случилось? Как ты себя чувствуешь?

— Перенервничал, — слукавил я. — Уже все хорошо, видишь, и ватки в носу нет, кровь свернулась. Сейчас я с ребятами поговорю, и поедем домой.

— Выступление — что-то с чем-то, — не удержалась от похвалы бабушка.

— Как зал реагировал? — спросил я.

Подвоха в моем вопросе она не нашла и ответила:

— Хлопал. Сильно хлопал. За два ряда от меня девушка сидела, стала кричать, что неправильно и нечестно. Но большинству понравилось, очень понравилось.

— Ничего странного не было? — осторожно спросил я.

— Да нет. Обычное дело на конкурсах, кто-то радуется, кто-то расстраивается. Все думали, победит девочка с косой, ее команда, которой завышали баллы. За них многие пришли болеть, вот они и обиделись, болельщики эти, кто-то даже выбежал из зала.

— Ощущение осталось такое приятное! — Мама улыбнулась, поглаживая себя по груди. — Аж жить хочется. Поздравляю тебя, сынок, с заслуженной победой, посмеялась от души!

Наш разговор услышал Памфилов и вклинился:

— А какая шутка самая смешная?

Мама задумалась, но быстро ответила:

— Про свидетелей Иегов… Иеговых!

К ним подбежал Кабанов и похвастался:

— Это моя шутка!

Памфилов лавры уступать не собирался:

— А сцену с ангелами я придумал.

Мановар поманил меня жестом. Я сказал бабушке и маме:

— Ждите на улице, но не прямо сейчас, минут через пять-десять, я скоро буду.

Вслед за Егором я вышел в холл, где подростки толпились возле жвачек и, стреляя глазами по сторонам, — сигарет, пахло табаком и беляшами. Рыжую горгулью я нигде не видел. При мысли о ней стало неприятно. Премерзейшая особа, но не хотелось бы стать причиной ее смерти.

Мирозданию плевать, чего бы мне хотелось, я — всего лишь инструмент, лекарство от рака. Интересно, я один такой на Земле, или есть еще кто-то, кто в ответе за всех? Нужно будет спросить, когда попаду в гости к Ноо в следующий раз.

Дождь на улице закончился, но было слишком свежо для конца апреля, градусов двенадцать, потому народу возле клуба толпилось немного, все стремились поскорее попасть в тепло.

Голова кружилась, но терпимо. Если ступать на носках, то почти и не болела, только сил было мало. Сделал несколько шагов подряд — сердце заходится, приходилось останавливаться.

Как назло, идти на встречу с металлистами пришлось аж к черному выходу — толпа металлистов курила там, собравшись вокруг парня на «Урале», увешанном побрякушками. Последние представители своего движения, все в коже, пусть это и дедовы дубовые плащи, в ботинках с шипами, похоже, самодельными, увешанные цепями, заклепками. Среди них были две девчонки, одна стриженная почти на лысо, с полосой розовых волос вдоль черепа и косичкой на затылке, вторая цивильная, только готическая косметика намекала на ее принадлежность к неформальному движению.

— Мужики! — прокричал Мановар, и все обернулись. — Вот, идейного вдохновителя привел!

— А чего не того, кто рукой дергает? Это не он главный, что ли? — прогудел бородатый армянин, на вид ему было под тридцать, но, наверное, это из-за бороды.

На миг я растерялся, все-таки вид у них устрашающий. Но на самом деле это наши люди, братья по разуму, которые протестуют против того же, что не нравится мне, но вот таким образом.

— Крутое выступление, че уж, — сказал тот же армянин.

Мы знакомились, когда с заводскими воевали, его зовут Арсен, а вот остальных я забыл.

— Проняло? — спросил я и внимательно осмотрел лица, сам не зная, что хотел увидеть. Какую-то странность, блеск в глазах… не знаю.

Цивильная девушка стыдливо опустила глаза и призналась:

— Еще как! Чуть на слезу не пробило.

Еще один парень, низенький и лохматый, тоже то ли засмущался, то ли потупился, но ничего не сказал, лишь кивнул.

Значит, и правда никто ничего не заметил и не заметит. Те, на кого подействовало, просто думают, что слишком пробрало и почему-то стыдятся своих чувств. А может, и на остальных подействовало, просто они менее чувствительные.

— Мы за тебя болели, между прочим, — улыбнулась розовая.

— Слышал, — вернул улыбку я.

— А че тебя срубило-то? — спросил лоснящийся толстячок лет семнадцати.

— Психанул, — ответил я, — сказали, потому что пик роста, сосуды не успевают за костями и все такое.

Пошли похабные шутки про самые важные сосуды, которые корень питают, главное, чтобы они успевали, иначе машинка работать не будет. Гоготали они так, что дрожала земля — явно этим товарищам не хватило кэвээна.

— Вы реально самые крутые, — продолжала цивильная девушка. — Остальные команды — скука и детсад.

— Оленьку не трожь! — не согласилась розовая.

— Ладно: скука, детсад и Оленька.

Парни захотели с Оленькой познакомиться, а я с Мановаром отправился назад, полностью успокоившись, что не поднял панику в рядах загипнотизированных людей. Ничего сверхординарного не произошло. Несколько человек истерили, это списали на несогласие с результатами голосования. Что горгулья на жюри кидалась, тоже за странность не сошло — дура, что с нее возьмешь. А кого проняло уж слишком сильно, те стесняются об этом говорить.

Наверное, дав карты мне в руки, мироздание как-то попыталось меня обезопасить. Вряд ли мне ответят на этот вопрос, но попытаюсь его задать, все-таки свидание с Ноо возможно уже сегодня.

Наши высыпали на улицу. Илона Анатольевна была с ними, дрэк, наверное, уже уехал, как и остальные учителя. Жаль, я не вышел на сцену вместе со всеми и не видел, как радовались нашей победе зрители, как нас хвалили, как смущается декоратор-Боря, как цепенеет от радости Гаечка, все-таки она проделала сложнейшую работу.

Мама, бабушка и Ирина в мини-юбке, одетая, как девочка, нацепившая розовую повязку с бантом, стояли недалеко от ребят и ждали меня, чтобы увезти домой.

Подумать только, вся эта толпа ждет — меня!

Сперва я подошел к ребятам, уверил, что со мной все в порядке, но — слабость, потому гулять я с ними не пойду. В голове прояснилось, потому я спохватился и спросил:

— А декорации где?

— Их дрэк хочет забрать в школу и сделать школьный музей с нашими достижениями, — сказал Илья. — Он домой убежал, на машине приедет и все заберет. Декорации тут физрук стережет.

— Хитрый дрек, — улыбнулся я. — Когда Боря прославится, эти декорации будут стоить миллионы долларов. Давайте, отдохните и за меня тоже!

Затем я помахал бабушке, и мы двинулись к машине. Возле клуба места на парковке не оказалось, и пришлось переходить дорогу.

Давно я так не утомлялся! С какой же радостью я развалился на заднем сиденье рядом с мамой.

Бабушка честно призналась:

— Я половину шуток не поняла. Наверное, потому что старая. Но раз все смеялись, значит, и правда смешно.

Перекрестившись, она завела мотор, тронулась с первого раза и не спеша поехала.

— Марио классный, — повернулась к нам Ирина и, мигом погрустнев, добавила: — Мы с Андрюшей в него играли.

Мне передалось ее настроение.

— Как твой Миша? — сменила тему мама.

Ирина посветлела лицом, поправила бант и мечтательно проговорила:

— Он такой молодец! Все по дому делает, есть готовит, на руках меня носит!

— А он что, не работает? — удивилась мама.

— Не везет ему с работой. Он же авторемонтник у меня. В одном месте неделю отработал — не заплатили. В другом с начальником поссорился, такой козел тот начальник! Подставить его пытался. Он же недавно в наш город переехал, клиентами еще не обзавелся.

Мне думалось, что, сосредоточенная на дороге, бабушка в беседе не участвовала, но оказалось, что она нас слушала:

— Так пусть к Леше устраивается, — предложила бабушка. — Паша, вам же всегда работники нужны, пусть хоть на подмену приходит.

— Если он хороший специалист, то нужен, — сказал я, но мне идея не понравилась, потому что я не знаю того Мишу, вдруг он начнет мутить воду.

— Сам узнаешь у Леши насчет Михаила или мне спросить?

— Ба, спроси лучше сама. Я Алексея не скоро увижу.

Не хватало еще, чтобы я посоветовал какого-то лодыря-альфонса. Я не знаю этого человека, видел один раз, и он меня не впечатлил. Это не мой протеже и не моя просьба. Мне Каналья точно не откажет, поверит сразу, а если бабушка попросит за почти родственника, Алексей будет к нему внимательно присматриваться.

Ехать было недалеко, и мы добрались за десять минут. Бабушка припарковалась на стоянке между двумя машинами. Подумав, что мне предстоит подниматься на пятый этаж, я аж загрустил. В моем состоянии это будет напоминать восхождение на Эверест. Однако мама вышла вместе со мной со словами:

— Паша, не возражаешь, если я побуду с тобой, пока Наташа или Боря не придут? Ну как я тебя в таком состоянии брошу?

— Конечно нет.

Это ее предложение задело струны моей души, стало тепло и спокойно. Именно такого ее отношения мне не хватало в предыдущей жизни. И ведь это не показушное, а искреннее участие! Мама стала другим человеком. Да, у нее куча недостатков и комплексов, да, она многого не понимает и поддается чужому влиянию, но она стала по-настоящему живой.

Обнявшись с бабушкой, я пожелал ей хорошего пути, но не ушел сразу, смотрел, как она пытается выехать, но ей недостаточно пространства до маневра, она упирается колесами в бордюр, при этом, не взяв достаточный радиус для разворота, боится задеть «жигули». Придется помогать с больной головой. Надеюсь, получится. Я подошел к ней, открыл дверцу.

— Бабушка, ты не чувствуешь габаритов машины. Давай я припаркуюсь, а то ты так долго будешь тыкаться, а нервничать тебе нельзя.

Спорить она не стала, запричитала только, чтобы я поосторожнее, все-таки эта машина — память о дедушке. Ирина не поверила, что я справлюсь, но ничего не сказала, просто удивленно на меня таращилась, не выходя из машины. Я снова заехал на парковку, теперь поближе к «волге», крутанул руль и спокойно выехал с первого раза, уступил место за рулем бабушке.

— Где ты так водить научился? — не поверила своим глазам Ирина. — У Ромы же не было машины.

Я отшутился:

— В прошлой жизни я был водителем, меня немцы расстреляли. Вот, реинкарнировал, а память осталась.

Ирина ляпнула невпопад:

— У Миши есть права, он сейчас «двойку» собирает. Руки у него золотые! А предыдущую машину угнали, и концов не нашли.

— Спасибо, что пришли! — поблагодарил ее я.

— Мне очень понравилось, — искренне ответила она, и бабушка тронулась с места.

Кое-как мы с мамой доковыляли до пятого этажа, я весь взмок. Зато застал горячую воду и смыл липкий пот.

Потом я лег, а мама напомнила, что дома скопилось огромное количество газет «КоммерсантЪ», которые я выписал неизвестно когда, и, если они нужны, неплохо бы их забрать. Маме такое читать неинтересно, а Василий Алексеевич любит «Спид-инфо».

Мама заварила чай, принесла мне и села на край кровати, как когда я был совсем маленьким и болел, и принялась рассказывать, как ей нравится работать в частной больнице. Никаких отчетов и глупости, никто просто так не орет, деньги вовремя, людей мало, бабок нет — не работа, а курорт. Призналась, что поначалу не верила в мое начинание, а теперь видит, что дела медленно, но уверенно идут в гору. Я напомнил, что в понедельник в шесть вечера у нас важное родительское собрание, будем говорить о выпускных экзаменах, нашем будущем и выпускном вечере — нужно решать, где праздновать.

Под ее голос меня вырубило, а когда я проснулся, на кухне суетилась Наташа, где-то тихонько рисовал Боря, а за окном было темным-темно. Голова почти прошла, но слабость осталась, и я решил спать дальше прямо так, в одежде. Закрыл глаза — и перенесся в белую комнату, где совсем недавно побывал. Все-таки я поступил правильно, теперь время на таймере точно сместится куда надо…

Или нет? Или нужно сделать кому-то подарок?

Экран и таймер ожили. Все-таки сдвинется время на таймере! Сейчас посмотрим, куда качнется…

Самой время поставить лайк, муза кушать хочет. Чем больше лайков, тем ближе бонусная глава.

Глава 2

Сtrl — alt — del

В этот раз экран вел себя странно: слишком долго рябил помехами, потом что-то в системе заклинило, и там появлялись, перемежаясь помехами, друг с другом не связанные динамические картинки — люди, какие-то пейзажи, города, взрывы. Таймер показывал трепещущие нули, но иногда там вспыхивали цифры, которые я не успевал рассмотреть.

Черт побери, что происходит? Меня охватила паника. Своим слишком смелым поступком я сломал все к чертям, и теперь ничего никуда не сдвинется? Неужели сместить дату катастрофы не удастся никогда — ни вперед, ни назад? Что ж такое? Что же делать?

Я заметался по комнате, шагнул к столу, положил руку на мышку и подвигал ею. В этот момент на экран выбросило летнюю набережную незнакомого города, пошли помехи, и застыл синий экран смерти. Как в будущем, блин!

Выругавшись, я, пользуясь памятью взрослого, нажал три кнопки: ctrl — alt — del. Пользователем я был так себе, но у меня некоторое время жил глючный ноутбук, который так же зависал, и эта комбинация обычно помогала, но тут-то не просто комп…

Экран ожил. Снова зарябил помехами, и мне стало страшно от того, что я там увижу. Таймер опять включил нули…

Да твою ж налево!

А потом оп — и пошла перемотка! Нормальная, не глючная, словно земля завертелась быстро-быстро-быстро вокруг своей оси, аж голова кругом пошла. На губах застыла улыбка.

С улыбкой я смотрел на одетый снегом суровый город, погруженный во мрак. Светились фонари, прогуливались люди в шубах и ушанках, в центре огромного кольца, опоясанного тремя дорогами, стояла наряженная елка, на ее фоне фотографировалась девушка. Камера приблизила ее: замерзшая и красноносая, она пыталась сфотографировать свое отражение в огромном красном елочном шаре.

Знакомое место, суровый город… Впервые мне показали город ночью.

И тут до меня дошло: это ж Мурманск! И не ночь это, а день, просто сейчас полярная ночь. Зато какой слепяще-яркий инверсионный след! Удивленно распахнутые глаза девушки — она не успела испугаться. Наверное, ей не было… не будет больно.

Цифры на таймере застыли: 05. 01. 2037 г.

Потом экран погас, и на черном фоне проступили белые буквы:

Внимание! Превышен лимит расходуемой мощности! Рекомендуем держаться в рамках разрешенной мощности, иначе возможны перегрузка и необратимые злокачественные преобразования.

Меня вышибло в реальность, и я открыл глаза. Про меня написали, как про какой-то прибор! Как про пекарный шкаф! Ясно, я очень жестко сработал, система зависла и чуть не дала сбой. Нежнее надо, мягче. Но что такое перегрузка и необратимые злокачественные преобразования⁈ Явно ничего хорошего, и коней надо придержать.

Я прислушался к своим ощущениям: голова не болела, не кружилась.

Сегодня воскресенье, в школу бежать не надо, в кухне уже поет Наташка — она всерьез решила подтянуть вокальные данные. Странно, обычно она любила подолгу поваляться в выходные. А тут чуть свет — и уже поет.

Я прислушался к ощущениям, обнаружил себя в одежде, вспомнил, что вчера чуть не издох на сцене, и организм выключился, а потом впал в спячку, запустив восстановительные процессы. Так и правда можно до инсульта себя довести, вот система и предупредила. Но как понять, когда пора остановиться? Помутнение начинается внезапно.

Жутко захотелось есть. Меня буквально скрутило голодным спазмом, аж завыть захотелось. Потому я сначала рванул на кухню, а не в душ. Загремел крышками кастрюль, нашел гороховый суп с мясом и еле сдержался, чтобы не начать пить его прямо из кастрюли.

— О, доброе утро! — воскликнула сестра. — Пожарный проснулся!

Я застыл с тарелкой в руках.

— А который час?

— Три часа дня, — улыбнулась она.

Удивление задержало меня лишь на секунду. Голодный человек очень целеустремленный, мало что может сбить его с пути. Я налил суп, не разогревая его, и принялся работать ложкой с бешеной скоростью. Наташка достала тарелку гренок из хлеба с яйцом, я набросился на них.

— Меня тоже жор настиг, — пожаловалась она. — Мама говорила, что в определенные лунные дни хочется есть. Вот, наверное, сегодня именно такой день. Хотя Боря вел себя как обычно, не обжирался.

Доев порцию, я все-таки включил газ, поставил суп разогреваться. Чувствую, всю кастрюлю приговорю.

— У вас когда собрание по выпускному? — спросил я.

— Во вторник, — ответила Натка. — У тебя завтра, мама говорила. Где вы будете проводить вечер? Мы, наверное, в столовке.

— Еще не решили, — не стал открывать карты я.

У меня хранился подарок Гоги Чиковани, и его я собирался потратить, подарив классу выпускной в ресторане. Всем скажу, что это дедов подарок. Вообще, хорошо, когда есть дед в Москве, и им можно прикрыться, потому что все знают: москвичи живут хорошо! Там в больницах есть лекарства и можно устроиться на такую работу, где не задерживают зарплату. В Москве, наверное, уже есть интернет, тогда как здесь возможность подключиться появится минимум через год. И начнется новая эра.

Но прежде, чем предлагать одноклассникам праздновать в «Лукоморье», мне нужно съездить в ресторан и напомнить о себе, узнать, в силе ли подарок Гоги. Вдруг пообещаю то, чего не смогу выполнить? Приеду в «Лукоморье», а мне скажут: «Ты кто, мальчик? Гоги в тюрьме, мы ничего не знаем, не пошел бы ты на фиг?»

Как ни крути, нужно ехать в «Лукоморье». Вечером наведаюсь на стройку, со всеми расплачусь. Вернусь, поучу уроки, проштудирую билеты, и снова в бой.

Подарок Гоги я держал в неподобающем месте — в своих вещах, но это не деньги, на такое воры не позарятся. В распечатанном конверте лежали два альбомных листа: сопроводительное письмо и меню, заверенные подписью и печатью: «Я, Георгий Вахтангович Чиковани, директор ресторана 'Лукоморье», беру на себя обязательство провести банкет на (пустое место) человек, который состоится (пустое место) 1994 г. Далее — пустое место, куда можно вписать точное время проведения торжества.

К этому листу был прикреплен другой, с согласованием меню на каждого человека. Шашлык из свинины — 300 гр., курица на гриле — 200 гр., сыр — 150 гр., копченая колбаса — 100 гр., буженина — 100 гр., овощи на гриле (по сезону) — 200 гр., икра красная — 20 гр., лаваш — 1 шт., хлеб — 50 гр., красная рыба соленая — 30 гр., картофельное пюре — 150 гр., салат «сельдь под шубой» — 150 гр., салат «Цезарь» — 100 гр., салат «Оливье» — 100 гр. Кока-кола/фанта — 250 мл., компот — 500 мл.

И еще он мне дарил пятьсот баксов, говорил, что вписывать можно не более тридцати человек. Но сколько нас будет? Я вырвал лист из тетради в клетку и задумался. Класс у нас небольшой, всего двадцать два человека. Синцов не ходит на уроки, его можно не считать. Фадеева еще, проститутка малолетняя. Как тепло стало, так появляется раз в неделю. Но вдруг припрется на выпускной и родителей приведет?

Буду считать, что нас двадцать один человек, без Синцова. Родителей Желтковой, Фадеевой и Заславского никто ни разу не видел на родительских собраниях, однако они существуют, просто им плевать на своих детей. Скорее всего, на выпускной они не пойдут, но списывать их со счетов не стоит. Шестеро одноклассников из неполных семей: Желткова, Гаечка, Карась, Попова, Кабанов, Заславский, тут по одному родителю, а не по два. Все они живут очень бедно. Ну и учителя на выпускном должны присутствовать, а их у нас десять. Я записал все цифры. Вот и все, ученики плюс учителя, и бесплатные места заняты. Ну и нормально. Родителей я спонсировать не собираюсь — взрослые люди все-таки.

Осталось скинуться, как это обычно делается, на подарки учителям и на автобус. Родители одноклассников, если захотят, пусть оплачивают себе стол отдельно… хотя тогда никто не придет, просто не сможет себе этого позволить, и получится не подарок, а унижение. Разве что Заячковские смогут, я и Райко.

Что же сделать такое, чтобы уравнять шансы? Кое-что пришло на ум, одна маленькая хитрость. Точнее, не такая уж и маленькая, но все может получиться. Да, так и сделаю!

А сегодня надо лететь в ресторан с письмом, выяснять детали. Но для начала я вписал тридцать человек туда, где было выделено место, — одноклассников и учителей.

Ориентировочно выпускной будет двадцать пятого июня, но дату я вносить не стал. Прикончив вторую тарелку супа, я спустил Карпа с пятого этажа во двор и поехал в «Лукоморье», что располагалось за городом почти в лесу, по пути в Васильевку. Один из самых крутых ресторанов по нынешнему времени. Бумаги от Гоги выглядели солидно — все должно получиться.

Но все равно всю дорогу за мной гнались сомнения, и порой казалось, что Карп слишком медленно едет, и они настигают.

До «Лукоморья» я добрался где-то за полчаса, стянул дождевик, заляпанный грязью и потрепанный ветром, и вдоль деревянных домиков, выстроившихся справа и слева, направился к двухэтажному зданию. Говорят, что комнаты наверху арендуют проститутки и водят туда своих клиентов. Другие говорят, что там ночуют иногородние гости заведения и водят проституток. Еще говорят, что здесь мужчины прячутся от жен с любовницами.

Через десять лет подобных кафе-гостиниц вдоль трасс появится несметное множество, там будут останавливаться дальнобойщики и путешественники, сейчас же такой формат заведения всем в новинку, мало того, «Лукоморье» кажется пафосным.

Хотя чего особенного? Да ничего, я бы даже сказал, бедненько. Безвкусно к тому же, особенно — внутри, особенно — музыка. Хотя сейчас на периферии везде так.

Карпа я не стал парковать на стоянке рядом с белой «Волгой» и «Мерседесом» с московскими номерами, покатил к самому входу в ресторан и прислонил к пристройке. Надеюсь, никто на него не позарится.

Внутри доносились голоса и играла странная песня:

—Когда-то в годы НЭПа, когда-то в моду степа и черно-бурых лис через плечо…

Место музыкантов пустовало, все так же крутился стробоскоп, прикрепленный к вентилятору.

Тянуло табачным дымом. За одним столиком гудели братки, за другим обедоужинали шашлыком две пары кавказской национальности.

— Встречались, расставались, на карточки снимались, слова любви шептали горячо…

Опершись на барную стойку, скучала молоденькая официантка, наблюдающая за братками. Меня она заметила, но никак не отреагировала — чего взять с подростка? Пришлось подходить к ней самому.

— Как колокольчики, звенят, слова далеких дней. «Люби меня, как я тебя, и помни обо мне».

— Здравствуйте, милая девушка, — проговорил я. — Мне нужно поговорить с тем, кто тут у вас главный, насчет бронирования столика.

Она растерянно захлопала ресницами и брякнула:

— Но у нас дорого.

— Знаю, что и дорого, и богато, я лично от Георгия Вахтанговича. — Пришлось показывать ей сопроводительное письмо. — Он написал мне его еще будучи на свободе.

Девушка пробежала взглядом по буквам и цифрам, испуганно моргнула, уронила:

— Присядьте. — И убежала.

—Теперь иные годы, — звучало из колонок. — Совсем другая мода, мы жарких слов почти не говорим. Я поливаю фикус, прошу тебя: "Откликнись! И пару строк на память подари, ах, подари!'

Вернулась официантка с полной красивой грузинкой лет тридцати пяти. Мы поздоровались, обменялись любезностями и сели за свободный столик. Женщина просмотрела мои бумаги, тяжело вздохнула и спросила:

— И где ты это взял, мальчик?

Ну вот, начинается. Так и хотелось ляпнуть, что украл и почерк подделал, но я вежливо проговорил:

— У Георгия Вахтанговича племянника убили осенью, помните? Банда «Славяне», они еще рынок хотели заграбастать. Я помог найти этих людей. Охранники должны меня помнить. За это Георгий и отблагодарил меня, вот я и хочу отметить тут выпускной.

Женщина скептически на меня смотрела, словно пыталась мысли прочесть.

— Ну спросите у охранников, — не выдержал я, подвинул к ней сопроводительное письмо. — Сверьте подпись, почерк, печать. Давайте не будем создавать друг другу сложности? Зачем мне тревожить Георгия Вахтанговича там, где он сейчас находится?

— Извини, но это очень большой заказ, — проговорила она. — Я не могу решить одна. Нужно вызвать управляющего. У тебя есть время, чтобы подождать?

— Есть. Принесите, пожалуйста, меню, потому что вот это — не все, нужно еще дозаказать человек на пятнадцать.

Обещание дозаказать ее стимулировало, и она убежала.

Цены тут были, конечно, не низкими. Но и не такими уж высокими. Ужин выходил на четыре с половиной доллара с человека, то есть 8000 рублей по нынешнему курсу. Если совсем ужаться, будет три бакса. А ужаться можно, если попросить салаты приносить не каждому, а — в больших тарелках по одной на стол. Тогда получится где-то десятка на двоих. То есть нужно еще где-то сто долларов, чтобы все посетили выпускной, по пять долларов с семьи.

Вернулась женщина со знакомым зеленоглазым охранником, который возил меня к Гоги. Узнает, нет? Мужчина прищурился, пытаясь меня вспомнить, я подсказал:

— «Славяне». Осень. Гоги Вахтангович. Потом тех «Славян»…

— А-а-а! — радостно улыбнулся зеленоглазый и даже мое имя вспомнил. — Павел, дорогой, что у тебя?

Я изложил суть проблемы. С ним было проще, он меня помнил и понимал, что благодарить меня есть за что.

— Нас будет человек пятьдесят, — говорил я. — Очень хотелось бы, чтобы закрыли зал только для нас, на всю ночь.

— Випускной — хорошо! — улыбнулся он и подмигнул. — Девушка много? У нас комнаты есть! — он указал пальцем в потолок. — Один комната бесплатно от заведения! И десять литров вина. Спиртное у вас тут нет, — он ткнул пальцем в меню. — Спиртное с собой или здесь?

— С собой, если можно. У нас в классе только двое богатых, остальным есть нечего. Ну и, помимо этого, еще долларов на сто закажем еды, и хотелось бы обсудить с музыкантами музыку.

— Без проблем, дорогой, все будет! Випускной так випускной. Но рано еще, бумаги забирай, а ты, Лейла, запиши, что двадцать пятый июнь у нас занят.

— Я через два-три дня скажу, когда именно выпускной, — проговорил я. — Возможно, что и раньше.

Так, одна проблема решилась. Осталась провернуть одну маленькую хитрость. Может, еще ничего и не получится, будем мы в столовой квашеную капусту жевать. А так хотелось бы, чтобы у одноклассников остались впечатления на всю жизнь!

Глава 3

Мой деда самых честных правил…

Сегодня, в понедельник, тренировку мы заблаговременно перенесли на вторник, потому что в шесть вечера у нас родительское собрание. Причем обязательно должны присутствовать как родители, так и ученики, спасибо за придумку директору, Еленочке — не знаю, кого из них благодарить.

Потому что на повестке дня не только успеваемость, как обычно, но и выпускной вечер, решили учитывать не только пожелания родителей, но и услышать, чего хотим мы, ученики. А может, такие обсуждения часто заканчивались скандалами, и был расчет на то, что мы сработаем сдерживающим фактором для разбушевавшихся родителей.

Моя мама ушла с работы пораньше — уже не в первый раз, это ей было несложно, потому что почти все манипуляции, инъекции, забор крови и мазков осуществляются с утра. И вот мы стоим под дверью кабинета, ждем Еленочку, как и другие ранние птахи.

Появилась вечно уставшая мама Гаечки с обветренным лицом и мозолистыми руками, в мужском свитере и штанах, которые помнят еще царя Панька. Саша не пришла, она все еще болела.

Маленькая суетливая родительница Памфилова, похожая на худую белку, не знаю, как ее зовут. Денчик топтался рядом с ней, возвышаясь на полторы головы. Наверное, если они пойдут в ресторан, счет принесут ему.

Тетя Лора и Леонид Каретниковы на все собрания приходили вместе. Они сразу после работы, на них строгие брючные костюмы. Барановы тоже пришли вместе и возвышались даже над Янкой. Отец походил на медведя — за два метра ростом, широкий в плечах и слегка заплывший жирком, мать — Янка через двадцать лет: те же кошачьи глаза, круглое лицо и русые кудри, и тоже метра два. Яна еще не выросла, года два-три, и тоже достигнет двух метров.

К остальным пришли только матери. Расфуфыренная моложавая мать Заячковской скорее напоминала сестру, чем родительницу. Мамаша Райко тоже вырядилась, как на подиум, и ярко накрасилась, она дружила с Кабановой, которая сильно сдала после смерти мужа и на фоне остальных выглядела бабушкой, примерно так же, как педиатр Городкова — бабушка Пляма, которая очень старалась выполнять функции матери, а подопечный все равно был бестолковым.

Цокая каблуками, к кабинету подошла Еленочка, отперла его, говоря:

— Здравствуйте. Проходите, располагайтесь.

Мама Гаечки села на первую парту, затем я, за мной — Илья. На четвертой парте обосновалась тихая серенькая мама Анечки Ниженко, сама Аня не посчитала нужным приходить. А вот Игорек Заславский пришел без родителей, робко заглянул в кабинет, где уже все уже расселись, и спросил:

— Можно?

— А родители где? — спросила Еленочка. — Я уж и не помню, как твоя мама выглядит.

Он почесал голову и сказал, глядя в сторону:

— А она это… ну… бухает она.

— Ясно.

Проскользнула Натка Попова с мамой и Белинские. Я никогда не видел родителей Натки и Ксюши. Это были битые жизнью женщины с усталыми лицами и потухшими взглядами, бедно и неряшливо одетые.

Еленочка кивала приходящим и не удержалась, сказала:

— Как нас много! Ребята, чувствую, придется кому-то уступать место родителям. Какие вы молодцы, что нашли время.

А вот и Димоны с мамами.

Я оглядывался, оценивал возможности собравшихся и понимал, что задуманное осуществить будет сложно, они просто не потянут, для них и тысяча — целое состояние. У этих людей, вон, обувь вся клееная-переклеенная, десять тысяч они никак не выделят из бюджета, их просто нет. А если деньги появляются, купил еды — и все, на вещи не осталось.

Последнюю свободную парту занял Карась и его изысканная мама.

— Все собрались? — спросила классная руководительница, окинула взглядом класс. — Синцовых и Фадеевых нет, но это предсказуемо. Меликовых нет…

Будто откликнувшись на имя, ворвался отец Рамиля вместе с сыном, поискал взглядом свободное место. Я поднялся, уступая ему свое, оперся о стену. Рамиль встал рядом, к нам подошел Илья, который и не садился. Глядя на Карасей, Рамиль шепнул:

— Не понимаю. Она Санька и Катьку на мусорке подобрала? Почему они такие… страшные?

Распахнув дверь, в кабинет ворвалась мужеподобная женщина в резиновых сапогах, безбровая, коротко стриженная, почти лысая, с поросячьими чертами лица и сосудистой сеткой на пухлых щеках. На ней были засаленные коричневые брюки и такой же свитер — она будто только что копалась в огороде да так и явилась сюда. За ней побитым щенком плелась Желткова.

— О-о-о, — только и протянул Рамиль.

— Бедная Любка, — шепнул Илья.

— Здравствуйте, вы Ядвига, мама Любы? — спросила Еленочка, стараясь не ронять челюсть и не таращить глаза.

— Да, — пробасила та, — место есть?

Мамаши Кабанова и Райко схватили сыновей, чтобы не уступили ей место. А вот Карась не сообразил, вскочил — его мать посмотрела на сына-недотепу с укоризной. Ядвига протопала мимо, обдав всех запахом застарелого пота, сигарет и, кажется, курятника, развалилась на стуле, скрестив руки на груди и растопырив колени.

— Здравствуйте, мои дорогие ученики и их родители! — торжественно произнесла Еленочка. — Спасибо, что пришли, сегодня особенно важный день. На повестке у нас успеваемость и выпускной вечер. Поговорим о первом пункте. В нашем классе было четыре ученика с неаттестацией. Но Саша Заворотнюк — большой молодец, он исправил «двойки», и все его оценки положительные. Денис Синцов и Юля Фадеева имеют неаттестацию, так как много прогуляли. С большой вероятностью, экзамены они не сдадут. И у одного человека, не буду называть фамилию, «неуд» по семи предметам, а был — по одиннадцати.

Фамилию она не назвала, но все посмотрели на Желткову. Любка потупилась, покраснела и пробормотала:

— Я учила!

— Мало того, — продолжила Еленочка, — Люба, не будучи готовой, третирует учителей просьбами о пересдаче, а когда те соглашаются, приходит совершенно не подготовленная. Ядвига Вячеславовна, поговорите, пожалуйста, с дочерью и объясните ей, что не надо преследовать учителей! Сперва следует подготовиться и лишь потом просить о пересдаче. Когда мы идем навстречу, мы жертвуем своим личным временем.

— Я учила! — вскинула голову Любка.

— Тогда почему ничего не знаешь? — спросила Еленочка.

— Я не запомнила!

И это была истинная правда. Наверное, и говорить Люба начала с опозданием, потому что с ней никто не разговаривал. Может, мать во время беременности пила самогон, и это отразилось на когнитивных функциях дочери.

Баба-мужик дернула Любку за рукав, та сделала испуганное лицо, что-то сказала.

— Люба не пойдет в десятый класс, — басом заявила Ядвига. — Шо там делать, кому оно надо?

— Спасибо за понимание, — настороженно кивнула Еленочка и продолжила для всех: — Ну а в общем, результатами я довольна. Класс сильно выровнялся. Особенно порадовал Паша Мартынов, который заканчивает на «отлично». Способности у парня хорошие, если так и продолжит, выйдет на золотую медаль. Ну а будущих медалистов у нас три: Яна, Паша и Илья. Саша Гайчук немножко недотянула, но ей сложно с точными науками, она девочка творческая. Кстати, еще раз поздравляю нас с первым местом на конкурсе клуба веселых и находчивых! Геннадий Константинович даже решил организовать школьный музей, где будет собирать достижения тех, кем мы будем гордиться, да что там — уже гордимся!

Каретниковы зааплодировали, остальные подхватили.

— Дима Чабанов почти отличник, а Дима Минаев — уверенный хорошист, когда весь прошлый год еле-еле «тройки» получал! Кого за это благодарить, я догадываюсь. — Еленочка скосила глаза на меня, но ничего не сказала.

Мне подумалось, что иногда классные руководители знают о своих подопечных больше, чем их родители. Мама вон, от гордости раздулась, светится вся, потому что меня хвалят. Пожалуй, она одна из самых красивых женщин, наравне с Заячковской и Райко.

— Мало того, — говорила Еленочка, — я считаю наш класс лучшим за все время существования школы. Мне хотелось бы видеть в десятом всех, кто тянет программу. Но для кого-то этот год станет последним школьным годом. Потому мы плавно переходим ко второй, самой сложной части нашего собрания. Мне было бы интересно выслушать ваши предложения, чего бы хотелось вам и вашим детям.

Все молчали, перешептывались с детьми и друг с другом, слово взять никто не решался, пришлось мне:

— Хотелось бы провести его ярко, чтобы остались фотографии и море впечатлений. Потом, лет через двадцать, мы будем искать эти фотографии и каждую считать драгоценностью. Вот у родителей спросите.

Взрослые заулыбались, закивали, разгалделись.

— Потому фотограф должен быть обязательно, причем пусть снимает не только для общей фотографии, а и во время праздника.

— Поддерживаю! — подняла руку Заячковская. — А если еще и видео иметь! Вы представляете какая память? Давайте пригласим оператора!

— Зачем, когда камера есть у нас? — сказала Райко.

— Ура, у нас есть камера! — обрадовалась Заячковская, она была такая же болтливая, как дочь. — Школа — это, конечно, хорошо, но мне кажется, детям было бы интереснее в кафе.

Поднялась мать Поповой:

— Это вам интереснее в кафе, а нам это дорого! Все всегда в школе проводят выпускной. Выступили, сфотографировались — и достаточно.

— Как это достаточно? — возмутилась Заячковская. — А как же торжественный вечер? Застолье и танцы?

— Чтоб вы понапивались? Детям что с того, им это скучно. Лучше дома скромненько посидеть.

Натка Попова посмотрела на мать с ненавистью, но ничего не сказала.

Мать Заячковской оскорбилась:

— Не надо, пожалуйста, ровнять по своему кругу, мы — люди приличные, никто напиваться не собирается.

Натка Попова не выдержала и сказала:

— Мне бы хотелось вечер с танцами!

— Вот! — воскликнула Райко. — Это же наши дети! Почему вы так с ними?

Ее поддержала Памфилова:

— Не надо лишать детей праздничного вечера, вечер нужен. Не в ресторане, конечно, ресторан мало кто потянет. Почему бы не провести его в школьной столовой, как было всегда?

Я слушал их и ждал подходящего момента, похоже, этот момент приближался, но пока еще было рано. Моя мама сказала:

— Наверняка можно скромно отпраздновать в нашей столовой. И это не будет сильно дорого. Не надо лишать детей праздника! Для многих это будет последний день в школе.

— Я ничего платить не буду, — пробасила Ядвига. — Вы как хотите, а я пошла.

Она поднялась и потопала к выходу. Уже у самой двери обернулась и сказала:

— Мне работать надо. До свидания.

Люба провожала ее взглядом, готовая заплакать. Карась спикировал на свое место, помахал перед лицом, намекая, что ему воняет.

Когда дверь захлопнулась, Заячковская не выдержала:

— Кто не хочет подарить праздник детям, тот поступает вот так же!

Поднялась мама Карася.

— Мы люди небогатые. Саша в десятый класс не пойдет, но я сделаю все, чтобы выпускной у моего сына был! Потому что я его люблю.

Заячковская, Райко и Кабанова ей зааплодировали. Теперь оскорбилась Попова, повернулась к богатым и заорала, краснея и выпучив глаза:

— Это я-то свою дочь не люблю? Да я последнее ей отдаю! На двух работах работаю! Сама в обносках хожу. Вам икры на бутерброде мало, а нам иногда хлеба мало! По соседям ходить занимать стыдно. Позажирались, ресторан им подавай. А нам — мяса бы! Ходим, облизываемся, купить не можем.

Красная как рак Натка потянула мать за руку.

— Ма, не надо! — но та вырвалась и продолжила распаляться, ткнула пальцем в Райко.

— Наворовали, кровопийцы, крови нашей насосались! Мы помним, как вы хлеб втридорога продавали в ураган! И вы мне, честному человеку, будете рассказывать, что делать? — Попова уже не орала, ревела раненым зверем.

Сидевшая рядом Белинская закивала. Заячковская вскочила и напустилась на нее:

— Это мы-то кровопийцы? Мы честные люди! Отец работает, до инфаркта чуть не доработался…

— А у нас нет отца! Алкаш наш отец, от водки сгорел! А пособия хватает на три булки хлеба! И где мне денег взять? Сердце себе вырвать? — Она схватилась за свитер, готовая его разорвать в порыве чувств.

— А почему наши дети должны страдать? — холодно заявила Кабанова. — Мой Сашенька сам себе на выпускной заработал и отложил. И Саша Гайчук, и не только они…

Еленочка хлопнула по столу и крикнула:

— Хватит разводить базар! Предлагаю отпраздновать в школьной столовой. Без автобуса. Рассвет пойдем встречать на наш пляж.

Я заранее попросил Еленочку рассчитать, сколько будет стоить вечер в столовой для одного человека, и напрягся, готовый перехватить инициативу.

— Я считаю, — сказала Еленочка, — что праздник детям нужен. Но не все потянут роскошный праздник, потому оптимальное — это наша столовая. Я рассчитала, сколько будет стоит ужин. Четыре тысячи на человека, это меньше, чем килограмм мяса. — Она повертела в воздухе листком с расчетами. — Такую сумму даже я, учитель, могу выделить. И, если бы положение было совсем бедственным, я отправила бы на праздник ребенка одного…

Попова все не унималась, загибала пальцы:

— Если бы только это! Платье нужно. Туфли и колготки — нужны!

Натка сидела, закрыв лицо руками. Наверное, это была ошибка — приглашать детей и родителей вместе. Но только благодаря ошибке я смогу сделать то, что задумал.

Еленочка покраснела от злости. Мы — ее первый класс, раньше у нее выпусков не было, и она не сталкивалась с родителями, когда каждый уперся рогом и гнет свою линию.

— Давайте решать, а не оскорблять друг друга, — дрожащим голосом проговорила она. — Кто за торжественный ужин в столовой?

Каретниковы, моя мама, мамы Димонов и Памфилова, Меликов… да почти все проголосовали за. Против были Попова, Белинская и Ниженко.

Пора. Надеюсь, меня не растерзают. Отлипнув от стены, я молча подошел к учительскому столу, и сказал, перекрывая возмущенный гвалт:

— Послушайте меня, пожалуйста. И считайте, что это мнение всех учеников. Думаю, каждому хотелось бы праздника, потому что каждый парень, каждая девушка, полагаю, что и каждый взрослый в глубине души верит в чудо, потому что тоже был юным. Нам, ученикам, хотелось бы, чтобы этот вечер прошел как можно ярче, ведь с кем-то нам придется расстаться, но каждый понимает, что мы живем в трудное время, когда кто-то встроился в новую реальность и научился зарабатывать, а кто-то голодает. Здесь невозможно прийти к согласию.

Я говорил неторопливо. Поначалу на меня смотрели, как на досадную помеху, но постепенно во взглядах читалось все больше любопытства. Любка так глядела с благоговением.

­ — У меня есть дедушка, его зовут Шевкет Эдемович, — продолжал я, — он живет в Москве, многие его знают. Так вот, он настаивает на том, чтобы у меня был яркий выпускной. Потому он согласен оплатить вечер в ресторане «Лукоморье» на три…

— «Лукоморье»? — не поверила своим ушам Райко.

— Это и мы не потянем, — качнула головой Памфилова.

— Дослушайте, пожалуйста. Он готов оплатить вечер на тридцать человек. — Последние слова я кричал, чтобы перекрыть шум.

Услышав эту цифру, все смолкли, отвесив челюсти. Я сказал:

— Он отлично понимает, что «Лукоморье» мало кому по карману. Тридцать человек — это одноклассники и учителя. Вчера я был в ресторане и договорился, что родители должны доплатить всего четыре тысячи. То есть получается дешевле, чем если бы вы платили в столовой за двоих. Я считаю, что так лучше. У нас будет выпускной в крутом ресторане, но обойдется это дешевле, чем в школьной столовой. Единственное — нужен будет автобус.

— Ты серьезно? — прищурилась Еленочка.

— Совершенно серьезно, уже есть договоренность и предварительно забронирован зал на двадцать пятое июня. Поехали со мной, и вы сами убедитесь. Мне лишь нужно знать количество дополнительных мест. Плюс спиртное можно приносить с собой — так мне сказали.

Заячковская-старшая зааплодировала:

— Вот это подарок так подарок! Я готова вернуть твоему деду все, что он заплатил за нас! За мою дочь то есть.

— Сумма мне неизвестна… — развел руками я.

И тут к овациям присоединилась Памфилова, затем — Каретниковы, Карасиха, Кабанова так вообще аплодировала стоя. Попова же вскочила и выбежала из класса, а Натка встала, хлюпнула носом и тоже захлопала. Моя мама растерянно озиралась, но в конце концов присоединилась ко всем. Особенно радовались одноклассники.

Они бушевали минуты две, а когда успокоились, я спросил:

— Так понимаю, вариант вас устраивает?

Ответила мне вторая волна оваций.

Раздача промокодов на легендарный чикла Петра Жгулёва: https://author.today/post/762609

Глава 4

Страж системы

Из школы мы вышли в полвосьмого вечера. Стоило представить восторг на лицах одноклассников, как становилось светло, тепло и радостно. Да что там представлять — вот он.

В коридоре они обступили меня. Даже те, кто со мной не дружил: Попова, Белинская, Семеняк — и завалили вопросами. Натка постоянно долдонила на разные лады, словно пластинка заела:

— Че, правда мы пойдем в «Лукоморье»? Реально, и всего четыре тысячи с маман? И че, твой дед прямо оплатил? И нам можно приходить? — и еще куча вариаций.

Своей очереди ждала Райко. Когда девчонки оставили меня в покое, подошла и спросила, окатив презрением:

— И во сколько же это ему обошлось? Даже мы не можем себе позволить столь широких жестов.

Петя в это время обсуждал что-то с Памфиловым, и я не удержался, сказал:

— Примерно, как две машины хлеба нищим раздать. — И отвернулся, чтобы не портить настроение видом ее перекошенного лица.

Мама ни на минуту не отходила, не давала пообщаться, в глаза заглядывала, как тот варан из байки.

— Ну что? — спросил я, когда мы остались одни.

— Это ведь не дед заплатил? — спросила она. — Это ведь твои деньги, да?

— Клянусь, что это не мои деньги, это действительно подарок.

Мама шумно выдохнула и успокоилась. Столь широкий жест, как говорила Райко, казался ей идиотизмом — зачем кормить чужих? И как ей рассказать, что миллиарды чужих складываются в единое целое, где важен каждый, кроме гнилушек, но даже у них есть шанс.

— Я никогда не была в «Лукоморье», — поделилась она. — Вася обещал меня свозить на день рождения, но мы решили, что сильно дорого. Дед совсем с ума сошел, надо с ним поговорить.

Сюда я приехал на Карпе, оставил его на базе и сейчас топал за ним позади Каретниковых. Илья постоянно оглядывался, хотел поговорить, но мама его отпугивала. Наши с ней дороги разошлись, когда мне надо было поворачивать к дому Ильи, и мы с ним наконец воссоединились.

Про скачок времени на таймере я ему рассказал еще утром, объяснил, почему он произошел, а вот про подарок Гоги ничего не говорил, это был сюрприз для всех.

Леонид Эдуардович тоже считал, что меня начало заносить на поворотах.

— Благородный, но очень безрассудный поступок, — дал оценку происходящему он уже во дворе, когда мама ушла. — В наше время нельзя так разбрасываться деньгами.

— Это и правда подарок, — в который раз за сегодня сказал я. — Своих денег я не потратил ни копейки.

Помня, какой пир я закатил на свой день рождения, они не поверили, но навязывать свои предположения не стали: мои деньги, моя жизнь.

Мы с Ильей направились в подвал, а его родители пошли домой.

— И я не одобряю, — сказал Илья, открывая подвал.

И этот туда же!

— Давай зайдем, и я расскажу, чьи это деньги.

— Ну уж мне-то сказать можешь, — обиделся Илья.

— Помнишь, бандюки подвал наш отжали? Не армяне, а во второй раз? Которые «Славяне». Они вступили в сговор с местными, отец Барика им помогал. Так вот, они убили любимого племянника Гоги Чиковани, хозяина Лукоморья.

— А, да что-то вспоминаю. Там вроде стрельба была…

— Да, но это он положил предателей, а потом сел. А я предоставил ему нужную информацию, без которой он никогда не распутал бы этот клубок. Перед тем, как сесть в тюрьму, Гоги меня отблагодарил. Гульба в ресторане на тридцать человек — его подарок. Я решил, что это идеально для выпускного. Но все не влезут, потому взрослым придется доплатить. А не смогут — так пусть одноклассники порадуются.

— А чего тогда не сказал? — обиделся Илья. — Про Гоги, про Славян?

— Потому что сейчас эта информация уже безопасна. Тогда же ты просто волновался бы за меня, ничем не в силах помочь. Ты лучше скажи, вы на Наташку пойдете?

— Конечно, — с радостью сменил тему Илья. — Родители нам четверым купили билеты. Как такое пропустить?

— Мог бы пригласительный взять…

Он мотнул головой:

— Надо поддержать наш театр. Билеты — зарплата актерам.

— Говоришь, как человек из будущего, — оценил его порыв я.

Мы сели на диван. Илья был в курсе, почему мне стало плохо во время КВН, и проникся мыслью делать мир лучше, считал это крутым и завидовал, что все на моих плечах. Пришлось объяснять:

— Понимаешь, Илья, это ни разу не весело и не круто, потому что ты себе не принадлежишь. Вот представь, ты много всего знаешь и умеешь, доставай из памяти важное, продвигайся, греби бабло лопатой. В Москву, вон, дорога открыта, там возможностей больше. Хочешь — будь музыкантом, пой песни, которые станут популярными в будущем, богатей. Хочешь, идеи книжек воруй и лети впереди славы, становись основателем писательских трендов. А нельзя! Под себя грести нельзя, нужно делать что-то ценное, иногда то, что не хочется. Вот я только подумал школу бросать, потому что мне нечего там делать — случился откат. Украденное не представляет ценности для мироздания, наоборот. Ты вырываешь что-то важное из основ, понимаешь? Это важное кто-то выстрадал и создал, а ты обесценил.

Илья кивнул и пригорюнился.

— Это как посадить готовые помидоры, вместе с плодами и говорить, что ты их вырастил. Нельзя грести под себя, нужно задумываться над каждым шагом. Я, вот, тебе завидую, что ты можешь просто жить, а меня сделали стражем системы.

Илья грустно улыбнулся:

— Зато мало кто может похвастаться, что его лучший друг — страж системы… Звучит устрашающе. Какой, кстати, системы? И почему именно ее?

Я развел руками, не хотелось углубляться в дебри, натягивать понятие из будущего на современные реалии.

— И когда ты станешь свободным? Когда остановишь таймер?

— Боюсь, никогда. Из-за гнилушек. Похоже, когда их число достигает критической массы, запускаются процессы самоуничтожения реальности.

Я рассказал, кто такие гнилушки и что у них два пути: на тот свет или меняться. Баранова сама изменилась, Райко изменил я. Джусиха умерла, Мороз умер, Барик…

— В общем, дерьмо это все. Давай лучше Марио погоняем или поиграем у тебя на компе. Че-то тошно стало. — Я встал. — Или нет, или давай пойдем смотреть весну.

Илья тоже поднялся с дивана.

— Это как?

— Смотреть, как все цветет и колосится, слушать скворцов и ждать лето.

Однако спокойно погулять не получилось: на выходе со двора нас ждали одноклассницы: Попова, Белинская, Семеняк. Точнее, делали вид, что просто мимо проходили.

Попова бездарно изобразила удивление и воскликнула:

— Вот он, наш герой!

— Наш Марио, спасший принцессу, — подыграла Белинская.

— Всех принцесс! — дополнила Попова.

— Иди к нам!

Семеняк стояла молча, перетаптываясь с ноги на ногу. Она сторонилась меня по привычке, по науськиванию Барановой, хотя та со мной наладила отношения.

Девчонки обступили меня со всех сторон, аж неприятно стало, словно в кольцо брали. Но вместо того, чтобы бить, налетели и начали тискать, в щеки целовать, квохча и попискивая.

— Э-э, не разорвите моего друга, — встал на мою защиту Илья. — Я все понимаю, рестораны, бабосики…

Девчонки захихикали, Натка сказала:

— Пашка, большое тебе человеческое спасибо, вот правда. Мне так хотелось на выпускной, не представляешь! Как Золушке на бал. И получится самый настоящий бал!

Мы двинулись на море, и девчонки увязались следом. Семеняк хвасталась, что на день рождения отец, который с ними не живет, водил ее в кафе, Поповой и Белинской похвастаться было нечем. Их обувь была так заношена, что в будущем такой побрезговали бы бомжи: у Белинской кеды были прошиты вручную, из туфель Поповой лез клей, как смола из дерева. Семеняк была в советских кедах, пожелтевших от времени.

Вот как им помочь? На рынок не позовешь, там друзья работают. Разве что на лето куда-то пристроить, например, на подмену в кондитерскую.

— Парни, пойдем сегодня на дискач в город? — пригласила Семеняк.

В прошлом году она считалась первой красавицей класса, потом ее свергла Подберезная, Инна ушла, но место на пьедестале Юля так и не восстановила.

— Не любим, — ответил Илья.

— Мужчины не танцуют, — брякнул я.

Семеняк оттеснила Попову от меня и томно прошептала:

— А вы не танцуйте, вы нас оберегайте, чтобы не приставали всякие.

— Юль, извини, но нет, — натянуто улыбнулся я.

Было в этом девичьем натиске что-то гротескное, карикатурное, поддельное. По идее, я должен был ощутить себя рок-звездой и возгордиться, мне же с ними в компании было неловко. Не то что с нашими девчонками.

Даже будучи взрослым, я не нашел ответа на вопрос, у всех ли так: в одной компании, даже если она незнакомая, чувствуешь себя как рыба в воде, в другой — как лиса на псарне, жмешься, теряешься и пытаешься скрыть свою истинную суть.

Но не прогонишь же их, вон, уже до моря добрались.

Сегодня был жемчужный закат. Солнце скрылось за горой, окрасив небо сиреневато-розовым. Водная гладь чуть искажала краски, делала их более глубокими, и пейзаж казался фантастическим.

Скоро, уже скоро вода прогреется, и начнутся приключения!

Экзаменов я совершенно не боялся, так, развлечение очередное.

— Что-то зябко, — сказал Илья, чтобы отделаться от наглых девчонок. — Пошли домой.

Всю дорогу Попова его доставала просьбой пригласить на чай, Илья отшучивался, что с родителями знакомиться еще рано.

Вернулись мы по той же дороге, что и пришли, и увидели дрэка, открывающего ворота, чтобы выехать на своих «Жигулях», но у него не получалось победить створку.

— Он там живет, что ли, в школе? — удивилась Семеняк. — Темно уже.

— В нашей школе будет летний лагерь для приезжих, — сказал я. — Только не говорите, что не слышали. Так вот, директор готовится. Тумбочки прикроватные выпиливает, чтобы не покупать.

— Вот жук навозный, придумал, как обогатиться, — усмехнулась Семеняк.

Аж обидно стало за свою бизнес-идею.

— Он хочет в школу купить компьютеры, — рассказал я. — Ну как купить, дать взятку, чтобы их нам выделили. У нас хороший директор, хоть и злой, не надо на него наговаривать.

— Ладно, пошла я, — сказала Семеняк.

Сперва откололась она, потом — Попова с Белинской, а мы с Ильей побежали помогать директору открывать ворота — а то что-то он тужится, тужится и никак.

— К лагерю все готово? — спросил я, отворяя створку ворот, директор в это время стоял возле машины, а не сидел в салоне. — Придумали, как совмещать июньскую смену с нашими экзаменами?

— Открою вам черный вход, и никто не будет никому мешать. Слушай, Паша, а у Наташи когда премьера? Четырнадцатого мая?

— Да, в шесть часов. Приходите! У нее очень сложная роль, одна из главных, а не эпизод.

— А можешь афишу принести? На доске почета размещу, потом она в музей пойдет. Только чтобы фамилия Наташина там была.

— Постараюсь… — без особой уверенности пообещал я, потому что афишу еще не видел.

— Надо всем рассказать, чтобы побольше людей пришло и был полный зал, — хлопотал директор.

В прошлой жизни он казался мне самодуром, да и вообще отношение к учителям было другим — как к части системы, которая неприятная, от которой больно. Кто бы мог подумать, что я найду общий язык с дрэком?

Директор сел за руль и уехал, мы с Ильей закрыли ворота и вышли с территории школы. Темнело, зажигались фонари. Я провожал взглядом огоньки фар и думал, что для актера действительно важно, чтобы был полный зал, но люди пришли не из-под палки, а по собственному желанию. Что касается меня, было жутко интересно посмотреть, как Наташка играет, и оценить ее талант.

Глава 5

Ты меня подставил!

— Пашка, а можно с вами тренироваться? — Этот вопрос я ждал давно, просто не знал, кто первым его задаст, будет это одноклассник или кто-то постарше/помладше.

Петя Райко молча топал за нами с Ильей из школы, решился заговорить, только когда мы собрались свернуть во двор Ильи. Он так смущался, словно признавался в любви девушке и от отказа зависела его жизнь; заглядывал в глаза жалобно, как ребенок, который клянчит у матери сладости. Это говорило об одном: для Пети наш ответ очень важен, и он сомневается, что мы его примем в компанию. Мы с Ильей переглянулись, ответил я:

— Тренироваться — не только можно, но и нужно. Сегодня в шесть в спортзале. Но у нас там адская нагрузка, мы-то почти год тренируемся, под тебя никто подстраиваться не станет. Первое время будешь получать.

— Он не потянет, — взял его на слабо Илья.

— Хрен там! Потяну! — возмутился Райко. — У нас дома спортзал, я там железо тягаю!

Я смерил взглядом глистообразного Петю и сказал:

— У нас совсем другая нагрузка. Мы тебя предупредили, ждем вечером. Месяц занятий стоит две тысячи.

— Пф-ф-ф, всего-то?

— Можешь больше, — сказал Илья. — Пойдет в фонд развития спорта. Вечером тренеру отдашь, его зовут Антон Елисеевич. Зверь еще тот. Есть вторая группа, их гоняет Нага Амзатович, он добрый. Там Алтанбай и команда, и Силин с Радеевым.

— Они слились, — усмехнулся я. — А Аматунчик ходит.

— Я не сольюсь! — гордо вскинул голову Райко.

И он не слился, хотя Антон сегодня зверствовал как никогда. На силовой все упали мордами в маты, даже Рамиль. Петя пыхтел, обливался потом, но старался не отстать от нас. Физподготовка у него была неплохая, но он уступал Каюку и Алисе, был наравне с ленивой Лихолетовой.

В спарринге его поставили с Каюком, который оказался добрым и имитировал удары, иначе быть бы Райко битым.

В итоге мы выползли из спортзала на трясущихся ногах, ввалились в раздевалку, которую дрэк облагородил за весенние каникулы и починил там душ, где было аж две кабинки, точнее — перегородка между двумя лейками. Пока мы по очереди освежались, пришли Димоны, которые сегодня дежурили и мыли спортзал.

Минаев указал на дверь:

— Паш, там тебя Наташа ждет.

Я аж волосы вытирать перестал, насторожился.

— Угу, — буркнул Чабанов и передернул плечами. — Злющая — жуть.

— Точно злющая? — тихонько поинтересовался я.

У нее сегодня такое же родительское собрание, как было у меня вчера. На школьных собраниях, где решается что-то важное, всегда склоки и грызня, наверное, что-то ее сильно взбесило. Но почему она ждет меня?

— Точно, — подтвердил Минаев. — Так посмотрела… Как будто я уморил ее любимого хомяка.

Донеслись смешки. Я вытерся, быстро оделся, пожал всем руки и вышел из раздевалки. Наташа действительно подпирала стену недалеко от двери. Ее нос заострился, глаза метали молнии, казалось, даже волосы на голове шевелятся, точнее, их шевелят молнии, готовые впиться в любого, кто встанет на пути разгневанной фурии.

— Идем. — Она качнула головой и зашагала прочь.

Остановилась, ожидая, когда я ее догоню.

— Ты чего? — спросил я, понимая, что злится она конкретно на меня.

— Много свидетелей, — процедила Наташка и ускорила шаг — мои ноги были ватными, и я с трудом за ней успевал.

На улице, повертев головой по сторонам, она снова впилась в меня взглядом и прошипела:

— Ну спасибо тебе, удружил!

— Объясни, — спокойно проговорил я.

Она обернулась на холл, где с гиканьем и смехом двигалась на выход шумная толпа наших, и зашагала к воротам, но не дошла, взяла в сторону пустой курилки. Мы обошли здание, где проходили уроки труда, скрылись от чужих глаз, и Наташа выпалила:

— Отгадай, чего они от меня ждали?

— Кто — они? — уточнил я.

— Все! И одноклассники, и учителя. Что я им оплачу выпускной в «Лукоморье». Точнее не я, а наш новый русский дед. Тебе же оплатил, вот и мне должен. Вся школа гудит, учителя, которые в вашем классе ничего не ведут, воют и волосы рвут на всех местах. Ученики завидуют вам черной завистью.

Она потерла щеки и продолжила:

— Я-то понимаю, что ты на свои деньги всех укатываешь, а мне одноклассникам что говорить?

Н-да, это я, конечно, ступил. Подставил сестру.

— И что ты сказала?

— Я, как баран, глазами хлопаю и обтекаю. Мать спасла. Сказала, что мы с дедом поссорились на новый год, поэтому он мне ничего не оплатил. Мама обиделась на деда, прикинь! Хочет с ним поговорить, что нельзя одного внука выделять, а от второго отмахиваться.

— Извини, нехорошо получилось, надо было тебя хотя бы предупредить. Не думал, что так будет.

— Да че уж там. — Наташка вздохнула и продолжила: — Класс сначала обиделся на меня, что не оправдала ожиданий, потом стали жалеть. Ты с дедом-то поговори раньше матери. А то получится неудобно, мать тебе верит, говорит, ты поклялся, что не на свои гуляешь.

Стало смешно. Хотел, как лучше, получилось, как всегда. Но иногда честным быть нельзя! Откроешь карты — подставишься. А так перед мамой неудобно, она мне вон как верит. И перед сестрой неудобно.

— Я и правда гуляю не на свои, — признался я. — Хочешь верь, хочешь нет.

— Ты гонишь? Совсем заврался? Даже если на свои — имеешь право!

— Это к тому, что мать я не обманывал, когда клялся. Ну, почти не обманывал. Просто я и правда… как сказать… получил право накормить тридцать человек в «Лукоморье».

— Как? — Злость на лице Наташки сменилась удивлением.

Говорить или нет? Пожалуй, не стоит ей знать всей правды.

— Помог одному человеку, поделился важной информацией еще осенью. Он отблагодарил меня, заказал поляну на тридцать человек в «Лукоморье», я даже не знаю, сколько это стоит. У меня есть сопроводительное письмо от него с печатью и второй документ, где расписано, сколько чего на каждого человека. Что я, дебил, деньги прогуливать, когда у меня стройка? Меня бы жаба задавила.

— Ну да, не дебил, — согласилась Наташка и села на пень тополя, который повалило во время норд-оста, а потом дерево распилили на части и вывезли.

— Лучше бы сказал, что свои деньги прогуливаю, пусть бы думали — дурачок.

Показываю пример другим, как надо жить, а сам заврался. Особенно невыносимо было думать, что близкие люди заподозрят во мне лжеца. Чтобы этого не случилось, я даже готов был показать маме бумаги Гоги.

— Та не, все правильно, — сделала вывод сестра. — Странная история, конечно, с этим подарком. Это что же сделать надо, чтобы такое заслужить? Жизнь спасти?

— Оказаться в нужном месте в нужное время, — ответил я. — Можно сказать, что я спас жизнь, да.

— Мутный ты какой, — проговорила она, сорвала травинку и принялась ее жевать. — Живешь двойную жизнь, а мы и не догадываемся.

— Да-да, Павлика похитили инопланетяне, а я — его усовершенствованный клон.

Наташка запрокинула голову и расхохоталась. Хохотала, наверное, минуту, потом объяснила:

— Я вспомнила вашего кэвээновского инопланетянина! Представила, как из него выпадаешь ты. А вообще, кстати, это похоже на правду. Ты сильно изменился.

— Вообще, людям свойственно меняться. Я про тебя вообще молчу, — вернул комплимент я.

— Да ну. Какая была, такая и есть.

— Вот уж нет. Была забитая и озлобленная, кидалась, всех ненавидела, дружила с наркоманками. А теперь — богема. Умная, свободная, знающая себе цену. Взрослая.

Наташка аж расцвела от обилия комплиментов. Встала, отряхнула джинсы.

— Ну что, идем, а то автобус пропустим, он скоро придет.

Мы побежали на остановку. Мне надо было успеть позвонить деду раньше, чем это сделает мама. Вообще, она очень не любит такие разборки устраивать, но кто знает.

— В столовой будете делать выпускной? — спросил я уже на ходу.

— Ага. Но еле договорились…

— Дай угадаю! — Я щелкнул пальцами. — Одни хотели дорого-богато, другие — вообще никак. Орали друг на друга и чуть не передрались?

— Ха! Нет. Ну, не совсем. У нас есть богачи, Лутченко и Ройфе, так когда нищие подняли голодный бунт, что им есть нечего, какой там выпускной, Лутченки вызвались взять расходы малообеспеченных на себя. А то как же, какой-то московский дед выпендрился круче них. А Ройфе стали настаивать на «Лукоморье» и пообещали оплатить половину, но оказалось все равно дорого. Так что твой поступок принес пользу: они выпендриваются, а Марьина и Головлева пойдут на выпускной.

Автобус мы услышали издали и рванули на остановку, но он нас обогнал. Если бы Рамиль не растопырился в дверцах автобуса, не давая им закрыться, черта с два мы успели бы. А мне было чертовски важно попасть домой как можно раньше.

Пока ехали, наши расспрашивали Натку, что ее так разозлило — она честно все рассказала. Добавила только, что дед на нее обиделся, они не разговаривают, потому выпускной он ей не оплатил. У меня все это время крутилась мысль, только бы успеть позвонить деду до того, как это сделает мама. И нужно как-то так его набрать, чтобы разговор не услышал Боря — уж ему совершенно ни к чему знать о моих мутных делах. Наташка пообещала подежурить, чтобы он случайно не вышел и не подслушал мой разговор.

На пятый этаж я взлетел пулей. Набрал диспетчера, попросил соединить меня с Москвой. Звонкий голос просил подождать пятнадцать минут. Они издеваются? Мне срочно надо.

Пока я звонил, Наташка заглянула в комнату, где Боря оборудовал себе мастерскую, и донесла мне:

— Слушает магнитофон, занят. Когда позвонят, я подстрахую, покараулю, чтобы он не вышел.

Я поблагодарил ее кивком, погремел на кухне кастрюлями, обнаружил в холодильнике макароны с курицей, высыпал это все на сковородку, приговаривая:

— Как же я тебя люблю, Наточка! Готовая еда!

— Как будто я не знаю, что ты после своих боев начинаешь съедать слона, — отозвалась сестра.

Только я собрался перемешать макароны, как зазвонил межгород, и я бросился отвечать, оставив сестру на кухне.

— Паша, это ты? — спрогим голосом проговорил дед, и меня перекосило от предстоящего разговора, но он был необходим. — Опять что-то нужно? Посуда закончилась?

— Разговор есть, неприятный, — процедил я, ожидая, что он сам на меня напустится за то, что им прикрываюсь, однако он молчал.

Значит, маму я опередил.

— Ну? Что за разговор? — спросил дед.

— Мой класс будет отмечать выпускной в баре. Я не хочу, чтобы они знали, сколько я зарабатываю, потому сказал, что это… что это твой подарок. Мама думает так же. Если спросит, нужно, чтобы ты подтвердил. И еще… отца на выпускном не будет, он вычеркнул нас из жизни. Я хочу, чтобы вместо него был ты, мой московский дед-миллионер. Учительницы в очередь выстроятся, чтобы такого жениха оторвать, а они молодые, симпатичные.

— Не понял, чего неприятного в разговоре? — удивился дед. — Нормальный разговор, особенно про учительниц мне понравилось. Спасибо за приглашение, а когда выпускной?

— Двадцать пятого июня. Как раз море прогреется, накупаешься, ставриду потягаешь, посмотришь, какой твой дом построился. Настоящий дворец.

— Я рад за тебя, Паша, ты все делаешь правильно.

— Есть еще одна проблема, — продолжил я. — У Наташи тоже выпускной, и он не в ресторане. Все думают, что вы в ссоре, потому дед-миллионер ничего ей не оплачивает.

— Бывает, ха! Бывает, да, что у деда есть любимые внуки. Внуков много, дед один, у меня вас теперь четверо — это только официальных.

— Это точно, — согласился я, — надо поискать братьев и сестер. Так что, приедешь летом? Давай, планируй отпуск.

— А кто тебе посуду будет передавать? — усмехнулся он. — Что вы без меня делать будете? Тем более, самый сезон абрикосов, черешни. Озолотиться можно! Думаю еще две точки открыть, только как возить фрукты, непонятно. Благо с июня и до октября пустят поезд, который только по России идет, но — двое суток, все погниет, пока доедет. На нем, наверное, и придется возить, больше не на чем.

— Влада управляющим оставь, он вроде толковый. Тебе отдыхать надо, и мы соскучились. Попробуешь торты нашей кондитерской. Передал бы, да, боюсь, не доедет.

— Влад работает, да, не пьет, он молодец. Боюсь его учить бизнесу, а то уйдет на вольные хлеба, и что я буду делать?

— Плати ему хорошо, и никуда он не уйдет, зачем ему головная боль. Покажешь ему, где что закупать для меня, а с запчастями мы две недели перетопчемся. Диану посмотришь, она уже будет более осмысленной, сейчас только спит да орет.

— Наташа в театральный свой поступать не передумала? Не самое лучшее место. Слишком… эээ… как бы помягче сказать. Развратное.

— Дать тебе Наташу? Она тут, рядом. Зачем работать поломанным телефоном.

— Конечно давай, и Борю я послушал бы.

— Ната, — позвал я, — иди с дедушкой поговори.

— Ага, бегу!

На кухне меня ждал ужин, который я быстренько прикончил. Наташу у телефона сменил Боря, принялся хвастаться нашим кэвээном и тем, что его вызывали на сцену как декоратора, а еще никто не верил, что мы написали сценарий сами.

Проболтали мы с дедом минут пятнадцать, а потом нас разъединили, и все разошлись по комнатам. Как все-таки здорово, когда квартира большая и никто никому не мешает. Ничего, дом будет еще больше.

Вспомнился разговор со Светкой по поводу ее плохого поведения — я сходил к ним в гости на днях. Оказалось, что дети ополчились на нее и обзывали бомжихой, потому что она живет на даче. Поскольку она девочка бойкая, то сразу же ответила обидчикам: девчонок за волосы оттаскала, мальчишку побила головой об парту — потому что ну а чего он обзывается?

А еще она уверяла, что к ней придирается учительница. Весь класс шумит, а она виновата. Ее дразнят, а виновата все равно она. Просто не привыкла Света терпеть.

Я попросил попробовать потерпеть до июня, всего месяц, а потом пообещал перевести ее в другой класс, но прежде накупить красивой одежды, чтобы она пришла в новый класс как принцесса и никто не подумал назвать ее бомжихой. Еще строго-настрого запретил рассказывать, что она жила на улице.

Наверное, травля началась после этого, ведь Света очень общительная и открытая. Ни у Вани, ни у Бузи таких проблем не было. Бузя вообще влился как родной и сразу обзавелся друзьями. Мыть машины он больше не ходил, потому что было не с кем: его друзья-беспризорники решили вернуться в детдома, откуда они сбежали, и ждать, что кому-нибудь приглянутся и их возьмут в семью, на улице остались только вообще отбитые.

Причем дети решили разом. Вдруг поняли, что там тепло, кормят, лечат, не заедают вши, воспитатели не бьют просто так, можно помыться, и, если вести себя нормально, они будут хорошо относиться и даже любить. Скорее всего, это мое внушение так сработало, ну и хорошо. В детдомах сейчас не сахар, но это лучше, чем жить на улице, рискуя стать жертвой педофила или маньяка.

Из кабинета с радостным криком выбежал Боря, продемонстрировал картину, нарисованную для кондитерской: чашка кофе, булочка на блюдце и рассыпанные кофейные зерна.

— Шикарно! — оценил я. — Откуда ты это срисовал?

— Можно сказать, придумал, — гордо заявил Борис. — Видел что-то похожее. Это одна картина. Вот еще одна. Немного ярких красок.

На темном фоне — медный заварник для чая и россыпью — сочные черешни.

— Круто, — оценил я. — Аж съесть их захотелось.

Немного засмущавшись, Боря показал третий натюрморт: груша и лампочка прислонились друг к другу.

— Если не понравится, я сам буду ее продавать. Захотелось просто нарисовать необычное.

— Мне нравится! — оценил я. — Очень концептуально. Это и есть творчество, когда смотришь на привычные вещи под необычным углом. Срисовать каждый может, а придумать свое — вряд ли. Осталось купить рамочки — и в павильон.

Боря протянул руку. Я понял без слов и положил ему на ладонь десять долларов. Брат поклонился и ускакал вприпрыжку.

Только я уткнулся в книгу, как пришла Наташка и сказала:

— Мама тебя на день рождения звала?

— Нет, а что она решила?

— Отмечать у бабушки, в кругу семьи, — пожала плечами сестра. — Мы, Квазипуп, Ирина со своим Мишей. Что будем дарить? Давай скинемся и положим в конверт десять баксов?

— Десять баксов я положу от нас всех, а вы купите сладости, цветы и прочие мелочи.

Сестра кивнула и добавила:

— Дед вроде согласился приехать летом. Класс!

— Кстати, тобой директор интересовался, просил раздобыть афишу премьеры с твоим именем в списке актеров, хочет на доске почета разместить.

Наташка вспыхнула, задумалась.

— Есть такая, и без фотографии, а то пририсуют рога или усы… или член. Мне бы не хотелось.

— Он грозился прийти, интересно ему.

— У меня пять пригласительных осталось, — засуетилась Наташка, опять задумалась — видимо, решала, кому их раздать.

Уверен, что мамин день рождения пройдет штатно. Больше было интересно Наташино выступление. Я ждал его и переживал за нее, как за себя.

Глава 6

Лучший зять сезона

Мамин день рождения мы решили отмечать день в день, шестого мая, в пятницу, у бабушки. Хотели собраться в субботу в три дня, но у Наташки репетиция, ведь в следующую субботу — премьера, а тетя Ира уходила в рейс и договориться ни с кем не смогла, к тому же ее Миша устроился на работу к Каналье и освобождался поздно.

Так что после долгих споров сошлись на пятнице. Единственное, кто при этом пострадал — мы с Борей, пришлось проигнорировать тренировку. А вот Каюк не стал, плюс Миша ему жутко не нравился, потому что наглый.

Прошлый я сильно из-за этого расстроился бы: это как — пропустить важное и нужное, чтобы киснуть со стариками, слушать их старперские разговоры. Нынешний я понимал, какие старики хрупкие, сейчас — последние годы активной жизни моей бабушки. Еще немного, и солнце покатится в море по склону горы. Каждый день будет отнимать у нее немного сил и приближать к беспомощности. Пусть порадуется, ведь мы — главная составляющая ее радости.

Маме сегодня исполняется тридцать семь лет! Это даже не экватор жизни, она еще молодая и полная сил женщина — уж я-то знаю. И знаю, что, как любая женщина, сегодня она будет грустить и причитать, а бабушка — с утра суетиться на кухне, чтобы все было готово к маминому приезду. Потому я подговорил Наташку сразу после школы поехать к ней. А поскольку с автобуса на автобус пересаживаемся мы возле центрального рынка, очень удобно заскочить в кондитерскую и забрать заранее приготовленный торт в форме сердца с надписью «Любимой мамочке». Боря сфотографировал его «Полароидом», и фотография пополнила галерею.

Пока мы с Наташей забирали торт, Боря сбегал за цветами и купил белые каллы.

Понятия не имею, откуда в будущем брались цветы в многочисленных павильонах зимой. Сейчас купить можно только сезонные цветы или те, что вырастили в теплицах. Всякую экзотику возили из Грузии, например, эти каллы и розы.

К бабушке мы приехали в три часа дня. Вдоль дороги буйно цвел терновник, и издали казалось, что склоны гор заснежены. А запахи, а птичьи трели! Определенно, привыкнуть к этому невозможно.

Знакомая остановка. Где-то неподалеку бродит дед с козьей Санта-Барбарой. Ставшая уже родной проселочная дорога. Дом Канальи с новыми окнами, за обновленным забором.

Запахи из бабушкиной кухни плыли над дорогой, вплетались в аромат цветов, древесной коры, набухших почек.

— О, мясо жарится! — улыбнулась Наташка.

Боцман нас уже встречал, бегая вдоль забора и молотя хвостом — по голосу узнал, что ли? Когда мы вошли во двор, сперва попытался прыгнуть на меня, потом — на Бориса с цветами.

Бабушка в переднике выскочила на порог и закричала:

— Боцман, фу! Фу, поганец. Привет, внуки!

Пёс прекратил попытки нас осчастливить, прижал уши и обиженно на нее посмотрел — ну чего ты? Я же добрый. Я же хороший и люблю их!

Мы наперебой с ней поздоровались, обнялись.

— Покажи нам Женуарию! — взмолился Боря.

— И утят! — подключилась Наташка.

— Женуария опоросилась, — сказала бабушка. — Неделю назад. У нее родился рыжий поросенок!

— Один? — удивился я.

— Нет, всего их одиннадцать! Восемь белых, два черных и рыжий!

— Ты их уже назвала? — поинтересовался Борис.

— Рыжий — Чуб, потому что Чубайс, это пацан. Черные Том и Ночка. Белого самого толстого Ельциным назвала, остальных путаю. Им неделя только. Хотите — назовите сами, делать мне больше нечего.

— Пойдем! — пританцовывая, взмолился Боря.

— Ага, Женуария цветам обрадуется, — кивнула бабушка. — Давай я мясо выключу, цветы поставим в воду, торт — в холодильник, и пойдем.

Я отдал бабушке торт и пошел в огород. Был тут чуть меньше месяца назад, за это время огород оделся зеленью, взошла картошка и еще бог весть что, я только помидоры узнал, распустила листья смородина. Сарай кудахтал, хрюкал, повизгивал и пищал, там тоже кипела жизнь.

Бабушка и Ната с Борей догнали меня, открыли сарай. Женуарию с выводком поместили в отдельный загон. Наташка смотрела на маленьких, но уже самостоятельных поросят и говорила:

— Женуария у тебя гетерозиготная. И кабанчик тоже.

— Чего? — не поняла бабушка.

— Нам в школе на генетике рассказывали, что белый свинячий цвет забивает черный. А у людей, кстати, наоборот. Так вот, если белая и черная свинья погуляют, поросята будут белыми, если в роду у обоих не было черных свиней. У хряка, значит, были. А как рыжий получился, вообще не понимаю.

— У людей, значит, у белого и негра родятся негры? — сразу подхватил Боря.

— Если упрощенно, то да, а так всякое бывает.

— А как же у белых бывают негры? — прицепился к ней Боря.

— Я же сказала: упрощенно.

Вторую свинью, белую, раздуло, как Женуарию перед родами. Скоро тоже даст приплод. Я прошелся к загону с цыплятами и утятами. Рябая квочка, увидев меня, разоралась, и цыплята собрались вокруг нее — еще пушистые, но уже с перьями на крыльях. Они очень быстро растут. Рядом встал Боря, и я сказал:

— Будем иметь полное право говорить им: «Я вас вот такими комками помню».

Боря усмехнулся. Бабушка провела нас по огороду, рассказала, где у нее что, какая черешня ранняя, какая поздняя, прошлась вдоль грядки клубники, сорвала ягоду. Это послужило командой, мы спикировали стаей голодных скворцов и каждый собрал по горсточке.

Дальше Натка отправилась помогать бабушке, Боря — смотреть телевизор, а я — слоняться туда-сюда. В итоге сел рядом с Борей. Может, хоть новости посмотрю, а то все газеты приходят к маме, телевизора у нас нет, и мы живем в вакууме, заполняя его новой реальностью. Но есть же еще большой мир.

Я дождался новостей, и выяснилось, что жизнь кипела и бурлила.

Вчера в Бишкеке прошли переговоры между Азербайджаном и Арменией. По итогам переговоров было подготовлено соглашение о перемирии, так называемый Бишкекский протокол. Его подписали председатель парламента Армении Аракцян и исполняющий обязанности председателя Верховного Совета НКР Бабурян. Но азербайджанская делегация отказалась подписывать соглашение и вернулась в Баку, а сегодня Расул Гулиев посетил тертер-агдамский участок фронта.

Еще сегодня энергетики Сахалина ввели чрезвычайное положение. Не на что было закупить уголь, мазут, запасные части для оборудования. Святые девяностые в самом расцвете разрушительной мощи.

Ну и событие дня — торжественное открытие транспортного тоннеля под проливом Ла-Манш, соединившего Англию и Францию. Его открыли вечная королева Великобритании Елизавета II и президент Франции Франсуа Миттеран. Их показали в затемненном помещении в толпе людей. Королева — еще молодая старушка в бордовом костюме и шляпке-таблетке, с цветами, и президент с оплывшим лицом, в строгом костюме.

Они сели в серо-золотистый экспресс, какие у нас появятся не раньше нулевых, пролетели под проливом и под аплодисменты вышли на другом берегу. Волшебным образом костюм королевы поменял цвет и теперь был скорее темно-розовым, чем бордовым. Боря тоже это заметил, указал пальцем в экран:

— Ты видел? Он поменял цвет!

— Ага, — серьезно ответил я, — а еще она помолодела, когда вышла. Там у них временной портал.

Боря принял мои слова за чистую монету.

— В натуре?

— Ну да, посмотри внимательно на нее.

Он метнулся к экрану, силясь рассмотреть королеву. Я продолжил его разыгрывать:

— Но это опасно. Может стать, как в фильме «Муха». Блин, Боря, тринадцать лет, а в сказки веришь!

— Тьфу на тебя! — воскликнул он, надулся, вернувшись на свое место.

Началась реклама. Играем в прятки — кушаем «Твикс»! «Клянусь таять во рту, а не в руках»! «Каждый день я с „Кэфри“». А после начался рекламный ролик с предложением сделать из обычного человека экстрасенса, целителя, мага — и всего за десять дней. Ага, а также похудеть за три дня навсегда, все паразиты уйдут, если посмотреть этот ролик, и деньги сами начнут прыгать в сумку, если дать себе правильную установку. Примерно, как пельмени прыгали в рот Пацюку. Не гнилушке-покойнику, а Гоголевскому, с родины Квазипупа.

— О, Квазипуп пошел бы, — прокомментировал Боря.

Встал с дивана, раскинул руки:

— Я, ясновидящий Квазипуп, насылаю на тебя демона! Трах-тибидох…

И тут в зал вошел он. Квазипуп. Боря прижал уши, весь сжался и метнулся на диван, готовый принять казнь. Но отчим еще не знал, как мы его прозвали, потому не обиделся, только буркнул:

— Привет. Я именинницу привез.

По мне он скользнул взглядом, словно меня и не было. Боря скосил на меня глаза.

— Идем поздравлять!

«Проворонили, — подумал я. — Она и торт уже увидела, и цветы».

Однако на кухне я увидел, что цветов нет, их бабушка куда-то предусмотрительно спрятала. Зато есть мама, растерянная и ожидаемо печальная. Мы с Борей по очереди ее обняли.

— Торжественное вручение подарка! — снимая фартук, произнесла Наташка, помогавшая бабушке на кухне.

Боря метнулся в ванную, Наташка — к холодильнику. Я только полез в рюкзак, как вместе с Квазипупом в кухню вошла Ирина с пакетом: высокая, тощая, в экстремальном мини и красных лосинах, таком же красном свитере с огромными плечами, завершала образ красная повязка с цветком. Осветленные волосы ее стояли дыбом, как делали мои ровесницы пару лет назад.

Я вложил Боре конверт, он вручил его маме вместе с цветами, а Наташа поставила на стол, воскликнув:

— Та-дам-м! С днем рождения, мамочка!

Ирина поблекла, рот ее искривился, в глазах заблестели слезы, и она выскользнула из кухни. Кроме меня, никто этого не заметил, все были счастливы.

Поздравив маму, я тоже тихонько улизнул. Тетя Ира убежала за кухню, обошла ее, села на корточки и рыдала, закрыв лицо ладонями. Повинуясь порыву, я подошел и обнял ее. Оттолкнет так оттолкнет. Но нет, так же сидя, она ткнулась лицом мне в живот и, всхлипывая, запричитала:

— Да, позавидовала. Да — с-сестре позавидовала! Но… Но не подаркам. Я — живой человек, мне больно. Вы… дети. Трое. Поздравили… так… трогательно. А меня… некому. Ан… Андрю-уша… Миша, мы… не получается!

Она была в истерике, и я казался ей вполне нормальным слушателем. Поревев немного, она запрокинула голову, рассмеялась и встала.

— Извини.

— Я отлично вас понимаю…

— Ничего ты не понимаешь.

Она прошагала в уличный туалет и закрылась там, устыдившись своей слабости, а я вернулся на кухню, ничего никому не сказав.

Бабушка нахваливала будущего зятя:

— … просто на удивление! Золотые руки у парня. Не запойный, работящий. Забор мне починил, картошку окучил. Через день приходит, спрашивает, не надо ли чего. В гараже порядок навел, все гаечки, болтики по ящикам разложил, а потом еще пропылесосил там. Аж стыдно, что я его ругала, а Ирка… — Бабушка завертела головой. — Где Ира?

— В туалете, — не стал сдавать тетку я.

— Молодец Ирка, — резюмировала бабушка. — Ну и пусть будет молодой, лишь бы любил. А он вроде любит. Вести себя, правда, не умеет, но ничего, научим. Полный порядок Миша мне навел, осталось только грушу спилить в конце огорода, засохла, черешенкам расти мешает. Миша сделает, он обещал новые окна в прихожей поставить и яму под туалет выкопать за сараем, а унитаз тут поставить, чтобы задницу зимой на улице не морозить. Норд-ост вспомнить страшно, пришлось взять в дом ведро — ну а куда деваться. И Боцмана. Аж простыл бедный. Юра героически бегал в кухню за едой.

Я не стал расспрашивать, что значит «не умеет себя вести»: бросается на людей, матерится или за столом пускает ветры. Одно мне было ясно: ему двадцать восемь или сколько там лет, и если он к этому времени не научился себя вести, то что-то тут не так.

— Эльза Ма… мама, — пробасил Квазипуп. — А давайте я вам ту грушу срублю, пока тут вы на стол накрываете? Вы только топор мне дайте.

— Вася, оставь! Отдыхай!

Проскользнула злая мысль, что потом Квазипуп выкатит бабушке счет за срубленное дерево и пропавший из-за нее рабочий день, но я тут же прогнал ее, потому что понял: в отчиме возбурлила ревность, как в пятилетнем ребенке, при котором похвалили брата! Значит, срочно надо доказать, что он не хуже. А поскольку Василий интеллектом не блещет, то не способен распознавать такие детские порывы.

— Давайте помогу, все равно заняться нечем.

— Вась, спасибо, но не надо.

О, бабушка не знает, кому противится! Он не сдастся, будет ходить и на мозги капать, пока душу не вынет.

— Вы просто скажите, где он лежит, я сам возьму.

Бабушка, похоже, все поняла, сняла с гвоздя ключи, нашла нужный.

— В гараже. Этим ключиком откроешь.

Квазипуп ударил копытом и помчался приносить пользу, а мы понесли тарелки с салатами в дом. Когда вернулись в кухню, там уже суетилась Ирина, поглядывала на часы — улыбчивая, легкая, и следа от былой истерики не осталось.

— Миша обещал к шести подъехать.

— Он дома? — спросила мама.

— На работу устроился к Леше, машины ремонтирует, по пять тысяч каждый день приносит! — с гордостью сказала Ирина и в очередной раз похвасталась, что он своими руками собирает «двойку», и скоро у них будет машина.

Когда на праздничный стол принесли все, кроме горячего, Боря утащил маму, чтобы показать удивительную Женуарию, бабушка и тетя Ира пошли с ними, а я наблюдал за процессией из окна. С улицы доносилось бух-бух-бух — это отчим воевал с грушей. Поединок завершился громким хрясь — дерево было повержено. Квазипуп пробежал к гаражу, из гаража вернулся с пилой и принялся разделывать низвергнутую грушу, а потом — возить дрова на тачке в дровник.

Закончив с грушей, он схватил тяпку и принялся окучивать картошку. Во задело его!

В шесть вечера Миша не приехал. Наверное, доделывал срочную работу. Мама с Ириной налили себе вина, уселись за стол и принялись хвастаться своими мужчинами. Вот так послушаешь про Квазипупа — золотой человек! На машине ездит, сам ее ремонтирует, работает день и ночь, продукты и деньги в дом приносит, и немало, на даче все вскопал, забор поставил, порядок навел. Ни минуты без дела не сидит, и вот сейчас ему неймется. Миша тоже был идеальным: на руках носит, в ресторан водит, шутит смешно, руки золотые, а темперамент какой — ух! Одно непонятно: почему такой мужчина — и один?

Бабушка слушала их краем уха и не выдержала, встряла в разговор:

— Потому что он — бестолковка, как молодой пес, носится, носится, то велосипедиста облает, то курицу задерет, то от соседней стаи получит. Жены у него толковой не было, которая направляла бы. Вот и нашел себе постарше, и больше не мечется, не влипает в неприятности.

На улице зарычал мотор мотоцикла, порычал немного, а потом стал отдаляться. Клацнула входная дверь, и в комнату ввалился Михаил — в белой рубашке, расстегнутой на груди, в серых брюках, раскрыл объятия:

— А кто тут у нас именинница? Иди сюда, поздравлять будем!

Ирина сомлела, потом просияла и повисла на нем вместо именинницы. Михаил ее облапил, сжал задницу обеими лапищами и принялся кружиться — тетка захохотала, поджав ноги, и смахнула со стола стакан, который Боря каким-то чудом успел подхватить. Кажется, я понял, что значит «не умеет себя вести». В сравнении с ним мамин Квазипуп — английский лорд.

Мы переглянулись с Наташкой, моя рука потянулась к лицу, но я сдержался.

— Тише вы! — прикрикнула на влюбленных бабушка. — Комнату мне разнесете.

Михаил поставил Ирину на ноги. Она вывернулась из объятий и убежала, а вернулась с пакетом, который я уже видел. Михаил звонко шлепнул ее по заднице и оскалился. И напомнил жеребца, который понюхал у кобылы под хвостом и начал скалиться и фыркать.

Я скосил глаза на малость обалдевшую Наташку. Может, год назад такое поведение не показалось бы ей диким, теперь же, после общения с интеллигентным Андреем, она была в ужасе.

Встав рядом с Ириной, одной Миха держал пакет, второй мял задницу тетки.

— Миша! — прикрикнула на него бабушка. — Мы же с тобой только поговорили.

Все так же скалясь, он убрал руку с теткиной задницы и протянул маме пакет.

— Держи, малая!

Наташка закатила глаза, раздула ноздри и покраснела. Интересно, из какой дыры вылез этот Миша? Из какого забитого села к нам приехал?

Видя нашу реакцию, бабушка сказала:

— Василий приехал, муж Ольгин. Картошечку мне окучивает. Миша, иди позови его, познакомься.

С Ириной они ушли вместе. Повисла пауза. Мама достала из пакета подарок, джинсовую куртку, и сразу же надела. Миша так ее поразил, что она забыла обрадоваться.

Вернулся Квазипуп позже всех — руки мыл.

— Спасибо, Вася, — похвалила его бабушка и посмотрела на младшего зятя, который уже сидел за столом. — Вася сегодня ударник! Отдыхать приехал, но не поленился, грушу мне спилил, представляешь? Ту самую.

Квазипуп раздулся от гордости, Миху перекосило. Видимо, бабушка поняла, что перед ней за люди, и специально ими манипулировала, как детьми, стимулировала, чтобы они помогали ей, соревнуясь за звание «Лучший зять сезона».

Бабушка и Наташа принесли горячее, и началось застолье. Тетя Ира сказала тост, все чокнулись, и соревнование между мужчинами продолжилось. Они перебивали друг друга, роняя еду изо рта, хвастались, рассказывали анекдоты: Квазипуп — всякие, Миха — сальные и зоновские. Мама и тетя Ира поддерживали своих мужчин смехом.

Наташка подговорила Борю, и они стали дико ржать с каждого анекдота отчима, а юмор Михи игнорировать, чем жутко его бесили. Бабушка улыбалась, но глаза ее были печальными — не таких мужей она хотела своим девочкам.

Чтобы баттл не закончился мордобоем, я тихонько попросил сестру и брата прекратить травлю Михи. До него не дошло бы, что над ним таким образом смеются дети, он просто разозлился бы на Квазипупа. К сожалению, Ирина тоже не поняла, что ее избранника определили как самое слабое звено, достойное глумления. А вот бабушка все понимала, потому перевела разговор к воспоминаниям о временах, когда девочки были маленькими, и обстановка разрядилась.

Когда я ехал сюда, думал, что мы тихо по-семейному посидим, но получился сплошной напряг. Теперь я понял, почему Каюк предпочел тренировку, он Миху чаще видит, и его антипатия мне теперь понятна. Одно непонятно, почему Миха не проявился на свадьбе? Наверное, он все-таки может держать себя в руках на людях, а сейчас посчитал, что он в кругу семьи, и расслабился.

В итоге мы сорвались домой в полдевятого, и всю дорогу Наташка ужасалась:

— Я, конечно, понимаю, что тетя Ира та еще звезда, но Михаил этот… Он же дикий! Вы видели, он все время лез ей под юбку и за сиськи хватал, фу!

— Его воспитывали макаки, — сострил Боря. — Бандерлоги.

— Похоже на то. Но даже если так, неужели он не видит, как нормальные люди общаются? Не понимает, что чавкать — стыдно⁈ Он же не со свиньями жил. Бабушка его хвалила… ужас.

— Бабушке за него стыдно, но она терпит, потому что это выбор ее дочери, — объяснил я. — Тетя Ира могла умереть от горя из-за Андрюши, а так развлекается, молодой себя чувствует.

Наташка передернула плечами.

— Он же животное.

— Классно, что ты это понимаешь! — не выдержал я. — А Миха… не наше это дело. Главное, чтобы не вредил.

Подумав немного, Наташка сказала:

— Хотела им пригласительные на «Фауста» дать, но не стала. Лучше учителям подарю.

Глава 7

Море информации

Трезвонящий телефон я услышал, когда мы преодолевали лестничный пролет между третьим и четвертым этажом. Наверное, бабушка звонит поинтересоваться, как мы доехали.

Телефон у нас колоритный, старинный немецкий, как в фильме про Штирлица. Орет он тоже колоритно, так громко, что соседи вздрагивают. Когда буду съезжать, я обязательно его куплю или поменяю на модный кнопочный — хозяин будет только счастлив.

Уже когда открывал дверь квартиры, узнал звонок межгорода. Только переступил порог, как телефон смолк. Пузатый будильник, который я хотел заменить, но оставил как символ эпохи, показывал полдесятого. Если это дед, он не постесняется перезвонить, а если не он? Вдруг что-то важное? Но что?

Лекс-крепыш хочет поговорить о лагере? Чумаков? Тимофей?

Скорее всего, все-таки дед, только он звонит так поздно. Я быстренько отзвонился бабушке, что мы дома. Маме звонить не стал — они с Квазипупом должны приехать поздно, как я понял из случайно услышанного, отчим повезет ее в «Лукоморье».

Наташка все не могла успокоиться, негодовала, какой же у нас завелся конченый родственник, теперь, если бабушка будет его постоянно в гости звать, нормально и не посидишь, и вообще к ней ездить не хочется.

Под ее причитания снова зазвонил межгород, я метнулся к телефону и снял трубку.

— Алло.

Низким мужским голосом проговорили:

— Привет, Паша, это Алекс.

Хотелось спросить, какой именно, я принялся перебирать знакомых Алексов, но говоривший продолжил, и стало ясно из контекста.

— Помнишь, ты просил меня узнать, когда «Газпром» начнут приватизировать? Так вот, в конце марта поступило распоряжение, что около тридцати процентов акций должны продать простым людям на чековых аукционах, причем на Москву выделяется чуть больше полутора миллионов. Правда, батя говорит, что на те акции много охотников, потому их простые люди вряд ли увидят. Остальное будут продавать только работникам предприятия. Ну и на регионы некоторое количество выделяют.

— Не понял, так их можно купить за ваучеры или нет? — переспросил я.

— Только теоретически, — ответил Алекс. — А практически их заочно разобрали, такие дела.

Фоном зазвучал мужской голос, Алекс ненадолго смолк, а потом продолжил:

— Батя говорит, что, если тебе так уж нужны эти акции, потом проще у работников предприятий их выкупить, на общих условиях на ваучеры их поменять очень сложно.

— Так а тут вроде тоже на ваучеры меняют. Может…

— Теоретически, — терпеливо повторил Алекс. — Практически их нет даже за деньги. Так что не знаю, где ты нарыл информацию про то, что эти акции стоящие, но ты прав. Там такие игроки, что мама не горюй.

— Спасибо, Алекс, что помнишь о моей просьбе. У тебя отец, смотрю, не последний человек. Так вот, мой совет: если у вас появится возможность эти акции купить, хотя бы несколько, и у вас есть свободные деньги — даже не сомневайся.

— А сам что решил?

— Пока не знаю. Наверное, откажусь от этой идеи — некогда. Кстати, как там парни?

Я знал, что они рассорились, потому что Алекс якобы зазнался, и специально задал вопрос, чтобы услышать другую точку зрения. Обидно, что распалась компания толковых парней, которые организовали народную дружину, чтобы чистить свой район от всякой швали, и вдвойне неприятно, что они дуются друг на друга. Ну не верил я, что их идейный вдохновитель просто взял и зазнался. Если бы это было так, он сейчас мне не звонил бы.

— Я переехал в другой конец Москвы, мы толком не общаемся.

Может, дело действительно только в этом. Алекс — студент, учится в престижном вузе, а парни — школьники, причем из небогатых семей. Жили в одном месте, были общие интересы — дружина, а когда разъехались, оказалось, что их нет. Так часто бывает в юности. В зрелом возрасте начинаешь дорожить друзьями по-настоящему, потому что их остается все меньше, и, если друга занесло хоть на Галапагосские острова, это не помеха для того, чтобы поддерживать с ним всязь.

— Жаль.

Однако интерес к бывшим друзьям Алекс проявлял:

— Я звонил пару раз Лексу, и Олегу звонил, вроде все у них нормально. Лекс говорил, что он летом на море наконец поедет.

— Ну да, ко мне сюда. Его отец и наш директор школы решили устроить тут лагерь. Давай и ты приезжай, будет весело. Море, лето, фрукты, приключения! На тренировку сходишь к нам, посмотришь, что и вдали от Москвы есть жизнь. Замутим что-нибудь интересное.

— А когда? — заинтересовался Алекс.

— Вообще — в июне, но старшие подтянутся в июле: у кого экзамены, у кого поступления. В августе все точно соберутся.

— Спасибо, я подумаю. Если честно, мне тут ужасно скучно. Дом, конечно, большой, красивый, но я порой жалею, что переехал. А ты прям возле моря живешь, что ли?

— Да, километр до него идти, — я это сказал, представив, что живу в своем доме, оттуда до моря один километр, не больше. — А от школы до моря метров двести пятьдесят.

— Круто! Я уже хочу!

Опять прозвучал фоном голос его отца.

— О, я уже от бати одобрение получил. В августе, говоришь? И Лекс будет? Отлично!

И с чего парни взяли, что Алекс зазнался? Он остался таким, как был.

Простившись с ним, я набрал Каналью, зная, что он до десяти не спит. Настораживал меня Миха. Вроде бы все понятно с ним, но чуял я, что о чем-то он не договаривает.

Например, где все, нажитое непосильным трудом за двадцать восемь лет? Как я понял, женатым он не был, детей у него нет — следовательно, оставить заработанное некому. Со слов Ирины, он работал до изнеможения — но где результат? Все, что у него было за душой — огрызок жульки-двойки. Причем, это я услышал уже под вечер, приехал Миха не из забитого села, а из областного центра, где влип в некрасивую историю, его подставили и он нажил врагов.

Как бы те враги не пришли по его душу, мало ли что он там натворил. Может, сам нарвался, а всем врет. Вот и пришлось ему бросить все и бежать. Взрослый я встречал нескольких похожих людей — они именно бежали. Один — от долгов, второй — от сожительницы, у которой сгорел дом после того, как тот отремонтировал там проводку. У пострадавшей было три брата, двое при бандитах крутились и решили отомстить за сестру.

— Здравствуйте, — осторожно спросил Каналья. — Кто это?

— Привет, я почти по делу.

— Ну, здравствуй, Паша! — Мне показалось, что сказал он это с облегчением. — Что у тебя?

Фоном прозвучал женский голос, затарахтело — видимо, Каналья закрыл трубку ладонью и что-то ответил даме. Потом вернулся ко мне.

— У меня тут гости.

— Ясно. Буду краток. Вижу, ты все-таки взял на работу Михаила. Настораживает он меня. Что можешь о нем сказать?

Вопрос загнал напарника в тупик, он задумался, засопел. Ага, значит, и у него впечатление неоднозначное.

— Скажем так, исполнитель он неплохой, рукастый, работы не боится, не пьет, приходит вовремя. А то помнишь этих двоих? Женя и Олег, ну космонавты, иначе не скажешь. Им по будильнику сложно было вставать. Это все, что меня должно интересовать. Как человек он мне совершенно безразличен, мне с ним не дружить, детей не крестить. Или ты о чем-то знаешь и хочешь предупредить?

— Это тетки моей ухажер. Тетке под сорокет, Ирина, ты ее знаешь. Чуть с ума не сошла после смерти сына, а теперь нашла и пригрела это чудо. Боюсь, как бы не навредил. По бабушке это ведь тоже ударит, она только отошла.

— Дело такое, лишь бы Ирине нравилось. Я где-то слышал, что женщины редко уходят от умственно отсталых… — Поняв, что сболтнул лишнего, он прикусил язык.

— Если тихий дурачок, конечно, можно и не уходить, но этот-то — активный. Так что будь с ним поаккуратнее — на всякий случай.

— Да и так присматриваюсь пока. Спасибо, что предупредил, но я все вижу.

Мы простились. Вот сколько информации за один день!

Я прошелся по прихожей туда-сюда. В голове крутились акции «Газпрома», идиотствующий Миха, Ирина, одетая, как школьница, рука на ее заднице. Так, надо сосредоточиться и решить, что делать с «Газпромом». Полгода назад идея по дешевке закупиться ваучерами и вложить их в акции казалась мне суперской, теперь я изменил мнение.

Хорошо, что тогда не стал те ваучеры нагребать.

Да, кто сохранит акции до нулевых, тот озолотится. Это один из немногих активов, который принесет ощутимую прибыль. Вопрос только в том, насколько она ощутима. Если бы я сидел на мешке с долларами и не знал, куда их вложить, тогда одно. И совсем другое, когда ты в стране дураков, но не в сказке. В землю закопай золотой — он и правда даст всходы, и вырастет златоносное дерево.

Если я имеющиеся деньги вложу и приумножу, то получу гораздо больше, чем если законсервирую в акциях «Газпрома» и буду ждать лучших времен. Вот крипта — другой вопрос, там — сверхприбыль быстро, и — когда все ниши уже заняты, рынки поделены и крупные игроки начали поглощать мелких. Но сейчас-то — другое дело! У меня куча интересных проектов, где деньги принесли бы больше пользы.

К тому же, чтобы заполучить акции, которые, если верить Алексу, раскуплены до того, как начались торги, надо серьезно этим озаботиться и потратить неделю-две. Кто этим будет заниматься? Я? Во-первых, мал еще, во-вторых, у меня тут дела, которые нельзя бросать, да плюс учеба, экзамены. Дед? Тогда его бизнес посыпется, к тому же никакой гарантии, что у него получится добыть акции. Может, пару сотен штук и бросят на собачью драку, но это ж как повезти должно!

В прошлой жизни я, уже будучи взрослым, слышал, что и Мавроди что-то там купил, и с этого начался крах его империи. Будем считать покупку акций «Газпрома» отправной точкой.

Свои акции «МММ» я продал, как мама говорит — продешевил, у нее их штук десять. У меня осталась одна штука. Пора ее сливать и как-то убедить маму, чтобы от своих избавлялась. Жалко, если столько денег сгорит. Да, она не вложит их выгодно, но пусть хоть на удовольствия потратит.

Ну а у меня основные траты — стройка. Вере окна уже поставили, на очереди наша двухкомнатная квартира в гостевом доме, в воскресенье рабочие должны приступить. Так, глядишь, и будет жилье к июлю готово, можно будет покупать мебель и делать красиво, а то задолбал облезлый стол, и колченогие табуретки, и кухня вся перекошенная. Когда живешь в нормальных условиях, и глаз радуется, и себя ощущаешь совсем по-другому.

Размышляя, я не заметил, что на меня выжидающе смотрит Наташка.

— Что? — спросил ее я.

Она дернула плечами и сказала:

— Я ведь могу и не поступить. И что мне тогда делать? Придется где-то работать.

— Если так, специально под тебя в центре на набережной открою еще одно кафе с кондитеркой. Пойдешь туда? Платить буду хорошо, пять тысяч в день, то есть почти два доллара.

— Давай лучше не так. Давай я там буду продавать что-то свое. Например… — Она задумалась и быстро выдала: — Сок, компот, те же «сникерсы»… Пакеты. А то трусы, носки и колготки надоели, как и надоело на холоде стоять.

— Посмотрим, — почти согласился я. — Инициатива — это всегда хорошо. Мне бы хотелось, чтобы ты все-таки поступила. Театр — это твое.

Натка вздохнула и пожаловалась:

— Главреж на меня в прошлый раз орал. То то ему не так, то это. Задолбал.

— На то он и главреж, у всех свое видение, конфликт актера и режиссера — это как конфликт крестьянина и помещика, то есть угнетателя и угнетенного.

— Парни придут? — спросила она. — Егор и другие? Ты пригласительные им раздал?

— Раздал. Будут рукоплескать и обожать, они все как один по тебе сохнут. Пожалела бы ты их.

— Пф-ф, что мне теперь, давать всем из жалости? Я решила больше не вступать в отношения, ты же знаешь. А Егор… ну да, он симпатичный, но тупо-о-ой…

Натка опять вздохнула.

— А знаешь, чего главреж ко мне пристал? Потому что считает, что я должна с ним… ну, ты понял. Раз с Андреем, то и с ним должна. Если бы он раньше пришел, то вообще роль бы у меня забрал. Теперь орет на каждом углу, что я бездарность.

Хотелось бы ей сказать, что все будет хорошо, она уедет в Москву и забудет этого главрежа как страшный сон, и откроются радужные перспективы, ведь она такая талантливая и молодая… Но это была бы откровенная ложь. Увы, все, скорее всего, будет не так. Сколько их, молодых и талантливых, едет покорять Москву. И каждая считает, что именно она достойна главных ролей, и они непременно у нее будут. Но везет немногим, и то ради тех ролей им приходится спать со всеми. Но даже так большинство актеров остается в тени навсегда, или же перебивается ролями в эпизодах и работают ведущими на корпоративах и свадьбах. Не всем семенам дано прорасти; не всем, что проросли, суждено стать деревом; не каждому дереву дано сформировать мощную крону.

— Ты выбрала сложный путь, — сказал я. — Этот главреж — только начало, увы. Но ты правильно делаешь, что идешь по зову сердца, иначе никогда не будешь счастливой.

Натка погрустнела и выдала:

— Думаешь, я этого не знаю? Про главрежа и других таких? Еще как знаю, вижу, что наши творят. Там все со всеми! А потом с поклонниками! И бухают как не в себя. Но я хочу попытаться стать нормальной актрисой. Понимаю, что шансов немного, но в ларек пойти я всегда успею.

Я не сдержался и обнял ее. Мы говорили о неприятных вещах, но как же я был счастлив! Потому что вот эта девушка — моя змеюка-сестра, вредная, ершистая, полная ненависти… Она такой была, но уже никогда не станет, даже если ее мечты разрушатся. И если только ради этого меня вернули — чтобы помочь человеку найти себя и собрать по кусочкам — то оно того стоило.

Наверное, то же самое чувствует спасатель, когда после реанимационных мероприятий у утонувшего начинает биться сердце.

Конечно же, я помогу ей больше, чем обещал. Просто человеку нужно стремиться к цели, работать. Если не повезет с поступлением… придумаем что-нибудь.

Уверен, Наташка правильно выбрала путь, потому что часто бывает, когда человеку что-то противопоказано, а он все равно пытается в этом деле преуспеть. Например, прирожденный спринтер вдруг решает стать чемпионом в беге на длинные дистанции. Или дисграфик подается в писатели, сотни романов настрочил, не спит, не ест — а не читают. Или вокалист с голосом, как у бензопилы, рвется на сцену с усердием бульдозера.

Другое дело, когда таланта нет, но хочется — тогда можно стать крепким ремесленником и даже прославиться, потому что обычный человек не отличит работу мастера от работы ремесленника-профессионала.

Мне хотелось верить, что у Наташи есть зерно таланта, пусть не алмаз первой величины, но вполне себе самородок, который можно огранить, и он засияет.

Четырнадцатого мая, на премьере, которая всего-то через неделю, все станет ясно. Пожалуй, это событие волновало меня больше всего, и я переживал наравне с сестрой.

Это событие никак не приблизишь, а вот с мамой надо срочно поговорить насчет акций «МММ». И забрать у нее накопившиеся газеты, в «Коммерсанте» не могли обойти вниманием такое событие как приватизацию «Газпрома». Но сегодня мама в загуле, так что поговорю с ней завтра. В прошлые разы она меня не послушала. Но вдруг гормоны и чувства поутихли, и она в состоянии прислушаться к моим доводам?

Глава 8

Силы враждебные

Ключа от квартиры, где мы жили раньше, у меня не было — вернул их маме, потому туда было никак не попасть, и я попросил маму забрать газету «КоммерсантЪ», которую я выписал на старый адрес, на работу. Она поохала, что много тащить, но все-таки сдалась, а я достал из заначки единственную и последнюю акцию «МММ», припрятанную на черный день.

Суббота в больнице — бешеный день, потому что узкие специалисты приезжают вести приемы, и народу много. К тому же с утра производится большая часть инъекций плюс заборы крови и мазков. Потому я решил поехать туда к полудню.

Пока ехал в центр и трясся на Карпе, меня душила жаба, что я рано слил акции — можно было бы заработать еще несколько миллионов. Но я не помнил, когда точно случился крах «МММ» в той реальности, помнил только, что летом. Однако мне казалось, что здесь кампанию запустили раньше, значит, и рухнуть она может раньше.

Насколько помнил (а помнил я смутно и то вроде знал из фильма, а не из надежных источников), Мавроди собирался захватить весь мир и хотел податься в США, но немного не успел. А жаль, интересно было бы посмотреть, как американцы выкручивались бы. По одной из версий, его у нас стали теснить как раз-таки из-за акций «Газпрома», которые ему достались тем самым путем, о котором вчера говорил Алекс.

Может, и не в том причина, но приватизация «Газпрома» сработала триггером, и включилась кнопка тревоги.

Вдруг здесь не «МММ» развалится, а Мавроди развалит США, а потом станет президентом мира? Интересно было бы посмотреть, но вряд ли.

Все выяснится в ближайшее время.

В обменном пункте работали знакомые тетки, но с момента, когда мы в последний раз виделись, прошло много времени, и они меня не узнали.

Ажиотажа не было. Согбенный дед сдавал зеленый купон и, кряхтя, пересчитывал рубли. Молодец, дедуля, вовремя! Я присмотрелся к курсу: 120 000 за акцию. А ведь с тысячи все начиналось! Я покупал за девять с чем-то тысяч и за пять, у меня в ежедневнике записано. Понятное дело, дорогущие акции уже мало кто покупал, игрались более дешевыми купонами.

Поздоровавшись с женщинами, которые скоро должны потерять работу, я протянул акцию. Тетки возбудились, стали ее вертеть, смотреть на просвет.

— Это ж парень, который целую кучу их купил.

Вторая сфокусировала на мне взгляд:

— Точно. А потом продал.

— Это последняя. И вам советую их продать, если они у вас есть… а я поспешил, да. Надо было сейчас продавать.

Убедившись в подлинности акции, тетки отсчитали мне денег — сто двадцать тысяч. Вот они, бабки из воздуха!

Что я на них куплю? Поменяю на доллары и куплю Свете красивых вещей в сентябре, как обещал, чтобы пошла в новый класс не как бомжиха, а как принцесса. И как я упустил из виду, что у детей мало одежды для школы?

Но прежде, чем менять рубли на доллары, я заскочил в наш павильон со сладостями. Там был ажиотаж, и Лидия с Ликой едва справлялись, пахло кофе, на всех табуретках сидели посетители. Пришлось заходить в, так сказать, производственное помещение за витрину. Как раз поток посетителей иссяк, Лика отчиталась по прибыли, показала журнал, куда записывалось все проданное. Я минут десять его изучал — для видимости, чтобы не думали, что все пущено на самотек. На самом деле, так оно и было, если начну еще и это контролировать, то просто сдохну.

Потом Лика достала мне пачку рублей, я их пересчитал, сверился с записями. За два дня больше двухсот баксов — в пересчете, конечно. Отлично.

— Справляетесь? — шепнул я.

— Нормально! — улыбнулась Лика. — Завтра я одна, и послезавтра тоже. Стремновато, если честно, когда такая толпа. Орут, на голову друг другу лезут.

— Я могу не брать выходные на эти субботу и воскресенье, но хотелось бы девятого сводить детей на парад, чтобы помнили. Это понедельник.

— Три выходных, какой кайф! — закатила глаза Лика.

— Я тоже пойду на парад, — брякнул я.

Не знаю, зачем я это сказал. Хотелось посмотреть на военную технику, проанализировать новое восприятие и понять наконец, кто я — я из будущего или я из прошлого, которому было плевать на все, и военная техника для него — не символ Победы, а просто движущаяся груда металла.

Потом я обменял рубли на баксы и поехал к маме в поликлинику. Точнее, в нашу с Гайде поликлинику, где обнаружил маму, говорящую по телефону за стойкой. Как это ни странно, с Квазипупом, как бы я к нему ни относился, она расцвела, помолодела и похорошела.

Я аж залюбовался ею и остановился в сторонке, но она меня заметила, помахала рукой и указала в коридор, где на банкетке сидел пожилой мужчина, ждал своей очереди.

— Идем, газеты твои в кабинете, в том, который пустой.

Стираный-перестиранный пакет, набитый газетами, стоял на полу возле кушетки. Зазвонил телефон за стойкой, и мама убежала, а я принялся перебирать газеты. «Коммерсантъ» выходил шесть раз в неделю, имел двенадцать страниц, а субботний номер был самым пухлым. Потому я потратил больше получаса, раскладывая издания по времени выхода. Больше всего меня интересовал апрель-май, информация о «Газпроме».

То ли в конце 90-х., то ли в начале нулевых газету купит Березовский, и она перестанет быть независимой, а потом ее пожрет монополия. Пока я шелестел бумагой, мама заглянула лишь раз, увидела, что я занят, и убежала. Ага, вот интересное, статья за январь, где подробно описано то, что говорил Алекс. И отличное резюме в конце статьи:

«Каемся: до последнего момента мы надеялись на лучшее — на то, что апологеты ваучерной приватизации, как и в борьбе с нефтяниками, одержат верх. Надежды не оправдались: слишком мощные силы отстаивают продажу „Газпрома“ среди узкого круга лиц. Госкомимуществу эти силы оказались совершенно не по зубам. По информации из ГКИ, совсем недавно состоялось очередное заседание Совета директоров РАО „Газпром“, на котором в очередной раз был подтвержден описанный нами порядок приватизации предприятия».

А именно:«Таким образом, формально все положения указа вроде бы соблюдены — населению продается даже не 20%, а целых 34,9% акций „Газпрома“. И всего лишь одна загвоздочка: к населению-то относятся только „свои“ — да дежурные „народы Севера“, для придания этому денному грабежу видимости приличия».

Так что правильно я на это дело забил. Ехать на Чукотку и изображать якутов-акционеров никто не будет. Именно так — грабеж. Захотелось встать и пнуть кушетку.

Что я могу сделать⁈ Сейчас — ничего. Успокоиться и работать дальше, а вот потом… Успею ли я развиться достаточно, чтобы противопоставить что-то «слишком мощным силам»?

Пашка, успокоиться! Работать! Развивать суггестию. Иначе противопоставить ты сможешь только себя — гопникам.

Теперь надо маму направить на путь истинный, она начала ко мне прислушиваться, но я для нее все еще не авторитет. А вот газета — вполне даже авторитет. И мне нужно найти подходящую статью, что «МММ» — мошенническая схема. А потом, если надо, внушить маме, чтобы спасала свой миллион…

И тут я ощутил волну протеста. Что-то во мне упиралось и вопило, что так делать нельзя, суггестия — не для этого, нельзя ее использовать в своих интересах. И я решил не использовать сильнодействующие средства.

Однако в газетах ничего конкретного я не нашел, кроме статьи о финансовых пирамидах в принципе и о том, какой Мавроди молодец, суперкомпьютер купил, анализирует американские рынки.

Правильно, зачем писать правду, говорить очевидное и мешать разводить лохов? Вдруг Мавроди и правда станет императором человечества, то есть президентом мира? Зато, когда с пьедестала его сбросят те самые «слишком мощные силы», распоследние шавки сбегутся его рвать.

В кабинет вошла мама, уселась рядом со мной на кушетку.

— Уф, ну и день сегодня бешеный! Звонят и звонят, идут и идут. Сегодня у нас до обеда невропатолог был, сейчас — эндокринолог, ну и кардиолог — Гайде, мужчина, которого ты видел, он к ней.

Она чуть придвинулась, глядя на разложенные газеты.

— Неужели интересно? Мы пытались с Васей читать, нудятина жуткая.

— Потому что тут аналитические статьи про бизнес, — объяснил я. — Если бы ты следила за этим, тебе было бы интересно. Например вот.

Только что я нашел еще одну статью про приватизацию «Газпрома», более свежую, и зачитал:

—'Итак, 14 и 15 марта Анатолий Чубайс выпустил распоряжения #508 и 516, регламентирующие соответственно порядок продажи акций «Газпрома» в регионах и сроки этих продаж. Продажа акций «Газпрома» начнется 25 апреля и продлится до 10 июня. (Отметим, что «Газпром» не препятствовал продолжительным срокам сбора заявок — тем самым согласившись на большое количество поданных чеков.)

А вся закрытость чекового аукциона, проводимого в регионе, заключается, согласно распоряжению, в том, что заявки на него смогут подавать исключительно физические лица, проживающие на территории данного региона. При этом распоряжение не лимитирует размер заявки от физического лица'.

Ниже имелась таблица с информацией, сколько акций выделяется для приватизации в каждом регионе, то есть бросаются на собачью драку. На наш край — 738 000. Маловато будет, но может и повезти.

На лице мамы было написано, что она ничегошеньки не поняла. Это хорошо. Попробую задавить ее сомнения авторитетом.

— Сейчас предприятия принадлежат государству. По справедливости, граждане СССР имеют право владеть народным богатством, потому нам выдали сертификаты, на которые мы можем купить акции — кусочек этого предприятия…

Я увлекся и не заметил, что, опершись о дверной косяк, меня слушает Гайде, у которой закончился прием.

— Так вот, начальники все скупают себе, потому что знают истинную ценность этих предприятий, а народ дурят, говорят, что все, предприятие банкрот, чтобы купить его за бесценок. «Газпром» — самое дорогое предприятие нашей страны, ведь газ нужен всем и всегда. Потому, если купишь акции этого «Газпрома», они будут дорожать и приносить маленькую прибыль. Понимаешь?

— Вроде бы да, — кивнула мама.

Ну, теперь самый ответственный момент.

— И поняла, чем они отличаются от акций «МММ»?

Мама виновато посмотрела на Гайде и помотала головой. Гайде ничего не ответила, только сделала шаг ко мне — ей было интересно.

— Акция «Газпрома» — это предприятия, мощности, газ, тысячи рабочих. Эта бумажка — символ, кусочек завода, она может подорожать или подешеветь, но не обесценится, пока предприятия будут качать газ. А что такое акция «МММ»? — Я повертелся, оторвал кусок газеты. — Вот что. За ней нет ничего, пустота, понимаешь, мама? Надутый воздушный шарик, который может раздуваться до определенного предела, а потом оп! И все, и нет твоих денежек. Этот момент мог настать еще месяц назад, потому я все продал.

Мама испуганно сглотнула слюну.

— Потому я их не покупаю, — поддержала меня Гайде. — А почему ты решил, что нужны именно акции «Газпрома», когда столько всего приватизируется?

Ну не скажешь же ей, что я все помню! Пришлось выкручиваться:

— Надо долго следить за тем, какими предприятиями интересуются те, у кого есть деньги и знания. За «Газпром» ведется прям война, значит, надо брать.

Это была не совсем правда. Многие не менее ценные нефтеперерабатывающие предприятия, активы которых оказались у простых людей, обанкротили после приватизации, переименовали, и акции тоже обесценились. С «Газпромом» так не поступили, видимо, потому что почти все акции сразу оказались у кого надо, а случайных, ими владеющими, было исчезающе мало.

— И как купить эти акции? — заинтересовалась Гайде.

— Узнать, где подают заявление на участие в чековых аукционах, у нас в городе такие пункты должны быть, а там объяснят. И заявить максимальную цену на акции, чтобы выиграть тендер. Вдруг повезет? Можно за сертификаты покупать, можно — за деньги.

— Мой где-то валяется. И тот, что на мужа выдали.

— Надо Васе сказать, — проговорила мама.

— Не вздумай! — Я чуть повысил на нее голос. — Он в этом не разбирается и будет тебя переубеждать. Ты лучше тихонько свои «МММ» продай, пока не поздно, но ему не говори, а купи «Газпром», Гайде Синаверовна все узнает и тебя научит. Торги, скорее всего, будут летом.

— Но ведь и у него акции «МММ», — растерялась мама. — Семь штук, а это много! Это целый миллион! Обидно будет, если сгорят.

— Ну вы даете, — удивилась Гайде. — И не побоялись эти фантики покупать! Их же ребенок нарисовать может!

Вспомнилось, как Боря подделал акции «МММ» и купил фотоаппарат. Хоть кто-то на этом выиграл, а не потерял все. Особо одаренные индивиды (такие, как Миха) продавали квартиры и вкладывали деньги в «МММ», у бандитов кредиты брали.

Да что там, знавал я-взрослый одного одаренного, который взял кредит и вложился в «МММ», когда пирамида возродилась в двадцать первом веке! Вот она, неуемная жажда халявы.

Эти мои мысли слово в слово повторила Гайде: это ж надо такими дураками быть — недвижимость на фантики менять!

Удивительно, как засуетилась мама, прямо взбудоражило ее!

— Не говори отчиму, — повторил я. — Он сам ничего не сделает и тебе запретит, или вы поссоритесь. Хочешь сделать хорошо, тихонько продай свои акции, купи доллары и жди, когда будут торги по «Газпрому». Купишь газпромовские акции — потом озолотишься.

— Вот какой у меня умный сын! — похвасталась мама.

Вспомнилось, как они с отчимом меня вообще не слушали и пытались выставить идиотом — да что бы ты в своем возрасте понимал! Просто сейчас мама попала под влияние умного авторитетного человека — Гайде, и Квазипуп временно не имел над ней власти.

Врач подошла к кушетке, взяла газету, повертела в руке.

— Надо себе такие выписать. Паша, твои слова похожи на правду.

Я сказал:

— Слышали такое выражение: «Мы — это то, что мы едим»? Немножко не так: мы — это то, что мы читаем. Очень полезная газета.

Мама вскочила и забегала по кабинету — видимо, в красках представляла, как сгорает ее миллион двести. Ну почему она у меня такая? Совершенно без своего мнения!

Я взглядом указал Гайде на выход, она кивнула. В коридоре я шепнул ей на ухо:

— Тут еще много работы по маминой части?

Гайде мотнула головой.

— Отпустите маму домой, пока она не передумала продавать акции «МММ». А то муж у нее не разбирается в этом, переубедит ее, и деньги пропадут.

— Хорошо, — кивнула она.

— Огромное спасибо за поддержку! — поблагодарил ее я.

Гайде, молодец, подлила масла в огонь, напугала маму еще больше и стимулировала к действию:

— Оля, езжай-ка продавать акции, пока не поздно. Опоздаешь — всю жизнь себя винить будешь. Часа через два возвращайся, с долларами.

— Меняй только у мужика, который стоит на ступеньках, он надежный, — посоветовал я, подумал немного и добавил: — Ма, давай-ка я с тобой поеду, подстрахую тебя.

Вытянувшееся, перекошенное ужасом лицо мамы немного расслабилось.

— Поехали.

Интерлюдия

Ольга

«Господи, как я раньше не замечала таких очевидных вещей, — думала Ольга, вцепившись в поручень автобуса, везущего ее домой. — Вася же ничего не смыслит во всей этой их приватизации, он человек простой. А Пашка, хоть и мальчишка, вон как соображает! И Гайде. Гайде так жутко умная и вообще во всем разбирается».

Потому Ольга переспросила у сына:

— А точно там акции еще принимают?

— Точно, — успокоил ее он. — Я свою утром продал. И сегодня еще будут принимать, так что не переживай, все ты успеешь.

«Успею… а вдруг нет? Вдруг там прямо сейчас происходит что-то ужасное, и „МММ“ прекращает существовать? Вот придем мы — и все».

Но другой голос сказал, имитируя голос Василия:

«Да ничего не случится, не переживай. Еще долго ничего с „МММ“ не произойдет. Можешь спокойно подержать акции еще месяц. Был миллион двести, станет полтора или и того больше. Это все паника. Или вообще ничего не случится, а ты только деньги потеряешь».

Будто прочитав ее мысли, Пашка сказал:

— У меня есть друг в Москве, Алекс, он летом к нам в лагерь приедет. Его отец в правительстве работает, так он сказал, что Мавроди крупную заявку сделал, хочет акции «Газпрома» себе. И получит их, я не сомневаюсь. И как только он их получит, так сразу многим это не понравится, и его прижмут. Мне вчера тот Алекс звонил, чего ж я и побежал акцию продавать.

«Звучит убедительно. А вдруг он фантазирует? Вдруг врет? Да нет, зачем ему врать, он обо мне заботится. — думала Ольга. — А если ошибается сам? Не должен, в газете, вон, то же самое пишут, а газета эта сложная, про бизнес. И по телевизору что-то такое говорили, причем в новостях! А там врать не будут. Правда, про „МММ“ говорят, что вкладывать туда выгодно».

Пашка говорит, что народ опять обманывают. Сколько раз такое было: то деньги на книжках заморозили, то деньги меняют, то опять меняют. И правда, лучше в долларах держать.

Всю дорогу Ольга Пашу спрашивала, и он грамотно отвечал, а она все больше утверждалась в вере, что акции «МММ» надо продавать, причем срочно!

Наконец вот она, родная остановка, родной дом. Больше всего на свете Ольга боялась, что Вася будет дома. Она так нервничает, что обязательно себя выдаст, ведь совершенно не умеет врать. Да и нельзя врать мужу, что это за отношения получатся.

А она врет, проворачивает мутные дела за его спиной, и это очень нехорошо. Но, с другой стороны, это ведь ее акции! Она сама их купила и имеет право ими распоряжаться, как захочет. Его акции как лежали, так пусть и лежат…

Или нет? Или его акции есть смысл тоже продать. Нет, он ее убьет. Рома точно избил бы. Но — пропадет целый миллион, жалко ведь!

Ольга убедила себя, что ничего предосудительного нет в том, чтобы использовать свои акции, и теперь ее грызли сомнения, хорошо ли брать чужие, чтобы сохранить деньги. С одной стороны, так она спасет мужа от разорения, с другой — она не имеет права распоряжаться его имуществом.

В идеале надо бы с ним поговорить, но она боялась, уверенная в том, что он на нее наорет или вообще психанет и уйдет. И вот что делать?

По ступенькам Ольга поднималась на ватных ногах. Больше всего на свете хотелось попасть во вчерашний день, избежать этого разговора с Пашей и жить себе спокойно. Теперь спокойной ей долго не быть.

Пашка остался в прихожей (спасибо, что предложил ее сопроводить, без него Ольга бы ни на что не решилась, забилась бы под одеяло и плакала), а она взяла ножницы, пошла в спальню, взобралась на стул и потянулась на антресоль, где среди летних вещей, разложенных в мешки, лежал неприметный сверток, похожий на замотанный изолентой взрывпакет — их с Васей акции. Не слезая со стула, Ольга разрезала изоленту, размотала целлофан, затем — марлю.

Понятное дело, сертификаты скрутились в трубочку, пришлось отсчитывать десять своих, а Васины остались. Все они были номиналом в одну акцию. Говорят, есть еще те, что по пять, и по десять, и даже по сто.

Вспомнились Пашины слова, что это всего лишь бумажки, за которыми — пустота. Если оставить Васины семь акций, они превратятся в ноль. Если взять и продать, это грозит обернуться скандалом, особенно — если Паша ошибся. А если нет? Деньги-то останутся, и они никуда не денутся, а Вася сюда не полезет, он акции продавать не собирается, спохватится, только когда жареным запахнет.

Аж сердце забилось чаще. Ольга так и стояла на стуле. В одной руке — ее акции, и насчет них сомнений не осталось, в другой — Васины. Миллион, который грозит обернуться прахом. А ведь сколько раз так уже было!

И вдруг Ольга поняла, что скандал ей обеспечен в любом случае. Если оставит акции — за то, что не предупредила, меняя свои. Если возьмет — за то, что взяла без спроса. То есть гарантирован скандал за то, что не посоветовалась. Но ведь, Паша прав, Вася никого не слушает!

Готова ли Ольга расстаться со своим миллионом? Нет!

Потому она вернула акции Васи, замотала их, как было, а свои положила в сумочку. Представила, какие это деньжищи, и переложила в нагрудный карман плаща. Как же хорошо, что Пашка рядом! Одна она не рискнула бы вообще никуда ехать с такими деньгами: а вдруг ограбят?

Когда она вышла из спальни, Пашка ходил по кухне, что-то рассматривал, перевел на нее взгляд.

— Мама, что-то случилось?

— Нет, а что? — чужим голосом ответила она.

— На тебе лица нет.

Она помотала головой, думая, говорить или нет. Поделилась только частью того, что ее тревожило:

— Страшно с такими деньгами — в автобус.

Ольга думала, сын поднимет ее на смех, он-то наверняка столько раз уже возил крупные суммы, у него магазин пирожных… Господи! Ребенок — и такие деньги возил, и не боялся, а она трясется вся. Так обидно стало за себя, что она такая трусиха и неумеха! А еще — за Пашку страшно, что он каждый раз так рискует.

Но нет, выражение его лица не изменилось.

— Не переживай, никто ведь не знает, что у тебя деньги. К тому же я с тобой, ты только акции продай, а доллары я тебе поменяю у знакомого валютчика, мы с ним почти год работаем, он человек надежный.

Ольга посмотрела на Пашу не как на сына, а как на незнакомого парня: а ведь он уже мужчина! Рост под метр восемьдесят, плечи широкие, хоть сам и худой. Скоро бриться начнет… Он на бокс ходит или на какие-то бои, так что его слова — не пустой звук. Он вполне может за себя постоять, а еще от него веяло… уверенностью, что ли. Он ни на секунду не сомневался, что все они делают правильно.

Заразившись его уверенностью, Ольга решилась и сказала:

— Подожди еще немного.

Метнулась в спальню, снова встала на стул, распотрошила тайник с Васиными акциями, сделала сверток-пустышку в расчете, что он не станет ее вскрывать. Положила акции к своим, поставила стул на место и почувствовала себя преступником, заметающим следы.

Глава 9

День Победы

На Первомай никто нас, школьников, не погнал, и праздник прошел мимо. На парад тоже не погнали. Слышал только от Мановара, что Илона Анатольевна решила туда повести свой класс, Егор рвал и метал, так ему не хотелось тратить свой выходной не пойми на что.

Директор пообещал в следующую пятницу после уроков отправить десятиклассников и восьмиклашек убирать братскую могилу на горе и наводить порядок возле платана, а то загадили там все, сигаретными пачками забросали и окурками.

Выпускные классы не трогали, потому что нам надо было готовиться к экзаменам. Так что парад — моя и только моя инициатива.

Первый мой добровольный и сознательный парад Победы. Прошлый я его игнорировал, как игнорировал все мероприятия, где были школьники, потому что всех считал врагами. То, что происходило в войну, было далеким, чуждым, непонятным. Как и почти все подростки, меня плющило от кризиса сепарации. Желание отринуть все ценности прошлых поколений накладывалось на осознание, что взрослые, в частности, родители, какими они были на тот момент — не опора и поддержка, а хуже, чем враги.

Для взрослого меня парад Победы тоже был обязаловкой, но от которой не отвертишься.

Но когда в памяти осталось, как ты терял друзей, держал оборону, то смотришь на события военных лет по-другому — как на огромную трагедию, гигантскую гекатомбу, залитую кровью и слезами, и как на великий подвиг. Сейчас трудно представить, чтобы человек рвался с безопасного, пусть и не слишком сытного места за станком на фронт, под пули, в объятия смерти. И совершенно невозможно поверить, что подростки, Наташкины ровесники, прибавляли себе возраст вместо того, чтобы упрашивать маму спасти их от армии.

В то же время немецких солдат пугали восточным фронтом.

Мне хотелось прикоснуться к далекой войне, объединить два опыта, утрясти и разложить по полочкам, а также осознать, кто я теперь.

Именно об этом мы с Ильей разговаривали, закрывшись у него в комнате. В соседней Ян резался в мой комп, и доносились его разочарованные возгласы.

Илья сказал:

— Хочешь, я с тобой пойду? Правда, не люблю все эти толпы. Или к «вэшкам» примкни, там Мановар. Они всем классом пойдут, до завтра еще время есть.

— Честно, мне хотелось бы побыть одному, — признался я. — Не знаю, как я отреагирую. Может, погрустить захочется, так что твое присутствие необязательно. Я так, просто поговорить об этом.

На лице друга отразилось облегчение.

— И хорошо. Лучше к экзаменам буду готовиться, — признался он.

Посидев с ним еще немного, я поехал домой, думая, что вот и прошло еще одно воскресенье в суете и заботах.

На первый этаж гостевого дома поставили стеклопакеты, и теперь там летом можно жить, правда, обитать на стройке — так себе удовольствие. А вот дом Веры почти готов. К июню точно парни должны управиться, останется купить самое необходимое для жизни — и можно его сдавать. А осенью мы станем соседями, потому что она туда переедет из съемной квартиры.

Еще Сергею пришлось раскошелиться на кабель, который он протянул аж от Вериного участка. Без электричества никак, так все равно дешевле, чем бензогенератор. Мама все не может бумажки собрать для электрификации, чтобы передать Каналье. Ну а я уже начал откладывать денежки на подключение света. Когда освятится, неизвестно, а электричество нужно уже сейчас. Этот кабель потом можно или продать, или обменять на что-то полезное.

Как спел бы пока еще живой Егор Летов, «Все идет по плану».

До парада Победы осталось пять минут.

Центральную автомобильную дорогу на время проведения парада перекрыли, для машин оставили параллельную, что ведет мимо рынка. Зрители стояли со стороны парка, машущего участникам парада ярко-зелеными весенними листьями. В основном это были взрослые и пожилые люди, детей совсем немного, цветы традиционные — сирень и пионы. Я купил розы для бабушки, она должна идти с ветеранами в конце торжественной части. «Вэшек», которых хотела пригнать Илона, я не заметил, наверное, были ближе к рынку. А я — в самом конце действа, сюда от моего дома рукой подать. Рядом со мной стояли два мальчишки с пионами, оба светловолосые, синеглазые и курносые, сразу видно — братья. Один мой ровесник, второму лет восемь. Мелкий изнемогал от безделья и лазал по невысокому ограждению, отделявшему дорогу от парка. Следивший за порядком милиционер косился на него недобро, брат не реагировал.

Пахло свежей травой, древесной корой, близким морем — и совсем не пахло войной, разве что чуть-чуть — бензином.

Кто произносит торжественную речь, я не услышал — имя говорившего сожрал громкоговоритель. Наверное, мэр. Он говорил о беспределе оккупантов, о миллионах замученных и расстрелянных, об осиротевших детях, овдовевших женщинах и разрушенных городах. О том, как героически сражались наши воины…

Он говорил, а у меня перед глазами возникли черно-белые воспоминания, как когда смотришь старое кино: как нас накрыло артой при передислокации, а парни необстрелянные, кто — драпать, кто — лицом в землю, кто — кишками наружу, один лежит неподвижно, только подергивается, второй орет, за развороченную ногу хватается. Илья был ближе и метнулся к нему накладывать жгут.

Но все это — на втором плане, на первом — молодой мужчина, два метра роста, косая сажень в плечах, бродит среди оседающей пыли, обливается слезами и орет: «Мама, забери меня отсюда, мамочка».

Я мотнул головой, и воспоминания отступили. Хотелось загнать их поглубже, так затолкать, чтобы они никогда не беспокоили.

Речь продолжалась. Теперь голос звучал торжественно, но я пропускал слова мимо ушей. А потом мэр велел смотреть и слушать. Донесся колокольный звон, после него зазвучал всем знакомая песня — «Священная война». И снова вылезла память взрослого, напомнила, что сперва родился текст песни, а музыку Александров написал наспех мелом. Музыканты переписали ее в тетради, сутки порепетировали — и песня прозвучала. Только спустя четыре месяца этот гимн стал звучать каждый день, по всей стране, утром после кремлевских курантов.

Она звучала, когда враг пытался окружить Москву, когда ровнял с землей Севастополь, полз на восток, оставляя за собой сожженные села и горы трупов. Она звучала в Сталинграде и — когда гнали врага в Берлин. Потому теперь она всегда звучит девятого мая. С каждым годом на парад все меньше будет приходить людей, которые это помнят, и все больше тех, для кого война — история, пара глав в учебнике. Таких, как я.

Опять начала лезть память взрослого, я снова приглушил ее и просто смотрел, как браво маршируют солдатики, и не вникал, какой это род войск и каких усилий им стоило…

Просто солдатики. Все. Я ничего об этом не знаю.

После началась презентация военной техники. Из громкоговорителя торжественно объявили мужским голосом:

— Встречайте! Мотоцикл ТИЗ АМ-600 одиночный! Выпускался с1939 по 1941-е годы на Таганрогском мотоциклетном заводе. Долговечный, отлично приспособленный к бездорожью, применялся во время советско-финской и Великой Отечественной войн!

Стоящие передо мной мальчишки перегнулись через ограду, потому что мы находились в самом конце действа, голос прозвучал, а мотоциклы к нам еще не доехали.

— Следом движется ТИЗ АМ-600 с коляской! — объявили женским голосом. — Они предназначались для войск красной армии и НКВД. Первые мотоциклы были представлены на первомайской демонстрации в 1936 году. Это надежные и долговечные машины.

«И довольно редкие по нынешним временам», — снова всплыла память взрослого, и я ее опять приглушил. В это время до нас доехал одиночный мотоцикл и показались следующие машины. Мелкий мальчишка улыбнулся беззубым ртом и помахал флажком. Наверное, ему сейчас крайне важно поймать жест или взгляд солдата.

— В праздничной колонне мотоцикл М-72 с коляской, — сказал мужчина. — Один из самых массовых мотоциклов Красной Армии. Предназначался для разведывательных подразделений. Во время Великой Отечественной на него устанавливали кронштейны для ручного пулемета Дегтярева. Поскольку он являлся носителем оружия, то классифицировался как бронетехника.

Про этот мотоцикл, скопированный с БМВ и выпускавшийся на разных заводах по всей стране, рассказывали долго, и он успел до нас доехать.

— Встречайте! — снова проговорила ведущая. — В праздничной колонне автомобиль ГАЗ-67! Они использовались как командирские машины и тягачи легких артиллерийских систем. Во время Великой Отечественной войны было выпущено более пяти тысяч единиц.

В салоне сидела девочка лет пяти-шести, тоже в военной форме, с флажком. Она увидела отчаянно машущего мальчишку и тоже помахала ему флажком. Он аж запрыгал, схватил брата за руку.

— Ты видел, видел?

— Автомобиль ГАЗ-ААА с установкой М4! — произнес ведущий. — Это первый по-настоящему массовый грузовик Советского Союза. Отличался надежностью и ремонтопригодностью. В армии использовался для доставки груза и личного состава, а также в качестве базы для установки различного вооружения.

Дальше пошли грузовики с разными модификациями пушек и артиллерийских систем.

— Ну где он? — заныл стоящий возле меня мальчишка помладше.

— Скоро будет, жди, — пообещал старший.

— Бронеавтомобиль БА-20! — звонко объявила женщина. — Был разработан в 1936 году на шасси автомобиля ГАЗ М1. Использовался как автомобиль разведки и связи, а также в качестве автомобиля боевого охранения. В 1942 году выпуск прекращен.

— В колонне движется бронеавтомобиль БА-64Б, — сказал ведущий. — Он применялся для разведки, связи, сопровождения автоколонн и огневой поддержки пехоты, а также при десантных операциях и штурме городов. Экипаж — два человека, крепление пулемета позволяло вести огонь по верхним этажам зданий. Прошел всю войну от боев под Воронежем до самого Берлина.

Этот автомобиль выглядел более-менее современно, и в душе заскребли кошки, запахло порохом и ржавчиной, захотелось уйти, но я заставил себя стоять, ведь надо бабушке вручить розы. Это кошки меня-старшего. И воспоминания — его.

Про броневик рассказывали так долго, что под лязг гусениц до нас доехал танк и заглушил голос ведущей.

— О-о-о! — восторженно заорал мальчишка-сосед. — О-о-о! Вот он! Вот!

Это был легендарный Т-34 с танкистом в форме тех лет, отдающим честь. Танк медленно надвигался, лязгая гусеницами, рокоча мотором, а дальше шли системы залпового огня «Катюши».

В голове тоже лязгало: тац-тац-тац — и из глубин памяти поднималось то, что мне помнить не хотелось. Запах сухой земли, пыль набивается в ноздри, разбитый командный пункт — вытаскиваю Илюху из-под завала. В ушах звенит, перед глазами — цветные круги, и то и дело темнеет, вот как сейчас. И сердце заходится в такт лязганью: тац-тац-тац. И тошнота подкатывает к горлу.

Рвотный позыв удалось сдержать с трудом, я вцепился в ограждение, отделяющее парк от дороги. Только не упасть! Только не упасть…

В темноте проступили удаляющиеся силуэты «Катюш». Еще плохо различая детали, я добрел до перекрестка, где заканчивалось оцепление, и поплелся к морю. Спустился на волнорезы, умылся, полил водой голову, и рассудок немного прояснился.

Что это было? Чуть душа не отлетела, блин. К черту парад, раз он так на меня действует. Одно я понял точно: я — это я, не тот, кем был раньше, не тот, кем стал в будущем, а кто-то третий. И этот кто-то не допустит повторения войны, сделает все, на изнанку вывернется, лишь бы таймер перестал отсчитывать время до катастрофы.

Глава 10

Фауст — сволочь!

Суббота, 14 мая

Завтракали мы все вместе: я, Боря, Наташа — сырниками, которых вчера сестричка наделала целую гору, часть оставила на утро, часть заморозила, чтобы с завтраками не возиться.

В последнее время она совсем забросила торговлю: приходила на свою точку утром по выходным и стояла до двух-трех часов дня, а потом бежала или на репетицию, или на вокал. И денег у нее хватало только на карманные расходы, подаренные на день рождения доллары она не тратила. Что примечательно: на оплату квартиры Наташа скидывалась, напоминать не приходилось. И не упрекала меня в том, что я, богатый, обираю бедную сестричку, за что ей уважение и почет.

Есть категория людей, которая считает, что более успешные родственники обязаны им помогать, причем не удочками, а рыбой, и желательно, чтобы это был уже форшмак, потому что потрошить рыбу неприятно. Родственники им, возможно, помогают, но ровно до того момента, пока им не доносят, что они — жлобы, помогающие мало и неохотно.

Мне бы очень не хотелось, чтобы с моими родственниками получилось так. Но пока я вижу людей, которым нравится развиваться, а вкладывать в такое всегда приятно. Даже мама прогрессирует, хотя многого от нее ждать не стоит — взрослые люди не меняются, а могут лишь откорректировать поведение.

За Наташку особенно радостно, я вовремя появился, девчонка была в двух шагах от гибели. И рад, что она не впитала ложную аксиому, что девочкам все должны только потому, что они — слабый пол.

Боря буквально проглатывал сырники, обильно поливая их абрикосовым вареньем, а вот Наташка гоняла по тарелке кусок и не могла есть, волновалась.

— Надо себя заставить, — посоветовал я. — Откуда ты силы возьмешь? Еще упадешь на сцене в голодный обморок.

Наташка схватилась за горло.

— Я его туда, а он оттуда. Как будто комок в горле стоит.

— Попей молока с медом, — продолжил я играть роль мамки. — Иначе голова будет кружиться.

— Да понимаю.

Она все-таки прожевала этот кусок и со страдальческим видом проглотила. Помотала головой, сделала, как я сказал, и пила сладкое молоко маленькими глотками.

— Возьми сырники с собой, — настаивал я. — Понимаю, в нашем возрасте легко прожить впроголодь, но не когда ты на сцене. От голода можно затупить, перепутать слова…

У Наташки заурчало в животе, и она рванула в туалет. Здравствуй, медвежья болезнь! Говорят, что люди, работающие с аудиторией, со временем привыкают и перестают нервничать. Но перед вручением «Оскара» все возвращается.

Вернувшись, Натка пожаловалась, стуча себя по лбу пальцем:

— Тут куча страхов. Что никто не придет. Что забуду текст. Что упаду или как-то затуплю.

— Так суфлер есть, — попытался утешить ее я.

— Есть-то есть, но… я понимаю, что это бред, а мысли все равно в голову лезут, не понимаю, как с ними бороться.

Что бы ни посоветовал, все будет зря. Тут главное — участие.

— Набьется полный зал, вот увидишь. Это ж очень смело — решиться ставить «Фауста». Вся школа придет, и учителя тоже, поклонники цветами завалят, рук не хватит нести.

Наташка усмехнулась.

— Ты ж поможешь?

— Ну конечно. Пойду на рынок тачку куплю, туда все и погрузим.

Наташка глянула на часы, вскочила:

— Пора уже!

— Мне кажется не слишком хорошей идеей торчать в театре с утра и нервничать, и выгорать, — сказал я. — Был же уже генеральный прогон, и не один.

— Ты главрежу это скажи, гремлину вонючему.

Говоря о нем, Наташка чуть ли не скалилась.

— Провалим выступление — это будет наша вина. Все, я решила, это последнее мое выступление там. Только в Москву. Все равно главреж жизни не даст. Он и Толика Ивановича сжирает за сценарий.

— Толик, это который тебя бандитам сдал? — уточнил я.

— Он самый. Но он иначе не мог, потому что это То-олик.

— А что со сценарием? — уточнил я.

— Его друг Толика писал. Нормальный сценарий, но Толик Иванович — э-э-э…и этот Серега… — она положила ладонь на ладонь горизонтально и потерла одну о другую.

— Девочкам не друзья? — уточнил я.

— Скорее конкурентки, — отмахнулась Натка. — ну, так говорят, я не видела. Может, и неправда.

И снова я увидел перемены в ней, год назад она сказала бы по-русски матом, с интимными подробностями. А теперь повращалась среди богемы и стала стесняться материться.

— А можно как-то главрежа изгнать? — спросил я. — У вас там даже ставок нет, сплошная самодеятельность. Примерно как мы Джусиху изгнали.

— А ты попробуй. Бабки задницами в места вцепились, как бы чего не вышло. Молодых он не долбает особо, только меня и Толика.

— Толик ему тоже отказал? — сыронизировал я.

Наташа запрокинула голову и рассмеялась. Боря тоже заулыбался.

— А-ха-ха! Расскажу эту шутку всем! Вообще, мне кажется, главреж делает так, чтобы спектакль провалился, а вот хрен ему! Мы сговорились все делать так, как Толик говорил, и суфлер в курсе. Так что это будет бой, а не выступление.

— Я все равно приду. С гранатометом, — подмигнул ей я.

Натка кивнула и побежала собираться, что-то напевая себе под нос. Одевшись, выглянула из комнаты и похвасталась:

— Препод по вокалу меня хвалит, говорит, тембр приятный и большой диапазон — октава и две ноты. Второе сопрано у меня, и еще можно низы распеть.

Натка подбежала к зеркалу и принялась причесываться.

— А еще она говорит, что диапазон — не так уж важно, главное, чтобы голос был приятный.

— А слух? — спросил я. — Что со слухом?

Натка пригорюнилась.

— Он есть, но я очень часто в ноты не попадаю, слышу, что косячу, а сделать ничего не могу. Но она говорит, что это почти у всех так, абсолютный слух — редкость, надо тренироваться.

— Ну видишь, ты всесторонне приятный человек: пластичная, артистичная, голосистая. И красотка к тому же. Ну как такую не взять в ГИТИС?

И снова Натка опечалилась.

— У меня жопа огромная и плоская. Если сбоку смотреть, так я худая, а если по спины… кобыла!

— Все у тебя отлично, ты худая. А что дистрофики в моде, так это ненадолго, поверь.

Мои слова на ее самооценку не повлияли никак. Никогда не мог понять, зачем девушки ищут в себе недостатки, когда их нет? У комплекса неполноценности один большой недостаток: им страдают не те, кому следовало бы. Вот, например, Карасиха живет и в ус не дует, и плевать она хотела, что упыри, лешие и прочая нечисть в ужасе разбегаются, ее завидев.

Натка не стала краситься, потому что ей предстояло гримироваться, и убежала. Боря, тихонько слушавший нас, сказал:

— Она прям помешалась на своем «Фаусте». Ни о чем другом не говорит.

— Человек просто увлечен своим делом, как ты — рисованием. Это хорошо!

Боря почесал в затылке и сказал:

— Выглядит не очень, м-да. Будто человек… э-э-э… одержим.

— Посмотри на себя со стороны, — улыбнулся я.

В планах у меня было подготовиться к экзаменам. Сдавали мы алгебру письменно, геометрию устно, диктант, сочинение и два предмета устно на выбор. Вся наша банда, кроме Гаечки, выбрала английский и биологию. Я бы и химию с физикой сдал, испытал бы себя, но было нельзя. Гаечка выбрала литературу устно. А историю у нас никто не любил: историчка не рассказывала, а бубнила. Помню, она даже мифы Древней Греции умудрилась рассказать неинтересно. Зубрить даты было сложно даже мне.

Английский мы учили коллективно: собирались на базе и каждый билет проговаривали, причем русские слова были запрещены. Если кто-то не знал или сомневался, ему объяснял сведущий, если попадалось что-то совсем неизвестное, или разговор уходил в дебри, куда школьная программа не проникала.

Таким образом мы узнали много новых слов и научились более-менее связно болтать. Во всяком случае, нам так казалось. Но уверен, что, если нас послушает носитель языка, он покатится со смеху.

Ну а после самостоятельной подготовки к геометрии я хотел чуть раньше поехать в центр, были у меня кое-какие дела.

В театр я приехал в три часа дня — тогда, когда у Наташки должен быть перерыв. В коробочке я нес четыре пирожных — безе в форме лебедей. Если Наташа не сможет есть, то это пирожное тает во рту и она хотя бы получит быстрые углеводы. Хотелось верить, что чайник и чай у них в театре были.

На входе грудью встала вахтерша — агрессивная бабка, как в мультике про Масленицу, только овчарки на поводке не хватало. Никакие уговоры на нее не действовали, благо в кармане лежала взятка — шоколадный батончик «Луна» из ассортимента, которым торговала Наташка.

Когда я протянул батончик «милой девушке», она растрогалась, а я сказал:

— У моей сестры премьера, она с утра ничего не ела, я несу ей сладости. Пропустите, пожалуйста, в женскую гримерку!

— Как зовут сестру? — для порядка спросила тетка.

— Наташа Мартынова, а я ее брат Павел. Где гримерка?

— А вон там, — вахтерша указала в правое крыло коридора. — В конце. На двери написано.

— Спасибо, — кивнул я и рванул по коридору, пока она не передумала.

Сбавил скорость, когда услышал все приближающийся возмущенный голос. Кто-то кого-то отчитывал, и я даже догадываюсь, кто и кого. Думал, главреж ругает Наташку, но увидел длинного белобрысого парня и маленького, круглого, сморщенного человечка в костюме, с короткими ручками и ножками, бешеным взглядом из-под опущенных бровей и носом, как у носача обыкновенного… Впрочем, это и был носач обыкновенный, который каким-то чудом попал в человеческую стаю.

Плечи невольно дернулись, когда я представил, что вот этот домогался моей сестры.

Рядом, бледный и всклокоченный, шагал длинный и тонкий, видимо, тот самый Толик. На меня главреж не отреагировал, продолжал разоряться:

— Просто идиоты, так надругаться над Гёте! В два часа уложить! Мыслимо ли — резать по живому!

Толик что-то промямлил в ответ, я услышал только «постмодернизм».

— Не захлебнитесь в собственном таланте! — рявкнул носач. — Это позор! Появись я раньше, то избавил бы зрителей от этого позора! Хотя бы зал был пустым! Это ж надо, такое сотворить с Гёте! Они же не поймут! Это ж…

Мне вспомнились телевизионные переделки Чебурашек и Буратин, какие стали массовыми в конце двадцатых годов будущего века, но все это делалось с единственной целью — заработать. Сценарист и режиссер Толик Иванович старались сделать невероятное.

Но вдруг главреж прав, и они просто бездарности, дорвавшиеся до сцены?

Или он просто считает классику священной коровой, где нельзя ни на шаг отступать от оригинала? Скоро станет ясно.

Теперь к гримерке я еле шел, прислушиваясь к голосу главрежа, но ничего не мог разобрать из-за эха в пустых коридорах.

Театральная жизнь — это не только обожание, цветы и рукоплещущий зал, это интриги, подковерная возня, сплетни и подсиживание. Все, как в любом коллективе, но умноженное на два, потому что актеры — люди творческие, одаренные.

Из-за двери гримерки доносились приглушенные женские голоса. Я постучал. Выпорхнула красивая светловолосая женщина с золотым венком в длинных волосах, закутанная в покрывало — как и везде, у них было очень холодно, даже нос у красотки покраснел. Тем более что она в греческих сандалиях, оплетающих лодыжку шнуровкой.

— Здравствуйте, — улыбнулся я, перебрал персонажей «Фауста» и добавил: — Елена Прекрасная.

Девушка улыбнулась в ответ, и появившиеся морщинки сказали, что ей далеко за тридцать.

— Мне к Наташе, то есть к несчастной Маргарите, хочу подсластить ее трагедию.

— Ната! — обернулась золотоволосая. — Это к тебе.

Появилось удивленная Наташка, взяла коробочку с пирожными, а я обратился к золотоволосой:

— Проследите, пожалуйста, чтобы она съела одно. Остальное вам.

Из гримерки донеслись восторженные ахи женщин, которых я не видел. Не припомню других героинь, кроме Маргариты и Елены, но я и не знаток.

— Спасибо, мамочка! — проговорила Наташка, тоже закутанная в плед, сделала скорбное лицо. — В моем положении это необходимо.

— Фауст — сволочь! — констатировала Елена Прекрасная. — Так над женщинами издеваться.

Голосом толстой сварливой тетки сказали:

— Когда спектакль закончится, мы будем давать ему тумаков.

— Приятного аппетита! — пожелал я и направился к выходу.

Вроде бы это меня не касалось, но почему-то я волновался за сестру и за спектакль. Наверное, потому что обрел семью. А в семье, если кто-то ударится локтем — больно тебе.

Только взрослый может оценить, какой же кайф — спать сколько хочется и два часа слоняться без дела! Ловить соленые брызги, смотреть, как раскинули крылья бакланы, будто эксгибиционисты — плащи. Скоро начнется лагерь, подключение электричества, расширение бизнеса — и покою придет конец. А сейчас можно порадоваться.

К театру я вернулся за двадцать минут до премьеры. На небольшой площади роилась толпа, которая делилась на просто зрителей и двадцать седьмую школу, пришедшую посмотреть на Наташку. Как и обещал, тут был дрэк, а также Илона Анатольевна, наша Еленочка, Карина Сванидзе с мужем, импозантным пожилым мужчиной, похожим на итальянца, химичка, одетая по моде НЭПа, только без лисы через плечо, привычно серая физичка, еще одна физичка, которая у нас не вела, математички Инна Николаевна и Наталья Станиславовна, три учительницы младших классов и физрук в костюме (не спортивном!) который был ему явно мал, с женой.

Мелькали знакомые лица старшеклассников. Банда Алтанбаева прибыла полным составом — все аккуратно одетые, даже Зяма, чистые, с цветами — кто что нарвал: кто-то с ирисами, кто-то — с поздними пионами и белыми шарами калины Бульденеж. Только Егор как вожак стаи не поскупился на розы. А может, и не поскупился, а тоже нарвал у кого-то в саду или на даче.

Я поискал глазами Веру. А вон и она, тоже с цветами, декоративными красиво упакованными ромашками. Вера любит ирисы, я запомнил.

Мама, бабушка, Каюк с гвоздиками, Боря с розами, тетя Ира… слава богу, без своего бабуина. Он начал бы ее лапать, как только в зале погаснет свет, и, чего доброго — орать что-то актерам.

Я помахал нашим и подошел к ним. Пришли все, включая Гаечку. Она еще кашляла, но температура у нее спала.

— Гля! — округлила глаза она. — Карасиха с Москвой! Опа, и Карась! Что-то будет.

Не хватало только Лихолетовой, но я был уверен, что и она придет. Вон и она бежит, вся в цветах, как щенок, который «просто так», шелестит оберточным целлофаном. Наши решили купить цветы у нее, Рая скинула цену. Казалось бы, те же васильки и ромашки, но красиво оформленные, имели презентабельный вид.

Лихолетова принялась деловито раздавать букеты. Пустого зала не получится, тут только из нашей школы человек пятьдесят. Пожав руки парням, я сказал:

— Пойду к родителям.

Мама устало мне кивнула, бабушка спросила:

— Ну что, как там наша героиня?

— Настрой боевой…

Боря, стоящий лицом к зданию театра, встрепенулся и указал мне за спину:

— Все заходят! Пойдем и мы.

Рассаживались все согласно купленным билетам. Приглашенные гости, включая маму, бабушку, Илону Анатольевну, Веру, Борю, директора и наших, заняли почти весь средний ряд, но видно было хорошо. Сюда же уселись алтанбаевцы, и директор чуть глаза от удивления не уронил.

Зал наполнился голосами, хлопками откидных стульев, запахом цветом. Я обернулся. Зал вмещал человек пятьсот, и он был полным, если не считать отдельные пустые стулья.

— Господи, давно такого не видела, — проговорила англичанка. — Это аншлаг!

— Почему? — спросил директор, далекий от театра.

Илона Анатольевна ответила:

— Вот Вера Ивановна вам бы объяснила. Это — Фауст! Стихи, а их не все воспримут. Должна быть феноменальная актерская игра. Наташа же Гретхен играет? Ох, очень сложная роль. Как она справится? Фауст — это очень смело. Если не резать текст, там как минимум две постановки часа на четыре, а они планируют в два уложиться.

— А если сократить? — спросил я осторожно.

— Гениальное произведение? Где каждая фраза — цитата? Где трудился не один гениальный Гёте, но и Пастернак переводил?

Только теперь я понял, в чем сложность: провинциальный театр, по сути, артисты народной самодеятельности замахнулись на сложнейшую постановку, когда успех не гарантирован. Люди могут не воспринять, могут заскучать и начать расходиться, не дотерпев до появления Наташки.

Раньше мне казалось все простым и светлым: сестра непременно справится, это будет хороший крепкий спектакль. Теперь же меня одолели сомнения.

Глава 11

Сила искусства

С первыми аккордами рояля свет погас, и по залу прокатился вздох предвкушения. Я вцепился в подлокотники, желая удачи смелой провинциальной труппе, которая посмела разинуть роток на великое. «Как они посмели!» — подумает кто-то.

А что им остается? Не попробуешь — не узнаешь. Видимо, молодым режиссером двигало несогласие играть спектакли второго сорта и буффонады.

Музыка стихла. С легким шелестом шторы поползли в стороны, и зрителю открылась сцена. На золотом троне — человек в белом, Господь, с белой бородой и нимбом, слева и справа — архангелы с крыльями и нимбами. В кругу света застыл мужчина в черном, с окладистой темной бородкой, в плаще с красным подбоем — Мефистофель.

У меня возникли сомнения, что часть собравшихся вообще поймет, что происходит. Ну да, Господа они узнают, а что вот это — дьявол, вряд ли поймут. Им нужен переводчик со стихотворного на русский. Одно обнадеживало — хотя бы алтанбаевцы не уйдут, дождутся Наташку.

Когда высшие и низшие силы заговорили стихами, обсуждая душу Фауста, я чуть наклонился, чтобы видеть лица алтанбаевцев, что было непросто, ведь нас разделали мама, бабушка и Ирина. Парни замерли с разинутыми ртами. Пока они слушали, не мешали, пытались вникнуть в происходящее на сцене, но скоро их хлипкие нейронные связи подвергнутся массированной атаке стихами, перегреются, начнут сбоить, как тонкие провода под большим напряжением, и последствия будут непредсказуемыми.

Об одном я жалел: что не перечитал «Фауста» накануне. Было интересно отследить, что режиссер вырезал, а что — оставил. Действительно ведь сложную задачу он себе поставил!

Когда Бог разрешил Мефистофелю издеваться над Фаустом, шторы снова закрылись, за ними загрохотало — менялись декорации. Вперед вышел Мефистофель и продекламировал:

— Как речь его спокойна и мягка!

Мы ладим, отношений с ним не портя,

Прекрасная черта у старика

Так человечно думать и о черте.

После этих слов Мефистофель постучал себя по груди, снял берет, под которым угадывались рожки, и удалился, причем шаги его звучали, как цокот копыт.

— Это ж черт, черт, да? — радуясь открытию, воскликнул Крючок.

— Черт! — авторитетно заявил Егор.

Мефистофель удалился, все захлопали, и парни тоже. А мне подумалось, что покажи Мефистофель рога в другом театре, в престижном, все в обморок попадали бы. Здесь же демонстрация была необходима, если бы не этот тупой жест, четверть зала не поняла бы, кто перед ними.

— Дьявол же! — не согласился Зяма и посмотрел на меня. — Пашка говорил про дьявола, значит, про дьявола!

Ну вот, даже непонятно, хорошо или нет, что они поняли. Теперь будут ждать вырванных сердец и сожранных младенцев. Хорошо еще, что это Зяма проорал, пока следующая сцена не началась. Ну и пока можно было, я им громко объяснил то, что будет происходить:

— Сейчас черт будет пытаться купить душу Фауста.

Сидящие позади две пожилые пары посмотрели на меня с неодобрением, я приложил руку к груди, безмолвно извиняясь.

Шторы снова разъехались. В декорациях средневековой комнаты, окруженный бутафорскими колбами, книгами, раскрытыми на комодах, разбросанными на полу, в трагической позе, подперев голову рукой, сидел Генрих Фауст — бородатый седовласый старик.

Начался его монолог о том, что он многое постиг и разочарован жизнью. Параллельно он занимается алхимией, собирается осушить кубок с ядом, но тут звенят колокола, женские голоса поют церковную песню. Фауст откладывает кубок, но не унимается, призывает потусторонние силы:

Пахнуло жутью замогильной!

Желанный дух, ты где-то здесь снуешь.

Явись! Явись!

Как сердце ноет!

С какою силою дыханье захватило!

Все помыслы мои с тобой слились!

Явись! Явись!

Явись! Пусть это жизни стоит!

И тут — ба-бац: в темноте появляется силуэт, подсвеченный красным, и заупокойный голос произносит:

— Кто звал меня?

Аж мороз по спине пробежал. Алтанбаевцы напряглись — видимо, ждали, что сейчас развяжется бой, но начался диалог. В дверь постучали — дух испарился, пришел Вагнер, и некоторое время они с Фаустом беседовали о сути бытия. Хоть диалог и урезали, алтанбаевцы и публика попроще заскучала, мама начала зевать, директор — ковыряться в ногтях. Мне самому сделалось скучно — то ли я не дорос до глубокой философии, то ли действие провисло, а актеры не вытянули, хотя очень старались. Особенно Фауст старался, а это плохо — когда видны потуги актера, он должен быть естественным.

Взгляд нашел главрежа в первом ряду. Он не смотрел на сцену, он вперился в пол и теребил складку кожи на переносице, нервно притопывая.

Да, неискушенному зрителю тяжело так долго воспринимать иносказания в стихах. Я пробежался взглядом по лицам, интересно было увидеть реакцию Веры и Гаечки, но быстро не нашел их в полном зале, а отвлекаться не хотелось.

Выпроводив гостя, Фауст попытался отравиться, но я заподозрил, что до многих опять не дошло, что он захотел сделать.

Теперь-то я понял, в чем сложность и почему главреж был так сильно против этого спектакля. В большом городе на него пришли бы ценители, публика искушенная и подготовленная и, возможно, оценила бы. Или ужаснулась самодеятельностью. В нашем городе пришла публика крайне неискушенная, и нужно выше себя прыгнуть, чтобы заинтересовать зрителей.

Звон пасхальных колоколов нашу публику не взбодрил. Публика ждала активных действий, битвы бобра с козлом, ей было сложно разбираться в глубинных мотивах героя, и все яснее я понимал, что это провал, люди скоро начнут расходиться.

Дальше были пасхальные гуляния, разговоры, простому люду непонятные. Главреж становился мрачнее и мрачнее. Зрители — апатичнее и апатичнее.

И вот наконец Мефистофель вернул интерес. Все-таки дело в харизме актеров, Фауст был серым и старательным, а нечистый — чертовски харизматичным. Когда он стал соблазнять Фауста, зрители прониклись, Крючок аж крикнул:

— Мужик, не ведись!

Илона Анатольевна покачала головой и бросила на Крючка осуждающий взгляд. Но на самом деле это — хороший знак, значит, публика вовлеклась.

Фауст воскликнул:

— По рукам!

Едва я миг отдельный возвеличу,

Вскричав: «Мгновение, повремени!» —

Все кончено, и я твоя добыча,

И мне спасенья нет из западни.

— Ну блин! — воскликнул Крючок. — Шо ты творишь!

Мефистофель протянул Фаусту колбу с зельем, тот выпил, повернулся к публике спиной, типа смотрелся в зеркало, щупал лицо. А когда обернулся, стал молодым (актер содрал бороду и кустистые брови. Зал зааплодировал.

На этом первая часть спектакля закончилась, объявили антракт. Зал загрохотал спинками стульев, люди потянулись к выходу, загудели. Я скосил глаза на главрежа, который так и сидел, вперившись в пол. Вскочил он внезапно, как распрямившаяся пружина, и устремился за кулисы. Донесся его возмущенный голос.

Выходя из зала, я поглядывал на лица и ничего не понимал: кто-то выглядел равнодушным, кто-то — разочарованным. Подростки из нашей школы в холле окружили Веру Ивановну, которая им объясняла, что происходит. Спектакль никто не обсуждал, но особого восторга на лицах я не увидел.

Кто-то пошел в буфет, кто-то — на улицу курить. Я тоже выскользнул из здания, чтобы посмотреть, есть ли отток зрителей. Курильщики выстроились возле ступеней и обсуждали что угодно, только не спектакль. Некоторые пары, в основном молодые, все-таки решили уйти, что я счел плохим знаком.

Постоял на ступеньках, послушал разговоры, зашел в буфет. Там толклись алтанбаевцы. Егор меня увидел, поднял руку, и я подошел к их столику. Парни шиковали, ели бутерброды с колбасой.

— А когда Наташа будет? — спросил Крючок.

— Во втором акте появится и будет до конца, — сказал я, а сам думал, как вместят в сценарий Елену прекрасную. Ну не собираются же они мариновать народ до двенадцати ночи? И почему я раньше не спросил?

Или все закончится трагедией с Маргаритой? Но я видел Елену в гримерке. Очень интересно, посмотрим.

— А че будет дальше? — спросил Зяма.

Говорить, не говорить? Пожалуй, скажу, но не все.

— Фауст будет совращать Наташку…

— Сука, — прошипел Алтанбаев. — И че, совратит?

— Этого я вам не скажу, смотрите.

Зяма пожаловался:

— Я б уже ушел, если честно. Такая нудятина. Бла-бла-бла. Бла-бла-бла.

— Угу, — кивнул Понч. — Нудятина.

— И я ушел бы, если б не Наташа, — признался Крючок.

Когда мы вернулись в зал, я отметил, что свободных мест стало больше. Может, вернутся еще. Как выяснилось чуть позже — не вернулись.

Второй акт начался с Наташки, и зал взорвался овациями — еще бы, столько терпели, ждали ее. Она просто шла по улице в скромном платье в пол. Навстречу двигался Фауст, и вдруг он замер, сраженный ее красотой.

— Рад милой барышне служить.

Нельзя ли мне вас проводить?

— Пошел на фиг! — заорал Крючок.

«Хорошо, что на фиг, а не куда подальше», — подумал я.

Играл рояль, потому его голос не прозвучал громко, как выстрел.

— Я и не барышня и не мила,

Дойду без спутников домой, как шла, — ответила Наташка, и алтанбаевцы успокоились.

Вроде бы зрители оживились, особенно — женщины. Дальше Фауст, довольно достоверно пылая страстью к красавице, просит Мефистофеля свести его с Маргаритой. Опускается занавес, и, пока меняют декорации, Мефистофель прохаживается по сцене, отвечая на просьбу Фауста найти подарок для девушки:

— Подарок? Обязательно достану.

Он понимает, как подъехать к ней.

Здесь много старых кладов близ церквей.

Взгляну я, все ль они еще сохранны.

Я скосил глаза на алтанбаевцев, они подобрались, готовые бить поганого соблазнителя.

Следующая сцена — комната Маргариты, где Мефистофель и Фауст оставляют шкатулку драгоценностей и сбегают. Входит Наташка — снова аплодисменты — находит драгоценности и начинает примерять, крутясь перед зеркалом.

Или я предвзят, или игра сестры и правда воспринималась по-другому. В ее игре не было вычурности или фальши — перед нами и правда наивная девочка, радующаяся игрушкам. Каждый жест, каждое слово работали на образ.

— Не бери! — крикнул Крючок.

Сидящая позади пожилая женщина коснулась его, чтобы он обернулся, склонилась над ним — видимо, рассказывала, что так себя вести нельзя. Огрызаться и грубить Крючок не стал, и, слава богу, участвовать в спектакле криком прекратил.

Что касается зрителей, они ждали развития отношений Маргариты и Фауста с нетерпением, аж директор рот открыл. Главреж все так же сидел, притопывая и вперившись в пол.

Дальше было знакомство с подругой Маргариты, Мартой, встреча с Фаустом и сцена, как Наташа гадала на ромашке:

— Не любит. Любит. Нет…

Сколько надежды было в ее игре, искренней тревоги, сомнений. Каждое слово отражалось в душе зрителей. Она не играла — жила ролью. Теперь на сцене появились два харизматичных актера: Мефистофель и Маргарита, и они затерли главного героя — Фауста.

Толик Иванович чтил оригинал и от текста не отступался. Но актеры своей игрой и видением наполнили спектакль другим смыслом, другой правдой. С появлением Наташки главных героев стало два — Наташка и Мефистофель. Черное и белое, грех и невинность, правда и ложь, грязь и чистота. Не сопереживать Наташке было невозможно, а Фауст и правда виделся сволочью.

Особенно контраст подчеркнули слова Маргариты, обращенные Фаусту:

— В чем ваше кумовство?

Как можешь ты терпеть его?

Никто еще во мне так живо

Не возбуждал вражды брезгливой,

Как твой противный компаньон.

С появлением Наташки ее героиня перестала быть инструментом, им стал Фауст. Дальше все только усугублялось. Когда появлялся Фауст с его философией, публика скучала. Но Наташка, читающая те же стихи Гёте, почему-то их волновала, и это было не мое субъективно видение, я наблюдал за реакцией зрителей.

И даже главрежа проняло, он смотрел спектакль с любопытством.

Зал застыл в предвкушении. Страсти нарастали. Наташка совершенно искренне любила Фауста. А когда она поцеловалась с ним, Алтанбаев не стерпел и рванул из зала. Но уходить не стал, замер на выходе.

Страсти накалялись. Показывая грехопадение Маргариты, две тени слились в одну. Отравлена мать Маргариты, убит брат. Фауст и Мефистофель скрылись, занавес опустился.

Вальпургиева ночь, когда по сцене носилась нечисть, понравилась школьникам, взрослые оживились лишь с появлением бледной Наташки с красной полосой на шее.

Потом — обвинения Мефистофелю, который скрыл бедственное положение Маргариты и — кульминация, сцена в тюрьме. Такая же бледная, как ее призрак, Наташка-Маргарита в рубище из мешковины, растрепанная, заплаканная.

Зал замер. Казалось, что каждый боится вздохнуть. Заговорила Наташка, причем с такими интонациями, что каждое ее слово задевало струну в моей душе, я следил за ее игрой как завороженный и проживал то же, что и она. Когда в горле встал ком, а в глазах защипало, я отстранился и принялся разглядывать зрителей. Все те, что попадали в поле зрения, тянули шеи, чтобы лучше видеть сцену, блестели глазами.

Директор слушал с перекошенным лицом — с таким, будто у него на глазах расправляются с близким человеком, а он ничего не может с этим сделать.

Маргарита говорила:

— Нельзя и некуда идти,

Да если даже уйти от стражи,

Что хуже участи бродяжьей?

С сумою по чужим одной

Шататься с совестью больной,

Всегда с оглядкой, нет ли сзади

Врагов и сыщиков в засаде!

Позади меня шмыгнула носом пожилая женщина, всхлипнула вторая. Илона Анатольевна приложила руки к груди и в ужасе распахнула глаза. Мама силилась не заплакать и грызла ногти. Бабушка насупилась, казалось, она готова схватить ружье и пристрелить поганца.

Наташка проговорила обреченно:

— Да, это день. День смерти наступил.

Я думала, что будет он днем свадьбы.

О, если бы все это раньше знать бы!..

Ее голос пробирал до костей. Казалось, пахнет влажной землей выкопанной могилы, обреченностью и смертью. Отчаянье расползалось по сознанию, и даже те, кто никогда не переживет того, что пережила обреченная на позор девушка, потерявшая возлюбленного, родных, ребенка — ощутили это.

Алтанбаевцы вытянули шеи и раскрыли рты.

Маргарита прогнала Фауста и согласилась принять казнь за утопленную новорожденную дочь, с неба раздалось: «Спасена!»

Опустился занавес, и стали появляться персонажи второй части, в том числе Елена Прекрасная. Вышел Толик Иванович, объявил:

— Ждем вас на второй части «Фауста». Премьера состоится в августе. Приходите!

Актеры разбежались, Толик спустился в зал. И тут ошарашенная публика поняла, что финита ля комедия. Первой встала Илона Анатольевна и зааплодировала. Начали подниматься все, от оваций я чуть не оглох. Алтанбаевцы хлопали, орали и свистели. К ним присоединились другие люди, которые Наташку не знали, но им требовалось выплеснуть эмоции.

Выбежали актеры, поклонились. На сцену устремились люди с цветами. Аж неудобно стало, что все цветы подарили Наташке, мои предсказания сбылись, у нее не хватило рук, чтобы держать все букеты, и часть она сложила у ног. Причем дарили цветы не только те, кто ее знал и подготовился, но и совершенно незнакомые люди.

Мефистофель тоже махал зрителям букетом, а Фауста зрители за Маргариту наказали и цветов ему не подарили, хотя этот актер, на мой неискушенный вкус, весьма посредственный, записал благосклонность зрителей на свой счет.

Аплодируя вместе со всеми, я осматривал лица зрителей и отмечал, что каждый второй плакал. Определенно, у моей сестры талант!

Но вскоре появилась тревога, ощущение опасности и неправильности происходящего. Во время спектакля я ничего такого не чувствовал, потому что у самого в горле свернулся ком, но теперь настораживала массовая вовлеченность, помешательство какое-то. Было ощущение, словно я, нормальный человек, попал в какую-то секту, причем кукловодит в ней моя сестричка.

До меня начало доходить, что Наташка фантастическим образом умеет влиять на чувства людей, как я — на их умы.

Глава 12

От радости до печали

Наконец чествование актеров на сцене закончилось. Пока они собирали Наташкины цветы, потому что одной ей их никак не унести, я поглядывал на главрежа-носача. Он задумчиво смотрел на сцену, потирая подбородок. Наверное, не понимал, что случилось. Интересно было бы узнать, как он все это видит.

Я сидел в зрительском зале, ждал, пока толпа у выхода рассосется, и думал над тем, что все это слишком фантастично, чтобы быть правдой. Моя сестра — и супер эмпат! Но то, кем я стал — разве не фантастично? Мои визиты в белую комнату и разговоры со сверхсущностью — это вроде как нормально? Таймер этот…

Ощущение было, словно я схожу с ума.

«Выбирай самых достойных, а не дорогих сердцу».

Подарок — не поступление в ГИТИС, а развитие таланта, так скажем, до предела. Что в человеке заложено, то умножается на десять. И достижения Тимофея в боксе — тоже последствия того, что я сделал ему подарок.

Остался вопрос, как это отразится на времени жизни реальности? И действительно ли подарок — благо, а не ноша, какую несу я.

Ладно Тимофей, он парень добрый и ответственный, ерунды творить не будет. Или будет? Даже если да, его талант не такой опасный, как Наташкин.

А она у нас девушка импульсивная, наступит ей кто-то на пятку в автобусе, не извинится — и скандал. Или устроят травлю в институте, как мне — в школе, и будут ее враги обречены на вечные страдания… Ну нет, это я загнул. Максимум, что Наташа сможет сделать — заставить человека испытать раскаянье, гнев, страх — любую эмоцию, которую испытывает сама.

Теперь вопрос, стоит ли ей говорить о том, что ее способность — мой подарок? Так талант у нее был всегда, просто усилился. Посмотрит на меня сестричка, как на дурачка, пальцем у виска покрутит. Нужно за ней понаблюдать, понять, как он будет развиваться и окажет ли какое-то влияние на реальность, и только тогда говорить.

В конце концов, почему-то в списке появилась именно она. Значит, Наташа сможет достойно распорядиться талантом, и он точно не сделает мир хуже…

— Ты чего заснул? — спросила меня мама и кивнула мне за спину. — Смотри, все уже вышли, а мы чего сидим?

Алтанбаевцы потянулись к другому краю ряда, который уже освободился. Я поднялся и стал протискиваться между стульями с откидными сидушками. Очень хотелось подойти к главрежу, и я не смог противиться этому желанию, пропустил маму и бабушку к выходу, а сам направился к носачу, который встал и неторопливо, все так же потирая подбородок, смотрел на пустую сцену.

— Здравствуйте!

Мой голос заставил его вздрогнуть, он обернулся, глубоко посаженные глазки сверкнули недобро.

— Это ведь вы режиссер спектакля?

Если начнет открещиваться, значит, недоволен игрой, если скажет, что он, значит, изменил свое мнение.

— Ну-у… — протянул он. — Не я один. А что вы хотели, молодой человек?

— Хотел узнать, как вы оцениваете работу актеров.

Он посмотрел уже с любопытством, но руку от подбородка не убрал.

— А зачем это вам?

— Пишу заметку для школьной газеты, — улыбнулся я. — Мне интересно мнение того, кто вдохнул в спектакль душу.

— Тебе понравилось? — удивился он.

— В общем, да. Реализация далека от авторской задумки, но иначе наше люди не восприняли бы, и это было заметно по первой части.

— Это не «Фауст», — мотнул головой главреж и пожаловался: — Получилась какая-то мелодрама. Я не знаю, хорошо это или плохо. Наверное, хорошо, люди прониклись, некоторые даже плакали, признаться, и меня проняло — но авторская задумка полностью искажена. Генрих из главного персонажа превратился в… я даже не знаю, как это назвать.

— Понятно. На первый план вышли Мефистофель и Маргарита, именно она противопоставлена злу.

Главреж посмотрел на меня с уважением.

— А что вы скажете про актерскую игру? — повторил вопрос я.

— Валентин Савельев, Мефистофель, — очень талантливый актер. Ну и девочка, конечно, не бесталанна.

Ну да, ну да, противный ты носач. «Не бесталанна».

— По-моему, именно она спектакль и вытянула, — не сдержался я. — Именно ее игра превратила философскую вещь в мелодраму.

Он, конечно же, видел это на репетициях. А может, и нет. Но то, что Наташка затмила главного героя — факт, который невозможно отрицать. Может, именно это его и бесило.

— Вы считаете, что это хорошо? — начал злиться он, и я поспешил свернуть беседу.

— Спасибо за уделенное время. Я не буду писать про мелодраму, обещаю. Я ведь не профессиональный журналист, чтобы подставлять людей, адаптируя материал под повестку. До свидания.

— До свиданья, — буркнул главреж, а я побежал к двери догонять последнего зрителя.

В холле гудел народ. Мне сразу вспомнился КВН и торговля в зале. Сюда Алла-Мария не добралась, и все было интеллигентно. Интересно, выжила ли спонсорша после нашей с Наткой совместной работы с залом? И спросить не у кого.

Большая часть зрителей собралась под фонарями и не спешила расходиться. Люди роились и мерно гудели. Наши: и ученики, и учителя, и члены тайной ложи, то есть мой клуб — окружили Верочку, которая, видимо, анализировала увиденное с привязкой к оригиналу. Боря, Каюк и алтанбаевцы, в которых проснулась тяга к познанию, были тут же.

Мама, бабушка, тетя Ира ждали меня, и я к ним подошел. Ирина, одетая в скромное платье по возрасту, воскликнула:

— Пашка, как же здорово! Какая Наташа молодец, я так плакала, остановиться не могла, аж стыдно. А сейчас на душе так легко-легко, хочется взлететь. Когда она выйдет? Хочется все это ей сказать.

— Не ожидала, — сказала бабушка, повертела в руках трубку, но курить передумала.

Ирина достала тонкую длинную сигарету и протянула ей. Мама помахала перед лицом и отступила на шаг.

— Пусть поступает в свой театральный, — дала добро бабушка, — и развивает талант, я ее недооценила.

Мама тяжело вздохнула и призналась:

— А я хотела, чтобы она поступила в медучилище. Туда она точно поступит, а в театральный — не факт.

Ну вот, опять начинается. Я спросил:

— Мама, а кем тебе в детстве не хотелось быть больше всего?

Она задумалась и выдала:

— Бухгалтером. Считать деньги и выдавать зарплату, отвечать за это. Я бы с ума сошла и раньше времени поседела! Чуть ошибся — в тюрьму!

— А теперь представь, что у бабушки там связи, в вузе, где на бухгалтера учат, и она устроила тебя туда просто потому, что так проще. А тебе — мучиться с этим всю жизнь или переучиваться. Не надо Наташке в медучилище, она, слава богу, нашла свой путь. И Боря нашел.

— Правильно, — кивнула бабушка, — пусть дети будут счастливы! Боря на художника пойдет?

— Думаю, да. Пусть сам решает.

— Так когда Наташа выйдет? — спросила Ирина еще раз, в ответ я пожал плечами.

— Скоро. Думаю, она подойдет к вам, ей переодеться надо, грим смыть. Я еще вам нужен?

— Всегда нужен, — улыбнулась бабушка, — как же мы без тебя? Но если надо, беги к друзьям. Мы Наташу подождем и посидим в каком-нибудь кафе.

— Наташка, скорее всего, пойдет с друзьями. Но вы ее дождитесь, это правильно.

Я подбежал к нашим, ввинтился в толпу, где Верочка уже закончила рассказ — самое интересное пропустил! Услышал только ее вопрос:

— Не пожалели, что пришли, Геннадий Константинович?

Дрэк помотал головой.

— Ни в коем случае! Мне очень понравилось, особенно — вторая часть. Легко стало на душе, аж взлететь захотелось. — Он посмотрел на алтанбаевцев. — Вот уж кого не ожидал увидеть, это вас.

— А че, мы не люди? — возмутился Крючок.

Карасиха, стоящая чуть подальше, крикнула:

— Натаха ваще молодец! Так отожгла, аж на слезу пробило. Меня! На слезу!

— Ну а что, ты не человек? — спокойно сказала Вера. — Тем более девушка.

Я посмотрел на молчаливого Борю, и меня посетила интересная мысль, которая родилась после беседы с главрежем, я проговорил:

— Смотрите, сколько событий у нас было в этом месяце: мы выиграли в КВН, прошли майские, теперь Наташа сыграла в сложном спектакле… — Я смолк, надеясь, что учителя мысль разовьют, но они не поняли, к чему я клоню, что ж, придется продолжить: — Боря, ты ведь фотографировал КВН и сегодняшнюю игру?

— Конечно, кивнул он. Показать фотографии?

— Да! — возликовали ученики.

— Сделай общую, — предложила наша Еленочка.

Боря полез в сумку, но я воскликнул:

— Нет, потом. Я еще не закончил. К чему я клоню? К тому, что эти события пройдут мимо и забудутся. А ведь можно их увековечить. Кто у нас ответственный за стенгазету?

— Десятый и одиннадцатый, — ответил дрэк, — но от них давно ничего не было.

— Давайте ее будем делать мы в конце каждого месяца, — предложил я, и Боря радостно закивал.

Я скользнул взглядом по своей команде: они тоже закивали. Гаечка аж улыбнулась, ей идея особенно пришлась по вкусу. Если она решила работать со словом, ей придется оттачивать мастерство…

Интересно, что было бы, если бы подарок достался ей? Ее тексты пробирали бы до костей, а стихи записали бы в классику? А Илья, какой талант приобрел бы он? Абсолютную память? Дар предвидения? Что? Он ведь тоже был в списке.

— Прикольно! — согласился Боря. — Я буду рисовать и фотографировать.

— Я сочинять, — вызвалась Гаечка.

И тут вперед вышла Аня из «В» класса.

— А мы с Таней — искать материал! — Ну никак они не могли остаться в тени.

Статная черноволосая Таня добавила:

— Там обязательно должны быть те, кто отличился, в том числе — сделал какую-то гадость. Пусть им будет стыдно!

— И имена учителей-именинников, — добавила Аня.

Гаечка посмотрела на них с неприязнью, Боре было все равно, с кем работать.

Я то и дело поглядывал на выход, но, видимо, актеры вышли через черный ход. Интересно, как себя с ними повел главреж? Отчитывал или молчал?

А вон на ступенях появилась Наташка. Не Наташка даже, а гигантский букет на двух тонких ножках. Алтанбаевцы увидели ее и бросились помогать, разобрали цветы и окружили сияющую от счастья Натку, которая сперва подошла к маме и бабушке, приняла похвалу, и только потом — к нам.

Верочка сказала:

— Наташа, это было восхитительно! Мы впечатлены.

— Мне очень понравилось! — директор был крайне красноречив.

Каждый считал своим долгом сказать Натке, какая она крутая, причем никто не хотел расходиться, вокруг нее роился рой. Наконец возникла пауза, и я наконец спросил:

— Что сказал главный режиссер?

Сестра отошла чуть в сторону и ответила негромко:

— Ничего. Мы его не видели. Толик Иванович после первого акта напился, думал, что это конец.

— А сейчас? — поинтересовался я.

— Радуется, икает, идти не может. Но ничего, Серега-сценарист тут, он его и проводит, и спать уложит. Наверное.

Ученики и учителя школы №27 начали смещаться к звезде. Точнее, звезда притянула планеты, и они возжелали вращаться вокруг нее. И вдруг вперед вышел Алтанбаев — высокий, плечистый, непривычно ухоженный, и проговорил:

— Наталья, нам очень понравилось…

— Мы за тебя болели, — поддакнул Крючок.

— Я слышала, — усмехнулась Наташка. — Но спасибо. Это же не на самом деле все, зачем было кричать?

— Так терпеть невозможно же! — воскликнул Крючок.

— Пойдем с нами гулять! — предложил Алтанбаев.

Наташка потухла, виновато посмотрела на директора ­— она стыдилась ухажеров.

— Мальчики, спасибо, но я жутко устала! С утра на ногах, не ела толком…

— Пойдем в бар! — не сдавался Егор. — У меня деньги есть, я работаю!

Наташка нашла меня взглядом, в нем была мольба — не хотелось ей идти с алтанбаевцами. И тут на Наташу налетела бабушка, обняла, расцеловала.

— Какая ты у нас талантливая! Как мы тобой гордимся!

— Великолепная игра! — оценила Вера Ивановна.

Ко мне подошел директор и проговорил:

— Идея со стенгазетой мне понравилась. У вас же и фотографии есть, которые можно вклеивать, да?

— Есть, — подтвердил я.

— Хорошо. Значит, к концу учебных занятий, в июне, вы сделаете выпуск за май и апрель?

— Сделаем.

— Отлично. Я повешу ее на стенде с новостями, а потом она войдет в школьный музей.

— На то и расчет, — улыбнулся я и нашел глазами Наташку: мама и бабушка ее уводили. А за ней тянулся шлейф желающих высказать благодарность, там были и незнакомые люди.

Когда центр притяжения ушел, все разбились на группы по интересам. Учителя примкнули к учителям, наша команда ждала меня, Боря был с ними, а не с родными и Наташкой. Очень хотелось усилить эмоцию прогулкой по набережной, но было начало десятого, стемнело, ребятам надо было домой, и я проводил их до остановки, все думая, какой талант открылся бы у Ильи, а также о том, могут ли мои подарки влиять на таймер, и что будет, если человек начнет использовать дар не во благо.

Пока проводил друзей, пока дождались автобуса — вот и почти десять. Домой я попал в начале одиннадцатого. Наташки еще не было — видимо, мама и бабушка решили ее выгулять. Воодушевленный идеей Боря рванул в кабинет, где он хранил фотографии, чтобы посоветоваться, какие отобрать для стенгазеты, а мне, как здоровому растущему организму, как обычно, хотелось есть.

Но только я потянулся к кастрюле на плите, молясь, чтобы она не была пустой, как зазвонил телефон. Ну кому я понадобился? Когда есть время, не звонят, но стоит начать есть или устроиться в туалете, так разрывается телефон.

Конечно же, я снял трубку.

— Алло.

— Пашка, где вас всех носит? — обрушился на меня взволнованный голос Канальи.

— Что случилось? — насторожился я. — Мы в театре, у Наташки премьера…

Ответил мне тягостный вздох.

— Как же ты оказался прав насчет этого черта!

— Ты о ком?

— О Михаиле, черте полосатом! Он нас обокрал и подставил. Поймаю — убью!

И тут до меня начало доходить, и ужас расползся по позвоночнику. Мы все были в театре, и бабушка, и Каюк, и Ирина. Дом остался без присмотра, а там — мой неприкосновенный запас долларов, считай, целая квартира.

— Рассказывай, — обреченно проговорил я, готовясь к худшему.

Интерлюдия

Алексей

Особенно раздражает, когда ты меняешь масло, в нем по самые гланды, процесс идет, все течет, сидишь ты в яме, все об этом знают, как и знают, что трогать тебя нельзя, просто бессмысленно тебя трогать, и вдруг врывается Серега и орет:

— Леш, Леш, скорее, там тебя требуют! Срочно!

— Ты сам никак не справишься? — злобно отмахнулся Алексей. — Что они там пригнали? Умертвие японское, мать ее так, утопленницу? Пусть ждут.

— По другому вопросу, — ответил Серега, сев на корточки у края ямы. — Они сказали, что спалят тут все к ху… чертям!

— Твою налево!

Алексей поставил ведро, чтобы масло стекало туда, поднялся по ступеням и вытер руки о грязную тряпку, думая о том, где бы раздобыть ветоши. И тут в гараж ввалилась троица, как из анекдота: бритоголовый мужик в кожанке, с круглым пузом, в черных джинсах и остроносых туфлях. Поверх рубашки висела толстая золотая цепь, с крестом. С таким крестом, что, если плавать пойдет, такой крест его утопит, потянув на дно. Справа и слева стояли такие же бычки, только в спортивных костюмах, тот, что справа, постукивал битой по ладони.

«Ну здрасьте. Новенькие, не знают, что я под афганцами?» — думал Алексей, вытирая руки, ему нужно было срочно выбрать стратегию общения.

Если это рэкетиры, можно устроить махач. Но тогда пострадает клиентский «опель», и все равно придется платить. Можно схватить берданку, вон она, под ветошью, и тогда правда будет на его стороне. Но тогда придется стрелять, у главного, вон, пистолет в кобуре. Если стрелять, появятся раненые и будут вовлечены менты. Нужно попытаться разобраться по-хорошему.

— Мужики, — сказал он, все вытирая руки и думая, брать берданку или нет, — сразу говорю, платить не буду, потому что уже отстегиваю. Я афганец, потому связываться со мной будет себе дороже.

Серега, наблюдавший за разборкой, ретировался. Алишера и Михаила сегодня не было, выходной у них. И хорошо, Миха точно ввязался бы в замес. Он, конечно, парень крепкий, но бестолковый.

— Ха! — главный сплюнул на пол. — А не охренели ли вы тут? Если под афганцами, то можно клиентов кидать?

Алексей замер, не понимая, куда он клонит.

— С этого момента поподробнее.

Главный прищурился.

— Только не надо бла-бла, что ты не в курсе кидалова, знаем мы эту вашу схему. Типа я не я, лошадь не моя, это все он.

— Вы, конечно, вправе мне не верить, но я действительно не в курсе. Просветите меня, что ли, и будем разбираться.

— Ты типа хозяин, — сказал главный.

— Меня зовут Алексей Канаев. Руку, извините, на подаю, она в масле. Да, я хозяин автомастерской. Теперь, пожалуйста, изложите суть претензии.

Алексей поставил два стула напротив друг друга, но гости остались стоять.

— Знаем мы эти ваши приколы: «Ой, я ничего не знал, подождите день, неделю, месяц». Разводняк! Так что гони бабки.

Видя, что мирного разговора не получается, Алексей сунул руку под ветошь, уверенным движением выхватил обрез и передернул затвор. Рука главного дернулась к кобуре, но Алексей жестко проговорил:

— Не советую. Стреляю при любом неосторожном движении.

Троица растерянно захлопала глазами. Бык выронил биту, ставшую бесполезной. Главный прошипел:

— Это тебе с рук не сойдет.

— Не двигаться, — скомандовал Каналья и продолжил, сохраняя дружелюбный тон. — Я вижу, что вы не настроены на разговор, и понимаю вас. Не ясна только причина вашего недовольства, поэтому я не заставляю вас убираться. Я хочу услышать суть ваших претензий, потому что правда не в курсе, зачем вы явились сюда, когда я ответственно выполняю работу и всегда исполняю обязательства. Так что слушаю вас.

У главного трещал шаблон. Он был уверен в своей правоте, у него имелся сценарий развития конфликта, но все пошло не так, и он тупил. Инициатива была полностью у Алексея.

— Я вас слушаю. Какие у вас претензии к работе моего автосервиса и лично ко мне.

— Охреневшее ты чмо! — рыкнул главный. — Ты мне триста баксов должен!

— Я мог бы сказать то же самое, если бы знал причину наезда. Излагай или проваливай. Но для начала представься.

— Я Хамон. У меня расписка есть!

Интересно, товарищ знает, что хамон — это засоленное мясо, и называть себя так тупо? Или он думает, что это производное от слова хам?

— С этого и стоило начать! Давай ее сюда.

Товарищ Хамон дернул рукой, и Алексей зашипел:

— Тихо! Плавно. Чтобы я не подумал, что ты хочешь меня пристрелить.

— Она во внутреннем кармане куртки.

— Руки в стороны, — скомандовал Алексей.

Хамон раскинул руки, позволяя выудить сложенный вдвое альбомный лист. Одной рукой держа образ, второй Алексей развернул лист. И обалдел.

Кривым почерком младшеклассника с жуткими ошибками было написано, что он, Алексей Канаев, взял у некого Антона Сергеевича Свиридова двести пятьдесят долларов на закупку сцепления для «крайслера» такого-то года выпуска с таким-то номером.

— Вот же шнырь, — прорычал Алексей, помахал распиской, догадываясь, кто за этим стоит. — Уважаемый Хамон, ты понимаешь, что эта бумага поддельная? Потому что Алексей Канаев это я. А я тебя в первый раз вижу, и все это попахивает разводом с твоей стороны. Но я все-таки попытаюсь разобраться. Кто дал тебе эту расписку? Как выглядел этот человек и что пообещал?

Шаблон у Хамона продолжал трещать, потому ответил он не сразу, все-таки решив принять навязанные правила игры:

— Среднего роста, светловолосый, крученый такой.

— Не тот, который вас встретил? — уточнил Алексей.

— Не, нас встретил пацан, а этому лет тридцать было.

Заговорил торпеда, у которого была бита:

— Тот черт щербатый был, пасть, как у кашалота, и между передних зубов палец войдет, как у Карячинцева.

Интеллигенты, блин!

— Ясно. Что пообещал?

— Что, как будут запчасти, можно приезжать на ремонт, — сказал Хамон. — Я приезжал, он меня все завтраками кормил, типа не приехали запчасти. Ну, я понял, что разводняк. Но мне кореша говорили, контора надежная, можно давать деньги под закупку…

Каналья опустил обрез, и Хамон вообще офигел — выходит, он зря на чувака наехал?

— Можно, но — если давать деньги лично мне. Меня в тот день на работе не было, и ты говорил с мошенником, он у меня две недели как работает. Он решил собрать бабла и, видимо, сбежать, потому что все закупки идут через меня. И, подозреваю, ты такой не один.

Алексей прошелся туда-сюда по гаражу.

— Так что не только тебя кинули, но и меня подставили.

— Так не хрен чертей на работу брать, — прорычал Хамон, то есть Антон. — Твой работник? Твой. Значит, и косяк твой! Бабки гони.

По понятиям, гость прав. Из-за его фирмы авторитетные люди понесли убытки. Почему авторитетные? Потому что другие на «крайслерах» не ездят. Теперь гостю нужно возместить убытки, а после убытки возместит Миха. Если его получится найти, конечно. Но есть одна загвоздка: непонятно, был ли мальчик и кто написал расписку. Вдруг — сами разводилы? Так они с одного двести баксов стрясут, с другого, с третьего, можно и дальше на гастроли ехать.

Алексей выглянул из гаража и увидел белый «Вояджер», коему было максимум десять лет. Однако это «американец», а с ними могло случиться что угодно и когда угодно, хоть на первый день эксплуатации.

В очередной раз шаблон Хамона порвался, когда Алексей сказал:

— Ты прав. Я должен возместить тебе убытки, и я сделаю это, если и правда мой работник вас попытался кинуть. Сами понимаете, время сложное, любой обмануть норовит. Так что побудьте здесь, я поеду к нему на мотоцикле… Или вместе поедем? Если это его вина, деньги верну тут же.

Если они и правда пострадали, кто-то должен поехать с ним. Если нет, начнут качать права.

— Ферзь, — обратился Хамон к верзиле с битой. — Съезди с ним. Мы тут подождем.

Впервые за долгое время Алексей вез позади не женщину, а похожего на гориллу мужика. Ирина жила в Заводском районе, в пятиэтажке на третьем этаже. Напротив были гаражи, где сперва держал свою машину Толик, а теперь собирал «двойку» Миха. Гараж был закрыт, но замок на воротах не висел. Алексей распахнул их и выругался. Гараж был пустым. Причем Миха не просто свою машину забрал, а все подчистую вывез: все полочки пустовали. А может, это еще Толик психанул и вывез.

Ничего не говоря ожидающему его громиле, Алексей побежал к Ирине, понимая, что Михи там уже нет. Его другое заботило: Ирина жила богато, у нее было золото и видик. Скорее всего, ее сейчас нет дома, но, когда она появится, войдет в пустую квартиру.

Только бы она была дома!

Алексей нажал кнопку звонка. Еще и еще раз. Никого. Бедная, несчастная дурная женщина!

— Что ж вы всякую заразу в дом тянете, — пробормотал он и подергал ручку двери. Закрыто, что, впрочем, ожидаемо.

«Вот же гнида какая! — думал Алексей, шагая к мотоциклу. — Подгадал, когда никого не будет на местах, и провернул свои делишки. Главное, как я проворонил? Этот человек на „крайслере“ наверняка неоднократно приезжал».

Громила не стал ничего спрашивать, уселся позади, и они поехали в мастерскую, где терпеливо ждал Антон-Хамон. Интересно, кто он? Явно не местный, по рекомендации приехал из другого города, кучу времени потратил и нервов.

Едва слез с мотоцикла, Алексей обратился к незваному гостю:

— Приношу вам свои извинения, нас всех действительно кинул мой работник, и я обязан возместить вам убытки.

Хамон недобро прищурился:

— Триста баксов! Полтинник сверху. Я не нанялся сюда ездить за двести тысяч километров!

Спорить Алексей не стал, это действительно было так: Хамон потерял не только деньги, но и кучу времени. Потому достал из куртки-косухи деньги пятидесятками, двадцатками и одну сотню, протянул гостю.

— Извините за беспокойство.

Тот удивленно крякнул, пересчитал доллары, посмотрел на Каналью с уважением — он не рассчитывал на столь легкий исход конфликта, готовился к затяжной войне. Триста баксов — деньги невеликие, тут дело в авторитете. А этот мужик все правильно понимает.

— Честно, не ожидал, — качнул головой бандит или кто он там.

— Честным быть выгодно, — улыбнулся Каналья, переходя на ты. — Теперь ты расскажешь братве обо мне, и они приедут. И сам, может, еще обратишься. Кстати, что у тебя за проблемы с машиной?

— Вторая передача не работает, — пожаловался Хамон. — И задняя включается через раз.

— Навскидку, сцепление будет стоить баксов триста, — сказал Каналья. — На «Крайслер» они редкие. Вообще американцы… сложные машины. Точнее нет, простые, ремонтопригодные, железо у них хорошее, не гниет. Но очень дорогие запчасти и слишком часто они нужны.

— Да не говори, брат! Этот крокодил сожрал за полтора года столько же, сколько стоит сам! — пожаловался Хамон.

— Какого он года? — спросил Алексей, отмечая, что отношения потеплели, и ему удалось не нажить врага.

— Восемьдесят седьмого. Пробег сто тыщ всего.

— Это не факт. Возможно, что скручен.

— На иномарке-то? — искренне удивился счастливый владелец «Крайслера».

— Да хоть на чем. Умельцы везде умельцы. Недавно «Тойоту»-утопленницу привозили. Так ее вылизали, что сразу и не скажешь.

— Слышь, а может, глянешь его, брат?

— Да без проблем. Только масло поменяю, вон, на «опеле». Десять минут подождешь?

Пока Алексей ковырялся с «опелем», Хамон стоял над душой и жаловался на «Крайслер», и было любопытно на него взглянуть внимательно. Сто процентов машина из-под такси, уж очень ушатанная, судя по рассказу.

— Возможно, что и не понадобится менять корзину, — говорил Алексей. — Есть у меня знакомый токарь-кулибин, проточит его, и год машина пробегает.

— И гидрач течет, задолбался жидкость доливать, а ее хрен достанешь!

Выгнав «Опель», Алексей поставил на яму минивэн Хамона и провел под ним полчаса. Все это время хозяин нервничал, как заботливый муженек над оперируемой женой. Наконец Алексей закончил, вылез из ямы и вынес вердикт:

— Мне придется вас расстроить. Пробег у машины скручен, она полностью выработала свой ресурс и будет сыпаться. Вам нужно ее поскорее продавать, пока движок не накрылся.

Хамон почесал бровь и вздохнул:

— А если ремонтировать?

— Для начала нужно будет ввалить баксов восемьсот, потом около пятисот. Вы готовы? Сцепление там сборное, увы, его не обточить, нужно заказывать новое.

— А если по разборкам прошвырнуться? — не сдавался Хамон.

— Это австрийская сборка. Был бы чистый американец, было бы проще. Давай так, гидрач я тебе отремонтирую за свой счет. С остальным надо решать. Машина же на ходу?

— Ну да, сколько-то проезжу.

— Мне надо в Москве заказывать запчасти, но прежде узнавать по наличию. Сколько ждать — вопрос, возможно, что-то придется везти из Европы, так что до месяца.

Хамон выругался, Алексей развел руками.

— Понимаю, козлина, который тебя развел, другие песни пел, более приятные, я говорю, как есть. Давай тебе список напишу, что уже на подходе, что может потерпеть, а ты решай. Но мой тебе совет: избавляйся от нее.

— Я подумаю… Привык за год. Машина, она же как женщина.

— Именно. Их миллионы. И если кто-то тебя имеет, лучше поискать вариант, от которого не будет столько проблем.

— Это да, но, если любишь ее, все остальное неважно, — изрек гость почти мудрость.

Хамон таки решил ремонтироваться у Алексея, дал сто баксов задатка и укатил, довольный исходом разборки и недовольный машиной.

Как только Хамон уехал, в гараж сунулся Серега.

— Ну че, пронесло?

— Скажи-ка друг, видел ли ты этого человека раньше? — спросил Алексей.

Серега кивнул.

— Видел. Не столько мужика помню, сколько его приметную машину. С ним Миха разговаривал, о чем, я не вникал, потому что был занят. А что случилось, что у него за претензии?

— Миха взял у него денег типа на закупку запчастей и сбежал.

Серега ничего не сказал, просто округлил глаза. Алексей продолжил:

— А теперь подумай хорошенько, повспоминай людей, которые так же с Михой общались в мое отсутствие.

— Длинный дед был на «Волге», но с такого много не срубишь. На иномарке — только этот. Но Миха вроде еще с Алишером работал, когда ты по делам ездил.

Алексей напряг память — было такое! Так что, возможно, скоро появятся другие жертвы, но вряд ли потери превысят триста баксов. Потеря не была смертельной, эти деньги были припрятаны на черный день и заработаются меньше чем за месяц. Но как же неприятно чувствовать себя лохом — это раз. Два — нельзя гадить там, где тебя пустили за стол. Тем более Алексей ни за что не взял бы этого человека просто потому, что он ему не понравился, но Эльза Марковна упросила.

Неизвестно еще, не вынес ли он вещи из квартиры, в которой жил.

Таких нужно наказывать. Не просто наказывать — закапывать, потому что они не меняются. Алексей твердо решил найти Миху и, если не закопать, так переломать ему все кости. К ментам он вряд ли побежит — таким с ментами связываться западло.

Вот только где его искать? Тупое это чмо могло сдать все явки-пароли сожительнице, значит, надо поговорить с Ириной.

Удивительно другое — а ведь Пашка предупреждал! Он каким-то чудом понял, кто такой Миха.

В очередной раз пройдясь по гаражу, Алексей решил заплатить за то, чтобы Миху нашли, специально обученным людям со связями в ментовке. К тому же есть Эльза Марковна, которая может…

А про нее-то он не подумал! Вокруг нее будущий зять не просто так ковром стелился, в доверие втирался. И она попалась, клялась и божилась, что парень он хороший, только невоспитанный. А ведь и ее нет дома! Возможно, именно такой случай Миха и ждал, чтобы всех ограбить. Потому Алексей оставил Серегу за главного, оседлал мотоцикл и помчался в Васильевку смотреть, не выбиты ли стекла соседского дома, все ли на месте.

Да, дом Эльзы Марковны охранял Боцман, но лохматый грозный пес впускал во двор посторонних, если признавал в них своих: его впускал, внуков Эльзы Марковны тоже. Наверняка и Миху принял.

Подъезжая к ее дому, ничего подозрительного Алексей не заметил. Припарковал коня возле забора, открыл калитку. Боцман бросился ластиться. Игнорируя его, Алексей ступил на порог, подергал дверь — она была закрыта. Обошел дом, осмотрел окна: ни одно не повреждено. Если у Михи не было запасного ключа, значит, все в порядке.

Приехав к себе домой, Алексей сразу же набрал Пашку, но того не было дома. Эльза Марковна с юным автомехаником Юркой тоже все не возвращались. Что-то проскальзывало насчет субботнего похода в театр. Если так, раньше десяти они не вернутся. Но Алексей все равно их ждал, звонил Пашке и проверял, не зажегся ли свет в доме Эльзы Марковны.

Первым ответил Пашка, и Алексей все ему рассказал. Парнишка изъявил желание приехать, он переживал о здоровье Эльзы Марковны. Но еще больше волновался за моральное состояние тетки и просил ее удержать, пока он не приедет. Алексей понятия не имел, что он задумал.

Как он и полагал, Эльза Марковна приехала раньше, чем Пашка. Причем с Ириной, которая еще ничего не знала, и с Юркой. Алексей сразу сказал, что видел силуэты во дворе, просил посмотреть, все ли на месте. Эльза Марковна рванула в дом, но вышла спокойная и благостная, уверенная, что ничего не украдено.

Ирине он пока ничего про ее избранника не сказал, как и просил Пашка.

Уже проще. Выходит, только его Миха кинул. Хотя вряд ли только его. У таких людей кидалово — смысл жизни, наверняка за ним тянется целый шлейф опрокинутых. Эта армия обманутых гонится за ним, клацает зубами, желая испить Михиной крови. Алексей пополнил их ряды, и он обязательно отомстит, потому что, если Миху не остановить, он продолжит воровать и обманывать.

Глава 13

Повестка дня

Каналья ждал меня на проезжей части, курил. Высвеченный фарами мопеда, одну руку вскинул в приветствии, второй прикрыл глаза, пришлось выключить фары. Последние десять метров я ехал в темноте, на свет бабушкиной лампочки, вокруг которой вились жуки.

Едва я остановился, напарник шагнул ко мне и прошептал:

— Как ты и просил, я никому не говорил, кто вор. Не знаю, зачем тебе это, но все сделал. Дом Эльзы Марковны не ограблен, она так сказала.

Услышав мотор Карпа, выглянул Каюк и воскликнул:

— Пашка, прикинь, дядь Леша воров прогнал! Вовремя успел, ничего не украли. Бабушка пошла свиней смотреть, а то и кур могли вынести, у соседа так было. Утром встал, а в курятнике пусто.

— Не было у них мешка, — обнадежил его Каналья.

Оставив мопед рядом с мотоциклом, я вошел во двор. Меня интересовала Ирина. Ее я обнаружил в огороде — она морально поддерживала бабушку, хлопочущую в сарае под визг, хрюканье и кудахтанье живности, узнавшей кормилицу.

— Тетя Ира, — окликнул я ее.

Она повернулась. В темноте было не разглядеть лица.

— Паша? Ты чего примчался на ночь глядя?

Из сарая выглянула бабушка.

— Ты с ума сошел? Скоро полночь. Как ты домой поедешь?

— Мне нужно срочно поговорить с тетей Ирой, а потом с тобой. Это важно, потому я и приехал.

— Ты меня пугаешь, — проговорила она, закрывая дверцу сарая.

Ирина насторожилась, ничего не спрашивая, последовала за мной в дом. Причем вела себя тетка, как напуганный студент, ожидающий оглашения результатов экзамена. Бабушка с нами не пошла, тактично осталась ждать на улице.

В зале, где обычно проходили наши посиделки, я уселся напротив тети Иры так, чтобы нас разделял стол, сосредоточился. Дурные новости она должна узнать от меня, если ей скажет это кто-то другой, без работы с сознанием, она одуреет от горя. Сперва сын умер, потом любимый втерся в доверие, обокрал и смылся. Потому я проговорил:

— Тетя Ира. Сейчас скажу то, что вам очень не понравится. Но вы не впадете в отчаянье, а будете злиться и хотеть наказать подлеца. Ваша жизнь будет по-прежнему полна радости и смысла.

— Что ты несешь? — Она отодвинулась от меня, то есть от стола, вместе со стулом. — Ты меня пугаешь!

Теперь можно не волноваться о том, что она не справится с предательством.

— Михаил… ваш Михаил набрал денег у клиентов автомастерской, сказав, что это аванс для закупки запчастей, и скрылся в неизвестном направлении.

— Он не мог! — воскликнула Ирина, и в ее глазах заблестели слезы, но вскоре обида сменилась злостью: «Зачем вы на него наговариваете?»

Я заметил бабушку, привалившуюся к дверному косяку. Она молчала, не вмешивалась, лишь качала головой.

Я поделился деталями:

— Алексей поехал к вам, но никого не обнаружил, квартира была закрыта, а гараж пуст. Очевидно, на эти деньги он восстановил свою «двойку» и уехал в неизвестном направлении. Мало того, есть подозрение, что он и вашу квартиру обчистил.

Ирина помотала головой.

— Нет, он не мог! Не верю. Он просто куда-то отлучился и скоро вернется!

Опрокинув стул, она рванула к телефону, он стоял тут же возле телевизора. Затрещал диск. Могильную тишину разрезали протяжные гудки. Никто не отвечал, но Ирина не сдавалась, сбрасывала, звонила снова и снова. Словно ее настойчивость могла прогнуть и переформатировать реальность.

— Поехали к тебе, — сказала бабушка. — Ира… Ирка! Включи голову. Поехали на квартиру, посмотрим, что там.

— Он не мог так со мной поступить, — кривя губы, пролепетала она. — Он меня любил! Это точно!

У бабушки на лице было написано, что она думает о несостоявшемся зяте, но у нее хватало такта молчать. Наверное, она жалела, что приняла его, считала, если бы гнула свою линию, ничего этого бы не случилось. Гнать его надо было поганой метлой, потому что малолетка со зрелой женщиной может быть лишь из-за денег. На самом деле никто бы бабушку не послушал, просто Ирина без ее поддержки сейчас осталась бы один на один со своим горем, и непонятно, чем все закончилось бы.

— Значит, поехали к тебе! Если он не мог, мы это увидим, — повторила бабушка, но тетка не отлипала от телефона.

Тогда бабушка кивком головы предложила мне выйти. Стоя в прихожей, она задумчиво говорила:

— Ты можешь проверить: все твои тайники целы. Вот какие воры… То-то я думаю, чего Миша такой ласковый. Но почему ты сказал только сейчас, кто на самом деле вор?

— Так нужно, — ответил я. — Для Ирины, ей надо было преподнести информацию… определенным способом, чтобы она меньше убивалась. Огромная просьба, не оставляйте ее одну, пока она не заснет, а то может и руки на себя наложить.

Бабушка кивнула, помолчала с минуту, а потом прошептала дрожащими губами:

— Что я делала не так? Почему они у меня такие бестолковые? — Она ударила стену. — Попадется мне этот… сама ему яйца отстрелю. Вот же чертяка!

— Алексей сказал, что найдет его и… примет меры. Ну, ты поняла. Если он ограбил Ирину, все со временем компенсирует.

— Да? — вскинулась бабушка. — А то, что мы ее столько вытягивали с того света, и он одним махом все перечеркнул — это кто компенсирует? Закапывать! Таких надо закапывать.

Это был поступок, достойный гнилушки. Но Миха не гнил заживо! Почему одни подлецы гниют, а другие нет? Или он скоро начнет гнить? Снова вопрос без ответа.

К нам пришел Каналья, рассказал бабушке то, что я уже знал, и она сунулась в зал, проговорила дочери:

— Ирка! Едем домой. К тебе домой. Надо посмотреть, в каком состоянии твоя квартира. Надеюсь, ты не показывала ему, где держишь золото?

В ответ Ирина завыла и закрыла лицо руками.

— Пожалуй, я — к себе, — сказал я. — Бабушка, расскажешь, что и как, а то я переживаю.

— Конечно, — кивнула она.

— Только ночью оставайся с ней, это важно…

— Как, когда у меня дела? — уронила бабушка.

— Если не хочешь потерять дочь, забери ее к себе, — посоветовал я. — Все, поехал.

Каналья пошел за мной, уверил меня, стоя возле забора:

— Я поеду с ними, проконтролирую. За рулем машины буду тоже я. Заставлю их написать заявление, а сам подключу своих людей. Его найдут. И найдут всех, кого он кинул, чтобы яснее была картина.

— Спасибо, — кивнул я. — Это будет суд Линча.

— Именно, — злобно оскалился Каналья. — Самолично что-нибудь ему отрежу.

Попрощавшись с Каюком — единственным, кто не знал истинной причины суеты, домой я ехал, испытывая облегчение и злость. Облегчение — потому что мои деньги никто не тронул, злость — обидно было за наших. Зло брало, что какое-то животное, которое накормили, обогрели и пустили в семью, так всем нагадило.

Пока ехал, воображал сцены расправы над Михой. Я был уверен, что квартира тети Иры пуста.

Домой я попал в полдвенадцатого, все уже спали, и разговора с Наташкой о том, что происходило за кулисами, не случилось. Ничего страшного, ведь завтра выходной, успею ее расспросить.

И все-таки, пуста квартира Ирины или нет?

Звонок прозвучал спустя пятнадцать минут, когда уже начало клонить в сон. Это был Каналья.

— Звоню из телефонной будки, — отчитался он. — Из Ирининой квартиры неудобно как-то.

— И что там?

— Видика с телевизором нет, также вынес золото, хрусталь, два комплекта нового постельного белья — то, что можно продать.

Я выругался совсем не по-детски.

— Так еще и письмо оставил, падла! — воскликнул Каналья. — Типа прости меня, но, если не расплачусь с бандитами, меня убьют. Все верну, ментам не пиши. Это ж надо так охренеть?

— А Ирина что?

— Ирина в рев, защищает его, говорит, верит, что Миха все вернет, она будет ждать.

— Завтра все изменится, — пообещал я.

— Это вряд ли. Пока не перегорит у нее внутри, будет его защищать. Тут разумные доводы не помогут.

— Завтра посмотрим, — сказал я. — Возможно озарение. Она напишет на него заявление в ментовке, ты своих людей подключишь, и хана гастролеру. А что он золото взял, даже хорошо. По нему легко найти Миху, особенно если что-то приметное сдавать будет: перекупы все с ментами сотрудничают.

— А ты Лялину свою подключить не можешь?

Сильно, видать, задело Каналью. Вон как бьет копытом, землю роет.

— Не. Во-первых, она из отдела по борьбе с организованной преступностью, во-вторых, сейчас в декрете и занимается кондитерской. Кстати! Чуть не забыл. Я отдал на перевод инструкции по эксплуатации иномарок, помнишь, у меня были? В понедельник должен забрать у учительницы-немки. Она старенькая, все время болеет, потому так долго.

— Хорошо. Это не спасет, но поможет. Ночью буду разбираться, днем некогда, идет поток.

— А с подключением электричества что? — напомнил я. — Мама вроде все документы собрала.

— Заболел человек, через которого я все делаю. Думаю, на следующей неделе нам озвучат сроки и точную сумму. Так что готовимся. Если все окажется, как обещали, можно начинать строить мастерскую.

Еще одна стройка. Потяну ли? Вторая будет 50 на 50 с Канальей, и рулит ею он, так что, возможно, потяну.

— Можно строить не все, а несколько ангаров с возможностью расширения, — предложил я.

— Тоже так подумал, — легко согласился Каналья. — И нужно подыскивать работников, хотя бы двух. Как это, оказывается, сложно! Спасибо, Алишер и Серега нашлись, и один, и другой вполне смогли бы рулить второй мастерской. Эту я закрывать пока не планирую.

— Рановато искать, — сказал я. — Хотя бы за месяц до открытия.

— Хочется расширяться, а то пусто в кармане, учитывая бросок берез бедро от Михи. Но это мой косяк, мне и отвечать. Как понял, Эльза Марковна просила тебя похлопотать, попросить, чтобы я взял зятя, но ты не стал. Сам ошибся, сам и расхлебывать буду.

К чести Канальи, он не стал на меня вешать свои недоработки.

Ну все, для меня проблемы разрешились наилучшим образом, для Ирины… завтрашний день покажет.

Засыпая, я думал о гнилушках. Почему, например, Джусиха и Мороз — гнилушки, а Миха — нет? Он ведь еще хуже. Или дело в том, что он для чего-то нужен реальности? Обязательно спрошу об этом Ноо, которая стала идти на контакт.

Проснулся я раньше будильника и сразу же позвонил бабушке, зная, что она встает на рассвете. К телефону подошел Каюк, сиплым со сна голосом пообещал, что бабушка перезвонит. Она возилась со скотиной, потому идти ей минут десять, и я отправился на кухню заваривать себе кофе. Со всеми этими вчерашними приключениями совершенно не выспался.

Бабушка позвонила быстрее и отчиталась:

— Привет, внук. Ирина у меня, она сама не своя, у нее ночью аж температура поднялась, и она металась всю ночь в бреду. Сейчас вроде затихла, пусть спит. Ехать не хотела, ждала, что шнырь ей позвонит. Ох, горе мне с детьми! Хорошо, хоть внуки толковые.

— Бабушка, пожалуйста, позвони, когда она проснется, очень за нее волнуюсь.

— Хорошо. Ладно, давай, побежала я работать, а то скоро ехать на вокзал. Юрку к ней приставлю, попрошу проследить, чтобы глупостей не наделала.

Пока не дождусь от бабушки отчета о состоянии тетки, никуда уходить нельзя, хотя сегодня мне надо забрать деньги у Вероники, расплатиться с Сергеем и алтанбаевцами. Да и безумно хотелось посмотреть, как там наша квартирка. Скорый переезд грел душу, и в воображении я выбирал мебель, наводил уют, Боря рисовал картины для антуража. Потом фантазия перелетала во двор, я представил, каким он будет, где я посажу виноград и поставлю беседку, где зазеленеет юкка, самшит и можжевельники.

Да, надо с Завирюхиным обсудить будущее производство тротуарной плитки, иначе где мне ее брать? Асфальтировать двор не хочется, как и выстилать убогой плиткой, какая сейчас в продаже.

С учебником английского и списком вопросов я уединился в кабинете и просидел там до телефонного звонка. Рванул отвечать.

— Отчитываюсь, — проговорила бабушка довольным голосом. — Ирина больше не плачет. Она рвет и мечет, и мечтает наказать своего шныря! Просит меня отвезти ее в отделение милиции написать заявление.

— Отлично! — улыбнулся я, захлопывая учебник.

Из кухни высунулась заспанная Наташка — накануне премьеры она толком не спала целую неделю и вот, компенсировала недосып аж до одиннадцати.

— Что за суета с утра пораньше?

Я уселся на колченогий табурет и рассказал про Миху. Наташка от возмущения аж задышала неровно. Когда я закончил, принялась изрыгать проклятья.

— Дядь Леша его найдет! — не сомневалась она в Каналье. — И конец ему тогда. И ни капельки не жалко.

— Что у тебя в театре? — сменил тему я. — Будешь уходить? А то они тебя на вторую часть «Фауста» запрягут, и останешься виноватой, что превратила трагедию в мелодраму.

— Угу, уже поговаривают, что заберут роль Елены у Эллочки и отдадут мне. А вот фиг им! У меня экзамены. — Наташка задумалась и погрустнела, но вскоре призналась: — Меня мать тревожит. Бледная, зашуганная какая-то, как зомби. Что-то у них с Квазипупом нехорошее происходит.

Я подозревал, что дело не в Квазипупе. Точнее, не совсем в нем — мать переживала из-за акций «МММ». И будет переживать, пока пирамида не рухнет и она не убедится в собственной правоте, вот только когда это случится, огромный вопрос.

Я представил себя на ее месте и сам усомнился в неизбежном крахе компании. Ну а вдруг в этой реальности его или не будет, или он случится много позже, и мама по моей вине здорово потеряет в деньгах?

Что касается акций «Газпрома», я решил отказаться от их покупки. Она актуальна для тех, кто держит деньги под подушкой. Для таких, как я, неактуальна. Вот если их купит мать, то поступит правильно и приумножит деньги. К тому же, в отличие от совместно нажитого имущества, подобные активы легко перепрятать и сложно поделить во время развода — неизвестно, что у них с Квазипупом дальше будет, она ведь у него далеко не первая жена, а, кажется, пятая. Вдруг у него привычка жениться на всех своих женщинах, а потом бросать жен ради очередной любовницы?

Хочется верить, что у них любовь до гроба, но вряд ли это так на самом деле. Как себя он поведет, когда мать утратит для него актуальность — большой вопрос. Учитывая, какой он крохобор, возможен вариант с откручиванием дверных ручек и выносом новой раковины из кухни.

В обед снова позвонила бабушка, рассказала, что Ирина держится молодцом, съездила в милицию, написала заявление, выдала все Михины явки-пароли, заплатила ментам за результат, и теперь его точно возьмут за задницу.

Потом был звонок от Канальи — к нему явился с претензией дед на «Волге», кинутый Михой на двадцать баксов, и это, скорее всего, последняя его жертва. Алишер уверяет, что больше ни с кем Миха не говорил тет-а-тет, а если кто приезжал на иномарках, все идут к Каналье. Еще он поделился, что нарыл информацию о Михе: оказывается, его ищет много людей. Где он ни появлялся, обязательно кого-нибудь кидал, и теперь ему в регионе появляться вообще не с руки. Так что, если он не идиот, то затеряется на Севере или поедет в Москву.

Мне подумалось, что ему повезет, если менты найдут его раньше бандитов. В тюрьме обиженная братва его не убьет и не покалечит.

Итак, важные дела или завершены, или идут своим чередом. Теперь главная наша задача — сдать экзамены на «отлично». Если закончить старшие классы с золотой медалью, то в вузы должны принимать без экзаменов, по собеседованию, что облегчило бы жизнь моим друзьям.

Все собрались поступать в Москву в престижные учебные заведения, на которые не замахнулись бы раньше. Престижные заведения — это нужные знакомства, без которых никуда, если уж мне придется серьезно менять реальность.

Вспомнилось, как зал рыдал, когда Наташка играла, и я понял, что нужно сделать два важных звонка. Точнее, один междугородний. К маме на работу я заскочу после того, как обменяю рубли на доллары. Надо ее убедить, что она все сделала правильно, и поддержать, иначе она себя съест.

Ну а позвонить надо Тимофею… Как быстро я привык к телефону! А ведь его нет у нашего друга, остается только писать ему.

Меня интересовало развитие его аномального таланта. Это я собирался выяснить при разговоре, а так лишь написал и попросил позвонить. Да и нужно было уточнить, приедет ли он летом в наш лагерь. Наверное, захочет попасть на свою дачу, а там чужие люди…

Ладно, разберемся.

Сегодня на повестке дня у нас репетиция экзаменов на базе. Потому что до первого устного осталось меньше месяца, а надо, чтобы ответы у всех отлетали от зубов.

Глава 14

Наказанье или милость?

— Ты не понимаешь, — прошептала мне мама, воровато оглядываясь, словно нас здесь, в нашей поликлинике, мог подслушать Квазипуп.

— Не понимаю, — мотнул головой я. — Ты продала свои акции «МММ», которые куплены до брака, а значит, по любым законам ты в праве ими распоряжаться.

— Не понимаешь, — повторила мама обреченно и созналась: — Я тебе не сказала, но взяла и его акции тоже! И продала. Потом обменяла на доллары, и они теперь там, где были акции. И мне очень, очень страшно, потому что, если мы ошиблись, он меня прибьет!

Я привык, что, когда принимаю сложное решение или придумываю что-то очевидно-полезное для меня, но сомнительное для остальных, на меня смотрят так, словно видят в первый раз. Наверное, сейчас я смотрел так на маму, которую считал нерешительной и беспомощной. Однако она взяла на себя ответственность и позаботилась об отчиме тоже. Она никогда раньше так не делала и не привыкла отстаивать свое мнение, естественно, ей страшно. Причем так страшно, что сомнения передаются и мне.

Есть люди, которые творят ерунду с полной уверенностью в своей правоте. Они правы только потому, что это их решение, а значит, Земля должна остановить вращение, реки — устремиться вспять. Меня в себе больше всего раздражало то, что я всегда сомневаюсь, даже когда уверен, что прав. Вот и сейчас засомневался. Если пойму, как победить эту свою слабость, точно завоюю мир.

Потому я смог лишь воскликнуть:

— Мам, я горжусь тобой, ты такая смелая!

Наверное, попал в точку — это именно то, что ей хотелось услышать. Уловив это, я продолжил:

— Не каждый смог бы за себя решить, а ты совершила мужественный поступок, уберегла его от разорения.

Мама тяжело вздохнула.

— Но ничего ведь не происходит. Акции «МММ» все так же растут в цене. Вася вчера только порадовался, что купил их по моему совету. Посмотрел на антресоль, а меня чуть паралич не разбил. Думаю — если полезет смотреть, мне конец.

— Скоро будут перемены, — уверил ее я.

— Гайде разузнала, что уже можно твой «Газпром» покупать, — сказала мама.

— Вот и купи их акции на все доллары. Потом спасибо скажешь.

Мама тяжело вздохнула.

— Разве я хоть раз советовал то, что не сработало? — пошел в атаку я. — Все мои схемы работали.

— Но ты акции «МММ» продал слишком рано, — вспомнила мой промах мама.

Я парировал:

— Но на эти деньги открыл кондитерскую, которая принесла больше. Так что покупайте с Гайде «Газпром» и ни о чем не думайте.

— А Васины деньги?

— И на Васины деньги, — кивнул я. — Следи за новостями. Мавроди сперва попытаются засудить, начнутся обыски у него в офисе. Потом посадят, и вот тогда пирамида рухнет. Раз уже продается «Газпром», значит, совсем скоро.

Мама тяжело вздохнула. Подозреваю, потому что ее ждало очередное непростое решение. Знала бы она, что вся жизнь состоит из непростых решений, и от правильности выбора зависит, на сколько шагов ты продвинешься на игровой доске.

— Мам, только акции «Газпрома» должны полежать лет пять, пока не подорожают.

— Как доллары? — спросила она.

Теперь я тяжело вздохнул и рассказал ей, что сто долларов сейчас и та же сумма через десять лет — разные деньги, в США тоже есть инфляция, там растут цены, просто у нас настолько все плохо, что кажется, что доллар дорожает, когда ничего не меняется.

В кабинет вошла Гайде и слушала меня молча, потом села на стул и предложила:

— Я решила покупать «Газпром». Оля, ты со мной?

Мама закивала. Ей важно было не остаться одной, а когда есть на кого опереться, то она готова учиться и прогрессировать.

— Да, я с тобой. Только неприятно Васю обманывать…

— Ты не обманываешь, — утешила ее Гайде, — а недоговариваешь ради его же блага. Он же не даст тебе ничего делать. Вот мой муж… я ему все рассказала, он три дня изучал вопрос и дал добро. Правда, денег особо нет. А Вася твой права качать начнет и кулаком себя бить в грудь.

Я развил ее мысль:

— Чтобы через пару дней или похоронить идею, или выдать ее за свою и прикарманить твои денежки. Помнишь, как он со мной торговать не хотел, а потом всем хвастался, какой он молодец, что так придумал?

Крыть было нечем, и мама расстроилась — обидно стало, что ее муж в глазах окружающих не герой, а деревенский дурачок.

— Объясните маме, что делать? — обратился я к Гайде. — Я ничего покупать не буду, мне нужны оборотные средства.

— Объясню, — кивнула Гайде и отчиталась мне, что дела идут неплохо.

Даже с учетом инфляции, за полтора месяца работы поликлиника начала приносить прибыль, и теперь мне не надо было вкидывать в аренду. Правда, прибыль смешная — пятьсот рублей в день, но лиха беда начало. Я думал, как минимум полгода мне придется спонсировать это начинание и ежемесячно вкидывать 20–50 долларов, чтобы оно держалось на плаву. Как максимум, оно не окупится никогда, но иногда ошибаться приятно.

Это девяностые, когда ничего ни у кого нет, люди неизбалованные, и любое более-менее новаторское начинание приносит плоды. Взять тот же «Макдональдс». Что, мало в стране ресторанов и кафе? Немного, но они есть, и их достаточно, однако толпа именно в «макдаке», потому что, конечно же, свою роль играет реклама, но главное другое: там необычно, чисто, современно и девочки улыбающиеся красивые.

Сразу из поликлиники я поехал на участок и притормозил на холме перед спуском, где начиналась грунтовка, улыбнулся. Даже отсюда было видно, что на первом этаже гостевого дома появились окна! Так глядишь, к концу лета и переедем, а может, уже в июле переедем, вот это будет кайф!

И тут среди розовых грез возник темный движущийся силуэт. Я мысленно приблизил его и увидел гротескного грабителя: всего в черном, в маске на глазах, с мешком за плечами.

Вот и главная проблема: нельзя оставлять дом без присмотра. В будущем такие дела решаются просто: устанавливается оборудование, видеокамеры, заключается контракт с ЧОПом. Малейшее телодвижение домушника — и выезжает наряд. Сейчас таких услуг нет, частные дома бомбят со страшной силой. Ради того, чтобы вынести набор хрустальных рюмок или алюминиевый таз, убивают стариков.

Вспомнилась печальная участь старика с алабаями. Это должно было случиться летом или в мае, но теперь не факт, что произойдет. Но все равно его надо предупредить и с Лидией поговорить.

У меня дома хранятся деньги, у Бори — картины и постеры, у Наташки — товар. Оставлять это без присмотра никак нельзя. Да что там, находиться одним в доме на окраине опасно. Выходит, нужно поселить там еще кого-то, чтобы жил постоянно.

Сергея? Сам-то он не против, но у него жена молодая красивая, согласится ли? Нужно с ним об этом поговорить.

Меня издали поприветствовали взрывы смеха и аромат жарящегося мяса, аж у самого в животе заурчало. Неужели на моем участке праздник? Подъехав поближе, я различил звонкий Наташкин смех. Спешился, потому что дальше начались буераки, покатил мопед по тропке на возвышенности.

Похоже, Натка решила бросить театр, но без восторженной публики не могла. Вот только Алтанбаев слишком нагл и напорист для того, чтобы наблюдать за ней издали и вздыхать, надо с ней поговорить, чтобы не заигрывалась.

В тишине четко слышался ее рассказ:

— Ну представьте, его должны обезглавить. Поставить боком, голову вот сюда, накрыть ее простыней. Гильотина — хлоп…

— А че такие гильотина? — спросил Зяма, ему ответил Сергей:

— Устройство такое, чтобы головы рубить не топором. Лезвие поднимают вверх, оно висит. Сюда, вниз, кладут голову, фиксируют ее. Тут дергают — лезвие падает, и голова с плеч.

— Ну и вот, — продолжила Наташка. — Надо было достать эту голову и показать зрителям. Игрушечную, конечно, с седыми патлами и красным на шее, типа кровью. Ну вот, актриса обиделась на режиссера и заменила голову капустным кочаном. И тот, кто должен показывать голову, достал капустный кочан.

Грянул дружный хохот. Наташка подождала, пока они отсмеются, и сказала:

— Вот и публика чуть не лопнула.

— А ты? — спросил Алтанбаев с недоверием.

— А я ничего, я не видела, мне это старожилы рассказали.

— Может, и не было этого, — предположил Егор.

— Может, и не было, — согласилась Наташка. — Но смешно же!

Что же она делает! Она качает их эмоции! Угораздило же мне выдать талант психически неуравновешенной сестрице вместо вменяемого Ильи. Чувствую, наворотит она дел. И ведь решение не имеет обратной силы. Я не могу забрать подарок и передарить! Если попросить Натку вести себя скромнее, как она отреагирует? Прислушается или начнет бросаться? Скоро узнаем.

На участке я появился, как всегда, внезапно, и увидел мангал, сваренный из железа, на устойчивых ножках из толстой арматуры, вокруг него столпились страждущие. Шашлыками заведовал Крючок и постоянно крутил шампуры с мясом, потому заметил меня последним и показал «класс». Наташка цвела и пахла, как майская черемуха. Я посмеялся с ними немного, потом отвел сестрицу в сторону и сказал:

— Натка, ты заметила, что Алтанбаев на тебя запал?

— Они все, — улыбнулась Наташка и с гордостью добавила: — я их муза.

Я покачал головой.

— Нет, музой ты можешь быть у таких, как твой режиссер Толик, а эти парни слов таких не знают. У них любая муза — телка, понимаешь? Егорка, когда до него дойдет, что ты им голову морочишь, и в рожу двинуть может.

— Пашка, ну что ты, как дед, ворчишь?

— И будет прав по своим пацанским понятием, — продолжил я. К тому же он рассорится со мной, я потеряю работников, ты получишь фингал — стоит оно того?

Сестра потупилась. В ней боролись две части ее души: подросток-бунтарка, которая хотела послать меня подальше, и девушка, научившаяся мыслить. Мне казалось, что сейчас реальность балансирует на чашах весов.

В конце концов девушка победила, и сестра помотала головой.

— Ты прав, не стоит.

Неужели дошло? Господи, какое облегчение!

Я постучал себе по лбу.

— Думай, с кем играешь! Они, конечно, тянутся, стараются быть лучше, но, боюсь, не оправдают твоих ожиданий, и получится беда.

— Я им пообещала, что приду в следующую субботу, — проговорила она и посмотрела на меня жалобно. — В последний раз, можно? Ничего не буду себе позволять, оденусь скромно. И сегодня уйду рано. Вот вместе с тобой могу уйти! Сейчас только домик посмотришь, он такой клевый! Если не поступлю в ГИТИС, будет хоть жилье красивое…

Она погрустнела и продолжила:

— Я так надеюсь поступить! Если не получится, я буду очень грустить! Я ведь мосты сожгла, из театра ушла… Или в Москве оставаться, как думаешь?

— Погоди об этом думать. Уверен, что тебя возьмут в ГИТИС. У тебя талант.

А у самого в голове вертелось: «Неважно, как спеть, важней, кому дать». Но, может, хоть на этот раз будет иначе?

— Мало денег, — констатировала Наташка. — И у тебя их не хватит. Там столько, наверное, хотят, что не хватит, если все продать, Москва же!

— Давай обсудим это в июле, хорошо? — предложил я. — А сейчас скажем ребятам, что у нас срочные дела дома, и я приехал именно для этого.

Натка кивнула, и мы вернулись к насторожившимся алтанбаевцам. Я вызвал огонь на себя, приложил руку к груди и извиняющимся тоном произнес:

— Парни, увы, у меня для вас плохие новости.

— Бабла не будет? — мрачно предположил Крючок.

Сделав скорбное лицо, я сказал:

— Хуже.

Все замерли, только Сергей улыбался уголками глаз. Пришлось продолжать, пока они не умерли от дурного предчувствия.

— Я вынужден выступить в роли дракона, который похищает прекрасную принцессу. Нам с Наташей срочно надо к бабушке. Прям очень срочно.

— А что случилось? — вытянул шею Егор.

— Ее чуть не обокрал зять, — почти не соврал я.

— Вот же козел! — воскликнул Егор и сжал кулаки.

Дурное известие сразу стало не таким уж ужасным, а зарплата за неделю так и вовсе подсластила досадное недоразумение. Вспомнился анекдот, как школьница готовила отца к плохим новостям, но оказалось, что она не беременна, а просто получила «двойку» по математике.

Только когда шашлыки почти приготовились, Наташка начала ретироваться, но парни обступили ее, и она испуганно замерла, как загнанная лань, заозиралась — видимо, представила то, что я ей сказал.

— Ждем тебя в субботу утром, — с нажимом сказал Егор, в его глазах была холодная решимость. — Вечером же у тебя репетиция.

Видимо, говорить им, что ушла из театра, Наташка не стала, чтобы была отговорка, почему она не может встретиться вечером.

Метров двадцать мы молча шли по ухабам, я катил мопед, Наташка постоянно оборачивалась, будто ожидая погоню. Попытаюсь воззвать к ее совести — вдруг сработает? Не говорить же, что применять суперспособность ради развлечения неэтично.

— Чужие чувства — не игрушка, — пристыдил ее я, заглянул ей в лицо, считывая реакцию. — Может, у парней все по-настоящему?

Наташка потупилась. Инстинкт самосохранения у нее по-прежнему отшиблен, то к работорговцу села на мотоцикл, теперь играется с бывшими токсикоманами и ворами, которые еще не утвердились в статусе нормальных людей. Да, алтанбаевцы стараются, работают, завязали с вредными привычками, но за пару месяцев мозги они не отрастят, не станут мальчиками-зайчиками. Такие, как они, мстят обидчикам. Их матерей и сестер били, для них поднимать руку на женщину — нормально.

— Может, и у таких все по-настоящему, — проговорила Наташка, сморщила нос. — И что, мне теперь не приходить в субботу?

— Если пропадешь без объяснений, они будут тебя караулить в школе, у меня спрашивать, где ты. Давай так, в субботу мы придем вместе, и ты не будешь давать им надежду, скажешь, что уезжаешь в Москву и все бессмысленно.

Она снова скривила нос. Я продолжил:

— Вот ты сейчас совсем завралась, причем на лжи тебя поймать элементарно.

— Это как? — спросила она.

— Придут встречать тебя в выходной к театру, например. А тебя нет.

— Скажу, что ушла раньше, придумаю что-нибудь, выкручусь…

— А не проще не издеваться над пацанами? — прямо спросил я. — Им же ничего не светит.

— Егор симпатичный, — проговорила Натка. — Если бы он был поумнее, замутила бы с ним.

— Увы, сильно умнее Алтанбаев не станет. Но он тоже человек, надеется, страдает. Если не врать, то не надо выкручиваться. Один раз сказал правду — и живи спокойно.

— Если бы это было так просто, — вздохнула сестра и передернула плечами, разоткровенничалась: — понимаешь, если сразу сказать, то это все равно что обидеть. А так вроде само рассосется.

— В итоге копится снежный ком, настоящая лавина, — сказал я.

Некоторое время мы шли молча. Тишину нарушила Наташка:

— Значит, устрою прощальную встречу. Ну, в субботу, с Егором. Надеюсь, ему это будет не слишком больно. Вообще по нему не похоже, что он станет особо убиваться. На него девки сами наскакивают… — Поймав мой взгляд, она прекратила самооправдания: — Но я больше не буду, обещаю.

Наташка вздохнула. Какой же она еще ребенок! Отрывает крылышки мухам ради развлечения, рискуя накрыть ладонью осу.

— Ты со мной поедешь? — спросил я. — На мопеде? Давай! Погода шепчет, смотри — черемуха зацвела.

— Цветет черемуха — к похолоданию, — пропела Наташка. — Давай на мопеде. Только он не вывезет двоих. На горку пешком поднимемся, туда, где АТП, а оттуда — вниз и вниз.

— Ладно.

Я катил мопед в горку, Наташка порхала вокруг бабочкой, пела. На меня ее обаяние, по идее, действовать не должно, потому я отмечал, что голос у нее и правда приятный. И вообще, у нее есть все данные, чтобы стать хорошей актрисой и без моего подарка. Мой подарок — скорее ноша, чем благо, ведь надо контролировать каждый свой шаг. Пока Наташка на виду, буду ее тормозить, но перед ее отъездом придется с ней серьезно поговорить.

Мы миновали дома, вышли к бетонному забору, поравнялись с воротами АТП, где было написано мелом: «Сдаем в аренду производственные помещения».

Наверняка это не только промасленные, залитые ядовитыми жидкостями цеха, но и админкорпус, и санчасть, и бог весть что еще! Но главное — тут выделена большая мощность электричества, и тестомес будет работать, и пекарный шкаф целиком. К тому же отсюда до дома Лялиных метров триста, им не надо будет переезжать, все под рукой.

— Эй, ты чего? — спросила Натка.

Я молча заглянул на КПП — там было пусто. Неудивительно, воскресенье же. Завтра обязательно позвоню.

Ежедневник, подаренный дрэком, я все время носил с собой. Достав из рюкзака, открыл его и записал телефонный номер.

Глава 15

На ловца и зверь бежит

Школьное утро понедельника началось с того, что, пока мы ждали географичку под дверью кабинета, подошла наша классная, Еленочка, и сказала:

— Паша, давай отойдем на пару слов.

Одноклассники с любопытством уставились на меня, я кивнул им и ответил классной:

— Давайте.

Далеко идти не пришлось, мы просто переместились к соседнему окну. Воцарившаяся тишина свидетельствовала о том, что всем очень любопытно, что же от меня понадобилось учительнице.

Еленочка перешла сразу к делу, прошептала:

— Паша, я ездила в «Лукоморье», узнавала, сколько будет стоить выпускной. — Она замолчала, вопросительно уставилась на меня.

— И что вам сказали? — так же шепотом ответил я, ожидая какой-то подвох.

— Десять долларов с человека! — произнесла она с ужасом и опять замолчала.

— И-и?

— Ты уверен, что сможешь это все оплатить?

— Вы могли бы узнать заодно, свободен ли зал 25-го июня. Дед уже все оплатил, столик забронирован! Так сказать, абонемент куплен. Все одноклассники и учителя будут гулять бесплатно, родителям придется раскошелиться и заплатить за себя, но получится меньше десяти долларов, три-пять, нужно заранее согласовать меню. Никаких подвохов и подводных камней нет!

Она шумно выдохнула. Сумма не укладывалась у нее в голове. Но не говорить же, что мне ничего это не стоило, выпускной в ресторане — приятный бонус за то, что я сделал только потому, что иначе слишком многие пострадали бы.

— Вы могли бы поехать вместе со мной, когда я предлагал, — продолжил я. — И все обсудили бы на месте. Но прежде мне нужны списки родителей, готовых за себя заплатить.

Еленочка свела брови у переносицы — ей не нравилось заниматься делами класса, это было для нее лишними хлопотами.

— Вообще, в идеале, нам неплохо бы поехать туда уже со списком участников мероприятия. Кстати, дедушка тоже обещал быть вместо моего отца. Сотрудники «Лукоморья» не откажут, если присоединятся еще несколько человек. Когда зал и так оплачен, лишние тридцать долларов заведению не помешают.

— Я вовсе не к тому, — сказала Еленочка. — Просто не слишком ли легкомысленно платить наперед? Вдруг они деньги возьмут, но в самый последний момент нам откажут? И останемся мы без денег, без выпускного и с испорченным настроением.

Ну почему все пытаются заразить меня сомнениями?

— Понимаю, время такое. Никто никому не может ничего гарантировать, — улыбнулся я. — Поверьте, все будет на высшем уровне. Но вы правы, может начаться землетрясение, наводнение, заведение может сгореть, и тогда мы все потеряем. Давайте все-таки съездим туда вместе.

Видя, что она все равно не верит, я добавил:

— Геннадия Константиновича возьмем.

— Но там хозяева — грузины! — испуганно проговорила Еленочка.

— И что? Они хотят заработать не деньги, а плохую репутацию?

В этот момент пришла географичка, открыла класс, я позвал ее:

— Карина Георгиевна!

Географичка посмотрела на нас. На нее налетел Карась, забрал сумку, журнал и с важным видом понес в класс.

— Нам нужна ваша помощь! — уточнил я, и географичка направилась к нам.

Еленочка надулась, я объяснил так, чтобы выдавать ее сомнения:

— Вы не могли бы поехать с нами в «Лукоморье», помочь согласовать меню на будущий выпускной? Вы ведь тоже званы, а никто лучше вас не разбирается в грузинской кухне.

Кариночка — наполовину грузинка, муж у нее грузин, они — явное доказательство того, что грузины не страшные и людей не едят.

— Спасибо за приглашение, — расплылась в улыбке географичка. — Конечно я поеду, скажите только когда. Возьму у мужа машину, на ней и выдвинемся. Там его земляк работает, хороший ресторан!

— Спасибо, — буркнула Еленочка и ответила на мой вопросительный взгляд: — Списки будут к выходным. В субботу поедем.

Ну наконец-то появится какая-то определенность. Сегодня домой я вряд ли попаду: договорился после уроков смотреть помещения АТП. Бизнес должен расширяться. Оборудованное помещение и шкаф, работающий на полную мощность, должны оптимизировать производство, сперва — облегчить труд Вероники, потом, к лету — увеличить объемы.

Конкретную цену мне по телефону не озвучили, сказали, от тридцати до двухсот тысяч, уверили, что для пекарни помещение непременно найдется. Но раз уж я взялся за дело, нужно узнать, какие сейчас требования для таких помещений, а это нужно уточнять либо у Гайде, либо в СЭС. Сейчас требования мало кто выполняет, но со временем будут закручивать гайки, и придется соответствовать. Но к тому моменту надеюсь построить что-то конкретно для таких задач.

Если бы дело происходило в будущем, когда на каждый чих нужен сертификат, я бы долго советовался с Вероникой, потянет ли она это производство; бегая по инстанциям, она потеряет время, ведь без бумажек никак нельзя, а их нужен целый ворох.

Сейчас производства у кого в доме, у кого в гараже и так будет еще несколько лет, а вопрос с недостатком мощности люди решают, бросая кабель в обход счетчика и воруя электроэнергию.

Страна напоминала богатыря, лишившегося чувств, на теле которого пировали паразиты. Меня-прошлого это не заботило. Память взрослого подсказала, что, когда поступил и тем более пошел служить, ситуация предстала во всей красе, и ничего сделать было нельзя! Все дороги, кроме одной, вели либо на тот свет, либо в наркодиспансер. Единственный способ выжить — абстрагироваться, не замечать, что живешь в бутафорском царстве, где главное — не работа, а отчеты. Но как ни огораживайся, тебя снова и снова возят мордой по дерьму.

Теперь у меня есть козыри и мощная поддержка. Против меня будет не стая даже — море гиен, и нужно основательно подготовиться. Потому что не сила в правде, а правда в силе: у кого ресурса больше, тот и прав.

И вот я снова заглядываю в обшарпанную будку сторожа. Стекла такие грязные, что не видно, есть ли там кто-то. Пришлось стучать. Ко мне тотчас вылетел плешивый мужичок, который выглядел, как эта будка. Следом с лаем и визгом выбежала стая дворняг, взяла меня в кольцо, самая мелкая скалилась и норовила ухватить за штанину.

Думал про гиен — ну вот тебе.

— А ну фу! Фу! Пошли вон! — заорал сторож и, жутко матерясь, схватил дрын, который был приготовлен, видимо, специально, чтобы гонять мелких агрессоров.

Жутко матеря собак и меня, сторож принялся отгонять шавок, все разбежались, кроме самого мелкого. И ведь не пнешь — пришибить можно. Его пнул сторож — пес отлетел, визжа недорезанным кабаном и матеря сторожа по-собачьи.

— Маленькие собачки такие злые, потому что концентрированные, — пошутил я.

— Чего приперся? — буркнул сторож.

— Я с начальником договаривался, Иваном Андреевичем Лебедевым, — не обращая внимания на грубость, ответил я. — Нужно посмотреть помещения, которые сдаются в аренду. Меня Павел зовут.

— Ты? — Сторож вскинул седые брови с закручивающимися волосками.

Я кивнул на будку.

— У вас есть телефон для внутренней связи? Позвоните ему.

Крякнув, сторож пошел звонить. Донесся его удивленный возглас, а потом слова:

— Если я не провожу, его собаки сожрут.

Покряхтев, сторож запер будку и, шаркая калошами, повел меня к зданию, размахивая дрыном. Наличие стаи мне не понравилось, собак семь штук, есть и крупные особи. Может, они перестанут кидаться, если их прикормить, но не факт.

Хоздвор был огромным, имелись ангары и отдельно стоящие постройки с огромными воротами — всевозможные склады и ремонтные мастерские. Вот такое помещение бы снять под автомастерскую! Тут и подъемники наверняка есть! И оборудование для малярки. Одна только проблема: АТП находилось у черта на рогах, наше село было тупиковым, по этой дороге мало кто ездил, в то время как мимо нашего гаража проезжали все, кто направлялся в город.

Мимо умершего трактора-«петушка» на спущенных колесах, мимо ржавого грузовика мы направились к двухэтажному админкорпусу, откуда нам навстречу двигался высокий сутулый мужчина в сером пиджаке и изрядно потертых серых брюках, с лицом, похожим на печальный кирпич.

— Павел? — без эмоций проговорил он, я кивнул, он поправил очки и продолжил: — Думал, вы несколько постарше.

— Все так думают, — улыбнулся я и протянул руку, которую он пожал.

Я отметил, что у него кожа, как наждачка.

— Мне нужно хорошо вентилируемое помещение под кондитерскую. Оно должно…

— Я примерно представляю, какое оно должно быть, — кивнул Лебедев, разворачиваясь к админкорпусу. — Пару лет назад у нас в штате была медсестра, потому есть медблок, целых две комнаты. Туда заведена вода, есть раковина, санузел, стены и пол выложены кафелем.

Он тяжело вздохнул.

— А сейчас медсестра приходит утром на час, чтобы выпускать водителей на маршруты, давление им меряет?

— Какие там водители! Пара человек осталась, — пожаловался он и продолжил обреченным тоном, будто бы демонстрируя, что нет надежды на сопляка. — Да, ты правильно все понимаешь. Делать это она может, например, в опустевшей комнате мастеров.

Вопреки моим ожиданиям, мы направились не к главному входу, а к торцу и отдельной двери. Лебедев рукой сбил нити паутины, тянущиеся от козырька к ручке, и долго возился с поржавевшим замком. Наконец дверь поддалась, отворилась со скрипом, и я шагнул в маленький предбанник, открыл дверь справа и увидел нагромождение пыльных мешков, пропахших мышами, а также тротуарную плитку — ту самую, советскую, огромную. Прямо оказался санузел. Слева — медицинский кабинет с остатками оборудования: стол, стул, еле живая кушетка, медицинский стеклянный шкаф с множеством полочек.

Тут тоже воняло мышами — значит, где-то нора, а вон и экскременты на полу. Не беда, с мышами проще справиться, чем с вездесущими тараканами: нору можно залить бетоном с осколками стекла, и мыши исчезнут, а тараканов если вытравить, они от соседей набегут.

На полу плитка, стены покрашены краской, вон вентиляция, значит, можно поставить вытяжку. Площадь каждого помещения — метров шестнадцать.

Арендодатель стоял на улице, покачиваясь с пятки на носок с таким видом, словно он сегодня кого-то похоронил.

Я обошел помещение, выглянул и спросил:

— А выделенная мощность электроэнергии какая?

— Какая надо, такая и будет, — сказал он, не глядя на меня. — Отдельно счетчик поставим, но тарифы будут выше.

— Нужно пятьдесят киловатт, — озвучил я с заделом на будущее.

Лебедев аж спину выпрямил и встрепенулся.

— Ты уверен? На это здание положено 25 кВт.

— Да-да. Пекарский шкаф много потребляет, а еще ж тестомес.

— Э… Я поговорю с мастерами, можно ли увеличить. Я думал сдать помещения под склад, а не под производство…

— К вечеру сможете узнать?

— Э… так ты серьезно, что ли?

Нет, блин, шутить пришел. Отвечать я не стал, спросил:

— И теперь главный вопрос: сколько вы хотите за аренду этих помещений?

Реакция Лебедева мне понравилась: он смутился, потому что относился к вымирающему виду людей, которым стыдно ломить цену. Как и Завирюхин, вряд ли он эти деньги положит себе в карман. Он принялся оправдываться:

— Понимаешь, снабжения нет, машины ломаются, не на что купить запчасти! Так хоть что-то будет. Мертвую технику не отремонтируем, а то, что есть, сохраним.

— Отлично понимаю и не собираюсь выкручивать вам руки. Давайте сразу зафиксируем цену в долларах, цены-то растут. Сколько вы хотите в рублях?

— Ты сейчас серьезно? — повторил он, широко распахивая глаза.

Я молча смотрел на него и молчал.

— Сорок… Нет, тридцать тысяч, — наконец решился он и посмотрел на меня, как приговоренный на палача.

Я прикинул в уме, сколько это в долларах.

— Шестнадцать долларов? По рукам. Считать начнем с момента, когда мы ввезем оборудование.

Лебедев расплылся в улыбке, но у него было такое лицо, что радость получалась все равно какой-то печальной.

— Мы все уберем, лишнее вынесем, электричество… да кабель протянем из мастерской.

— Вот только собаки меня пугают. Женщины не отобьются.

Он махнул рукой.

— Я лично буду их встречать. А потом пару раз косточки им дадут, и они будут хвостами вилять, дуры.

Можно было поторговаться и еще опустить цену, потому что сейчас такие помещения мало кому нужны: далеко от порта, в тупике — но мне казалось, что это и так копейки. Двадцать процентов от моего дневного заработка.

— Предварительно — помещение нас устраивает. Вечером приду с тетей, внесу аванс, а вы узнайте про электричество.

Лебедев то ли радостно, то ли грустно покачал головой, а я направился к Лялиным. Как все хорошо складывается! А главное, мороки мало! Думал, летом придется искать помещение для производства, потом — дом или квартиру поблизости, чтобы Вероника жила рядышком. На все про все вышло бы тысяч семьдесят и куча возни, еще ж перевезти все надо. Да и Вероника разрывалась бы между дочерью с младенцем и работой. Теперь же все под рукой! В любом случае, 15 кВт нам выделят. Уже два отделения пекарного шкафа можно включать. Газовый баллон и духовку придется купить — а вдруг электричество пропадет, как часто бывает в Николаевке?

Ладно, что толку сейчас думать? Подождем вечера.

Веронику я застал раскладывающей пирожные по коробкам. В комнате одуряюще пахло выпечкой. Она повернула голову на хлопок двери, улыбнулась и протянула мне корзиночку.

— Паша, привет! Будешь? Испортила ее, видишь, крем примятый.

Желудок взревел раненым львом, я взял корзиночку и сказал:

— У меня хорошие новости. Я нашел здесь неподалеку помещение для кондитерской. Всего тридцать тысяч.

— Неподалеку — это где? — насторожилась Вероника, для нее было принципиально жить рядом с дочерью.

— Метров триста-четыреста от вашего дома, на АТП, опустевший медблок.

Глаза женщины блеснули, она поправила дымчатый пиджак, газовый платок, повязанный на шею, как ковбойская косынка, покосилась на пирожные — ей нужно было ехать.

— Приедете часом позже. Это важно!

— Согласна, — кивнула она, оставила свое занятие.

— Я только из школы, нужны десять тысяч аванса, чтобы застолбить за нами место. Насчет перевозки шкафа я договорюсь, не переживайте.

Вероника порылась в сумочке, достала оттуда деньги.

— Подумать только, такие деньги — и ношу, будто мелочь какую-то.

Она протянула деньги мне, я качнул головой.

— Начальник напишет вам расписку, я-то школьник.

— Да, все время забываю. Все бы взрослые были такими школьниками!

Уже на улице, по пути к АТП, пока я на ходу смаковал пирожное, Вероника с сомнением проговорила:

— Когда ты планируешь второй магазин открывать? Боюсь, я не справлюсь.

— Не раньше лета, — утешил ее я. — Вы как раз привыкнете, оптимизируете производство, и наймем вам помощницу. Может, одноклассницы захотят поработать. Как раз с двенадцати и до восьми.

— Да, так должно быть полегче.

В этот раз сторож добрался до нас раньше собак, отогнал стаю и повел нас к админкорпусу. Суету я заметил издали: дверь в торце была распахнута, мужчины в промаслянных робах носили мешки и плитку, две женщины выволокли кушетку. Светлый дерматин пожелтел и потрескался, и вид она имела нетоварный.

— Это из нашего помещения выносят все? А можно ее, — Вероника указала на кушетку, — оставить?

Щекастая тетка в платке дернула плечами.

— Не знаю. Я не босс. Иван Андреевич!

Из помещения выглянул Лебедев, посмотрел вопросительно.

— Нам бы хотелось оставить кушетку, — озвучил я желание Вероники.

— Да хоть все оставляйте, — махнул рукой он. — Стол, вот, письменный. Нужен?

— Пригодится.

Вероника переступила порог и по-хозяйски обошла помещение, при виде медицинского стеллажа со стеклянными дверцами у нее заблестели глаза.

— Шкаф нужен?

— Да куда мы его? — уже без отчаянья в голосе проговорил Лебедев. — Оставляю.

— Спасибо вам огромное! — улыбнулась Вероника. — Просто спасли! С меня пирог.

Тетки, которые потащили кушетку назад, навострили уши.

— А че тут будет-то? — спросила мордатая.

— Кондитерская, — сказала Вероника, заглянула в санузел. — И туалет, и раковина… Это не просто пирог с меня, это целый торт!

Ее радость была понятной: в общежитии приходилось мыть посуду в общей кухне, что наверняка не нравилось жильцам.

— А выпить у тебя есть? — спросил потрепанный мужик одного возраста с Вероникой, он нещадно эксплуатировал свой организм, потому выглядел скорее как ее отец.

— Вы спутали адрес, винзавод чуть дальше, — отшутилась Вероника.

Лебедев вспомнил важный момент:

— На админкорпус выделено 25 кВт. Устроит? Если не будет хватать, кабель кинем из мастерской.

— Будет. Кабель пока не понадобится, — ответила Вероника.

— К четвергу мы освободим медблок, проведем мелкий ремонт, и можно заезжать.

Я подождал, пока Вероника получит расписку, и уходили мы вместе. Она так радовалась, что порывалась меня расцеловать. Так скоро у меня появится второй магазин. Вопрос, где взять толкового помощника, который не будет воровать? Внушать что-то адекватному человеку «не укради» было не этично. Ладно, разберемся.

— Это уже совсем другой размах! — прощебетала Вероника, задумалась, испугалась своих мыслей. — Но и мороки больше. Самое жуткое — надо зарегистрироваться в налоговой, а это кошмар, какая волокита! Такие круги ада надо пройти, о которых ты и не догадываешься! И ежеквартально заполнять простыни отчетов, бр-р!

Она аж позеленела от мысли об инстанциях, а мне подумалось, что бухгалтеры в прошлой жизни были самыми страшными грешниками, но за столь нудный труд им все грехи простятся.

— Очень вас понимаю! Но наверняка можно нанять человека, чтобы он вел наши дела. Я совершенно в этом не разбираюсь.

— Я, к сожалению, немного разбираюсь. Да, бухгалтера придется нанимать. В принципе, с цифрами я дружу, но работать-то когда?

— Пока ничего не делаем. До той поры, пока скрыть деятельность будет трудно, а это открытие второго ларька. С появлением помощницы можно и выходные себе выкраивать, приготовив пирожные наперед. Нельзя без выходных.

— Кассовый аппарат, наверное, заставят завести, — вздохнула Вероника.

В четыре я был на базе, до шести вечера мы готовили домашнее задание на завтра, потом — тренировка, рисование стенгазеты решили перенести на завтра — все равно не к спеху, это Гаечка выбрала темы, написала тексты и копытом била, а Боре после множества картин, нарисованных в поликлинику и кондитерскую, не очень хотелось брать в руки кисть.

В восемь мы с ним были дома. Нам навстречу вылезла встревоженная Наташка.

— Паш, мама звонила нервная, раз десять, тебя спрашивала. Голос дрожит, смехом заливается, а мне ничего не рассказывает. Что там такое могло случиться?

Только одно пришло на ум: Квазипуп обнаружил пропажу акций и гоняет ее вокруг дома с топором. Сделалось гадко, ведь я ее на это подбил, и она из-за меня пострадала! Выругавшись, я позвонил в поликлинику, но никто трубку не взял. Что ж. ожидаемо, мама и Гайде разошлись по домам.

Дома тоже никто не ответил: то ли мама еще не доехала, то ли…

Широким шагом я направился на балкон, выкатил Карпа. Наверное, лицо у меня было такое, что Натка и Боря спросили:

— Что случилось? Ты куда?

— Домой, — бросил я. — Случилось или нет — не знаю.

Я уже начал спускать мопед по лестнице, когда услышал трель нашего антикварного телефона.

— Пашка! Тебя! — крикнула Наташка, высунувшись из квартиры, и я рванул наверх.

Интерлюдия

Ольга

На работу Ольга ехала, ощущая себя вареным кабачком. Она опять не спала, ей снилось, что Василий обнаружил пропавшие акции «МММ» и собирает вещи, чтобы уйти навсегда. Ольга пыталась с ним поговорить, убедить, что так надо, что она хотела, как лучше, и пирамиде действительно скоро придет конец, а он лишь бросал злобные взгляды и повторял: «Ну и крыса же ты! Кто бы мог подумать!» Когда она попыталась его остановить, он начал превращаться в Рому, сжал кулаки, надвинулся… и она проснулась среди ночи с колотящимся сердцем.

Вася сопел рядом, положив ладонь под щеку — такой трогательный и беззащитный! В такие моменты он переставал быть Василием и становился Васенькой. А она так с ним поступила. Не надо было слушать Пашку, которому приходят в голову слишком смелые странные мысли. А если не рухнет «МММ», как выкручиваться?

Ольга так погрузилась в мысли, что прозевала свою остановку и доехала до конечной, отчего ей стало еще грустнее. Одно время ей казалось, что черная полоса в ее жизни закончилась и наступила светлая, теперь же она ощущала, что лучшее осталось в прошлом и гильотиной нависло это ее дурацкое решение. Своими руками все сломала! Отмотать бы время назад!

Выйдя из полупустого автобуса, она двинулась мимо рынка — к набережной. Теперь еще тащиться полтора километра… Рынок стал прочно ассоциироваться с Пашкой, вон там, на ступенях, стоит «его» валютчик, вот его ларек. Он издалека виден, новый и красивый. Раньше Ольга ненавидела Лялину как соперницу и желала ей смерти, теперь ей было неловко за свои мысли. Анна оказала ей услугу, забрала мужчину-деспота, и освободилось место для любимого. Как же это оказывается сладко — любить! Васенька такой хозяйственный и заботливый… А она — обманула!

Захотелось пирожного, чтобы заесть стресс, но заходить к Лялиным она постеснялась, пусть там и не Анна, а ее мать. В десятке метров от павильона роилась толпа и взволнованно гудела. Роилась именно там, где был пункт продажи акций «МММ». Сердце пропустило удар, в груди стало горячо, Ольга направилась туда и спросила у самой безобидной на вид женщины, розовощекой и кругленькой:

— Что случилось?

— Акции перестали продавать и принимать, — дрожащим голосом проговорила кругленькая, тряхнула кудрями, и в ее глазах заблестели слезы. — У меня их три штуки. Что теперь делать?

Ольга ощутила, как на губах расплывается улыбка, и осадила себя, сделала страдальческое лицо. Обернувшись к ней, худая женщина с впалыми глазами сказала:

— Они не посмеют!

Пожилой мужчина в сером пиджаке и такой же кепке с ней не согласился:

— Еще как посмеют! Деньги наши на книжке заморозить — посмели. Обокрасть нас, когда обмен купюр был — посмели! Так с чего бы сейчас Ельцину и его шайке стать людьми и не обокрасть?

— А что вообще случилось? — спросил подошедший молодой мужчина с рыскающим взглядом, и Ольга невольно прижала сумку локтем к боку.

— Сергея Мавроди арестовали, — объяснил серый пожилой, и у Ольги мороз побежал по спине.

Пашка так и говорил, что его арестуют. Но откуда он знал? Это же неочевидно! Вон скольким людям неочевидно! Или у него дар, и он экстрасенс, как Даромира, может предвидеть будущее?

Она застыла статуей и попыталась проанализировать его поведение. Точно он экстрасенс! Он просто знает, что будет, потому у него все получается. Или Пашка просто умный?

В реальность ее вернул звон разбитого стекла, и Ольга повернула голову к источнику звука: толстая старуха в выцветшей шляпке с вуалью разбила стекло приемного пункта клюкой и орала:

— Верните мне мои деньги, сволочи!

Она продолжила колотить в дверь, поскольку в стекло было не пролезть, но внутри либо никого не было, либо сотрудницы попрятались и не спешили выходить.

К толпе подошли два милиционера, один свистнул — все прыснули в стороны, старуха-виновница беспорядка забыла про артроз и врезалась в толпу кегельным шаром.

Милиционер, что без свистка, объявил:

— Расходимся! Все документы и деньги изъяты, помещение опечатано! Там никого нет.

Вот оно как. Настроение Ольги скакнуло вверх, и серый мир раскрасился весенними красками: трава и листья стали изумрудными, гвоздики в руках продавщицы — алыми, одежда людей — яркой и праздничной. Этот милиционер разбил Ольгины страхи, они упали к ногам осколками.

Ошалело улыбаясь, она не шагала — летела на работу, напевая себе под нос, и встречные прохожие ей улыбались.

На работу она пришла минута в минуту. Гайде, отвечавшая на телефонный звонок, повесила трубку и спросила:

— Что с тобой? Миллион в лотерею выиграла?

— Да! — полыхнула счастьем Ольга. — Я продала акции, как вы и советовали с Пашкой, а сегодня «МММ», похоже, закрыли! Представляешь?

— Правильный выбор! А на что ты потратишь заработанные деньги? Акции «Газпрома» купишь, как мы решили?

Ольга мотнула головой.

— Нет. Хотим с Васей домик на дачном участке построить маленький.

— Зачем он тебе? — удивилась Гайде.

Ольга задумалась. Это была Васина идея, ей просто нравилось представлять, как здорово будет пить чай на веранде под стрекотание кузнечиков и звон цикад, просыпаться от птичьего многоголосья… Тут смородина, тут малина, здесь черешня и инжир. А так урожай она собрать не успевала, все воры утаскивали еще зеленым, и сторож с огромными собаками не спасал. Еще Вася предлагал построить курятник и свинарник, но до этого вряд ли дойдет.

— Ну, земля — это здорово, — ответила она. — Шашлык можно пожарить.

— Участок чей, твой, до свадьбы купленный? — осторожно поинтересовалась Гайде и пробудила страх, от которого Оля пыталась отгородиться: — Рома на него может претендовать? Вы на раздел имущества подавали?

Ольга посмотрела на нее жалобно и уронила:

— Нет.

Настроение рухнуло в бездну. Накатило бессилие, предвкушение жуткой нервотрепки, когда проще умереть, чем бороться. Она до сих пор боялась бывшего мужа.

— То есть он в любой момент может подать на раздел, отсудить часть квартиры и дачный участок? Вместе с новым домиком.

— И что делать? — прошептала Ольга.

— Подать на раздел, попросить его отказаться от имущества, взамен отказавшись от алиментов. Или отдать участок и пусть отстанет. Ему есть где жить?

Оля мотнула головой.

— Плохо. Надо с юристами советоваться. Если ему жить негде, точно выделят долю в квартире, и он будет иметь полное право там жить. И Василию ты не сказала?

Оля опять помотала головой. Ей было неприятно обсуждать эту тему с кем бы то ни было, в том числе с ним. Осознание, что все-таки придется ему открыться, вгоняло ее в уныние, она не собиралась подавать на раздел и воевать с Ромой, а хотела его поскорее забыть навсегда! Как же все-таки жестока жизнь!

— Надо сказать, — посоветовала Гайде, глядя на коллегу с сочувствием. — Если затянешь, будет хуже.

Пришла первая посетительница, и стало не до разговоров. Но у Оли сегодня все падало из рук, она то радовалась, то грустила, то боялась, не в силах предсказать реакцию Василия. Единственный человек мог ей помочь и что-то посоветовать — Пашка. Потому в три дня, когда он должен вернуться из школы, Оля ему позвонила, но никто не ответил.

Потом ответила Наташка, сказала, что он пошел смотреть помещение для бизнеса и когда вернется, неизвестно. В пять, шесть и семь Пашки все еще не было, и чем дальше, тем большую потребность в разговоре она чувствовала. Необходимость раздела имущества отодвинулась на второй план, оставался один вопрос: как отреагирует Вася? Он же ничего не знает! А вдруг он уже дома, полез за акциями и нашел доллары? Он обрадовался или взбесился?

С работы Оля отпросилась пораньше и поехала домой. Тряслась в переполненном автобусе и то смеялась, то обливалась холодным потом. И как Пашка не боится влезать в такие страшные дела, где столько денег крутится и могут убить?

Домой она идти боялась и прежде обошла четырехэтажку, убедилась, что свет в их квартире не горит. Зашла в подъезд и услышала писк в ласточкином гнезде, весенний такой писк, извещающий, что скоро лето.

Открыв дверь, она осторожно, как воришка, переступила порог собственной квартиры… Не собственной. Это квартира и Романа тоже, и этот кошмар не отпустит ее до конца дней.

Сердце заколотилось, Ольгу бросило в жар. Скинув туфли, с замирающим сердцем она проверила антресоль — а вдруг Василий в панике уже побывал здесь? Нет, вот он, сверток с долларами, на месте.

Потом она позвонила Пашке. Трубку взяла Наташа и позвала его. И вот наконец его взрослый голос:

— Мама, что случилось?

— Ты знаешь, да? Началось!

— Что началось? — встревожился он, потом рассмеялся и продолжил: — Погромы? Этнические чистки?

— Все бы тебе шутить! Пункты «МММ» закрыли! Все опечатали, акции не продают и не покупают! Откуда ты знал?

— Я не знал, предполагал, потому что это логично и закономерно.

Ольга спросила осторожно:

— Может, у тебя дар? Снятся сны о будущем или что-то такое…

Пашка рассмеялся.

— Да какой дар, мама! Просто логика. Как и акции «Газпрома», на которые все охотятся — это намек, что надо брать.

«Ну их, эти акции, страшно», — подумала Ольга.

— А что еще логично? — осторожно спросила она.

— Что мы не будем так плохо жить постоянно. Со временем все наладится, и люди начнут богатеть, видики, телевизоры покупать. Машины. Василий как отреагировал?

— Он еще не приехал. Как всегда, приедет в десять весь в мыле.

— Все будет хорошо.

— Спасибо тебе, Паша! Если бы не ты, я никогда бы на такое не решилась!

Ей казалось, что ему будет важна ее похвала — после того, как они с Васей Пашкины доводы раскатали и отказались слушать. А если бы он не попытался еще раз?

— Очень рад, что получилось тебе помочь. Держи меня в курсе, что у вас и как.

Никак не хотелось его отпускать, Пашкин голос подбадривал, давал сил.

— Мне все равно страшно. Вдруг он озвереет от того, что я полезла, ничего не сказав ему? Он такой, правильный.

— Он человек? Да. Любой человек на руках тебя носить станет за то, что ты спасла его от разорения!

С улицы донесся знакомый рокот мотора, и у Оли сжалось сердце. Потом рокот чуть стих — «Волга» поворачивала во двор. Сейчас начнется…

— Он приехал. Можно я не буду класть трубку, так спокойнее?

— Да пожалуйста. Я на линии и рад, что все у тебя хорошо.

Клацнула дверь, и с порога донесся Васин раздраженный голос:

— Оля, ты шо опять дверь не закрыла на замок?

Она пошла к нему, как на плаху. Василий был мрачнее тучи, хмурился и сопел, аж спрятаться захотелось, язык не поворачивался спросить, знает он или нет. Молча скинув обувь, он прошел на балкон, достал бутылку вина из партии, что Оля отправляла маме, откупорил и приложился к горлышку, вытер рот рукавом и рухнул на диван, вперившись в потолок.

— Включи телевизор. Мы разорены! Мавроди арестовали, шо теперь будет? — Он готов был расплакаться, его губы дрожали.

По телевизору показывали толпы людей, осаждающие пункты продажи акций. Ведущая сказала:

— Сергей Мавроди призывает прекратить беспредел! Он уверен, шо, если люди выйдут на улицы, можно как-то повлиять на правительство.

Дальше показали какого-то лысого мужика, который зачитал претензию и обвинил Мавроди в мошенничестве. Василий был на грани истерики, потому Оля достала сверток с долларами, пока Вася его в порыве ярости не выбросил.

— Забудь, — обреченно сказал он, закрыв лицо руками. — Это теперь просто бумажки! Может, с людьми забастовку устроить? — Он вскинул голову, глаза его блеснули яростью.

— Не надо, — проговорила Оля, взяла на кухне нож, аккуратно срезала изоленту и протянула Василию его деньги. — Вот, держи.

Он бездумно уставился на доллары. Казалось, он смотрит сквозь них.

— Это твои, возьми.

— Не понял, — проворчал он.

Оля начала издалека:

— Мне на днях приснился вещий сон, что надо продавать акции, и я их продала…

Василий уставился на нее, отвесив челюсть, на его лице проявилась гамма чувств, Оля попятилась и пролепетала:

— Прости, я ничего тебе не сказала. Ты не поверил бы и начал меня отговаривать, как тогда, когда Пашка советовал это сделать, и…

Вася рывком встал с дивана, сделал шаг навстречу, и Оле показалось, что он собирается ее убивать, таким безумным было его лицо. Она попятилась в коридор, уперлась в стену, покосилась на телефонную трубку и понадеялась, что Пашка все слышит. Слышать-то он слышит, но на помощь все равно не придет.

— Оля… — прохрипел Вася, сверкнул глазами и как бросится — все, что она успела — взвизгнуть.

А Вася как давай хохотать и кружить ее! И целовать! А у самого слезы по щекам катятся, на усах виснут.

— Ты мой ангел-хранитель! Даромира так и сказала! И еще — шо ждут меня потери.

Так, кружась, они рухнули на диван — он аж хрустнул. Оля зажмурилась, ткнулась Васе в грудь и слушала, как бьется его сердце. Лишь спустя пять минут он взял доллары, которые она все еще сжимала в руке, пересчитал, крякнул и остался довольным. Про ее деньги спрашивать не стал.

— Да какие потери, когда все так хорошо, — проговорила Оля, поднимаясь и снимая пиджак.

— Папа болеет, — сказал Вася походя. — Забывается, да и сердце шалит, ему-то семьдесят девять лет.

— Как же он там один? — спросила Оля.

— Сестра с ним пока, — грустно ответил он. — Тяжело ему, дом старый, хозяйство большое. Но у нее семья, а забрать его никак: квартира маленькая у Полтаве, ее супруг и дочь с мужем и ребенком.

— Она старшая у тебя, да? — поинтересовалась Оля. — Ну, пусть досматривает и дом забирает, все равно это сейчас другая страна.

— Да какая другая, все мы — советские люди, — махнул рукой он. — Понапридумывали тоже.

— Ты голодный? — засуетилась Оля. — Там жаркое есть, с маминой курицей.

— Вот теперь голодный! — Он отправился в ванную мыть руки и продолжил оттуда: — Сколько ж можно маму твою разорять? Нужно своих курочек заводить и свыней. Домашнее мясо — всегда хорошо.

Возражать Оля не стала и говорить, что за ними некому ухаживать, захлопотала на кухне, положила ему жаркое, и себе тоже. Уселись. Подперев голову кулаком, Оля умилялась Васиным аппетитом. Он такой настоящий, такой открытый человек, не то что Рома.

Настроение было преотличным, и Вася размечтался:

— Вот заработаю еще, домик построим! Малый, шобы только кухня и спаленка. Утром встаешь — птицы поют! Красота!

— Фазаны кудахчут, — вспомнила Оля, настроение испортилось из-за предстоящей тягомотины с Романом, но она заставила себя сказать: — Нельзя на том участке строить домик, потому что после развода не было раздела имущества.

Рома бы прибил за такие новости, Василий лишь усмехнулся:

— Ну и ладно. Купим рядом, там же есть участки?

— Да, мы покупали прям с домом совсем задешево, кажется, восемьсот баксов.

— Вот и хорошо. — Вася накрыл рукой ее ладонь. — Мы же больше заработали. Купим с домиком.

Оле совершенно не хотелось тратить свои деньги на участок, когда один уже есть, но она кивнула и промолчала.

— Инжир посадим и хурму. Черешенку обязательно! — Вася мечтательно закатил глаза. — Я сам хочу дом построить… И сына. И дерево. Ничого из этого не зробыв.

Он выжидательно уставился на Олю, она залилась краской, понимая, что ребенок на старости лет — это не очень хорошо, но это ж будет Васин ребенок!

— Ты не бойся, я буду допомогать тебе, — пообещал он. — Алёшей назовем. Уволишься наконец с дурной своей работы, она же копейки приносит! Я зарабатывать умею.

— Я же старая, — проговорила Оля и добавила: — чтобы рожать.

— Да яка ты стара! Вон красавица, и молодая! Все мы успеем, и воспитать, и на ноги поставить. А деньги, деньги будут.

Оля задумалась и поймала себя на мысли, что увольняться ей не хочется, к тому же у нее уже есть трое самостоятельных детей, возиться с малышом будет тяжело. Но ради Васи… ради него — можно!

— Мы ж с Людкой чего разбежались, она не хотела детей.

— Ей же за сорок! — воскликнула Оля.

— Да ну ее, — махнул рукой Вася, подхватил Олю на руки и понес в спальню.

Глава 16

Первая ступень

18 мая 1994 г., среда

Сегодня я специально проснулся пораньше, чтобы встретиться под шелковицей с Гаечкой. Она должна принести доработанную стенгазету, над которой мы вчера корпели целый день и до ночи. Нужно было просто отдать ее на суд директору, Саша одна боялась к нему идти, хотя предварительно он одобрил нами предложенные темы. Но одно дело — просто формулировки, другое — их реализация.

Вдруг наш юмор покажется ему слишком черным?

Пока клевал носом, сидя на одиночном сиденье автобуса, я думал о маме. Позавчера она так и не позвонила, не отчиталась, но, судя по звукам, которые я слышал, все у них было хорошо, и она просто забыла на радостях, как и забыла положить трубку на место. Так и оказалось, она реабилитировалась во вторник утром.

Потом мысли почему-то переметнулись к рыжей спонсорше КВНа. Интересно, она жива или уже нет? А еще любопытно, что изменилось в жизнях людей, которые попали под мое воздействие.

Если судить по Каналье, они должны воспринимать навязанное как собственные мысли. То есть гаишник вдруг осознает, что вымогать взятку у водителя нехорошо и не станет этого делать. Учитель не станет разделять учеников на любимых и не любимых и гнобить того, кто ему не нравится. Если кто-то стоит перед решением предать и получить выгоду или потерять в деньгах, но сохранить человеческое лицо, то склонится ко второму варианту и впредь будет поступать так же. Никаких массовых психозов и сдвигов в сознании, намекающих на массовое воздействие.

То есть по площади работать можно, но нужно ограничить время воздействия, чтобы не получить инсульт. Никто ничего не должен заметить, ведь поведение людей не изменится фундаментально. Интересно, обязателен ли физический контакт с аудиторией? Что, если достаточно выступить по телику, донести свои принципы?

Вряд ли, это совсем фантастика. Может быть, когда-нибудь я так смогу, а пока перед небольшим залом в обморок падаю. Но если создать общественное движение, учить подростков самообороне, устраивать конкурсы с призами, проводить боксерские кубки, выступать перед аудиторией, то вполне можно практиковать массовое воздействие. Рано или поздно нас заметят, и тогда я заговорю.

Но это одна сторона. Другая — вполне возможно, определенные нечистые на руку личности заинтересуются появлением никому не подконтрольной силовой структуры и попытаются нас скомпрометировать. Потому надо заранее обезопаситься и уйти в тень говорящих голов, а таковыми назначить… например, директоров школ.

Ну и еще понадобятся идейные вдохновители, сначала ими будут свои, но со временем можно воспитать и других.

Воображение нарисовало, как мое движение становится массовым, если не сказать вирусным. В каждом городе появляются ячейки, эти парни и девушки взрослеют, выучиваются… и вот тут начинается самое интересное. Моя народная теневая структура сталкивается с интересами власть имущих: горстка людей на пути несущейся с горы лавины гнили и дерьма. Как сделать, чтобы нас не перебили или не создали нам славу террористической секты? Дело-то плевое: взорвать магазин, дом, вагон метро и назначить нас виноватыми.

Я сжал челюсти, ощущая бессилие. Целый прогнивший мир — и горстка тех, кто может что-то изменить к лучшему. Если так разобраться, мало что изменилось за тысячи лет, кроме того, что людей не казнят на площадях. Раньше все пряталось за ширмой религиозности, сейчас –под маской благочестия. Права у нас есть ровно до тех пор, пока наши интересы не сталкиваются с интересами тех, у кого в руках ресурс. И все равно, кто ты — русский, туарег или американец.

А ведь как здорово было бы жить, если бы люди не желали другим того, чего не желали бы себе!

Гаечку я увидел идущей по дороге с ватманом, похожим на РПГ. Она меня разглядела в пустом салоне автобуса, радостно помахала ватманом и ускорилась.

К шелковице девушка не пошла, осталась ждать недалеко от школьных ворот. Я подбежал к ней.

— Привет.

Она снова качнула ватманом.

— И тебе того же. Все готово. Идем?

Однако идти Саша не спешила, директор внушал ей страх, потому я забрал стенгазету.

— А что, правда, что труды у нас отменили? — спросила она, не веря в свое счастье.

Я кивнул:

— Думаю, да. У нас же лагерь будет. С первого июня приезжает первая смена, малыши. Им там оборудовали спальни.

— Ну да, слышала. Теперь еще и увидим. А вторая смена — после выпускных, я правильно поняла?

— Да, с первого июля. Эти уже всю школу оккупируют. Дрэк говорил, что купит нам в школу компьютеры и оборудует кинозал. Чтобы компьютеры выделили нам, надо дать на лапу кому следует.

Школьный двор пустовал, лишь свирепая техничка в сизом халате скребла асфальт самодельной метлой. Увидев ее, Гаечка тихонько пропела, немного переставив слова:

— А может, это дворник злой, а может, и не злой…

Заметив нас, техничка схватила метлу, как ружье, и заорала:

— И какого черта вы приперлись в такую рань? Не открою я вам! — И принялась мести, только движения стали резкими, злыми.

Мы направились к отдельно стоящему знанию, где проводились уроки труда. Там было два кабинета — один для мальчиков, другой для девочек, каждый кабинет делился на две части: теоретическую, где стояли парты, и для практической работы, где у нас — станки, а у девчонок — кухонные плиты и швейные машинки. Нас учили основам токарного и столярного дела, девчонки, насколько знаю, шили, вязали, готовили. Поскольку дрэк был приверженцем теории, что именно труд сделал обезьяну человека, он изгонял из нас приматов с остервенением, и, заканчивая школу, мы могли особо не напрягаясь с нуля изготовить табурет или прикроватную тумбу.

Дверь в здание была открыта, мы заглянули внутрь, вошли в кабинет для мальчиков и увидели вместо парт два ряда кроватей. Восемь с одной стороны, восемь с другой, возле каждой — по самодельной тумбочке.

— Геннадий Константинович! — позвал я, но дрэк не откликнулся.

— И где он? — притопывая, просила Гаечка, вышла и чуть не столкнулась с техничкой, которая, оказывается шла за нами.

— И че вы шастаете? — заорала она — Саша отпрыгнула и попятилась в сторону уличного туалета.

Я уж собрался бросаться на помощь, отбивать подругу у злой дворничихи, но из туалета выглянул директор в треуголке из бумаги, в сизом рабочем халате, заляпанном брызгами известки, с ведром и кистью.

— Иду, уже иду. Валентина, это ко мне.

Техничка растеряла боевой задор, глянула с ненавистью и ретировалась.

В моей голове замкнуло — схлестнулись знания из будущего и нынешний опыт. В будущем в такое помещение не пошли бы и бомжи: шестнадцать человек в комнате, туалет уличный, который к середине лета будет так вонять, что дети предпочтут окрестные кусты, душ вообще непонятно где.

Для нынешних неизбалованных людей эти условия — нормальные. На голову не капает, море рядом — что еще нужно для счастья? Частники отдыхающим сдают именно такие хибары, с уличным туалетом, душем, где вода нагревается от солнца, обшарпанной кухонькой из фанеры, где четырехконфорочная плита и один холодильник на всех, который ревет и танцует ламбаду.

И ничего, отдыхали, радовались больше, чем современники меня-взрослого — в пятизвездочном отеле Таиланда.

— Все почти готово! — похвастался дрэк. — Туалет почистили, покрасили, побелили, поставили сидушки. Видели, какие спальни сделали?

— Здорово! — оценил я, заставляя отступить память взрослого, уверяющую, что это убожество. — Только шестнадцать человек?

Прищурившись, директор покачал головой.

— О, не-ет! Спортзал разделили на две части картонной имитацией стен, и будет две большие спальни. Сорок человек и шестнадцать! Три отряда. Взрослых разместим у девчонок и в подсобке возле спортзала. — Он говорил, и глаза директора горели предвкушением, и вовсе не интересовала его наша стенгазета. — В июле еще сорок человек приедет. Илона Анатольевна обещала разработать экскурсионные маршруты — пешие и автобусные, проводить их в холодные и дождливые дни. В общем, скучно не будет!

Гаечка не набралась смелости, чтобы его перебить. Дождавшись, когда он поделится информацией, я сказал:

— Мы принесли стенгазету на согласование. Дело ответственное, ведь это последний выпуск в году! Посмотрите?

Директор кивнул на здание, мы вошли в девчоночий кабинет, тоже превращенный в спальню, правда, тут было шесть кроватей, отделенных одна от другой перегородками из фанеры, где имелись деревянные вешалки. Фабричные тумбочки тут больше напоминали комоды.

— Четыре звезды, — пошутил я, но шутку мою не оценили, потому что никто не знал, что это такое.

— Тут есть три раковины и вода, — сказал директор.

«Пять звезд», — подумал я, но промолчал.

В середине помещения стоял учительский стол, Гаечка разложила ватман. Эрик учил Борю рисовать море, потому фон был не белым, а лазурным, где угадывались накатывающие волны. Каждая статья — белый прямоугольник с текстом, написанным Гаечкиным каллиграфическим почерком. В центре стенгазеты — итоги года и пожелания выпускникам без имен и конкретики. Я позаимствовал идею Ложкина, где добрые цветные медведи и черно-белые злые за колючей проволокой, только вместо медведей — выпускники. Кто хорошо учился, тот за рулем машины, красиво одет. В противовес им черно-белые люди с бутылками — страшные, сгорбленные, в обносках. И крупными буквами: «Выбери путь правильно! От решения, принятого сегодня, зависит твое будущее». И мельче, красным фломастером: «Путь к мечте — это не прыжок, это тысячи шагов, помни об этом».

Директор ткнул пальцем в эту строку:

— Хорошо сказано! По-взрослому!

Справа и слева были достижения учеников: вверху слева — победа на КВНе. Боря изобразил тушью нашу команду, срисовал с фотографии, причем узнаваемо. Меня там не было, потому что снимок делали после выступления, когда я валялся в отключке. Рядом — поздравление Наташки с дебютом. Справа — перечень имен победителей районных олимпиад, таковых было два человека: Ян — по геометрии и очкастый Мишка, бывший Борин друг — по физике.

Как только Боря начал заниматься спортом и ходить в подвал, Мишка от него отдалился. Попытки затащить паренька на тренировки его родители встретили в штыки и запретили парню дружить с Борисом под предлогом того, что мой брат научит его плохому. Насколько знаю, Миша будет переводиться в гимназию.

Внизу — портреты учителей-именинников. Инна Николаевна, вторая математичка Наталья Станиславовна (классная руководительница Алисы и Каюка), наша Еленочка, физрук, две учительницы младших классов и секретарь.

— Прекрасно, — оценил дрэк, — лаконично и по делу. Зайдите ко мне в кабинет и попросите Аллу Николаевну, секретаря, чтобы выделила кнопки.

Я пожал руку дрэку, и мы ушли. Ворча, техничка впустила нас во все еще закрытую школу, куда допускались только учителя.

Секретарша дрэка вместе с нами цепляла стенгазету на доску почета, приговаривая:

— Какая красота! Настоящий шедевр! Это Боря Мартынов рисовал, да? Талант у мальчика!

Сегодня я ощущал какой-то особенный трепет. Такой, будто завершается важный этап моей жизни, и я выхожу на новый уровень, который начнется, когда я сдам последний экзамен.

Едва мы закончили, прибежал переодетый в чистое директор и повел меня смотреть спортзал, Гаечка пошла с нами. Отныне все уроки физкультуры будут проводиться на улице, как и наши тренировки.

Волейбольную сетку сняли, канат тоже, снаряды вынесли, оставили только маты в середине зала, чтобы отдыхающие могли на них компактно расположиться. Справа и слева от них имелись перегородки из фанеры, формирующие две просторные спальни, которые делились перегородками поменьше на комнаты на шестерых.

— Как тебе? — поинтересовался дрэк. — Покрасим перегородки, вообще красота будет!

— Неплохо, — оценил я и подумал, что, если хлынет дождь, тренировку придется проводить на базе и тащить туда Райко, к которому, несмотря на все его старания влиться в коллектив, все равно относились настороженно.

Меня же очень радовали происходящие с Петей перемены, в нем будто заварили трубу, откуда лился гной. А еще я предположил, что подростки-гнилушки способны измениться, в то время как взрослые — с большим трудом, и летальность среди них будет превосходить положительный результат.

Хоть и рано было, а итоги года в голове подводились сами собой. Эти мысли вертелись, и когда я встретился с нашими возле стенда с расписанием и Рамиль прошелся на руках, потому что труды отменили, и у нас всего четыре урока!

Правда, на алгебре Инна Николаевна удушила его радость известием, что после четвертого урока домой мы не идем, а начинаем готовиться к экзамену по алгебре, проходить уже пройденное и решать задачи, похожие на те, что были в билетах в прошлом году.

Но даже это не отогнало мысли.

Прошел год, как здесь появился я-взрослый, и чуть больше полугода с тех пор, как он исчез, оставив меня справляться со взрослыми проблемами. Благодаря его знаниям я сдал жизнь экстерном. То, на что у него уходили десятки лет, у меня ушли месяцы. Наверное, родись я в более благополучной семье, и жизнь у меня-взрослого сложилась бы по-другому, но у истории нет сослагательного наклонения.

Чаще всего дети повторяют путь своих родителей. Дело тут скорее в воспитании и сформированной модели поведения, чем в наследственности. Людям свойственно идти по пути наименьшего сопротивления, и они неосознанно копируют понятную модель, пусть она и ущербна.

Но бывает, когда жизнь вызывает острое несогласие, нежелание повторять судьбу родителей, и подросток восстает, начинает жить вопреки, создает собственную модель, менее ущербную, но зачастую все равно кривую, собственные ценности, меняет свою судьбу, добивается неплохих результатов. Но гораздо меньших, чем те, которые он получил бы, родись в такой семье, как у Ильи.

Так было у меня-взрослого и никогда не будет у меня-нынешнего, потому что его память и опыт здорово меня прокачали.

Благодаря ему мой класс — не разрозненные стайки шакалят, а самый сильный и дружный класс в школе. Нам подражают, на нас равняются, нам завидуют.

После второго урока мы традиционно направились в столовую. Раньше она пустовала, там питались только малообеспеченные бесплатно, а теперь перекусывать в столовой — престижно, потому что мы — законодатели трендов.

Мои друзья научились стоять за себя и зарабатывать, теперь они не чувствуют себя ущербно. Но главное — у каждого появилось направление развития, а также во многих головах укоренилось, что престижно не нюхать клей и торговать собой, а работать и учиться.

В столовой мысли продолжали лезть, выстраивалась вереница тех, кто без моего вмешательства умер бы в ближайшее время или влачил жалкое существование, получился длинный список, и я решил подумать об этом позже.

Казалось бы, ничего особенного я не сделал, не убил Гитлера, не изобрел гипердвигатель, но меня теперь окружает совершенно другой мир, мир, в котором хочется жить и улыбаться.

Так и я весь день замечал перемены в реальности и тоже улыбался. На работе сосредоточился только на дополнительных уроках, но и то ненадолго, потому что эти темы я изучил самостоятельно и отлично помнил.

Домой я, можно сказать, прилетел. Едва вошел, как зазвонил телефон, это была мама.

— Паша, — проговорила она, — извини, я позавчера так перенервничала, что не позвонила тебе.

— Ты же вчера звонила, — улыбнулся я.

— Ты точно не обижаешься?

— Совершенно не обижаюсь.

— Васе я тоже сказала, что это ты меня заставил продать акции, но он упрямый, спасибо не скажет. Он на тебя обиделся, что ты обвинил его тогда… А его самого обманули, он до сих пор возмущается. И главное — дальние родственники обманули!

— Не особо мне нужно его спасибо, пусть себе оставит, может, пригодится.

Мама усмехнулась.

— Еще раз спасибо, сыночек! Безумно тобой горжусь.

Я повесил трубку и посмотрел на часы. Все ближе лето. Новый год принято отсчитывать с января. Мне же казалось, что это нужно делать летом.

Итак, что у нас в планах в завершении года? Все самое интересное — в выходные: прощание Наташки с алтанбаевцами в субботу, в субботу же я рассчитывал пригласить Веру и передать ей ключи от дома, если, конечно, Сергей и команда успеют. Если Еленочка не передумает, вечером мы должны поехать в «Лукоморье», обговорить детали выпускного.

В воскресенье — переезд. Кондитерская переместится из комнаты в общаге в более подходящее помещение, следующий этап развития бизнеса — найти помощницу Веронике, а затем — поставить еще один павильон. Как раз Каналья говорил, что у него появились знакомые в администрации, а значит, проблем с выделением земли не будет.

Я открыл ежедневник, куда записал имя врача скорой помощи, которая жаловалась на отсутствие медикаментов. Очень надеюсь, что мой маленький вклад спасет чью-то жизнь.

Глава 17

По рогам его, да промеж его!

«Последняя пятница этого учебного года», — думал я, шагая домой с автобусной остановки. После тренировки было легкое ощущение эйфории, смешанное с предвкушением грядущих впечатлений и новых приключений.

В прошлом году я в это время решал совсем другие проблемы и ловил ставриду, чтобы как-то свести концы с концами — нищий, но многоопытный. А теперь расширяю успешный бизнес. Жизнь перевернулась с головы на ноги, теперь у нас все по-человечески. Случаются, конечно, неприятности в виде проворовавшегося Михи, но они кажутся такими мелкими!

А еще душу грело, что уже восемь вечера, а еще светло! Как человек ни пытается откреститься от природы, покорить ее и доказать свою исключительность, но солнце светит — и птицы на душе щебечут, а когда небо затянуто тучами — тоска и авитаминоз.

Планы на завтрашний день пришлось откорректировать. Манипулятор Завирюхина в воскресенье был занят, потому переезд мы с Вероникой запланировали на субботу на двенадцать дня, и вся нагрузка придется на завтра. В три дня я вручаю ключи Вере, страхую Наташку, готовящую алтанбаевцам прощальный обед, в пять — поездка с Еленочкой и Кариной в Лукоморье, классная все не могла поверить, что выпускной и правда будет там, думала, я глумлюсь над бедными.

Мои мысли занимало вручение ключей Вере. Точнее, то, что об этом думает Вера. Как она относится ко мне? Как к талантливому мальчишке, личинке будущего крутого мэна? Так хотелось быть в ее глазах крутым хотя бы сейчас! По сути, именно для этого я с домом и суетился. Но оценит ли она? На взаимность рассчитывать глупо, как и глупо было пыхтеть в расчете на это…

Может, она уже нашла взрослого мужчину, и к свадьбе готовится? И будет в мной построенном домике жить чужой мужик на всем готовеньком, как Квазипуп. Вот это было обидно, но, видимо, неизбежно, и я заранее готовился к такому исходу.

Стоило допустить такую мысль, и настроение портилось, в душе становилось пусто. Молодой и здоровый организм хотел плотских утех, реагировал на девчонок в коротких юбках, а взрослый разум не понимал, что делать с юными особами, они ведь дети, пусть у них все и выросло, и переросло, как у Лихолетовой. Они ведь влюбляются, привязываются, как Инна, даже когда повода не даешь, а если есть повод, то такие отношения — причина разрушенной жизни, мне-взрослому, опыт которого я перенял, никогда не нравились дети и инфантильные дамочки, ищущие, к кому бы прильнуть, его всегда привлекали равные. Но для женщин, которые уже сформировались как личности, я — сопляк, им от двадцати пяти лет. Даже молодые учителя, например, Еленочка, воспринимались как очень юные неопытные девочки.

Угораздило же! И ведь не отпускает. Когда чем-то занят, мысли о Вере отходят на задний план, но стоит остаться наедине с собой, фантазией завладевает ее желанный образ.

Я-взрослый знал, что все проходит, в том числе любовь к женщине. У меня нынешнего все впервые, я понимал, но не принимал этого. И не мог отпустить.

Однако, когда поднялся на свой пятый этаж и открыл дверь, на меня налетели взбудораженные Боря и Наташка.

— Пашка, бабушка звонила! — воскликнул брат.

— Миху-имбецила поймали! — радостно затараторила сестра.

— Кто? — опешил я, ставя рюкзак на пол.

— Милиция, — продолжила Наташка, ее переполняло желание рассказать первой, но она нашла в себе силы предложить: — Позвони бабушке или дядьЛёше! Вдруг нам всего не рассказали.

Не разуваясь, я шагнул к телефону, набрал сперва Каналью; слушая протяжные гудки, ядовито улыбнулся.

— Ты уже знаешь? — выпалил Каналья.

— Да…

— Повезло сучонышу, что это не мои люди. Так хочется ему глаз на жопу натянуть! И чего отбросам всегда так везет⁈

Вопрос был риторическим.

— Ну, хорошо, хоть вообще нашли. А подробности знаешь?

— Ирка рвет и мечет, жаждет встречи. Как, впрочем, и я. Как клиент на «Крайслере», с которым мы поладили. К «американцу» подошел бензонасос от «жигулей», прикинь? Ладно, ближе к делу. Знаешь, как поймали? Случайно. Оказалось, «двойка» эта его — краденая. То ли сам разобрал и собрал, поменял номера, а VIN-номер не перебил, дебил. То ли купил кузов краденой тачки.

— Я склоняюсь к первому варианту.

Каналья продолжил:

— Короче, этот шнырь ехал огородами, а тут гаишники! Он от них бежать, они — за ним. Догнали, а он бухой и еще и быкует. Его — в отделение, машину на штрафстоянку. Там-то все и всплыло. И все краденое было в машине, что Ирина заявила, кроме видика и золота, его уже где-то скинул по дешевке. Так самое смешное, он и еще кого-то бомбанул, помимо нее!

— Ну герой, — усмехнулся я и предположил: — Золото и видик сами менты могли забрать. Если нет, то вернуть будет, если все-таки руку приложили — бесполезно.

— Ну а мои люди сказали, что его много кто ищет в области. Он эдакий гастролер. Поживет в одном месте, нагадит, кинет кого-то, потом в другом поживет и поедет дальше. Чую, на него не одно заявление.

— Логично, что где-то его остановят. Странно, что он без судимости до сих пор.

— С судимостью! — самодовольно сказал Каналья. — Кража по малолетке. Так что поедет на север на пару лет, если Ирина не сдаст назад. А то знаю я этих женщин: сначала злятся, а потом, стоит ему извиниться, заберет заявление, простит.

— Не простит, — уверил его я.

Без внушения простила бы, а так — очень и очень вряд ли.

— Дай бог, если так. Кстати, это не все хорошие новости. Готовь тыщу баксов, нас будут электрифицировать!

— Ого! Как тебе это удалось? — спросил я.

— И не только нас, тебя тоже подключат через месяц. Можешь праздновать. Выкатится это в две тысячи долларов, часть пойдет на взятку. — Помолчав немного, он добавил: — Иначе вообще никак, ждать десятилетиями, такое вот скотское время. Про мастерскую вообще молчу. И до следующего тысячелетия ничего не сделают.

— Всего-то шесть лет осталось.

Вспомнилось, как я, лишь научившись считать, загибал пальцы, пытаясь вычислить, сколько мне будет, когда случится новое тысячелетие. Как сейчас помню свое удивление: «Двадцать один год! Это ж совсем взрослый дядька!» Таким далеким казалось это время, таким нереальным, а в итоге раз — и вот ты уже взрослый. Раз ­— и старость стучится в дверь.

— Эльза Марковна аж праздник устроила, — все не мог успокоиться Каналья. — Пригласила меня и самогону выпила с соседкой. Ты позвони ей, она прямо празднует.

Наташка, гревшая уши рядом, потерла руки и пропела:

— По рогам его, да промеж его! У-у-у, козлина!

И она, и Боря не то чтобы не любили — презирали Миху, а потом это существо обидело тетушку, какую-никакую, а свою! Если своих обижают, в стороне остаться никак нельзя.

Я принялся крутить телефонный диск.

— Ты кому? — спросил Боря.

— Бабушке, — улыбнулся я. — Ее версию интересно послушать, да и, наверно, ей хочется поделиться радостью.

Наташка и Боря подошли вплотную, развесили уши.

О-о, давно не слышал бабушку такой счастливой! Она рассказала все то же самое, что я слышал от Канальи, добавила про Ирину. Тетушка рвет и мечет и не отступится. В понедельник ее вызывают в ментовку, чтобы забрала все то, что он не распродал. Она планировала мотивировать их на поиск золота и видика — это самое дорогое, что не обнаружили при нем, но бабушка, как и я, полагала, что без толку, они же все и забрали. А если нет, есть шанс вернуть по горячим следам, все-таки краденое изымают у покупателей и возвращают владельцам.

В конце нашего разговора бабушка рассказала, что белая свинья тоже опоросилась двенадцатью поросятами. Ну и куда же без бизнеса? Начался сезон клубники, и к деду в Москву уехала уже пятая партия — он не успевает ее продавать! Еще неделька — и начнется черешня, и понеслась душа в рай!

Но, несмотря на это, дед не отказался от продажи вина. Мало того, один крутой ресторан заказал у него партию выдержанного вина нашего завода.

Я порадовался за них и подумал, что как же здорово, когда все налажено, а моего участия не требуется. Еще бы пустили поезд, который идет, минуя Украину, вообще здорово было бы. Но рейс пустят только в середине июня.

Я еще раз задумался об оптовых поставках фруктов в Москву, но мысли разбились о жестокую реальность: нужны связи в ГАИ, причем не на уровне капитанов, и вооруженные люди в сопровождении на обратном пути. К тому же они нужны, чтобы в Москве местные перекупы не наезжали.

С некоторой ностальгией вспомнилось, как все начиналось. Как мы с бабушкой в Москве тащили на себе огромные сумки, а потом тряслись, чтобы нас не ограбили.

Поговорив с ней, я сделал контрольный звонок Завирюхину, он пообещал манипулятор завтра к двенадцати. Ну вот и отлично.

— Пашка, — позвала из кухни Наташа. — Будешь голубцы? Ты с тренировки, наверное, голодный.

— Съел бы слона, — отозвался я из ванной.

В кои-то веки я застал горячую воду, потому пересилил голод и освежился.

Наташка уже положила голубцы мне на тарелку, нарезала хлеб, выставила сметану и смотрела с надеждой. Я сразу понял, что ей что-то нужно, но молчал, ждал, когда она сама скажет.

— Па-аш, — протянула она, когда я почти доел.

— Чего?

— Давай я завтра прикинусь больной? Ну что я им скажу, а? — пролепетала она, потупилась. — Я даже мяса купила за свой счет на шашлыки, но… не могу, и все!

— Почему? — спросил я, меня интересовали Наташкины мотивы.

— Они расстроятся, — призналась она, — особенно Егор, а мне не нравится делать больно тем, кто меня не обижал.

— А тем, кто обижал? — осторожно поинтересовался я.

Она вздохнула и развела руками.

— Эти сами виноваты.

Некоторое время мы сидели молча. Тишину нарушила Натка:

— А что, если они прям смертельно обидятся? — прошептала она.

— Не бойся, с кулаками не кинутся. Пойдем туда вместе, и я подстрахую. Придумала, что скажешь?

— Что уезжаю, что буду скучать и мне жаль, вот вам шашлык, не плачьте. Блин! И флиртовать ни с кем теперь нельзя?

— С теми, кто нравится — можно, — сказал я.

— Но я не хочу парня и замуж!

— Тогда нельзя. Видишь, к чему это приводит, а ты — девушка яркая, харизматичная, к тебе быстро привязываются.

— Да уж. Например, толстяк, — вздохнула она. — Надеюсь, уже забыл обо мне.

— Толстяк теперь чемпион и будущая звезда бокса, — с уверенностью сказал я, если мой подарок — это физическая сила, плюс скорость и ловкость, то у него все шансы прославить Россию.

— Пф, он же жирдяй! — воскликнула Наташка.

— Уже нет. Уже юный атлет, приедет летом, посмотришь.

— Пф, вот еще не хватало! Меня летом тут не будет.

— Поступишь, приедешь отдохнуть, в Москве летом пыль сосать — не лучшее решение. В общем, не бойся.

Спать я лег рано, и мне снилась врач скорой помощи Матвеева, суровая женщина с большим сердцем. В среду я сходил на станцию скорой помощи, принес две огромные сумки. В одной физраствор и глюкоза для внутривенного введения, в другой — анальгин, папаверин, димедрол, магнезия, сердечные гликозиды и препараты, которые колют при высоком давлении. Список мне составила мама и Гайде, я набил закрома аж на пятьдесят тысяч и потащил на пункт «скорой», твердо уверенный, что сегодня дежурит Матвеева. Потому что она сто процентов не утащит лекарства домой и не будет перепродавать.

Дождавшись ее, я поставил сумки возле ее ног и улыбнулся:

— Спасибо, Зинаида Ивановна, что помогли.

Врач пристально на меня уставилась, мысленно перебирая лица пациентов.

— Мальчик, который упал на сцене! — просияла она. — Ты еще спрашивал… ну да, конечно. Это ты серьезно?

Она раскрыла одну сумку, задумчиво осмотрела физраствор, заглянула в другую и вдруг расплакалась, обняла меня, как родного, но быстро пришла в норму и принялась оправдываться, что у них лишь иногда нет лекарств и не так все критично…

— Я знаю. Не помешает, — улыбнулся я и убежал.

Во сне она жаловалась, что нет донорской крови, а Ельцин погибает, и гонялась за мной и Ильей, желая сделать нам кровопускание, причем у меня оказалась жутко редкая группа, как у Ельцина, а весь сыр-бор из-за того, что ему захотелось испить моей кровушки.

Сон есть сон, мало смысла, много трэша.

А вот Наташка, похоже, не спала, с усталым видом ждала меня на кухне. На столе высилась гора блинов.

— Вот, нажарила им, пусть порадуются.

— Правильно, надо подсластить горечь расставания.

Тяжело вздохнув, Наташка взяла банку клубничного варенья и принялась упаковывать блины. Всеми силами она пыталась отсрочить встречу с алтанбаевцами, и мы чуть не опоздали на автобус.

На участке рычала бетономешалка, доносились голоса и смех, перекрываемые визгом циркулярной пилы. Наташка шла, как на плаху, подволакивая ноги. Чтобы она передвигалась быстрее, я забрал у нее сумки, но она все равно шла все медленнее.

Как все-таки она изменилась! Год назад сестрица плевать на всех хотела, кроме себя, а сейчас ей парней жалко. Если не врет, конечно.

Первым нас увидел Сергей, стоящий возле досок с пульверизатором, помахал рукой, что-то крикнул парням, и они выстроились возле гостевого домика, загомонили. Наташка шумно сглотнула слюну и расправила плечи, но ее настроение передавалось даже мне.

Егор и Крючок побежали ей навстречу. Натка кивнула на сумки в моих руках.

— Я взяла мясо на шашлыки и блинчиков нажарила…

Егор сгреб ее в объятиях — она окаменела, и он отшатнулся, заглянул сестрице в глаза.

— Что-то случилось?

— Потом расскажу, — вздохнула она.

Егор обернулся и крикнул:

— Пацаны! Мы сегодня с хавкой!

— Крутяк! — Понч и Хулио синхронно показали «класс».

Зяма и Заславский метнулись к контейнеру и вытащили оттуда железный мангал, а когда поставили его в середину огорода, устроили вокруг него первобытные танцы.

— Не расслабляемся, салаги! — крикнул Сергей. — Живо за работу! Кто доски грунтовать будет? — Глядя на меня, он отчитался: — Скоро будем собирать забор. И грунтовать.

Парни разбрелись по участку. Зяма и Понч взяли пульверизаторы, Заславский и Алтанбаев потащили доски будущего забора, Крючок вздохнул и направился к бетономешалке с ведром, он сегодня на штукатурке.

Я подошел к Сергею.

— Домик Веры… Ивановны готов?

Прораб протянул мне связку ключей.

— Все готово, только мебели нет, и это тоже проблема.

Дрэку, что ли, заказать самое необходимое? Да нет, поздно, станки закрыты в маленькой подсобке, мастерская превращена в спальню. Надо самому думать. Ну, или, может, у Веры есть решение, все-таки это ее дом.

Пока мы разговаривали, Наташка принялась ходить по участку, искать подходящие доски для разведения костра. Крючок, поглядывающий на нее в окно, не выдержал и принес ей специально заготовленные вишневые поленья, все так же косясь, развел костер и юркнул в дом. Сергей сделал вид, что не заметил, лишь проворчал тихо, чтобы только я слышал:

— Не надо, чтобы она приходила. А то как появляется, у этих глаза сразу, как у кобелей на собачьей свадьбе, слюни до пола. Ну и какая работа?

Зато Егор заметил помощь Крючка и окольными путями пробрался к печальной Наташке, принес еще связку чурок.

— Больше не будет, — уверил его я. — Она пришла попрощаться.

Претензии на этом закончились. Жарить мясо Наташка не спешила, потому что в полдень алтанбаевцы должны были вместе со мной уйти к Веронике, чтобы помочь вытащить тяжеленный шкаф из комнаты в общаге и при этом не проломить деревянный пол. Вот когда помогут, тогда и будет им праздник живота.

Наташка была сама не своя, и я увел ее показывать новенький Верочкин домик. Сестра улыбнулась по-доброму и проговорила:

— Здорово! Она классная тетка, ей нужно помочь. А то жила в бабкиной землянке, теперь хоть человеком себя почувствует. Когда она придет?

— В три, как с Егором раскидаемся.

Наташка сморщила нос, словно от боли, и на душе стало тяжело. Так, стоп, это от нее так фонит? Выходит, что на сцене она не просто играет, но и заражает своими чувствами. Вот так получается, я — суггестор, сестра — эмпат. Насколько знаю, они и чужую боль цепляют. Бедолага, сложно ей придется, зато дров не наломает: обидеть кого-то — все равно что себя ударить.

— Ты знаешь, что ты фонишь? — спросил я.

— Чего? — Она непонимающе прищурилась.

— Заражаешь других своим плохим настроением.

— Разве не все так? — удивилась она. — Если кому-то грустно, то и тебе тоже, аж ком в горле сворачивается.

— У тебя всегда так было? — удивился я.

— Ну да. Иногда прям спрятаться хочется. Или, наоборот, попадаешь туда, где весело, и тебе хорошо. У тебя что, не так? — Пришла пора ей удивляться.

— Как тебе сказать. У всех немного так, но у тебя — особенно мощно. Это часть актерского таланта, наверное.

— Ну, может… — Сестра задумалась. — Ну да, оно сильнее стало.

Кажется, я понял, почему Наташка в той реальности сторчалась — эмпату, даже с зачаточными способностями, невыносимо в такой атмосфере, какая была у нас дома. Это ее и убило.

— Сложно тебе, — сказал я. — Дай обниму.

Наташка прильнула ко мне, и я вдруг понял, что на полголовы ее выше, когда два года назад на ее фоне казался мелюзгой. А теперь она маленькая и хрупкая.

Вернувшись, мы с Наткой еще час побыли на участке, развели костер, а потом я забрал всех алтанбаевцев и направился к Веронике, которая нас ждала.

Погрузка прошла без проблем: водитель привез погрузочную тележку, куда мы совместными усилиями и с помощью такой-то матери запихнули пекарный шкаф, а потом водитель обвязал его ремнями и положил в кузов, куда залезли я, Егор и Крючок, приняли шкаф, затем тестомес и, обернув картоном и прижав к бортам, везли его триста метров до АТП.

Ну а дальше — как по маслу, поставили оборудование на новое место, прибежала Вероника и начала наводить порядки, единственное, попросила парней помочь ей перетащить продукты. Потому я и мой заклятый друг Зяма, который в прошлом году примерно в то же время пытался меня убить, отправились на участок вдвоем.

Бетономешалка и пила молчали, и отчетливо слышалась песня первого сверчка да крики стрижей над головой.

И вдруг в тишину ввинтился Наташкин возмущенный голос. Я насторожился. С кем она там ругается? Неужели Сергей взялся ее отчитывать? Ну кто его просил, ей и так тошно.

После минутной паузы Наташка перешла на крик. Я ускорился, взглядом пытаясь найти дрын — ну а вдруг у старого развратника либидо проснулось. Донеслось его невнятное бормотание. Наташин крик и еще один голос — женский, с мяукающими тонами, присущими алкоголичкам.

Да что там у них происходит⁈

Глава 18

Колеса любви

Первая мысль была — Карасиха заявилась в гости, буянит. Вторая — в гости пришла Москва. Но что приманило их на мой участок?

Что-то примирительно забубнил Сергей, в ответ заверещали алкоголическим голосом. Бубнеж — верещание, словно шавке на хвост наступили, бубнеж — верещание. Наташки не слышно.

Я побежал, Зяма рванул следом, крикнув:

— Наташа, держись, мы близко!

Видимо, он решил, что там разборка с рукоприкладством. Когда обогнули гостевой дом и выбежали во двор, взгляду открылась такая картина: Наташка молча снимает шашлыки с шампуров, бросая ненавидящие взгляды на женщину с жидким перегидрольным хвостиком, стоящую спиной к нам, лицом к Сергею, напоминающему нашкодившего щенка. Рядом с ним на доске стоит бутылка «Метаксы», нарезаны колечки колбасы и хлеб, лежит нож.

— Я, вот, посмотрела на нее и поняла, что я ничем не хуже! — заключила гостья, не поворачиваясь к нам. — Так почему⁈

Поскольку гостей по заднему оперенью я различать не умел, громко пробасил:

— Здравствуйте. Что за шум, а драки нет⁈

Все обернулись. Сергей все еще выглядел виноватым, тетка — ротастая, с глубоко посаженными глазами и желтоватой кожей — раздраженной. Наташка положила шампуры в миску и бросилась ко мне, говоря:

— Пашка, скажи этой… Свете, что я пришла к парням, и между мной и дядей Сережей, — последнее она интонационно подчеркнула, — ничего нет.

Мягко говоря, я был фраппирован, потому что передо мной стояла женщина лет пятидесяти, очень испитая и потасканная, похожая на царевну-лягушку, которую лет сорок назад забыли поцеловать, и красной девицей она не стала. Ну никак она не вязалась с образом молодой жены-красавицы!

— Познакомьтесь, это Светлана.

Сергей обнял супругу, но она злобно скинула его руку, покачнулась, собираясь упасть, но он поддержал ее.

— Теперь поня-ятно, чего ты говорил, что тут ночуешь. В пыли. В грязи. Да-да, верю.

Ночевать на стройке он оставался единственный раз, но жена уверена, что — гораздо чаще. Значит, этот жук завел интрижку на стороне. Что ж, от такой красавицы-молодицы грех не загулять. Сколько ей лет? Тридцать? Сорок?

— Мне семнадцать лет! — выпалила Наташка, ее от злости аж трясло. — Вы с ума сошли?

— Кабудто я не вижу, ага, — прищурилась гостья. — Но ничего…

— Вы больная? — Наташка покрутила пальцем у виска.

— Да совсем… — Зяма выругался. — У ней тут парень работает!

— Заливай-заливай! — распалялась алкоголичка. — Это ты парень, что ли?

Зяма набычился. Сергей обнял супругу, она начала вырываться. Чувствуя нарастающий градус неадеквата, я забрал нож, которым нарезали колбасу. И тут меня посетила интересная мысль, как это остановить и заодно кое-что проверить. Я взял Наташку за руку и потянул в сторону, вывел на дорогу. Сестра злобно воскликнула:

— Эта дура считает, что я сплю со строителем! — Она продолжила жалобно: — Хуже всего, что я не могу возразить, что он старый и страшный — он ведь обидится! Тьфу. Говорит, давай выпьем, разберемся, типа я все понимаю, он меня просто использует, а ее любит. — Наташка закрыла лицо рукой. — Я, типа, его кормлю, забочусь о нем, но все зря, он все равно вернется к ней.

— А он? — спросил я.

— Блеет, что я — сестра хозяина и у него со мной ничего нет. Но блеет неубедительно! Она опасная, да? — Наташка покосилась на нож в моей руке. — Поэтому ты меня увел?

На ее лице злость на Светлану боролась с облегчением, что нашлось оправдание и теперь получится быстрее уйти и не объясняться.

— Не только. Но она вполне могла броситься. И знаешь почему? Из-за твоей эмпатии. Она сама на взводе, и тут еще твоя злость ее по башке бьет. Давай успокоим дуру?

— Бревном по голове? — проворчала Наташка.

— Нет. А заодно проверим, насколько твой талант волшебный.

— Это как? — заинтересовалась Наташка, и ее злость улетучилась.

Действительно — как?

Дано: разбушевавшаяся дура с одной стороны. Обиженный эмпат — с другой стороны. Доказать: эмпатия — страшная сила или нет.

— Давай проведем эксперимент: ты заразишь ее другой эмоцией.

— Хм… — Сестрица задумалась. — А какой? Желанием самоубиться?

— Не играй с этим! Ты хочешь, чтобы на твоей совести была смерть? — серьезно спросил я. — Какой-нибудь хорошей эмоцией, которую ты можешь в себе пробудить.

— Радостью? Не могу… Я ее ненавижу, эту тварь! Ты ее видел? Хочу, чтобы она бесилась!

— Ната, мне совершенно не нужен труп на участке. Мордобой тоже не нужен. Сергей — очень хороший строитель и бригадир, мне бы не хотелось его потерять, а дура может поставить условие: она или эта стройка. Помоги мне, пожалуйста.

— Что сделать? — недовольно спросила она.

— Давай попробуем так… — Я глянул на дорогу, убедился, что алтанбаевцы нам не помешают. — Представь себя эдакой всеобщей матерью и что все люди — твои дети. По силам тебе сыграть такую роль? Не просто изобразить — войти в роль. Представить, что перед тобой — маленькая обиженная девочка, глупенькая девочка, ей больно, и тебе хочется ее пожалеть, приласкать, окутать теплом.

Я старался говорить максимально убедительно и продолжил, заметив отклик в глазах сестры.

— Муж ей и правда изменяет, она в отчаянии, вот и мечется.

— Да⁈ — удивилась Натка.

— Скорее всего, — кивнул я. — Попробуешь?

Натка пожала плечами, но вызов приняла, уселась на камень, свела брови у переносицы и что-то забормотала под нос. Я шагнул к ней и сделал то, о чем так часто говорят в американских фильмах: «Open Your Mind» — открыл свой разум. И ощутил целую симфонию чувств. Наташка, как неумелый дирижер, пыталась расставить акценты, и в какофонии эмоций все четче проступало сострадание. Что самое забавное, я физически ощущал, как эта эмоциональная музыка отзывается в моей душе, и позволял ей звучать в себе. Любой человек, не знающий о воздействии, будет звучать точно так же.

— Что-нибудь говорить надо? — спросила Наташка, повернула голову и увидела идущих к нам алтанбаевцев. — Давай их дождемся — достоверности ради. Не переживай, я смогу, уже настроилась.

Заметив королеву своих грез, парни бросились к нам бегом, окружили Натку, начали наперебой с ней здороваться. Она отвечала им с улыбкой Джоконды.

— Шашлык готов, — сказала она, и парни потянулись за ней, неприятно напоминая собачью свадьбу.

Самым смелым оказался Егор, забежал вперед и предложил Наташке локоть, она не стала противиться и взяла его под руку. Крючок смущенно протянул ей чайные розы, которые недавно где-то сорвал.

Удивительно, но взбудораженные парни присмирели, попав под ее воздействие. Когда мы вернулись, Сергей обнимал рыдающую на груди царевну-лягушку, она слабо колотила его кулаками. Отстранившись на миг, она увидела Наташку, которую ведет симпатичный парень, замерла, округлив глаза. Мне почудилось, что я слышу треск ее шаблона. Наташка принялась раскладывать мясо по тарелкам, все ее движения были плавными, завораживали, настраивали на лирический лад.

Я поставил на стол блины, открыл банку варенья.

Первым делом Наташа обратилась к Сергею, делая вид, что ничего не случилось, никто ее не оскорблял несколько минут назад. Что самое удивительное, он и Светлана пошли. Царевна-лягушка ухватила бутылку коньяка, я сказал с нажимом:

— Никто из нас не пьет, и вы не будете. Светлана, пора бы вам завязывать со спиртным.

Она безропотно вернула бутылку на доску, и Сергей принялся разливать чай из термоса по чашкам, которые хранились в контейнере вместе с остальной посудой. Светлана постаралась встать поближе к Наташке и квакнула своим жабье-алкоголическим голосом:

— Прости, ошиблась. Ты нормальная девчонка. Без обид?

Она протянула руку, всю унизанную кольцами, Наташка ее пожала и перестала «держать» эмоциональный фон, однако настрой остался. Вот это эффект! Никакого внушения, никаких манипуляций, она просто поделилась настроением! Но что будет, если импульсивную сестру обуяет желание убивать среди разогретой толпы? Что, если она пожелает смерти тому, кто и так на краю? Как научить ее управлять эмоциями, когда они швыряют холериков, как волны — утопающих?

Светлана съела кусок мяса, намазала блин вареньем и зажмурилась, поедая его. С другой стороны Наташки встал Алтанбаев, всячески демонстрируя свою заинтересованность, и во взгляде Наташки начала мелькать тревога, которая по чуть-чуть передавалась окружающим, в том числе мне.

Разуму нужно было обосновать тревогу, и он привязал ее к неспособности Наташки контролировать эмоции и делам, которые она может наворотить.

Чтобы разумно распоряжаться эмпатией, нужно обладать жестким самоконтролем. А как, когда ты понимаешь, если близкие лицемерят, врут, пытаются обвести вокруг пальца. С одной стороны — мощное оружие, с другой — проклятье, потому что люди в большинстве своем порочны, и не замечать этого невозможно. Интересно, можно как-то отключить эмпатию? Нужно будет с Наташкой попрактиковать это до отъезда, иначе и свихнуться недолго.

Наблюдая за сестрой, я замечал, что она пару раз замирала, собираясь поговорить с алтанбаевцами, но не решалась, и с каждой минутой ширилась, росла в душе тревога. Чтобы отгородиться от ее чувств, я принялся вспоминать таблицу умножения. Удивительно, но помогло! Вот что надо — более сильный источник раздражения. Сергей, довольный тем, что все разрешилось мирно, его получил и балагурил, рассказывал истории из жизни, но они переключали не всех.

Вспомнился целый букет баек начала нулевых, наиболее подходящей я посчитал историю про зомбокота, над которой я-взрослый хохотал так, что чуть не лопнул. Когда Сергей иссяк, я воспользовался минутной паузой и начал:

— Когда ездил в Москву деда искать, познакомился с парнями, один мне рассказал историю. Они живут богато и имеют дачу в Подмосковье, парень тот учится на первом курсе, ну а студенты все бедные, тусоваться хочется, а негде, ну, он и предложил другу отметить день рождения у него, а сам заболел и остался с родителями. Ну и вот, понаехала туда толпа, одна пара взяла любимого бульдога. Развели огонь в мангале, жарят шашлыки, накрывают на стол, и тут собака притаскивает кота, всего в слюнях, соплях, и, судя по телодвижениям, кот неживой. Все вспоминают рассказ хозяина дома о любимом коте родителей. У гостей паника, не знают, что делать. Собрали совет и решили кота отмыть от слюней и земли и положить на кровати — типа умер во сне. Так и сделали. Через пару дней звонок имениннику. Хозяин спрашивает, не было ли чего странного. Тот, помня о задушенном коте, говорит, что нет, но спрашивает: «А что?» И получает ответ: «Маме плохо стало. Представляешь, кот подох, его похоронили, простились с ним, а тут приходят на дачу — а он на кровати».

Все, включая Наташку, захохотали. Светлана так чуть не упала — Сергей ее поддержал. Типичная созависимая пара: алкоголик и второй, который считает, что алкоголик без него пропадет. Когда Светлана завяжет, не уверен, что Сергей с ней останется. Или — она с ним.

Развеселившаяся Наташка поймала мой взгляд. Я ей кивнул, и меня словно в ледяную воду окунули. Опять пришлось перемножать числа в уме.

— Парни, — прошептала она, сделав жалобное лицо.

Алтанбаевцы посмотрели на нее, напряглись.

— Мне очень жаль, но это последний наш пикник, — давясь словами, проговорила сестра. — Я уезжаю поступать в Москву. Навсегда.

Воцарилось минутное молчание. Парни оцепенели, переваривая услышанное. Егор уподобился побитому псу, его брови сложились домиком, губы искривились.

— Уже? — только и смог он сказать.

Сжав челюсти, Наташка кивнула и процедила:

— Надо готовиться. Туда очень сложно поступать.

— А куда поступаешь? — спросила царевна-лягушка.

— В ГИТИС. Конкурс бешеный.

И тут я понял, что алтанбаевцы искренне желают ей провала. Наташка тоже это ощутила, и жалость к ухажерам пропала, появилась злость на них.

— И я туда поступлю. А если нет, год буду выгрызать себе место там, — прошипела она.

Света зааплодировала:

— Молодец! Мне бы такое упорство!

— Я тоже хочу в Москву! — воскликнул Егор и посмотрел на Наташку с вызовом и надеждой.

— В театральный? — осадила его сестра.

— Нет! Стройкой буду заниматься. Я научился!

— А мы? — жалобно спросил у него Зяма.

Сергей покачал головой и сказал:

— Парень, не дури.

Меня шибануло Наташкиной растерянностью. Она допила чай из термоса, затравленно огляделась и попятилась, не спуская глаз с Егора, сжимающего и разжимающего кулаки. Он ждал, что Наташка его позовет, и до последнего на это надеялся. Его мир рушился; в отличие от меня, он не знал, что любовь — это не навсегда.

— Почему нет? — с вызовом спросил он у Наташки.

— Потому что ты нужен здесь, — припечатал Сергей. — А там — не нужен. Тут у тебя есть будущее.

«И карьерный рост», — некстати подумалось мне.

— Мне пора, — пролепетала Наташка, с трудом сдерживая слезы.

Алтанбаев бросил недоеденный блин и убежал. Крючок потупился. Наташка сейчас купается в их отчаянье. Надо ей учиться как-то изолироваться от чужих чувств, иначе она закончит, как в параллельной реальности.

— Я провожу, — сказал я ей и добавил, глядя на Сергея: — потом вернусь и рассчитаюсь.

Прораб не понимал, что происходит, Светлана — тоже, у них наступила гармония.

Наташка сказала:

— Извините… я не хотела делать никому больно. — И зашагала к выходу.

Я догнал ее, и метров пятьдесят мы шли молча. Когда добрались до подъема, сестра сместилась к терновнику и, уверенная, что ее никто не видит, принялась пинать камень, приговаривая:

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо!!!

Я схватил ее, пока она не сломала себе пальцы на ногах.

— Тише. Дерьмо — согласен. Эмпатам сложно, тебе надо научиться отключаться.

Она молча сопела, уткнувшись мне в ключицу. Наконец отстранилась и спросила:

— Как?

— Для начала надо научиться различать свое и чужое. Если свое, попытайся, например, вспомнить какой-то стих или — таблицу умножения. Если чужое — должно быть проще, и тоже помогает таблица умножения.

— А если не получается?

— Просто уйди подальше от людей. Когда ты злишься, это может быть опасно в первую очередь для тебя.

Наверное, именно поэтому она и влипала в неприятности. Я попытался ее утешить:

— По крайней мере, мы знаем, в чем причина, а предупрежденный вооружен. Эмпатия — это и наказание, и оружие. И еще. Ты должна чувствовать, когда тебя обманывают — это тоже и оружие, и наказание, потому что людям свойственно лгать. Врут все вокруг — и себе, и окружающим.

Наташка поморщилась, вздохнула.

— Ладно… я и не думала, что Егор на меня так серьезно запал. Он же трахал все вокруг! И трахает, например, Москву. Как так можно?

— У парней так часто бывает, — попытался объяснить я то, что сам не до конца понимал, — любят одну, но ходят на сторону.

Взрослый я знал дофаминовую природу любви. Близость с любимой — удовольствие, умноженное на сто, в то время как с другими, если влюблен, — поедание целлофана, когда знаком вкус изысканных блюд.

Проводив сестру до остановки, я пробыл с ней, пока она не села на автобус, достал часы из рюкзака: полтретьего! Скоро Вера за ключами придет, и, возможно, придет раньше.

Сделалось горько, я почувствовал себя Егором. Еще вчера мне хотелось ее видеть, сейчас — нет. Отдам ключи Сергею, пусть он сдает ей стройку. Я рванул назад, отдал ключи Сергею, проинструктировал его и захотел малодушно залечь на пустыре, чтобы не столкнуться с ней. Уже место начал присматривать, и тут появилась Вера — легкая, просто воздушная, в неизменном ярко-голубом, под цвет глаз, плаще. Заметила меня, помахала рукой.

На губах сама собой возникла улыбка, и то, чего я хотел секунду назад, показалось далеким и неважным. Вот он, источник моей радости, мой дофамин!

— Ты уходишь? — удивилась Вера, как мне показалось, разочарованно.

Как жаль, что я не Наташка, способная почувствовать, что у нее на душе! Или хорошо, что я не эмпат, а значит, могу и дальше счастливо заблуждаться и витать в облаках.

— Думал успеть в одно место… Мы кондитерскую расширяем. Впрочем, неважно, идемте.

Я чувствовал себя неловко, но это была счастливая неловкость. Забрав ключи у Сергея, я вручил их Вере, поймал себя на мысли, что правильнее уйти, но так хотелось остаться, насладиться ее радостью!

— Идем, — решила за меня Вера.

Как я могу отказать, когда меня зовет — она? Потому пошел, будто на привязи, а в голове вертелась песня: «Лестница здесь. Девять шагов до заветной двери. А за дверями — русская печь и гость на постой»…

Вера предвкушала. Немного улыбалась и спешила, не видела ничего вокруг. Нашла взглядом свой домик, и улыбка стала шире. Я отлично помню, как бездомным мечтается о доме, потому что сам таким был в прошлой жизни.

Забора не было, асфальт во дворе сковырнул трактор, а дорожку от будущих ворот до входа засыпали щебнем. Вера побежала по этой дорожке, ворвалась в дом, погладила дверной косяк, не решаясь войти, а на ресницах дрожали слезы. Если бы мне было тридцать, прижал бы ее к себе и поцеловал. Я шагнул к ней…

Протиснулся в кухню и сказал, чтобы скрыть неловкость:

— Тут много розеток, газ проведут нескоро, а пока все на электричестве. Советовал бы все-таки купить газовый баллон…

Будто зачарованная, Вера поднялась на второй этаж и воскликнула:

— Это настоящий особняк! Я и мечтать о таком не могла.

«Двое не спят, двое глотают колеса любви. Станем ли мы нарушать их покой», — все вертелась в голове песня «Сплинов».

«Нечего ждать. Некому верить, икона в крови. У штаба полка в глыбу из льда вмерз часовой»…

— Я рад, что вам нравится, — проговорил я чужим голосом. — Только мебели нет.

Спустившись, она подошла вплотную и сказала, глядя в глаза:

— Я безмерно благодарна тебе, Паша. Не представляешь, как благодарна. Мебель к июню я раздобуду, обещаю. И перееду сюда только первого сентября.

Она вернула мне ключи, оставив себе один.

— Спасибо. Как и договаривались, все лето дом в твоем распоряжении.

Воцарилось неловкое молчание, будто Вера что-то хотела сказать, но не решалась. Наконец решилась, достала из кармана плаща маленькую черную коробочку, вытащила оттуда серебряный с позолотой кулон на серебристой цепочке и протянула мне.

— Это Ангел-Хранитель, — сказала она виновато, — не знаю, верующий ли ты, мне хочется верить, что над нами есть кто-то справедливый и честный. Ты хороший человек и гораздо ближе к Богу, чем многие из нас. Пусть он хранит тебя!

Я сразу же надел кулон и правда почувствовал себя защищенным.

— Спасибо.

Сделалось тепло и спокойно. Вспомнилась старинная икона, которая осталась у мамы в квартире — просто потому, что там безопаснее, чем на съемной. Обязательно заберу ее в новый дом.

— Беги, куда ты хотел, — грустно улыбнулась Вера.

И я побежал сперва рассчитываться с Сергеем, потом — на АТП, где теперь находилась наша кондитерская, готовый ехать в «Лукоморье» на машине Кариночки Сванидзе, нашей географички.

Глава 19

Последний звонок

25 мая 1994 г., среда

Последний звонок…

В будущем слово «последний» по непонятной мне причине подверглось гонениям, но «крайним» звонок так и не стал.

Раньше для меня этот день был самым желанным, ради него я девять месяцев вынашивал мечты о лете и свободе, грезил побыстрее закончить школу, где мне жутко не нравилось. Я-взрослый так вообще считал, что жизнь началась после школы, хоть и было физически тяжело. Казалось, что до того влачил жалкое существование.

Когда отца убили, стало полегче, но ровесники по-прежнему питали ко мне неприязнь, и все силы уходили на то, чтобы избежать открытого противостояния.

Теперь же я уверен, что через несколько лет буду вспоминать школу с теплотой, столько с ней связано светлых моментов! Уверен, что мы с одноклассниками будем каждый год собираться на вечер встречи выпускников полным составом, кроме, наверное, Ниженко, которая сторонится нас — то ли такая она есть, то ли не может простить, что мы изгнали ее любимого педофила.

С такими мыслями мы ждали автобус на конечной: Наташка в коричневой школьной форме и кружевном фартуке, с белыми бантами, Боря в белой рубашке и черных брюках. У меня не нашлось подходящей рубашки — все оказались широки, но коротки в рукавах, пришлось покупать новую, а вот на пиджак раскошеливаться не стал — все равно через год будет мал.

Школьную форму в девяностые у нас упразднили, мы ходили на уроки в чем придется, но соблюдая правила приличия, а сегодня стайки разодетых школьников видны издалека — все наряженные, с цветами. Нас букетами пообещала обеспечить Лихолетова. Не бесплатно, конечно, это хлеб ее семьи, но за вполне подъемную цену.

К нам подбежал Каюк с двумя огромными букетами розовых роз. Смахнул пот со лба и пожаловался:

— Уф, ну и жарища сегодня, я весь мокрый.

— То же самое, — вздохнула Натка. — Буду терпеть, куда деваться.

Запрокинув голову, она с надеждой посмотрела на одинокое облачко, оторвавшееся от белой шапки, лежащей на горах.

Подошел автобус с гармошкой, мы в него погрузились и остановились на круге, отмечая, что больше школьников нет.

Последнее потрясение было в субботу — атака Сергеевой жены-алкоголички и известие о том, что Миху взяли. К моему удивлению, видик Ирины менты нашли и вернули, а вот золото — нет, но и то хорошо. Ирина держалась молодцом, не жалела этого афериста.

У Сергея все было не столь радужно — жена его бросила пить, и позавчера у нее началась белочка, агрессию она не проявляла, просто собирала по дому невидимых жуков, и вместо работы Сергей повез ее в психдиспансер на дезинтоксикацию. Так что алтанбаевцы остались на участке одни, ставили и грунтовали забор, как их научил Сергей, в этом не было ничего сложного. Сам прораб на стройке должен был появиться только сегодня.

Кондитерская понемногу набирала обороты. Псарня к Веронике привыкла быстро, хватило взятки в виде нескольких косточек. Благодаря тому, что теперь наша кондитер могла печь крупные партии пирожных, у нее появилось больше свободного времени. Осталось найти помощницу, и можно легализовываться.

В субботу же вечером мы с Кариной и Еленочкой поехали в «Лукоморье», учительница убедилась, что никакого кидалова нет, и в понедельник официально объявила, что выпускной у нас будет в ресторане. Точнее, сперва — выступление в школе, потом променад по набережной и — ресторан. Одноклассникам и учителям все бесплатно, родители за себя платят пять тысяч — ужин плюс автобус. Вот уж никогда не думал, что стану искренне благодарить криминального авторитета!

Школьники набились в автобус в Верхней Николаевке — нарядные и гомонящие, как птицы в преддверии оттепели. К нам подошли Димоны с горящими глазами, Рамиль, Памфилов, пожали мне руки. Наташка откололась и убежала к одноклассницам. Аня и Таня из параллельного класса помахали нам, но не подошли, как и Лика Лялина.

— Айда купаться после школы! — сияя глазами, предложил Памфилов. — Вода прогрелась! Два дня просто пекло стоит!

— Еленочка в центр на набережную не погонит? — с сомнением прогудел Чабанов.

Я мотнул головой.

— Это для одиннадцатого класса обязательная программа и то, по-моему, на выпускной. Да и надо оно Еленочке? Ей бы побыстрее смыться домой.

Памфилов пробрался поближе и прошептал:

— Ты знаешь про Корякина и Инку, ну, Николаевну, математичку?

Корякин — Наташкин одноклассник, высокий синеглазый блондин. Наши девчонки на него засматривались. Память взрослого подсунула воспоминание, что они с математичкой поженились, когда ему стукнуло восемнадцать, и это был шок: эльфийский мальчик и огромная толстая Инка. Причем это она его схватила — и в логово, а не наоборот, паренек этот безвольный и безынициативный.

— Что — уже? — выпалил я, сопоставляя информацию.

В этой реальности, выходит, что математичка чуть раньше потащила его в логово. Или просто прежний я был далек от сплетен и узнал все задним числом?

— Фу-у, — скривился Рамиль и передернул плечами.

Димоны закивали, Минаев покраснел.

— Хрен знает, уже или нет, — затараторил Памфилов, — но девки видели, как они по городу за ручку ходили! Белинская в шоке, аж загрустила, бедолага, она-то на него облизывалась.

Инке двадцать пять, они с Еленочкой ровесницы. Корякину семнадцать. Восемь лет — все-таки не тринадцать.

Возле школы автобус выметал икру в виде нарядных школьников, и я издали увидел Лихолетову, точнее, гигантский букет на ножках в белых гольфах. Над целлофановым многоцветием угадывались два белых банта. Деньги мы Рае дали наперед, осталось только прийти и забрать букеты.

Рядом с ней уже околачивались Кабанов, Гаечка, Алиса, все с цветами. А вон и Илья с огромной коробкой, где у него пакетик сладостей для каждого учителя. Мы скинулись по тысяче, кроме Желтковой и Ниженко, у которых денег никогда не было. Даже малолетняя шлюха Фадеева свой вклад внесла. В каждом пакете был банан и «Сникерс» — лично от меня. Пусть в тяжелой и голодной учительской жизни будет хоть немного сладкого, сейчас не каждый может себе позволить «Сникерс».

Мы разобрали букеты. Я заказал розы для Еленочки и ирисы для Веры — как раз у них сезон. Химичке Никитичу никто не хотел дарить цветы, потому что она злобная, физичке и историчке — потому что они никакие, и мы накануне тянули жребий. Никитич досталась Заславскому, физичка — Райко, историчка — Гаечке. Им пришлось брать букет для Еленочки и — любимым учителям.

Сладкое оставили у Ильи, коробку он поставит в кабинете директора, подарки раздадим после линейки в учительской.

Школьники ручейками стекались к школе. Боря, Ян, Алиса и Каюк от нас откололись и пошли к своим классам. Началось дарение цветов. Я вручил ирисы Вере и побежал ко входу в школу, чтобы оставить коробку в директорском кабинете.

Но дверь сторожил дракон, точнее, дракониха — злобная техничка Валентина, которая не хотела нас с Ильей впускать, но у меня был пропуск — «Сникерс». Оказалось, что этот пропуск универсален и волшебен: за мгновение превращает сгусток ненависти в улыбчивую бабушку, и он куда эффективнее меча и осинового кола.

Когда я поздравил техничку с окончанием учебного года и подарил батончик, она аж прослезилась и, конечно же, впустила нас.

Чтобы попасть в кабинет директора, надо было обогнуть стенд с нашей стенгазетой. Я остановился полюбоваться ею и увидел, что она испорчена. Учителям-именинникам какой-то гад фломастером пририсовал усы, рога и пятаки, а тем, кого Боря нарисовал в полный рост — огромные члены. Стало чертовски обидно за его труд. Кто-то создает красивое, старается, а кто-то вот так гадит.

Из кабинета выглянул директор — в новеньком костюме, весь лоснящийся — увидел нас.

— Вот поганцы. Увидел бы — руки оторвал бы! — прокомментировал он испорченную стенгазету. — Несите коробку скорее сюда, через пять минут линейка.

— Давайте снимем стенгазету, — предложил я. — Если ребята увидят, то расстроятся, особенно — Боря. А так в суете, может, и не заметят, что ее нет.

— Снимай, только быстрее, — скомандовал дрэк и посторонился, пропуская Илью.

Я принялся отковыривать кнопки, снял стенгазету — она свернулась рулоном — и отдал директору, а потом мы с Ильей вернулись на школьный двор, где классы уже построились напротив написанных мелом отметок, где кто стоит.

Солнце жарило по-летнему. Только дошел к своим, голову напекло. Естественно, головных уборов ни у кого не было.

Напротив галереи поставили стол, чтобы обозначить выступающих, туда рванул директор, которому было жарче всех, потому что он в костюме. Завучиха Роза Джураевна проверила микрофон, оглядела нестройные ряды учеников, задержала взгляд на опаздывающих, среди которых были Белинская и Попова в джинсовых шортах, таких коротких, что они врезались в задницу.

Еленочку перекосило, она беззвучно выругалась и ринулась навстречу девчонкам, но сделала два шага назад, понимая, что они все равно придут сюда. Мы стояли в три ряда: невысокие девчонки, за ними — те, кто повыше, а позади Баранова, Памфилов и прочие лоси, в том числе я. Белинская и Попова встали за моей спиной, на них спикировала разъяренная Еленочка и озвучила причину своего гнева:

— Наташа, это что за внешний вид⁈

— А что такого? — огрызнулась Натка. — Ниче страшного. Я тут сзади постою…

И Еленочку понесло:

— Совсем страх потеряли? Да, я закрываю глаза на то, что вы ходите на уроки в цветных лосинах, а вы вместо благодарности совсем распоясались! Наташа, собирайся и иди домой, сегодня ставлю прогул.

— Я в форму не влезла! — парировала Попова.

— Что, и черной юбки не нашлось? Ну? Или колготки порвались? Что ты скажешь?

— Я не влезла ни в одну.

— Чушь! — в голосе классной клокотала ярость. — Ты просто наплевала на всех. Что ж, с нового учебного года — никакой свободной одежды. И пусть все знают, кого за это благодарить.

— Ой, да ничего страшного! Че вы начинаете?

— Иди! Домой!

Зазвучала песня «Когда уйдем со школьного двора», Еленочка смолкла. Стихли шепотки. Наверное, девчонки решили, что ничего страшного, за лето Еленочка забудет свои угрозы, но я знал: не забудет, она крайне злопамятна.

От злости классной казалось, что становится еще жарче. Речь взяла завуч, рассказала, что подошел к концу еще один учебный год, что мы молодцы, у нас было много достижений, и некоторые с завтрашнего дня начнут отдыхать, например, ученики первых-третьих классов.

Мелкоты было больше всех, на восьмидесятые пришелся пик рождаемости, и классов в младшей школе было по четыре, причем в каждом по тридцать и более человек. Пятых — восьмых — по три класса, причем чем старше, тем меньше в классе учеников.

Наших девятых два, класс «А», самый дикий и бестолковый, расформировали, но сохранившимся классам оставили привычные буквы «Б» и «В».

Поскольку после девятого многие уходят в училища, десятый и одиннадцатый в школе один, причем в старших классах парней до десяти человек и подавляющее большинство девушек.

Началось вручение грамот младшеклассникам, их давали не только отличникам, но отличившимся за всяческие достижения. Протянулась дорожка муравьев от скопления мелкоты к обливающемуся потом директору.

Зря, конечно, линейку затянули, и для многих она превратилась в пытку. Многие девочки пришли в коричневой шерстяной форме, потому что нет ничего по сезону, так можно и тепловой удар получить. Я бы на месте дрэка сократил программу, но он и не думал этого делать. Торжественную часть вели десятиклассники, читали стихи, посвященные выпускникам, которые, подозреваю, сочинила им Верочка.

И вот наконец под звуки вальса вышел одиннадцатый класс. Танцевать мало кто умел, потому выпускники стали в круг с шариками в руках, а отдуваться пришлось трем парам, да и парней не хватило бы на всех. Наташка танцевала с женихом Инночки, Корякиным Сережей.

Оттанцевав, Наташка забрала микрофон у ведущей и под «минус» запела «Прекрасное далеко». Голос у Наташки и правда был приятным, и диапазон — довольно широким, но пела она, не вкладывая эмоции в слова, потому должного эффекта песня не произвела.

Под аплодисменты собравшихся выпускники отпустили устремившиеся ввысь воздушные шарики. Шары, наполненные гелием, были редкостью, на сто процентов уверен, что мелкота устроит на них охоту по лесам-полям-огородам, потому в каждый шарик одиннадцатиклассники вложили маленький подарок-послание.

Директор взял слово, сказал, что важно правильно выбрать путь, и тут в рядах шестиклассников засуетились, раздались ахи и охи, началась толчея, и вскоре я увидел, как девочку несут в тень, а к ней бежит медсестра со стаканом воды. Все-таки кто-то перегрелся. Потому линейку быстренько свернули, а наш класс отправился в кабинет биологии обсуждать планы на ближайшее время, в том числе — подготовительные занятия перед экзаменами.

Нам их предстояло аж шесть.

Диктант мы должны были писать уже в понедельник, тридцатого мая. Алгебра письменно — третьего июня. Затем два экзамена почти подряд: биология, а точнее, анатомия, устно — седьмого июня, восьмого — сочинение. А дальше проще, потому что получились большие перерывы между экзаменами, хватит времени на подготовку: четырнадцатого геометрия, двадцатого английский.

Ну и двадцать пятого, в субботу, — выпускной, до которого остался месяц. Как я и подозревал, некоторые родители отказались скидываться и будут присутствовать только на торжественной части в школе, зато состоятельные были счастливы — у них есть шанс хорошо провести время. Надеюсь, никто не упьется и не будет буянить. Чтобы этого не случилось, Еленочка и дрэк пригласили инспектора по делам несовершеннолетних Василия Витальевича Овечкина. Он будет в форме — дабы вызывать почтение и страх у желающих покачать права.

С моей стороны придет мама и вместо отца — дед. К радости моей и друзей, он обещал приехать, причем на своем «Москвиче». В Москву он вернется через неделю вместе с Наташкой.

Пока класс ждал под дверью кабинета биологии, мы с Ильей забрали коробку у директора и рванули в учительскую.

Вошли мы без стука и окунулись в гомон, смех, аромат кофе, коньяка и цветов, расставленных на столах, подоконниках, стеллажах, полу. Директор как раз разливал «Метаксу» по стаканам. Обернулся на стук двери, но орать на нас не стал. Все учителя тоже обернулись, и воцарилась звенящая тишина, лишь булькал закипающий электрочайник.

— Поздравление от девятого «Б», — торжественно объявил я.

Чтобы избежать неловкости, я сразу же поставил на стол коробочку с конфетами и пачку кофе — для всех, в первую очередь тем учителям, которые у нас не вели, а Илья раздал подписанные пакеты.

— Мой любимый класс! — воскликнул директор. — Жаль, в следующем году мне придется с ними расстаться.

В десятом у нас не будет уроков труда, а начнется УПК, каждую субботу в городе мы будем получать рабочую специальность.

— Они такие умнички! — поддержала Илона Анатольевна. — Так стараются, учатся!

Неловкость плавно перетекла в праздник. Причем наша Еленочка и не скрывала, что пьет спиртное, так и держала стакан, в то время как остальные застеснялись и отставили их, типа они не участвуют в распитии. Не было только Веры, потому я замешкался, уже решил, что вручу ей подарок позже, но она ворвалась в помещение с охапкой цветов, среди которых затерялись мои ирисы. Илья был ближе к двери и забрал букеты, а я вручил пакетик со сладостями.

Веру я буду продолжать видеть на подготовительных, это и радость, моя доза дофамина, и боль, поскольку я решил бороться с этой зависимостью. Авось летом не буду ее видеть и забуду, все-таки у юного организма гораздо больше резервов, нет усталости от накопленных ударов, когда даже оплеуха способна отправить в нокаут.

Вышли мы, оставив коробку в учительской.

— Ничего себе, — проговорил впечатленный учительским пьянством Илья.

Я усмехнулся.

— Думаешь, им нравится нас мучать? Они устают похлеще нас, и окончание учебного года для них — главный праздник, а первое сентября — день скорби.

Мы подошли к закрытому кабинету биологии, где одноклассники сходили с ума от безделья. Карась набегал на Желткову и норовил стукнуть ее под зад, Любка была наготове и била его дипломатом по чем придется. Одноклассники смотрели представление, как гладиаторский бой.

Ко мне подбежал Памфилов.

— Ну че, на море гоу? Жарища! Мидий наловим!

— Ща Еленочка обозначится — и гоу, — улыбнулся я. — Гоу на море теперь можно чуть ли не каждый день! И на рыбалку, пока ставрида идет.

— Ага, — закивал Илья. — Я видел, что у нас с причала мужики ее тоже ловят!

Удочки остались у мамы, запасной ключ у нее я предусмотрительно забрал накануне — мало ли что. Так что можно сегодня оттянуться. Наловить ставриды, собрать мидий и зажарить на костре!

Глава 20

Вот оно, счастье!

Все мы думали, что Еленочка надолго нас не задержит. Возможно, Попова надеялась, что, приняв на грудь в учительской, классная оттает и перестанет замечать ее шорты-трусы, но это она зря. Я не выдержал и посоветовал:

— Натка, по-моему, тебе лучше уйти домой, не мозолить Еленочке глаза.

— Тебя никто не спрашивает, — буркнула Попова и наградила меня недобрым взглядом.

— Хотели, как лучше, получилось, как всегда, — процитировал Илья Черномырдина и отвернулся.

Настаивать я не стал.

— Дело твое.

Одноклассники переключились с поединка между Карасем и Желтковой на нас с Наткой, ожидая чего-то подобного.

— Не дождетесь, — улыбнулся я и отошел к окну вслед за Ильей.

Иногда правильнее гасить конфликт в зародыше, прикусить язык, как бы ни хотелось открыть глаза глупцу. Вот только одна загвоздка: невозможно доказать правду тому, кто не готов ее принять.

В коридоре появилась Еленочка. Если налитый дрэком коньяк и ударил ей в голову, то этого ничто не выдавало. Поправив сумку на плече, она подошла к кабинету, собралась его открывать и вдруг обернулась, уставилась на Попову и процедила:

— Попова, я непонятно объяснила, что ты не допускаешься на занятия в таком виде?

В Натке взыграл подростковый максимализм.

— В каком это «таком»?

— В трусах, — ответила Еленочка.

Карась, Заславский и Плям заржали. Натка побагровела.

— Это шорты! Джинсовые! И они нормальной длины.

Еленочка ехидно улыбнулась и елейно проговорила:

— Позвать Геннадия Константиновича, чтобы он обозначил тебе границы допустимого? Еще в сентябре я говорила, что запрещено появляться в обтягивающих ярких лосинах, мини-юбках и тем более мини-шортах, купальниках…

И снова веселая троица заржала, Еленочка продолжила:

— Я закрывала глаза на джинсы и яркие блузки, на лосины тоже закрывала глаза, и чем больше давала вам свободы, тем сильнее вы садились на голову. Два дня в году! Два единственных дня: первого сентября и двадцать пятого мая вы должны выглядеть, как ученицы, а не как девочки с трассы…

— А Фадеева не пришла, — осклабился Карась, но улыбка слетела с его лица, когда он посмотрел на Еленочку внимательнее.

— Неужели это так сложно, а? — Она продолжала сверлить взглядом Попову.

Натка вины за собой не чувствовала, напротив, ощущала себя декабристом на площади, свободу которого удушают, и неслась на волне протеста:

— Я нормально пришла! Жара, вон, какая, девочка в обморок упала. Или вы хотите, чтобы и я…

— Ну хватит уже, — не выдержала Баранова, принявшая сторону учительницы.

— Можешь идти домой, — с трудом подавляя злость, говорила Еленочка. — Я поставила тебе прогул. И еще раз говорю. Раз вы такие неблагодарные, — она окинула взглядом всех, — с первого сентября вводится школьная форма: светлый верх, темный низ.

— Права не имеете, — заорала Наташка.

— Отчего же, в нашей школе форма не упразднена, а то, что вы ходите, как хотите, на то моя добрая воля. Но она закончилась.

Еленочка открыла кабинет и встала в дверях, как швейцар.

— Попова, ты в класс не зайдешь.

— Права не имеете меня выгонять! — уперлась Натка. — Я буду жаловаться!

— Вперед!

Прошлый я был бы всецело на стороне Поповой, потому что баба Яга всегда против, нынешний хотел схватить и оттащить Натку, но обе стороны конфликта уже вошли в состояние аффекта. Я сместился к Гаечке и Лихолетовой:

— Можете Попову утихомирить, а то драка будет.

— Чтобы она мне морду расцарапала? — шепнула Саша. — Нет, не могу.

Тем временем конфликт набирал обороты.

— И че вы мне сделаете? — ехидно скалилась Попова. — Вытолкаете из кабинета? Ну, попробуйте!

Вот теперь ее надо хватать и обездвиживать. Я ринулся к Поповой, но не успел, она оттолкнула Еленочку — та чуть не улетела, хотя была почти вдвое выше, ну точно шар и кегля — ворвалась в кабинет, уселась на свое место.

Еленочка не повела себя как старший мудрый товарищ — она набросилась на Попову, вцепилась ей в волосы и принялась вытаскивать из класса. Натка визжала и пиналась.

— Ксюша, Юля, — обратился я к Семеняк и Белинской, — растаскивайте их!

Баранова обняла Еленочку за талию, попыталась оттащить, девчонки вклинились между нею и Поповой.

— Да пошла ты на хрен! — заорала Натка, подняла с пола сумку и ломанулась на выход, чуть не сбив Ниженко, которая едва успела прижаться к дверному косяку.

Однако в дверном проеме Попова остановилась и пригрозила учительнице:

— Теперь ходи и оглядывайся!

— Иди в жопу! — прокричал ей Карась, который понял, на чьей стороне сила.

Белинская заискивающе улыбнулась.

— Извините.

Красная Еленочка отвернулась и принялась писать на доске расписание подготовительных занятий, надеясь скрыть неловкость. Класс боялся громко вздохнуть, тишина стояла гробовая, лишь стучал мел, соприкасающийся с доской, да за окном гудел в небе самолет.

Мне подумалось, что, случись такое в будущем, Еленочку бы уволили за непедагогичное поведение, но пока еще рукоприкладство учителей — не что-то из ряда вон выходящее. Здравствуй, испанский стыд — когда кто-то опозорился, а стыдно тебе.

Попова вместе с нами сдает анатомию, чую, Еленочка ее сожрет, просто извинением Натке не отделаться. Послушала бы меня — все обошлось бы единственным замечанием, тем более что Натка неправа. Еленочка тоже неправа. Правых и виноватых в этой истории нет. Илона Анатольевка, которая лично для меня — светлый пример, каким должен быть учитель, не стала бы ерничать, а просто попросила бы Попову уйти или спрятаться и постоять за спинами, Натка ведь не невменяшка, у нее заскоки и приступы агрессии лишь периодические. Впрочем, как и у большинства подростков.

— Открываем дневники, записываем, — проговорила классная и уточнила все так же, не поворачиваясь: — завтра и послезавтра у вас подготовительные по русскому: диктанты плюс работа над ошибками. Обратите внимание, что и в субботу занятие.

Ни дня у нас свободного не было, сплошные подготовки. Благо что начинались они в девять, а в двенадцать заканчивались.

Записав расписание в дневник и получив разъяснение, что и когда, мы вышли из кабинета.

Памфилов посмотрел на захлопнувшуюся дверь и сказал:

— Поповой хана, биологию она не сдаст. Еленочка ей не простит этого.

Меня внезапно посетила мысль, что взрослость — это даже не возраст, а когда начинаешь сопереживать старушкам, которые гоняют детей с черешни, потому что те ломают дерево. Так и я сочувствовал Еленочке, которая сама без пары лет дите, ей в силу возраста сложно поступать мудро. Зарплата мизерная, труд тяжелый, еще и всякие Поповы самоутвердиться норовят.

Из учительской доносились голоса и взрывы хохота — учителя праздновали свободу по-своему.

— Так мы идем на море или как? — спросил Илья.

Гаечка сказала:

— Мне надо купальник взять. Давайте сейчас — по домам, а встречаемся в двенадцать возле причала: и купальники захватим, и удочки, и перекус.

Я посмотрел на часы: было одиннадцать ноль семь, и внес коррективы:

— В час дня. Мне надо заскочить к родителям, там удочки, заехать за плавками и кое за чем еще. И не забывайте, что у нас тренировка в шесть на базе. Борьба, так что на школьной площадке не проведешь.

— Все равно долго не пооткисаешь — замерзнешь, — сказал Памфилов, потирая руки.

Выйдя из школьного двора, мы разделились и разошлись по домам. Я направился к нашей четырехэтажке, впервые чувствуя неловкость, что открываю дверь своей квартиры без присмотра матери, будто вор.

Удочки стояли на балконе, за садовым инструментом и рулонами заплесневелых обоев, там же хранилась коробка с крючками, грузиками и леской. Я проверил все это добро: три грузика по двадцать граммов, крючки в количестве, лески тоже достаточно. И хорошо! А еще три готовых самодура — вообще песня.

В подъезде я послушал птенцов ласточек в неизменном гнезде, улыбнулся и побежал на остановку, ловя солнечные лучи. Май — самый яркий месяц, когда после зимней серости буйство красок еще не примелькалось и ласкает взгляд. В июне буйство будет восприниматься не подарком судьбы, а обыденностью, в июле — казаться, что лето будет всегда.

На точку сбора, пляж, я пришел последним, что неудивительно. Парни разделись и сидели на подстилке, подставляя солнцу спины, Гаечка и Алиса стеснялись и были в длинных футболках. Рамиль, Илья и Ян стояли на рыбацком причале, снова и снова делали забросы, но рыбу им поймать не удавалось. Первым меня заметил Минаев, толкнул Памфилова, тощего и белого, как глист.

Только Лихолетовой было чуждо стеснение. Она встала с подстилки, шагнула мне навстречу и потянулась к пакету.

— А что там у тебя?

Положив удочки, я аккуратно извлек из пакета коробку, открыл ее, явив алчным взорам творожный торт, который купил в своем ларьке.

— Какой же праздник без торта, а? — улыбнулся я, поставил рядом бутылку «Колы» и принялся нарезать торт тонкими кусками, спросил у Памфилова: — И где же твои мидии?

Ден усмехнулся:

— Скоро узнаешь.

— Пацаны! — крикнул Кабанов рыбакам. — Идите к нам, а то без вас съедим!

Илья и Ян свернули удочки и побежали к нам, Рамиль упорствовал, не хотел возвращаться без улова, но в конце концов плюнул, пришел к нам и принял из моих рук свой кусок.

Стаканчиков у нас не было, и я просто поднял бутылку, говоря:

— Да наступит лето! Да будет оно жарким во всех смыслах и плодотворным!

— Да-а! — протянул Кабанов. — Скорее бы сдать экзамены и расслабиться!

Гаечка проговорила:

— А помните пирожки и кукурузу? Прикольно было, но мне бы не хотелось повторять. Кстати, Паша, как мелкие твои?

— У них теперь есть мама, — улыбнулся я, откусил маленький кусочек торта, блаженно сощурился.

— Классно!

— Брат летом приедет? — спросил у Гаечки Минаев.

— Степка-то? Нет. Он нашел подработку в Москве, там и останется.

— Лето надо проводить здесь, у моря, — авторитетно заявил я. — Ко мне приятели из Москвы приедут, прикольные парни, я вас познакомлю. Кто-то в лагере поселится, кто-то ­— на съемном жилье.

— А Тимофей? — уточнил Илья.

— И Тимофей. Будет отличная компания. Он, кстати, по боксу хорошо продвинулся и метит в чемпионы.

— Кто бы мог подумать, — покачал головой Рамиль. — Не пацан, а медуза!

Я сказал для всех, но так, чтобы понял только Илья, который в курсе моей тайны:

— Человек изменил свою судьбу, и только потому, что мы взяли его в клан и приучили к физнагрузкам.

— Бабка у него, конечно, жесткая, — вспомнил Илья.

Мы говорили ни о чем, перешучивались. Судя по мокрым полотенцам, парни в море уже были, настал и мой черед.

— Пойду освежусь, что ли, а то припекает.

— Вот, принеси мидий! — Ден бросил мне авоську из сетки.

Пошатываясь на острых камнях, я враскоряку направился к морю, за мной поспешили длинноногая Гаечка, миниатюрная Алиса и сбитая грудастая Лихолетова.

— Че, в туалет приспичило? — сыронизировал Памфилов. — А то все холодно им было.

В книгах и фильмах, когда девушка выходит из моря, ее показывают, как Афродиту, что не ступает, а плывет. В реальности же все передвигаются, как поломанные роботы, потому что или камни неудобные, острые, или песок раскаленный. Вот как мы сейчас. Ассоциация возникла не только у меня, и Памфилов прокричал:

— Состязание роботов-гитаристов! Гитаристов!

Вода, лизнувшая стопы, казалась ледяной. Сквозь нее был виден каждый камешек, и пугливые рыбешки, что подплыли ко мне и прыснули в стороны. Поскользнувшись, я всплеснул руками плюхнулся в море, пополз на глубину на животе.

— Ну как? — спросила Гаечка.

Я обернулся. Девчонки ежились и не решались освежиться.

— Только не брызгайся! — взмолилась Лихолетова.

— И не мечтайте!

Плеснув, как дельфин — хвостом, я нырнул и открыл глаза под водой. Это не просто купание — это крещение новорожденным летом.

Вынырнув, я увидел, что девчонки тоже легли в воду и поползли. Воскликнув: «Да ну его» — Алиса сдала назад, вылезла, закуталась в полотенце и затряслась. Упрямая Гаечка плыла, ее глаза сделались круглыми.

— Холодно, — резюмировал я и погреб назад.

— А по-моему, нормально! — заключила Лихолетова по обыкновению громко.

— Тебя жир греет, — сказал Памфилов. — Как моржа.

Когда я вышел на берег, казалось, что меня обожгло, кожа горела.

— Где мидии? — усмехнулся Памфилов, в ответ я швырнул в него авоську, она распласталась на голове, как медуза.

— Ни рыбы, ни мидий, — проворчал Рамиль. — Жрать охота.

— Зато торт! — воскликнула Лихолетова, растираясь полотенцем.

Гаечка убежала переодеваться за валуны, а я повернулся к солнцу и улыбнулся.

— Разводите костер. Если рыбы не наловим, так хоть согреемся.

Димоны вскочили.

— Мы наберем хвороста! Надо в кусты сбегать.

— Так на берегу много дров, — я повел рукой вокруг, прошелся, поднял высушенный кусок травы и ветки.

Все разбрелись, занимаясь поиском, а я взял удочку и отправился на причал. Мне в спину крикнул Рамиль:

— Рыбы нет!

— А если найду? — усмехнулся я, глядя на старика, который вытащил из-под камня ерша.

— Ставки! — донесся голос Алисы. — Ставлю, что рыба есть!

Я уселся на нагретый солнцем бетон причала, собрал удочку из двух бамбуковых частей и принялся разматывать самодур, оставшийся с прошлого года. Над душой навис Рамиль, нагнулся, разглядывая снасть.

— И че, и все? Просто крючки? Даже без перьев? Не будет клевать. У меня и с бисером, и с пухом, часа два возился, пока три штуки сплел.

— Покажи, — попросил я, цепляя поводок к основной леске.

Пока Рамиль босиком шлепал к своей удочке, оставленной возле подстилки, я сделал заброс и сразу начал мотать назад, то подтягивая, то отпуская леску, но следя, чтобы груз не зацепился о камень. Удилище в руках дернулось, я принялся быстро крутить катушку, приговаривая:

— Пошла, пошла, родимая!

Донесся звонкий голос Алисы:

— Я ж сказала, что он найдет!

Охваченный азартом, я вытащил первую рыбешку, похвастался друзьям и сразу же забросил во второй раз. Ко мне прибежала Гаечка, взяла свою удочку, тоже бамбуковую, собрала, прицепила прошлогодний поводок и тоже сделала заброс.

В этот раз я поймал три рыбки, когда пустых крючков было восемь. У Гаечки тоже клюнуло, в прошлом году я научил ее вязать снасти. Завизжав от азарта, она сняла рыбку и закричала:

— Улов! Ура-а-а! Мы с обедом! Е-е-е!

Тем временем оставшиеся на берегу одноклассники развели костер, и берег заволокло дымом.

Какой же это кайф — просто делать то, что нравится. Не по нужде, а по зову сердца. В прошлом году я ставриды перетаскал тонны, и сама ловля рыбы не надоела, тошно было продавать ее на остановке. А сейчас — лови ровно столько, сколько нужно. Поймал, зажарил на костре, съел с друзьями — почти как первобытный человек!

— Ты обещал показать, где я ошибся, — проговорил Рамиль за спиной. — Я вязал самодур так, как ты учил. Но что-то не учел. Может, перья не нужны?

— Потом. Клюет! И крупная.

Сняв рыбу с крючков, я дал ему самодельный самодур.

— Держи. Только не утопи его, у меня еще один и все.

Тем временем на берегу разгорелся костер, Памфилов в одних трусах принялся вокруг него приплясывать, изображая папуаса. Димоны и Кабанов сделали себе юбки из листьев дерева-вонючки и с криками «Чунга-чанга» — пошли паровозиком.

Илья попросил удочку порыбачить, я отдал ему последний самодур, которым он запутался с Гаечкой, не дождавшись, пока она вытащит снасть. Я к тому моменту выловил штук пятнадцать рыбешек, сложил их в дырявое выброшенное на берег пластмассовое ведерко. Рамиль поймал чуть меньше, но и то хлеб.

А потом рыба отошла, я опустил самодур поглубже, и он зацепился за камень, оборвался. Все, самодуры кончились, новые плести было лень, и я просто растянулся на горячем бетоне, подставляя солнцу белый живот и слушая, как друзья вскрикивают при каждом удачном забросе.

Гаечка и Илья распутали снасти, а Рамиль тоже зацепился за дно, ругнулся и улегся рядом, сунув мне свой самодур.

— Скажи, что с ним не так?

Я повертел снасть на сигаретной пачке, размотал ее, присмотрелся.

— Леска толстая. Нужна максимум «четырнадцатая», иначе рыба будет ее видеть и пугаться.

Следом выбыл Илья. Гаечка оказалась самой аккуратной, и к моменту, когда получились угли, было где-то полкило рыбы. Кабанов сгонял за хлебом и солью, Димоны откуда-то притащили ржавую решетку из холодильника. И вот мы собрались вокруг костра, выложили рыбу на эту решетку, ждем, роняя слюну.

Десять минут — и ставридка зашкворчала, истекая соком, глаза ее побелели. Теперь — перевернуть, и еще столько же жарить! В принципе, она уже готова, но в морской рыбе могут быть паразиты, незачем их глотать.

Вторую партию мы решили закоптить, накидав в угли сырых веток.

Казалось, ничего более вкусного мы в жизни не ели! Даже торт не шел в сравнение с собственноручно пойманной рыбкой!

Ближе к шести мы засобирались на тренировку, пропахшие дымом, как цыганский табор.

Вот оно, счастье! Вот она, жизнь!

Глава 21

Помоги товарищу

27 мая 1994 г., пятница

Два дня подряд в течение четырех часов, с перерывами на перемены, мы писали диктанты. Тридцать минут — на диктант, потом мы шли гулять, а Верочка проверяла наши каракули. Второй час мы работали над ошибками, вспоминали правила.

Заячковская, которая училась чуть лучше среднего, сжалилась над Желтковой и села к ней, у Любки аж шею свело от постоянного поворота головы налево и глаза начали косить, но даже списывание не давало результатов: в работе Любы ошибок было больше, чем у Карася, который целенаправленно пытался написать диктант самостоятельно и один раз ему это даже удалось на «трояк».

Карасик не блистал талантами, хотя умственной отсталостью тоже не страдал. Если бы ответственно учился с младших классов, был бы хорошистом, а так слишком много пробелов имелось в его знаниях и, по сути, они, познания, не пробелы, заканчивались третьим классом.

Любку было искренне жаль. Она старалась, пыхтела, расстраивалась, когда не получалось, но, видимо, во время беременности ее мать пила и курила, а может, переболела какой-то опасной инфекцией, вот мозг плода и пострадал. Либо же девочкой не занимались в детстве, не разговаривали с ней, потому своевременно не сформировались нужные нейронные связи. В общем, Любка была ближе к умственно отсталым, чем к нормальным людям. Однако по человечности она превосходила многих и всегда готова была помочь. Уж как над ней издевались, но она просто не умела ненавидеть. А может, просто забывала обиды ввиду ограниченности оперативки.

Хотелось купить ей нейролептиков, но при такой патологии они вряд ли помогут, жаль, не Гудвин я, не могу, как Страшиле, подарить ей мозги.

Чую, получит наша Люба неаттестацию за девятый класс. Многие учителя сжалились и поставили ей «трояки», взяв обещание, что в десятом классе ее не будет. Любка же очень-очень хотела в десятый класс, я подозревал почему, и мне это не нравилось.

Вера… Никогда я с ней не проводил столько времени. Она была моим солнцем, появляется на горизонте — и радостно, и хочется жить.

В отличие от других молодых учительниц-модниц, Вера одевалась скромно, иногда — старомодно, но со вкусом. Черные строгие брюки или юбка-тюльпан и разноцветные блузы, с рюшами и без, с оборками и кружевами, белые и цветные, светлые — немного пожелтевшие, возможно, доставшиеся в наследство от старших родственников. Как бы то ни было, Вера выглядела элегантно и не пыталась выпендриться. На нее приятно было смотреть, и она мне нравилась именно такой, я представить ее не мог в современном уродливом свитере а-ля чабан, с начесом на голове и в розовых лосинах.

А еще подкупало то, что она искренне за нас переживала.

И вот последнее подготовительное занятие, и Вера в который раз напоминает:

— Главное не волнуйтесь. В наихудшем случае диктант можно пересдать. Я уверена, что этого вам делать не придется, мы успели пробежаться по правилам.

— Двоеточия и точки с запятыми, — пожаловалась Гаечка, — как вчера в тексте было. Ну непонятно же! Там, по всем правилам, должно быть двоеточие, потому что идет перечисление, а автор влепил запятую, как специально, чтобы нас сбить с толку.

— Я помню, кивнула Вера. Читать текст буду я, с интонациями. Сперва вы его прослушаете, потом зададите вопросы. Затем я читаю, а вы пишете, и, когда написали, я снова читаю. Давайте будем честными. Подсказывать я вам не стану. Но если случай будет спорным, и придется выбирать между двоеточием и запятой, если двоеточие, я сделаю более длинную паузу. Так же с точкой с запятой. — Вера внимательно осмотрела воспрянувших учеников и напомнила: — Только в спорных случаях! В остальных паузы будут обычными, все услышали?

Баранова повторила:

— В обычных случаях обычные паузы, мы поняли.

Вера продолжила:

— Пожалуйста, не забивайте себе головы, просто отдохните в воскресенье.

Всеобщая нервозность передалась и мне. Вон, даже Заславский нервничает, хотя чего ему? А Димоны так вообще с фоном слились, хотя, казалось бы, «три» или «четыре» — ну какая им разница? Что изменится? Земля сойдет с орбиты, дождь пойдет, денег заплатят? Ровным счетом ни-че-го.

Тогда почему экзамены — мощная встряска нервной системы?

Наверное, потому, что остаешься наедине с собой, сам себе выносишь приговор, а быть бестолочью в собственных глазах неприятно.

То же самое — переводные экзамены в шестых, седьмых, восьмых классах, которые можно и не проводить. В некоторых школах так и делали, в нашей все было по старинке, к тому же экзамены — дополнительный стимул проштудировать материал. Но даже если кто-то весь год ушами прохлопал, перед экзаменами он хоть десять билетов прочитает, что-то да запомнит.

— На этом все, — сказала Вера, глядя на часы. — Паша, — она требовательно посмотрела на меня, — задержись, пожалуйста.

У меня сердце пропустило удар и сорвалось в галоп, мысли роем пронеслись в голове, но потом она сказала:

— Люба, тоже задержись.

Сердце мгновенно выровняло ритм. Предчувствуя недоброе, Желткова побрела к учительскому столу, как на плаху; я не спешил, собирал тетради и ручки в сумку.

— Жду в коридоре, — бросил мне Илья.

Когда все вышли, я приблизился к Вере и посмотрел на нее вопросительно.

— Паша, я долго за тобой наблюдаю и считаю, что это можно доверить только тебе, — проговорила Верочка, выдержав взгляд.

Приятно, конечно, но…

— Что я должен делать?

— Помочь Любе. Очень не хочется, чтобы у нее была неаттестация. При отсутствии среднего школьного образования сложно, ее в нормальные училища не возьмут.

Люба еще ниже опустила голову, я навострил уши, уже понимая, куда она клонит.

— На экзамене, возможно, будет комиссия, учителя из других школ и даже сотрудники отдела образования, а может, и не будет. Учеников в классе мало, вам предложат сесть по одному, но мест всем не хватит. Стол для комиссии будет стоять вот тут, рядом с моим. Я понимаю, что не должна так делать и просить об этом, все, что сейчас прозвучит — между нами, хорошо?

Желткова кивнула, косясь на меня с надеждой.

— Конечно, — подтвердил я.

— Паша, надо помочь Любе написать диктант на «тройку». Это неправильно, но на кону судьба человека.

Я отлично понимал, что, да, с неаттестацией Любке не попасть ни в кулинарное училище, ни на швею или повара, остается только самое отстойное, куда после шестого класса токсикоманов берут и учат на штукатура.

— Если откажешься, я пойму.

Вспомнилось, что Вера вчера просила остаться Баранову. Видимо, та отказалась — что ей судьба всеми презираемой Желтковой, которая хуже бездомной собаки? Это ж не золотую медаль «сделать», а желание помочь глупенькой, но старательной девочке получить рабочую профессию. Училище Любка потянет, там проще. Такие люди обычно ответственны и способны выполнять несложные действия идеально, по трудам у нее «пятерка».

— Что надо сделать? — спросил я.

— Зайти в класс одним из первых и занять парту, где сидит Баранова, последнюю во втором ряду. Люба зайдет одной из последних и сядет с тобой за спиной впереди сидящего. А дальше — просто пиши крупным разборчивым почерком, и, если увидишь ошибку у Любы, как-то дай ей знать.

— Мне можно списывать? — вскинула голову Люба.

— Нельзя. Никто не должен этого заметить, — сказала Вера, видимо, уже сомневаясь в правильности своего решения. — И говорить об этом нельзя никому. Ни мне, ни Паше, ни маме. Поняла?

— А если спросят? — брякнула она с искренним изумлением и сама себя поправила: — Да, поняла. Говорить нельзя.

— И говорить, что тебе запретили рассказывать, тоже нельзя, — добавил я. — Если спросят, просто молчи и ни на какие вопросы не отвечай.

Мы с Верой переглянулись и вдруг поняли, что инициатива наказуема.

— Повтори, что тебе сказали, — прессовал я Любку, мне надо было убедиться, что до нее дошло.

Но даже если дошло сейчас, не факт, что завтра не вылетит из ее дырявой головы.

— Ну что я, дура? — со слезами на глазах возмутилась она. — Я понимаю, что подведу вас. Да я лучше себя подведу, чем вас!

Илья терпеливо ждал меня в коридоре. Я подошел к нему и остановился, ожидая, когда Желткова уйдет, но она замерла у стены сломанной игрушкой. Только мы тронулись — и она тронулась, косясь на нас.

— Чего ей надо? — проворчал Илья и усмехнулся, глядя на меня: — Барского тела?

— Ей нужен мой мозг, — шепнул я.

— Скорее свой…

— Своего как раз нету. Слушай, отгони ее, а? Спроси, не влюбилась ли она в меня.

Илья поморщился, но выполнил просьбу:

— Эй, Люба! А правда, что ты в Павла влюбилась?

Сработало, Желткову как ветром сдуло.

— Паша! — окликнули родным голосом, я оглянулся и увидел спешащую к нам Веру.

Догнав нас, она встала с моей стороны и сказала:

— Я нашла кровати, ключ у меня есть, зайдешь посмотреть?

Илья непонимающе на нее взглянул, она сообразила, как многозначительно прозвучали ее слова, на щеках вспыхнул румянец, и Вера поправилась:

— Мебель в домик нашла, для отдыхающих. Сегодня привезут, можешь сходить посмотреть.

— После тренировки, — ответил я чужим голосом, и она побежала в учительскую.

Илья знал, что я восстановил ее домик, и знал, что летом там будут жить или отдыхающие за деньги, или, если таковых не найдется, мои московские друзья и Тимофей.

— Почему Верочка просила тебя остаться? — спросил Илья, когда мы наконец остались вдвоем.

— Ей жалко Желткову, она хочет, чтобы я помог ей списать на «трояк» и на экзамене сел с ней.

— А тебе так можно? — с сомнением спросил Илья. — Ну, нарушать правила.

Спорный вопрос, однако.

— Думаешь, мирозданию так важно, получит отдельно взятая двоечница «трояк» или «кол»? А вот если она будет жить счастливо и делать добро — вот это важно. Вера хочет, чтобы у Желтковой был шанс поступить в нормальное училище. Жалко ей Любку.

— Понятно, — вздохнул Илья, — ну да, Любка беззлобная, просто мозгов у нее нет, как у Страшилы. — Увидев ее возле выхода, он добавил: — И липучая она, как пиявка. Видишь, нас поджидает, точнее, тебя.

Пришлось идти в туалет на первом этаже, но и это не помогло. Любка оставила свою затею, только когда увидела, что мы поднимаемся на второй этаж, но и то постоянно оборачивалась, не понимая, что мы следим за ней с лестничного пролета.

Вопреки советам Верочки, перед экзаменами расслабился только я, остальные повторяли, строчили километровые шпаргалки с правилами. Особенно в искусстве сокрытия шпаргалок отличились девушки. Куда они их только ни прятали! На резинке крепили к бедрам. Подшивали с внутренней стороны юбки, засовывали в рукава, писали на коже ручкой. Правда зачем, когда это диктант?

Многие учителя поощряли шпаргалки, это доказывало, что ученик готовился. Ну и когда их делал, что-то да запоминал. Ученикам же они нужны для уверенности. Даже если не воспользуется ею. Будет знать, что знания — вот они!

Глава 22

Плевое дело

30 мая 1994 г

Кабинет русского языка и литературы, где должен был проходить экзамен, находился возле самой учительской. Там прямо сейчас привечали комиссию из других школ, сорока на хвосте принесла, что это две гимназии плюс «одиннадцатая». Верочка хочет, чтобы мы написали диктант хорошо, а чужие учителя могут и подгаживать, потому гостей задабривали угощениями и, подозреваю, коньяком. Директор наш хоть интеллектом не блещет, но имеет деловую хватку. Он и угощать будет так, чтобы гостям захотелось побыстрее закончить с экзаменом и вернуться в учительскую доедать и допивать.

Все-таки повезло нам с директором, он всего этого мог и не делать.

Я поглядывал на Любку, привалившуюся к подоконнику, и жалел, что согласился на авантюру, по глупости Желткова может подставить.

Ночью громыхала гроза, да такая мощная, что казалось, небосвод порвется. Позвонила мама, пожаловалась, что Николаевка, как это часто случалось, осталась без электричества.

Когда я вышел из дома, меня поджидал сюрприз. Вода в море уже прогрелась до приемлемой температуры, еще вчера мы в море купались, а сегодня серь, сырь и дубак, по ощущениям где-то +10. Хорошо, что первая смена лагеря приезжает только послезавтра — авось наладится погодка!

Плохо, что залило клубнику и черешню, есть риск, ягоды сгниют в дороге и не доедут до Москвы.

В общем, пока ехал в школу, я думал об урожае, алкоголичке Светлане, которую все еще держали в больнице, Наткином поступлении в ГИТИС, но только не о сегодняшнем экзамене. Учеба мною воспринималась как игра. В отличие от одноклассников, мрачно выстроившихся возле класса, как перед казнью.

Заячковская психовала особенно ярко: ходила туда-сюда и бормотала молитву, поглядывая в молитвослов. Баранова, Илья и Димоны просто вперились в учебники. Остальные просматривали конспекты. Судя по красным глазам, Гаечка не спала всю ночь. Получить «пятерку» по русскому и литературе — для нее дело чести.

Натка Попова не стала нарываться и надела юбку ниже колен.

Пришла даже Фадеева, которая работала в солнечные майские денечки на дороге. Только Синцова не было. Фадеева о чем-то шепталась с Барановой, но та помотала головой. Тогда ее глаза сфокусировались на мне, как две турели, и она пошла в атаку. Издалека начинать не стала, просто протянула пять баксов.

— Мартынов, дай списать!

Улыбнувшись, я помотал головой.

Ее предложение услышал Памфилов:

— Ко мне подсаживайся. У меня почерк понятный.

Деньги исчезли в кармане его брюк. Вера и молодая серенькая русичка, которую взяли на место Джусихи, зашли в кабинет, за ними поспешил директор и три незнакомые тетки. Увидев нас, они сбавили шаг, внимательно осмотрели наши лица и исчезли в кабинете, где загрохотали двигаемые парты. Из учительской выскочила Еленочка с графином воды — Попова чуть ли не зашипела, прячась за спину Барановой.

Как она собирается сдавать анатомию? Еленочка из нее всю душу вынет. Если бы на ее месте был сильный ученик, Еленочка не смогла бы его завалить, но ленивая Попова предпочитала сельскую дискотеку учебе и перебивалась с «двойки» на «тройку», так что придется Натке бегать к Еленочке на поклон не один раз.

Ну да ладно, в это я лезть не стану, пора Поповой учиться отвечать за свои поступки…

Прозвенел звонок, открылась дверь.

— Здравствуйте, ребята, — поприветствовала нас Вера, — рассаживаемся по одному.

Выглядела она расстроенной и встревоженной. Наверное, из-за комиссии, которая непонятно зачем приперлась нас проверять. Не к одиннадцатому классу заявились — к нам. Или им просто захотелось поесть и выпить за чужой счет?

Как и просила Вера, я вошел одним из первых, оценил расположение столов, занял последнюю парту второго ряда. Баранова посмотрела недовольно и села впереди, остальные заняли свои места. Столов было явно больше, чем обычно, и мест хватило почти всем.

Карась и Желткова вошли последними, Люба устремилась ко мне, но ее оттолкнул Карась и плюхнулся рядом со мной.

— Пошел вон, — процедил я.

— А че это? — вытаращился Саня. — Не пойду, местов нету.

— Уйди, сказал, — шикнул я, глядя на растерянную Желткову, в глазах которой заблестели слезы.

— Не уйду, мне некуда, — уперся Карась.

Полная светловолосая гостья проговорила:

— Давайте быстрее, что у вас там такое?

И что теперь делать? Не выталкивать же Карася, начнется драка… Ситуацию спас Илья, схватил Любку под локоть и усадил с собой, говоря:

— Все хорошо, все как надо.

Она, похоже, не поняла, уронила слезинку, простившись со своей «тройкой». Подождав, пока мы рассядемся, Вера Ивановна напомнила правила, которые нам уже во сне снились, и сказала:

— Диктант мы пишем по отрывку Антона Павловича Чехова. Приготовились? Сначала слушаем меня, пишем — когда я читаю второй раз. «Все, что было кругом, не располагало к обыкновенным мыслям. Направо темнели холмы, которые, казалось, заслоняли собой что-то неведомое и страшное, налево все небо над горизонтом было залито багровым заревом, и трудно было понять, был ли то где-нибудь пожар или же собиралась восходить луна. Даль была видна, как и днем, но уж ее нежная лиловая окраска, затушеванная вечерней мглой, пропала, и вся степь пряталась во мгле». — Она сделала большую паузу и облизнулась, оглядев нас, выражение ее лица мне не нравилось.

Очевидно, что тут абзац заканчивался.

— 'В июльские вечера и ночи уже не кричат перепела и коростели, не поют в лесных балочках соловьи, не пахнет цветами, но степь все еще прекрасна и полна жизни. Едва зайдет солнце и землю окутает мгла, как дневная тоска забыта, все прощено, и степь легко вздыхает широкою грудью. Однообразная трескотня убаюкивает, как колыбельная песня, едешь и чувствуешь, что засыпаешь, но вот откуда-то доносится отрывистый, тревожный крик неуснувшей птицы или раздается неопределенный звук, похожий на чей-то голос, и дремота опускает веки. — Последние слова Вера проговорила тише и сделала паузу чуть дольше обычного.

И что значит эта интонация? Абзац? Похоже на то.

Вера продолжила:

— «Пахнет сеном, высушенной травой и запоздалыми цветами, но запах густ, сладко-приторен и нежен».

И снова пауза, теперь как на абзац, а перед тем что было?

— «Сквозь мглу видно все, но трудно разобрать цвет и очертания предметов».

Так, вроде текст простой, непонятно только, где абзацы, и в одном месте у меня сомнения насчет точки с запятой перед «едешь и чувствуешь». Вряд ли два эти предложения — отдельные абзацы. Тогда почему у Веры странное лицо, и что там за знак препинания? Явно нам какой-то хитрый текст попался.

— Это все, — сказала Вера. — Теперь читаю предложение, вы слушаете ОЧЕНЬ внимательно. Потом пишете.

Понятно, что со знаками препинания какая-то подлость, но какая? Интересно, будь на ее месте Наташка, она смогла бы это передать чувствами?

Вера читала. Я записывал, вслушиваясь в каждое слово.

Ее голос был ровным, но в конце первого абзаца начал стихать, и «пряталась во мгле» она почти прошелестела — не просто так ведь. Значит, тут не точка, но что? Точно конец абзаца. Ладно, поставлю точку, а потом при финальной вычитке еще внимательно послушаю и исправлю, хорошо, точку можно превратить во что угодно.

Вера ходила между рядами, комиссия внимательно за нами следила. Карась косился на мой листок и сосредоточенно скреб ручкой. Что делала Любка, я не видел, надеялся, до нее дошло, что точно так же списать можно у Ильи.

И вот опять там, где я думал, что абзац закончился, Вера прошелестела: «дремота опускает веки», а дальше продолжила без паузы: «Пахнет сеном, высушенной травой и запоздалыми цветами, но запах густ, сладко-приторен и нежен». Вот тут точно абзац, а после «опускает веки» — нет. Многоточие? И в конце предыдущего абзаца оно же!

Да, я понял! Но поняли ли остальные и снизят ли им оценки за эти многоточия?

Во время финального прочтения я окончательно уверился в своей правоте: два абзаца, два многоточия.

После этого мы получили простенькое задание: сделать синтаксический разбор двух предложений, и листки с диктантом у нас забрали.

Результаты объявят завтра.

Не выходя из класса, ко мне устремилась Гаечка и спросила:

— Я правильно поняла, что в тексте было многоточие?

— Как бы не два, — сказал я.

— Черт! — воскликнула она и поспешила выйти.

В коридоре Саша спросила:

— А второе где?

— В конце абзаца, после «пряталось во мгле». Но это неточно.

— Черт! — От злости она пнула стену.

Илья потер переносицу.

— Нам снизят оценку из-за него?

Я пожал плечами. Вот тебе и плевое дело.

Галерею, ведущую в столовую, перекрыли, готовясь к приему гостей, и на перекус мы не пошли. Вся моя команда столпилась возле расписания, я поделился своими соображениями, нацеленная на результат Баранова уверяла, что не было многоточий в тексте, а если и были, то нас не учили, как и когда их ставить, так что и оценку снижать не должны.

Любка ошивалась неподалеку, косилась на нас. Смогла она списать или нет? Завтра узнаем. Текст был простым, если не считать неуснувшей птицы, Желткова и своими силами в состоянии справиться. Зато о Карасе можно не беспокоиться.

Я предложил:

— Давайте завтра утром все пойдем смотреть оценки в одно время? Без десяти девять, пока не начались подготовительные по алгебре?

— Я знаю, как узнать раньше, — улыбнулась Семеняк, которая везде тенью ходила за Барановой. — Если отрывок из Чехова, давайте пойдем в библиотеку и поищем его. Как думаете, из какого это романа?

— Чехов в основном рассказы писал, — сказала Гаечка. — Повести и пьесы. Хорошая мысль! Может, кто-то помнит этот отрывок? На лит-ре мы его читали?

Память взрослого показала, как мы искали бы текст в будущем: ввел текст в поисковик — и вуаля. Теперь же нам пришлось пойти в школьную библиотеку, взять все книги Чехова, что там были, и искать, переворачивая страницу за страницей.

Без толку! Таинственное произведение не вошло ни в один сборник! Только зря время потратили. Придется до завтра мучиться неведением.

Во вторник, как и договаривались, мы пришли раньше. Возле стенда с расписанием уже крутилась Желткова, довольная, как слон.

— У меня «три»! — радостно воскликнула она. — Ура! «Тройка»!

Мы собрались возле стенда, каждый в первую очередь отыскал себя. У меня была «пятерка». На «отлично» написали Баранова, Илья, Гаечка, Памфилов, Чабанов. «Трояки» у Ниженко, Пляма, Заславского, Фадеевой, Желтковой, Поповой.

Остальные получили «четверки», включая Карася.

— Карась тебе десять баксов висит, — сказал Памфилов. — А то Юлька мне заплатила пять долларов за «трояк», с чего этому такая халява?

На разборе полетов оказалось, что я единственный в классе правильно распознал двоеточия.

Осталось Любку вытянуть на алгебре, как-то решить ей простенькую задачу.

Что касалось подготовительных по алгебре, можно сказать, что их вели я, Илья и Баранова — к радости математички, которая сама не все понимала, а что понимала, не могла доходчиво объяснить. Теперь же я надеялся, что многое и до Карася дошло. До Любки — вряд ли.

В качестве диктанта фигурирует фрагмент из повести А. П. Чехова «Степь», рекомендованный к использованию в качестве диктанта для 9-х классов.

Глава 23

Один за всех и все за одного

Частенько мне-взрослому снился один и тот же кошмар, что я вернулся в себя юного со всеми знаниями, на носу экзамены, а я не готовлюсь, уверенный, что и так все знаю. И вот тяну я билет, читаю и ничегошеньки не понимаю, в голове стерильно. Наверное, всем такие кошмары снятся.

Сны о попадании в детство оказались вещими, пришла пора закрыть гештальт.

В отличие от диктанта, к алгебре я серьезно готовился. Прошлому мне сложно давались точные науки. Но, как я сейчас понял, не потому что я тупой, а из-за того, что некому было объяснить. Вот обновленный я и выходил к доске снова и снова, объяснял одноклассникам на пальцах, даже Инночка слушала, разинув рот, и в ее глазах читался вопрос: «А что, так можно было?»

Нынешний я математику знал лучше русского, и сложной она мне не казалась, тем более — программа девятого класса, когда в памяти осталось кое-что из «вышки».

На подготовительные ходили все, кроме Фадеевой и, конечно, кроме Синцова. Наташка сдала алгебру на «пятерку». Что примечательно, у нее на экзаменах не было комиссии. Что-то их заинтересовало именно в «девятых» классах. Но не исключено, что у нас на алгебре тоже не будет чужих, и никто не помешает тихонько решить пару задач отстающим ученикам, чтобы вывести их на «тройки». Инночка точно препятствовать не будет, она частенько начинает копаться в вещах на контрольных, но недолго, ровно столько, сколько требуется для списывания самого элементарного.

Для моих сироток Светы и Вани учебный год закончился, они получили аттестацию за четверть и должны были сдать темы, которые пропустили. Бузя сдал свой первый переводной экзамен по истории — на «четверку»!

Наша школа работала по советской программе, нас мучили знаниями серьезно, в то время как во многих других школах, где директоры пофигисты, царили разброд и шатание. Геннадий Константинович старался, делал все по уму и по совести, только учить нас было некому. Математичка предмета не знает. Историчка ничего не знает, не умеет и не хочет, как и физичка. Химичка требует, орет, но не объясняет. Биологичка, Еленочка, тоже не объясняет, спрашивает весь урок, причем можно прямо из учебника читать, а домашнее задание задает исключительно по вопросам в конце параграфа. Кариночка ведет средне. Вера и англичанка — умницы. Еще есть умница-историчка, которая у нас не ведет.

Функцию учителей отчасти выполняли мы с Ильей, готовились к урокам так, чтобы было интересно это слушать одноклассникам, думали, учителям будет стыдно — ага, размечтались. Они с радостью расслабились и делегировали полномочия.

Чтобы школа была сильной, нужны сильные учителя, они в гимназиях сидят, где дети адекватные и заинтересованные, а потом в платные школы пойдут. Николаевка ассоциируется с отбросами, винзаводом и алкашней. И так чудо, что у нас есть все предметы.

Кабинет математики находился за три кабинета от учительской и, ожидая, когда нас впустят на экзамен, мы наблюдали там нездоровое оживление: злющий директор бегал туда-сюда с пакетами, носилась секретарша. Инночка, одетая в синее платье с бантом, выглядела напуганной и всклокоченной.

— Что у них там опять? — спросил Илья. — Опять комиссия?

— Наташка сегодня сдает историю, может, это к ним, — предположил я. — Или просто гостям понравилось, как кормят. По-любому кто-то должен быть, и, как ни крути, наши будут переживать.

— Лишь бы к нам не совались, — проворчала Гаечка, она очень старалась, но алгебра давалась ей тяжело.

Саша математику зубрила, вникала, остальное щелкала как семечки.

— Саша, если ты не сдашь, то кто сдаст? — попытался ее утешить Илья.

— Ты и Паша. Может, Баранова.

— А я? — возмутился Памфилов.

— У тебя, у Димы шансов, как и у меня.

Рамиль сморщил нос:

— Мне и трояка хватит, на трояк я знаю.

Из нашей команды только он усиленно не готовился, как обычно, все время проводил, помогая родителям на рынке.

Когда дверь учительской в очередной раз клацнула, все повернули головы и увидели математичку, вторую математичку, директора, двух теток, что были в прошлый раз, и еще двух.

— Бли-ин, — протянула Гаечка.

Когда процессия скрылась в кабинете математики, и там загремели столы, я сказал:

— Не паниковать! Никто не будет нас валить, у них все договорено.

— А если нет? — засомневалась Гаечка. — Если под директора копают?

— Ну а смысл трястись? — поддержала меня бледная и красноглазая Баранова. — Чем делу поможешь? На русском нас не валили и сейчас не будут.

И снова всплыла память взрослого, как он-я читал статью, где какой-то долбоящер доказывал, что система образования в СССР была бутафорской, на экзаменах комиссия пряталась за букетами, родители накрывали столы, учителя на экзамене ходили между партами и подсказывали, а отличники, если ошибались, переписывали свои работы. Аж в рожу хотелось дать автору статьи. Может, где-то так и было, но подобные случаи единичны, до его статьи я и предположить не мог, что такое возможно! Сюда бы его, на алгебру к нам, да на первую парту, пусть на своей шкуре прочувствует, как оно.

Впрочем, автор вброса, скорее всего, или еще не родился, или пускает слюни в колыбели и угукает, как раз подрастет к ЕГЭ, не к ночи, к утру и ко дню, да и вообще когда-либо будь помянуты.

Алгебра — не диктант, тут будет около шести вариантов. И мы с Ильей договорились помогать троечникам не получить «пару». Для этого они должны написать условия простейших задач на маленьком листке, мы им решим и постараемся незаметно передать. Если это будет возможно, конечно. Судя по количеству членов комиссии — вряд ли получится.

Открылась дверь, и мы расселись сперва по одному, потом досаживались опаздывающие. Любка села к Илье, ко мне — вечно сомневающаяся Гаечка, к Барановой — Семеняк. Карась не успел к кому-либо примкнуть, постарался — к Памфилову, но Ден его прогнал, оставляя место для Рамиля.

На Карася многие злились из-за списанного на «четверку» диктанта, потому Заславский с Плямом затолкали его в кабинет одним из первых, чтобы он был вынужден занять одиночное место. Плям присоседился к Заячковской, Заславский остался один, заметался, решая, к кому прибиться, но остались лишь слабые Ниженко, Попова, Белинская и Фадеева.

Начался экзамен. Инночка ознакомила нас с правилами, сказала, что будет шесть вариантов. Я так и предполагал, и догадывался, что помочь одноклассникам будет сложно.

В отличие от Веры, которая чувствовала себя спокойно, Инночка боялась комиссии, дергала глазом и заикалась. Хорошо, что она не ведет диктант, с ней я вряд ли заподозрил бы многоточия.

Воцарилась тишина. Инночка ходила между партами и раздавала карточки с заданиями. Мне достался шестой вариант. Илья подпер голову ладонью, оттопырив указательный палец — один палец означал первый вариант. Я закрыл лицо пятерней и перечеркнул пальцы указательным. Баранова положила голову на подбородок, обняв его тремя пальцами — мы вчера после подготовительных придумали, как сообщить, у кого какой вариант, и договорились помогать слабым, которым достался аналогичный.

Помимо меня, Ильи и Барановой, в математике худо-бедно соображал Памфилов, ему достался второй вариант. Желткова не растерялась и приложила к щеке четыре пальца. Черт, вообще ни с кем соображающим нет совпадений, у Гаечки — пятый.

Чабанов очухался и подал сигнал: четвертый — у него. Я сплел пальцы обеих рук. Символизируя, что переходим к плану «Б»: соображающие решают. Переписывают решенные первые три задачи, которых достаточно для «тройки», на отдельный листок и тихонько пускают по классу.

В итоге самые слабые будут спасены, а те, кто недоработал, выше «трояка» оценку не получат.

Боковым зрением я наблюдал за комиссией: они бдели, но без особого фанатизма. Их рвение компенсировала Инночка, которая решила завалить собственных учеников, порхала от парты к парте и наблюдала, как кто решает. Все что-то карябали в своих листках, даже Карась с Желтковой — наверное, переписывали условия с умным видом.

Я знал решения, но не спешил, делал вид, что думаю. Вытащил листок бумаги, прикрепленный к поясу, сперва написал решение туда — одно, второе… Инка заподозрила неладное, спикировала ко мне, но я успел засунуть листок с подсказкой в рукав рубашки. Желая выслужиться, математичка подняла мой листок, где уже было решение первой задачи, покачала головой и переметнулась к Илье, нависла над ним, изображая кипучую деятельность.

Илья решал задачи, делая вид, что не замечает ее.

Вскоре комиссия заскучала. Надзиратели начали переговариваться, улыбаться. Только Инночка все летала от парты к парте, не давая списывать. В конце концов она нависла над Наткой Поповой, и я, скомкав листок с решениями, швырнул его в Заславского, у которого был аналогичный вариант. Чабанов поделился с Желтковой, Илья — с Плямом. Только с Карасем не поделился никто, не простив ему «четверку» за диктант. Однако Саня пыхтел, что-то писал. Он посетил все подготовительные занятия и искренне пытался вникнуть, может, что-то у него и получится.

Первым с заданием справился Илья, сдал свой листок и удалился, я пытался помочь Гаечке с последней, самой сложной задачей, но не успел. Ничего, если решить пять заданий — это твердая «четверка». Свой вариант я решил полностью. Сдал листок и вышел за дверь вторым.

Илья сказал:

— Мне одному показалось, что Инночка пасла Попову? Она не отходила от нее! Словно старается, чтобы никто ей не помог.

— Не удивлюсь. Математичка дружит с Еленочкой, у той контры с Поповой. Может, подговорила подругу подгадить Натке.

Илья повел плечами, поморщился.

— Учителя воюют с ученицами вместо того, чтобы учить. Мне одному кажется, что это тупо?

— Просто учителя сами не вышли из детского возраста, — объяснил я. — Поповой еще анатомию сдавать, вот где Еленочка вволю поглумится.

Отношения Поповой и биологички, в принципе, понятны: одна быканула, другая недостаточно выросла, чтобы простить. Непонятно, когда взрослый человек, учитель, без видимых причин проникается ненавистью к какому-то ученику, часто весьма прилежному, и отравляет жизнь ребенку на протяжении всей учебы. Так делала покойная Джусиха, зачем — уже не выяснить.

Третьей вышла Гаечка. Потерла лицо руками и пожаловалась:

— Я последнюю задачу не решила. Как отрезало, блин. Тьфу, противно.

— Это «четверка», — ободрил ее я. — Нормальный результат.

Гаечка разозлилась на себя, но стены пинать не стала. Просто сказала:

— Как же бесит быть такой тупой!

Илья поспешил ее утешить:

— Зато стихи у тебя крутые, нам ни за что такие не написать.

— Каждый из нас талантлив по-своему, и здорово, что мы уже сейчас знаем, в чем наша сила. — Я подмигнул Гаечке, и она успокоилась.

Результаты экзамена нам объявили на следующий день. Ну, как объявили — вывесили на стенде, где было расписание. «Пятерки» у меня, Ильи, Памфилова и Чабанова. «Двойка» у Фадеевой и Поповой, им придется алгебру пересдавать. Если напрягутся, все у них получится. Возможно, Попова упрется и пересдаст, а вот Фадеева, которая считала, что ее жизнь уже удалась — вряд ли. «Четверки» у Барановой и Гаечки. Остальные получили «трояки», причем Карась все решил сам! Если бы не взаимовыручка, «неуд» грозил бы Желтковой, Заславскому, Пляму. Всеобщими усилиями Любку вытащили на «трояк»!

Насколько хорошо мы написали диктант, настолько же плохо — алгебру. Гаечка аж возгордилась своей «четверкой», а вот Райко и Заячковскую результат поверг в уныние.

Алгебра казалась мне самым сложным предметом, я справился. Осталась легкотня. Хотя для стопроцентных интровертов типа Минаева и Ниженко устные экзамены, когда нужно связно излагать мысли перед комиссией — истинный ад.

Биология грозила стать персональным адом для Поповой. Похоже, Еленочка всерьез решила Натку изжить и даже подключила третьих лиц.

Глава 24

Во валит, гад!

Диктант мы написали уже в понедельник, тридцатого мая. Алгебра письменно — третьего июня. Затем два экзамена почти подряд: биология, а точнее, анатомия, устно — седьмого июня, восьмого — сочинение. А дальше проще, потому что получились большие перерывы между экзаменами, хватит времени на подготовку: четырнадцатого июня геометрия, двадцатого английский.

Попова, в отличие от того же тупенького Карася, была смышленой, просто ленивой. Но лень не распространялась на желание искать приключения на пятую точку, и, как и моя Наташка, она постоянно влезала в неприятности.

Может, дело в имени. Бывшая эзотерическая теща веровала, что имя оставляет отпечаток на человеке и наделяет его носителей сходными чертами. Причем может проявиться классическая ипостась, а может — теневая, она это называла антитотемом. Так вот, ей жутко не нравилось имя Наташа, она считала, что все Наташи дурковатые, причем у каждой придурь своя, и классификации она не поддается.

Теща была абсолютно права: все Наташи дурковатые, и дело тут не в имени. Каждый человек немного с вывихом в голове, кого ни возьми. Как говорится, если в голове не живут даже тараканы, значит, там среда, в принципе не пригодная для жизни.

Натке Поповой не повезло еще и потому, что времени на подготовку к анатомии осталось очень мало, а весь учебный год девушка проскакала на дискотеках. Теперь же, когда запахло жареным, Попова засела за учебник, но разве за несколько дней его выучишь?

Одна «двойка» у нее уже была, теперь на горизонте замаячила другая и возможное отчисление из школы — Еленочка приложит все усилия. Понимая это, вчера, шестого июня, накануне экзамена, Попова после подготовительных караулила меня в школьном дворе, наводненном московскими малышами, первой сменой летнего лагеря.

На подготовительные она не ходила, боялась, что Еленочка ее начнет позорить и выгонит.

— Парни! — окликнула она нас с Ильей, и мы остановились.

Одета Натка была в мамашину юбку не по размеру и блузку с длинными рукавами — ну просто образец целомудрия.

— Паш. — Она потупилась и прогудела низким прокуренным голосом: — извини, я была неправа тогда, с Еленочкой.

— Так иди перед ней и извинись, — сказал я, — я-то тут при чем?

Она сгорбилась и стала еще ниже, сделала жалобное лицо:

— Ты предупреждал, я на тебя наорала, вот при чем.

— Попробуй перед ней извиниться, — предложил Илья.

— Я ее боюсь. Хочу попросить… Пашу.

— О чем? — удивился Илья. — Чтобы он слово за тебя замолвил?

— Да! — воспрянула Натка.

— Не сработает, — покачал головой я. — Ты это должна сделать сама. Хочешь, я рядом постою?

Наташка сморщилась, и ее лицо стало напоминать куриную гузку, потом схватила меня под руку и потащила обратно в школу. Илья шагал следом, с любопытством поглядывая на синевато-белых москвичей. На территорию школы, закрытую на лето, пролезли третьеклашки с самодельными луками и перьями в волосах. И сейчас эти делавары с могиканами засели в кустах.

— Эй, бледнолицые! — крикнул кто-то, и дети прыснули врассыпную. А москвичи даже не поняли, что обращались к ним.

С Еленочкой мы столкнулись в коридоре второго этажа недалеко от учительской. Мы с Ильей свернули к окну и оперлись о подоконник. Наташка и Еленочка остановились друг напротив друга, как две ощетинившиеся волчицы, готовые напасть. Наташка опустила голову и пробубнила извинение. Еленочка самодовольно улыбнулась и что-то спросила, Натка кивнула и продолжила извиняться, а улыбка учительницы становилась все шире, все самодовольнее.

Наташка извинялась минуты две, потом наконец вскинула голову и полетела к нам. Еленочка тоже удалилась довольной.

— Ну что, сильно страшно? — спросил я. — Видишь, она рада, что все разрешилось. Учителя тоже люди, им не нравится воевать.

— Думаете, она меня простила? — глядя из окна на учительницу, идущую по школьному двору, спросила Натка.

— А куда ей деваться? — усмехнулся Илья. — Она ведь тоже поступила непедагогично, когда за волосы тебя таскала. Если бы твоя мать написала об этом куда следует, ее могли уволить.

— Напишет она, как же, — проворчала Натка, — скорее добавит мне. В общем, спасибо за поддержку, пацаны!

Натка ускакала восвояси, мы с Ильей переглянулись, направились к лестнице.

— И что это было? — спросил я.

— Авторитет, — ответил Илья. — Кстати, ты обещал держать в курсе, если время апокалипсиса сдвинется на таймере…

— Ничего не произошло, — говорил я, глядя на ступеньки под ногами. — Как приклеили его. Наверное, нужно совершить что-то великое, чтобы оно сдвинулось, перекрыть то, что было раньше… Хотя бывало, что и дольше ничего не происходило.

Хотелось рассказать про подарки, про Наташкину эмпатию, но я почувствовал вину перед Ильей и не стал говорить. А хотелось. Но — чувство вины… Была ни была!

— Я не все тебе рассказал, — признался я уже за пределами школьного двора. — Я могу дарить таланты людям из списка… Передо мной список из трех-четырех человек, которых я знаю, нужно выбрать кого-то и вручить подарок. Что это за подарок, я не знал до недавнего времени. А потом оказалось, что это… только в обморок не падай, ладно? Сверхспособности. Причем не что-то новое, с неба свалившееся, а твоя сильная сторона, возведенная в абсолют.

Илья опешил, раскрыл и закрыл рот, помотал головой, точно отгоняя слепня. Не дожидаясь наводящего вопроса, я сказал:

— Тимофей стал сильным, ловким, и в боксе у него поперло. Наташка… обрела эмпатию.

— Это когда чувствуют то же, что и человек рядом? — уточнил Илья.

— Она не только чувствует других, но и заражает своими эмоциями.

— Ужас, — передернул плечами Илья. — Я бы так не хотел. Подозреваю, что большую часть времени люди несчастны, а значит, и тебе будет плохо.

— Да, ей надо учиться закрываться. Я к чему этот разговор затеял… Если в списке появишься ты… Тебе хотелось бы суперспособности?

Илья хмыкнул, почесал в голове.

— Эмпатию точно не хотелось бы, хотя… можешь напугать врага, всегда знаешь, когда врут… Нет, не хотел бы. Люди врут всегда, иногда лучше не знать!

— У тебя будет что-то другое, я не знаю что. Фотографическая память, например. А может, и нет, может, тоже сила, как у Тима. Я не просто так спрашиваю. Подумай, хотелось бы тебе…

— Да! — Илья блеснул глазами. — Как можно отказываться… Так, стоп, а ты…

— А я суггестор. Могу навязывать свою волю, но не всем, и не злоупотребляю, потому что нельзя.

— Вот такое бы я хотел! Или это эксклюзив? Короче, если я буду в списке — выбирай! Только мне сказать не забудь.

«Если», — подумал я и поспешил на остановку.

7 июня 1994 г.

Помня инцидент с Поповой, все девушки на экзамен по биологии оделись скромно: длинные черные юбки или брюки, светлый верх. Наташка тоже выглядела скромно, но, пока мы ждали под дверью кабинета, вела себя вызывающе: висла на Заславском, терлась грудью о Минаева, чтобы он покраснел, а группа поддержки — Белинская, Фадеева, Семеняк — громко хохотала.

Минаев же бесился, потому что девчонки мешали ему повторять билеты. Гаечка ходила с конспектом туда-сюда. Илья весь был в книге. Любка тоже учила, и Карась, и даже Плям.

После слаженной работы на экзамене класс сплотился и стал функционировать, как единый организм, и мы все были его частицами, потому старались друг другу помочь. Кто бы мог подумать, что будет так?

— Идут! — крикнул вышедший из туалета Рамиль.

К нам двигалась процессия с Еленочкой во главе, за ней шли химичка, Кариночка и две незнакомые женщины. Опять комиссия⁈

— Здрасьте! — грянули мы.

— Здравствуйте, — кивнула Еленочка, и процессия исчезла в кабинете.

— Кто первым пойдет? — спросила Баранова. — Что-то мне уже не хочется. Чего это они к нам повадились?

— Идем? — Я вопросительно посмотрел на Илью, и мы приготовились, заняли позиции по обе стороны от двери.

Больше смельчаков не нашлось. Никогда не понимал, зачем тянуть пытку до последнего, узнавать, что лучшие билеты разобраны, раздергивать себя. Первым зашел, отстрелялся, свободен!

Через пять минут дверь отворилась, выглянула Еленочка, окинула взглядом сбившихся в кучу одноклассников.

— Есть желающие? Ага, Мартынов и Каретников. Что ж, ожидаемо. Ладно. — Она снова осмотрела подопечных, теперь пристально. — Сильные, подождите, я знаю, что вы готовы. Сейчас идут Заячковская, Семеняк, Ниженко, Минаев, Попова… Заворотнюк.

— А чего сразу я? — выпучил глаза Карась.

— Потому что ты, — ядовито улыбнулась она. — Заходим.

Приговоренные поплелись в кабинет. Еленочка объяснила, почему не впустила нас:

— Вы всех затмите, так что оставлю вас на закуску.

Дверь захлопнулась. Рамиль выдохнул и припал ухом к двери.

— Что ты там услышишь? — проворчала Баранова. — Отвечать начнут через полчаса.

— Номера билетов, — прошептал он.

— Они будут другими, — сказал Илья. — Билеты те же, по которым мы готовились, но номера другие. То есть содержание, все вопросы перемешают. Так что выдыхай, Рамиль.

Все уткнулись кто в конспект, кто в учебник. Уверен, что, засыпая, они будут видеть изображения органов, так они в печенку въелись.

Илья посмотрел на часы, запрокинул голову и стукнулся затылком о стену.

— Блин, так надеялся отстреляться!

— Просто Еленочка у нас садистка, — прогудел Чабанов, захлопнул учебник.

Отвечать начали через двадцать минут. Судя по голосу, это был Минаев, он монотонно бубнил, и слов было не разобрать. Незнакомый голос у него что-то спросил, Димон ответил. Потом вопрос задала Еленочка — Минаев ответил с промедлением и наконец выскочил за дверь, красный и потный.

— Моча и витамины. Четыре, — отчитался он.

— Сложный, — посочувствовал Рамиль, качая головой. — Особенно витамины.

— Да. Не все вспомнил, затупил. Еще и Еленочка валила, блин!

— Но не завалила же, — попыталась его утешить Гаечка. — Молодец! А у других что? Ну, какие билеты?

Минаев пожал плечами и виновато сказал:

— Я даже не знаю…

— Следующий! — крикнула Еленочка, и вошел я.

Листки с билетами были разложены на краю стола. Я взял первый попавшийся и зачитал:

— Билет номер три. Органические вещества клетки. Строение головного мозга и его функции.

Еленочка записала номер билета напротив моей фамилии. Я взял листок и ручку, уселся на место Минаева на первой парте, обернулся, оглядел одноклассников. Карась что-то писал, вывалив язык. Заячковская пялилась в листок, покачивая ногой. Аня Ниженко грызла ручку. Семеняк смотрела в потолок, шевеля губами — что-то вспоминала.

Попова сидела дальше всех надутая, красная.

— Кто готов? — спросила Еленочка, прищурилась, глядя на Попову. — Наташа, иди отвечать.

Попова поплелась к учительскому столу.

— Железы внутренней секреции находятся внутри, — пробормотала она обреченно, Еленочка кивнула, и она продолжила смелее. — Они выделяют гормоны, которые влияют на весь организм.

— Примеры? — спросила химичка.

— Гормон роста, гормон инсулин…

— Хорошо, — кивнула Еленочка. — А желудок? Он же выделяет желудочный сок.

— И желудок! — радостно подхватила Попова, не подозревая подвоха и не замечая, как члены комиссии переглядываются.

— А слюнные железы? — Еленочка уже в открытую глумилась.

— И они. Еще поджелудочная железа! И вилочковая.

Незнакомая пожилая женщина потерла переносицу.

— Давай второй вопрос.

— Микроэлементы и вода. Из этого состоит организм человека и без них никак нельзя. В человеке есть почти вся система Менделеева, и каждое вещество играет свою важную роль. Если чего-то не хватает, человек болеет. Если мало железа, развивается эта… анемия.

Попова замолчала, ожидая подсказок. Наивная, она думала, что Еленочка ей помогает, а та подсовывала похожие на правду, но ошибочные варианты.

Вопрос задала седая женщина:

— Какие функции в организме выполняет йод? — Ответа не последовало, сердобольная дама продолжила: — При недостатке какого микроэлемента может развиться недостаточность щитовидной железы?

Наташка покраснела и потупилась.

— Это «два», — самодовольно провозгласила Еленочка. — Могла бы быть «тройка», но балл снижен за шпаргалку. Увы, Наталья. Надо было лучше готовиться.

Я думал, Попова вспылит, начнет сыпать проклятьями и угрозами, но она, ссутулившись, поплелась к двери. Все-таки Еленочка ее не простила, и уверен, специально наблюдала, чтобы поймать на списывании и забрать шпаргалку. Вон, Карась списывает, аж бумага дымится, и никто его не трогает!

Если бы Натка подготовилась, уверен, она отбилась бы, ничего сложного у нее не спросили, а так расслабилась, поленилась, и вот результат.

— Кто следующий? — спросила биологичка.

— Давайте я.

Очень уж мне хотелось отстреляться. Отвечал я громко, уверенно — заскучавшие члены комиссии аж воспрянули, слушали с интересом. Хотя я лучше рассказал бы про органеллы, а не про вещества, из которых они состоят.

— Давай следующий вопрос, — прервала меня Еленочка и даже гордостью воспылала, типа мои знания — ее заслуга.

Про мозг мне снова не дали рассказать до конца. Седая женщина, которая пыталась вытянуть Попову, задала вопрос не по теме, решила испытать меня на прочность:

— Какую функцию выполняют митохондрии?

— Энергетическая станция клетки.

— К чему приводит недостаток селена?

— Это не входит в школьную программу, но я скажу: проблемы с кожей, сниженный иммунитет, усталость.

Незнакомые тетки переглянулись. Чего им от меня надо? Завалить хотят — а смысл?

— Пять баллов, однозначно, — удовлетворенно сказала седая. — Еще один вопрос. По твоему билету.

«Не для протокола», — подумал я и приготовился отбиваться.

— Ствол мозга. Функции.

— Продолговатый, Варолиев мост и средний мозг. Ствол отвечает за рефлексы, инстинкты…

— Хорошо. Свободен… — тетка заглянула в список… — Павел.

— Спасибо.

Я вылетел за дверь. Попова плакала возле окна, ее утешала Белинская.

— Она спе-специально! Ты бы видела ее лицо! — жаловалась Натка.

Меня обступили одноклассники, ничего от них скрывать я не стал:

— Много дополнительных вопросов не по теме. Не держитесь уверенно, бубните монотонно. Тогда, может, пронесет.

— Ну а что получил? — спросила Гаечка.

— Пятерку.

Илья пошел на мое место. Я решил не уходить. Ну как я мог бросить товарищей, когда такое творится? У меня сердце не на месте.

Однако я волновался зря: больше никого не завалили, а если кто-то плохо отвечал, седая тетушка вытаскивала. Все получили примерно то же, что и за год. Карась списал, но хорошо рассказать не смог, так же Любка, но «трояк» им поставили. И Пляму с Заславским, и Фадеевой. Хорошо, Попова ушла и не видела, как самые тупые получают «трояки», когда она — «пару». Ей обиднее всех, потому что Еленочка специально ее топила и еще, наверное, поиздевается на пересдаче.

«Отлично» получили Илья, Памфилов, Баранова, Заячковская, Чабанов, Гаечка. В основном все заработали «четверки».

Половина пути пройдена. Ничего фатального не случилось. Попова вполне может пересдать, если подготовится летом.

Теперь — геометрия, сочинение, английский. Даже с комиссией можно списать, но воспользоваться подсказками способны далеко не все. Карась и Любка выкрутились, Фадеева тоже. Но Фадеева умная, она вполне могла бы на «отлично» учиться, если захотела бы.

Глава 25

Ну а чего мы хотели?

Последнее подготовительное занятие — английский. Илона Анатольевна очень старалась донести знания до всех, даже больше, чем на уроках, потому что его выбрали сдавать только старательные ученики, ну и примкнувший к нам Рамиль.

Вместо трех часов мы работали шесть, считай, полный учебный день, я даже думать начал на английском.

Фадеева, Желткова, Карась, Попова, Зая, Семеняк и Плям выбрали самое простое — географию, где гарантированно не будет комиссии и добрая Карина Георгиевна вытащит на «трояк».

У нас была дерзкая задумка, о чем мы вчера сговорились после занятий: упросить Илону стать нашей классной. Потом я поговорю с директором с глазу на глаз, потому что от обычного учителя мало что зависит. В конце концов, какая разница, кто нами будет заниматься, а кто возьмет «пятый» класс и будет растить. За старшие классы обычно драка, потому что остаются только заинтересованные в учебе адекватные ребята, Москва и Бучиха из «десятого»– скорее исключение, их таких раз, два и обчелся.

Занятия закончились, Илона пожелала нам удачи и спокойствия завтра и закончила:

— Впрочем, удача вам ни к чему, вы отлично все знаете, просто удивительно! Я не помню, чтобы так старался целый класс!

Она захлопнула учебник и начала собирать методичку в сумку. Мы с Ильей переглянулись, встали и подошли к ее столу, так сделали остальные, даже Баранова и Райко были с нами солидарны.

— Что случилось? — обеспокоенно спросила учительница.

Слово взял я:

— Илона Анатольевна, мы знаем, что «десятый» класс пообещали Елене Ивановне, но это ведь предварительно? Приказа еще нет?

Учительница, кажется, поняла, к чему мы клоним, и сказала:

— Нет.

— Потому мы просим вас не уходить, — сказал я. — Вы нам очень нужны. Очень. Возьмите «десятый», ваши дети к вам привыкли, и нам будет полезно, вы ведь нам, как вторая мать.

— Мы сговорились, — призналась она, — что на «десятом» остается тот учитель, чьих учеников окажется больше в сборном классе, для того вы и писали планы на будущее на классном часе. Больше будет вас, из класса «Б», так что…

— Мы напишем обращение к директору, — припечатал Рамиль. — И все перессорятся. А мы все равно напишем, потому что Елена Ивановна издевается над Поповой и не дала ей сдать экзамен. Она ненавидит Попову, и Наташа будет вынуждена уйти из «девятого» из-за нее, а она учиться хочет.

— Но не только поэтому, — встряла Баранова. — Мы хотим, чтобы были вы. Потому что вы — самая справедливая и заботливая. И да, письмо все равно напишем! И с директором поговорим.

— Только забастовку устраивать не надо, — улыбнулась Илона, вспоминая наши прежние подвиги.

— А вот и устроим, — уперся Рамиль. — Давайте лучше по-хорошему.

— Это уже шантаж, — сказала англичанка, все так же улыбаясь. — Так договариваться нельзя.

Тогда Рам сложил руки на груди лодочкой.

— Ладно, а если так: мы очень просим! Оставайтесь с нами! Лично я обещаю учиться на «пятерку» по вашему предмету.

— Если по всем, только тогда, — поставила условие Илона.

— Это шантаж! — нашелся Рам, — так нельзя договариваться!

Все рассмеялись.

— Мы вас очень просим. — Я заглянул ей в глаза.

Тяжело вздохнув, она кивнула.

— Хорошо, подумаю, что можно сделать.

— Спасибо! — воскликнула Гаечка. — Вы лучший учитель в школе! Нет — на земле!

Каждому профессионалу приятно, когда высоко ценят его труд, каждому человеку хочется, чтобы его любили, вот Илона Анатольевна и растаяла.

— А комиссия на экзамене будет? — задал запоздалый вопрос Райко.

— Да, тоже интересно, — кивнула Баранова, — а то ходят и ходят, ходят и ходят. Пугают.

Вздохнув, Илона Анатольевна снова села за стол, а мы заняли места. С минуту она молчала, думала, говорить или нет, все-таки решилась:

— Это не совсем комиссия… Точнее, комиссия как есть, но, мне кажется, эти люди тут не с целью проверить, соблюдаются ли на экзаменах правила. Все они — из передовых школ и гимназий, там происходит деление классов по знаниям. Например, кто-то силен в математике — он идет в математический класс, где программа сложнее. Для гуманитариев тоже есть профильные классы. Каждый директор заинтересован, чтобы лучшие ученики были в его школе, и эти люди оценивают вас, чтобы пригласить в гимназию.

— Как хэдхантеры, — выпалил я.

— Примерно, — кивнула она, — так что не удивлюсь, если не увижу в «десятом» Яну, или Илью, или Пашу.

Вот оно как! Что ж, это объясняет заинтересованность именно «девятыми» классами.

— И как они это провернут? — спросил я. — Вряд ли через Геннадия Константиновича озвучат предложение, он будет несогласен.

— Они видели списки, знают ваши фамилии и адреса, телефон выяснить тоже не проблема. Так что ждите звонка или письма.

Баранова самодовольно улыбнулась. Каждому нравится чувствовать себя камнем, ради которого сворачивают горы. Может, это именно то, что нужно ей, но точно не то, чего я хочу. Своих не бросаем!

Или это шанс начать менять что-то в другом месте? Может, здесь я уже сделал все, что мог, и пора отпустить кораблик в свободное плаванье?

Украдкой я оглядел лица, ставшие родными. Но как? Нет, я не готов.

В конце концов, мне еще никто ничего не предложил, вот предложат, тогда и буду думать. Разум сомневался, а сердце говорило «нет»!

Поймав вопросительные взгляды одноклассников, я сказал, почти пропел:

— Мне нравится здесь, и мне хотелось бы остаться здесь.

А в голове крутилось: «Но, увы, нам уже пора лететь». К сожалению, придется поступать так, как будет выгодно мирозданию. По-видимому, оно захотело сковырнуть меня с места.

Но вдруг можно откупиться другими деяниями? Я посмотрел на Илону Анатольевну. Вот, кто мне поможет, причем с радостью и энтузиазмом. Желание сделать мир лучше, удержать от падения оступившихся роднит нас с учительницей английского.

Идея родилась давно, я просто не знал, как воплотить ее в жизнь, для этого нужен был взрослый. Не спортсмен, не управленец, а такой вот энтузиаст.

В лоб говорить учительнице о своей задумке я не стал, нужно осторожно, да и не время сейчас. Так я получу большую площадь влияния и, возможно, сдвину время на таймере, а то что-то оно остановилось.

Английский мы все как один сдали на «пятерку», даже Рамиль — он, видимо, сдержал обещание, удивив и обрадовав учительницу. Комиссия тоже была, две незнакомых женщины, которых я ранее не видел.

За все время экзамена не прозвучало ни одного русского слова, а гостьи удивленно распахивали глаза и что-то писали у себя в тетрадях. Подозреваю, что это список приглянувшихся учеников. Возможно, языковая школа попытается переманить Илону Анатольевну, и если в себе я был уверен, что не уйду, то в ней — нет. Человек ищет, где лучше, рыба — где глубже.

— Давайте отметим! — предложил Памфилов, когда мы возвращались из школы. — Так хочется праздника! Дома скукотища.

Баранова строго сказала:

— Дождись выпускного, побереги силы.

Памфилов возразил:

— Так то выпускной, сколько его ждать! А это — последний экзамен, свобода мозгам!

— Просто окунемся, — согласился я. — Айда!

И мы рванули на море. Наступило полноценное лето, с алычой, шелковицей, прогретой водой и горластыми скворчатами, налетающими на черешню стаей саранчи и съедающей все ягоды. Проснулись и застрекотали первые цикады, воспевая летний зной.

Вот только на море стало шумно и тесно. Воспитатели вручную выгребли из воды крупные камни, оставив только галечную дорожку, по которой детям удобно заходить в море, и два приехавших отряда, базировавшихся в нашей школе, слились в огромную стаю галчат.

Учителя младших классов, подрабатывающие воспитателями, вместе с подопечными строили крепостную стену из камней, и возвели уже метра полтора в высоту и метров шесть в длину, да с перегородками. Туда бы еще тростник положить, получилось бы бунгало.

В общем, домой я попал в девять вечера. Боря, как обычно, рисовал, Наташка готовилась, у нее завтра последний экзамен. Пока она все сдала на «пять», даже математику. Я, конечно, рассчитывал, что предложение компенсировать ее затраты на съем жилья возымеет действие, но результат превзошел ожидания.

Наташка вполне могла бы выйти на золотую медаль, если бы не запустила учебу, она способная. Если так разобраться, то очень многие могли бы получить медаль, если бы не ленились.

Дома меня никто не встречал, все были заняты. Зато только я разулся, зазвонил телефон. Камера тут, что ли, и они видят, когда я вхожу?

С криком: «Да задрали», — в прихожую влетел Боря, увидел меня, уже снявшего трубку, и сказал:

— Мама весь день тебя хочет.

Он не ошибся, это была она.

— Паша, — обреченным голосом проговорила мама, — есть серьезный разговор.

— Что стряслось? — насторожился я и подумал, Квазипуп что-то учудил. — Что-то с Василием Алексеевичем?

— Он завтра уезжает к отцу в Полтаву, до понедельника. Боится не успеть с ним повидаться, а я… А мне надо подать заявление на раздел имущества, пока его нет, чтобы не нервировать.

— Ну так подай, это правильное решение.

Повисло молчание. Спустя минуту мама пролепетала:

— Правильнее прежде поговорить с Ромой, предложить условия.

— Совершенно верно, — поддержал ее я. — А в чем проблема и при чем тут я?

— Я боюсь Рому. Только представлю его — и руки начинают дрожать.

— Он ничего тебе больше не сделает плохого, — попытался утешить ее я. — Прошел почти год, он успокоился и больше не бесится, больше чем уверен, что и его тяготит ситуация. Думаю, что он пойдет тебе навстречу.

— Паша… я понимаю, что это глупо… Такой никчемой себя чувствую! Пожалуйста, пойдем вместе со мной. Послезавтра с двенадцати до часу хочу с ним переговорить. Ты можешь не участвовать, просто мне спокойнее, если ты будешь рядом.

— Ладно, схожу с тобой. А что ты хочешь ему предложить?

— Я отказываюсь от алиментов, он — от доли в квартире. Участок делим пополам. То есть я плачу ему двести долларов, он оказывается от своей части.

— Это справедливо. Гайде подсказала?

— Она настаивает, чтобы все делить пополам, он все равно в квартире жить не сможет, а алименты на троих детей — большой груз. Гайде предлагает его измором взять, а я так не хочу. Он же на улице остался, нельзя забирать у него все.

— Послезавтра в поликлинике в двенадцать? — спросил я и сразу добавил: — Я приду пораньше, вместе подумаем, как действовать и что говорить.

Только направляясь в поликлинику, я вдруг понял, что сегодня за день: двадцать второе июня, второй день Великой Отечественной войны. Надеюсь, у мамы ничего вероломного не случится, и они с отцом договорятся.

По идее, должно быть наоборот: дети чудят, родители их учат и страхуют в трудных ситуациях. Но если я не поддержу маму, она побоится, и все у них затянется на неопределенный срок, и так затянулось.

Когда я пришел, мама не скучала, что-то объясняла за стойкой пожилому мужчине и выглядела цветущей и бодрой. Отправив мужчину к кабинету Гайде, она округлила глаза и протянула мне исписанный листок.

— Прочитай, это текст.

— Какой… — И тут до меня дошло, что она законспектировала предстоящий разговор, а потом выучила, чтобы не растеряться.

— Ты это… заучила⁈ — удивился я.

— В общих чертах. Рома только посмотрит на меня, и я цепенею.

Я пробежался по тексту: то же самое, о чем мы говорили позавчера, только развернуто.

— Что скажешь? — поинтересовалась мама.

— Вначале сказать вот это, что время прошло, жизнь продолжается, бла-бла, а потом спросить, как он видит ситуацию и чего бы хотел. Выслушать его и лишь затем озвучить свои желания, без двухсот долларов за участок, их использовать, если он начнет торговаться. Поняла?

— Да, — кивнула она и повторила, что отступные за участок использовать для торга.

Предупредив Гайде, что уходим, мы направились к отделению, где работает отец, мама еще вчера договорилась с ним о встрече и вот бледнеет, потеет, трясется.

— Ничего неприличного и незаконного ты не требуешь. Другая на твоем месте попыталась бы его разуть и раздеть, а ты откупные предлагаешь, все вполне справедливо.

— А если он не согласится? Если захочет портить мне жизнь?

— Подавай на алименты, — развел руками я. — Тогда ему ничего на жизнь не останется, тем более, ты сейчас официально безработная.

Вроде мама немного успокоилась. Мы остановились в тридцати метрах от ментовки, я взял маму за руку, заглянул в глаза.

— Все должно быть хорошо. Поняла?

— Все будет хорошо, — неуверенно улыбнулась мама и пошла по аллее к отделению.

Я решил понаблюдать за ней со стороны. Вряд ли отец займется рукоприкладством, но мало ли. Я прислушался, не свистят ли раки на горе: не свистели. Всегда существовала вероятность, что даже отец стал человеком.

Мама остановилась возле деревянной зеленой скамейки, обхватила себя руками. Я спрятался за кустами сирени, меня за ними не видно, зато я в прорехах между листьями все отлично вижу. Из ментовки вышел отец, направился к маме широким шагом. Мама сперва вскинула голову, потом ссутулилась, напряглась. Отец остановился напротив нее, кивнул на скамейку и уселся, похлопал рядом. Мама села.

Я чуть сместился, чтобы лучше их видеть. Сперва говорила мама — поначалу с опаской, но все более распаляясь. Закончив, посмотрела в лицо отцу. С такого расстояния, да из-за кустов не видно деталей, но готов был поспорить, что он улыбнулся. Не улыбнулся даже — растянул рот, как удав, готовый заглотнуть добычу. А потом заговорил — без интонации и жестов, не шевелясь. Он говорил и говорил, причем что-то неприятное — мама вскочила, но он схватил ее за руку и вернул на место — рывком, будто ослушавшуюся рабыню. Положил руку на спинку скамейки, приблизил свое лицо к ее лицу…

Чисто ментовской прием устрашения. Он ее прессовал! Ах ты ж… Надо было тихонько подать на раздел, и все дела.

Покинув убежище, я рванул к ним, крикнув:

— Мама, все в порядке?

Когда подбежал к скамейке, отец уже отпустил маму и остановил взгляд на мне.

— Добрый день, сын. Как успехи в школе?

Два года назад этот человек вызывал у меня страх. Год назад — ненависть за то, что он с нами делал. Теперь же… теперь же — никаких ярких чувств, потому что я сильнее.

— Отлично, — елейно улыбнулся я, — закончил класс. Ты хоть знаешь какой?

— Значит, так? — спокойно сказал он, поднялся, инстинктивно отряхивая задницу, — ну, посмотрим. ­— И вразвалочку направился к своему отделению.

Мама будто окаменела, широко распахнув глаза, я уселся рядом.

— Что он сказал? — спросил я, уже понимая, что ничего хорошего.

— Сказал, что засудит меня, если подам на алименты, и детей заберет, потому что я ими не занимаюсь, и дома они не живут.

— Любящий заботливый папочка! Сука! — в сердцах я чуть не ударил скамейку. — Так о нас печется, что даже не помнит, в каких классах мы учимся! Так заботится, что вместо того, чтобы помочь выгнанным, как он считает, из дома детям, он наблюдал, собирал доказательства, чтобы… нагадить бывшей. Ну твою же мать!

А я надеялся, что он молодую любовницу завел, и ему все равно, что с нами происходит. А вон оно как! Наверняка и на Лялину досье собирает, надо будет ей сказать.

— Подавай на алименты, — сказал я злобно. — Ничего он не сделает. «Заберу у тебя детей», — любимая угроза беспомощного психопата.

— Не буду подавать, — помотала головой мама. Закрыла лицо руками. — Вообще ничего не буду, и на раздел не подам!

— И будет за тобой тащиться прошлое, как выпущенные кишки, — прикрикнул я и продолжил, уже успокоившись: — Ладно, будем считать, что он победил. Я не вправе за тебя решать.

— Но вы же дома не живете! Это доказать элементарно! — вскинулась мама.

— Как? Проверки ночами не ходят. Оставишь в квартире вещи, которые мы не носим, оборудуешь письменный стол, предъявишь проверяющей — и кто что докажет? А если будут настаивать, чтобы нас увидеть, позвони, и мы примчимся, и нажалуемся на отца, расскажем, как он нас бил и жизни не давал. Отец наш подлый, но не тупой и себе не враг… Хотя нет, уже сомневаюсь.

Хотелось внушить маме, чтобы ввязалась во все это, но я себя остановил. Это не моя судьба, пусть учится самостоятельности и сама принимает решения.

Какой же это соблазн: внушить что-то человеку, лишить его воли, превратив в послушную марионетку…

И уничтожить.

Эпилог

— У меня «пятерка»! — закричала Наташка, врываясь в квартиру. — Пяте-о-орка! Е! Е-е! Е-е!

— Тридцать, — усмехнулся я, немного ее ошарашив.

— Не поняла… — округлила глаза она.

— Пятью шесть — тридцать, — улыбнулся я. — Экзаменов-то шесть.

Обещанные деньги я приготовил заранее, положил пять двадцатидолларовых купюр в ежедневник, и вот их время настало. Я молча встал, открыл замок, достал деньги и протянул Наташе.

У сестры округлились глаза, она пересчитала деньги, посмотрела на меня неверяще.

— Но тут больше, чем…

— Ты заработала, они тебе понадобятся в Москве. Ты ж в общаге будешь жить? Есть что-то надо, на что-то надо гулять, мама вряд ли будет слать тебе посылки с едой.

— Зато бабушка будет точно.

­—Только храни у деда, смотри, чтобы не сперли.

— Конечно у деда буду держать! Я еще сотку заработала на постерах, прикинь, я магнат!

Из мастерской высунулся Боря с круглыми глазами:

— Дед? Он же завтра приедет!

— Завтра, — подтвердил я. — Раз уж все в сборе, перейдем к плохим новостям. Ругаться — можно, разносить квартиру нельзя. Готовы?

Наташка и Боря прошли на кухню, и я рассказал, что мама встречалась с отцом, пыталась поговорить о разводе и решить проблему мирно, но он пригрозил ей лишением родительских прав, алименты отказался платить и хочет, чтобы все оставалось в подвешенном состоянии как можно дольше — чтобы нервировать маму и она не смогла распоряжаться своей жизнью.

Заключил я так:

— Не знаю, как далеко он пойдет в своих угрозах, но нам нужно создать видимость, что мы живем у нее, и быть на стреме. Если мама позвонит, значит, с проверкой нагрянули органы опеки, и нам нужно показаться дома. Такие дела.

— Вот козлина вонючая, — проговорила Наташка, — а я собралась его простить. Тьфу!

— Кто из них, отец или Квазипуп, большая козлина — вопрос, — не согласился Боря. — Отец-то за нас! Случись чего, мать за Квазипупа, так хоть кто-то за нас…

Боря получил затрещину от Наташки, нас захлестнуло ее ненавистью, Боря цепанул ее эмоцию и с рычанием попытался ударить в ответ. Я схватил его сзади, опрокидывая стул, и крикнул:

— Наташа! Эмоции!

Она мгновенно поняла и будто бы переключилась на страх.

— Боря, ты не прав, — осадил брата я, разжимая руки и отступая. — Отец не за нас, он исключительно за себя, любимого.

— Чего это? — не согласился он.

— А ты подумай. Он все это время за нами следил и ничего не делал. И когда ты из дома сбежал, и когда мы выживали у противной бабки Зинки. Если бы он был любящим отцом, он бы вмешался, а он что? Ни-че-го! Он просто собирал досье, чтобы себя обезопасить и извлечь из ситуации максимальную выгоду, в частности — не платит алименты, не оставлять матери квартиру, а, по сути, нам — вообще ничего! Откреститься, будто нас и не было.

Воцарилось молчание, Боря потупился и засопел. Он еще совсем ребенок, ему важно, чтобы взрослые были «за него».

— Я понимаю отца и злость, что в его квартире живет чужой мужик. Но его поведение, запугивание, что детей заберет, никуда не годится, так только самые конченые себя ведут. Мать-то у нас не алкашка, не наркоманка, не потаскуха, просто…

— Размазня, — нашла верное слово Наташка. — Это неудивительно, папаша ее такой сделал, зашугал… Она ведь совсем молодой замуж вышла — и за такого тирана. Помните, как он ее бил? Вообще же ни за что. Просто потому, что сильнее и злой.

Наташка передернула плечами. Я продолжил:

— Пусть себе мама с Квазипупом живут, как хотят, нам без них гораздо спокойнее, правда ведь?

Боря и Наташа кивнули. Однако, чтобы не травмировать деда, и пока нет Квазипупа, мы решили делать вид, что живем у мамы. Дед-то, скорее всего, к бабушке поедет ночевать, хотя…

— А давайте скажем, что на время сняли квартиру, чтобы не тесниться? — предложила Натка. — И врать не надо.

— Давай.

Потухший Боря молча ушел в мастерскую. Я подождал, пока он закроет за собой дверь, и шепотом обратился к сестре:

— Ты поняла, почему он на тебя собрался кинуться?

— Кажется.

— И почему?

— Я была зла, — прошептала Наташка. — Нет, просто в бешенстве и готова была убивать! Моя эмоция передалась ему, он подумал, что так взбесился из-за подзатыльника, и захотел меня убить.

— Теперь ты поняла, почему тебе нельзя эмоционировать на людях? Ладно бы просто злость, а у тебя она такая, что от нее лампочки взрываются, как ты вообще живешь? Так же сгореть можно.

Натка развела руками.

— Вот так. И как с этим жить?

— Учись самоконтролю, учить закрываться, чтобы не цеплять чужое.

Наташка кивнула, задумалась, прыснула в кулак.

— А ты в курсе, что вся школа с вашей Желтковой угорает?

— Нет. И что она сделала?

— О-о-о, она родила новое слово. Ну как новое, неправильно произнесла известное, причем на полном серьезе. — Натка заговорщицки прищурилась.

— Ну, не томи.

— Она сказала «сратосфера». — Запрокинув голову, сестра рассмеялась.

Боря в его комнате тоже захохотал — то ли подслушивал нас, то ли попал под воздействие. Но это хорошее воздействие, под такое попадать можно.

Мне самому хотелось безудержно хохотать. Натка продолжила:

— Географичка взяла листок, который выдают на экзамене… ну, черновик, где каждый пишет план ответа и — что вспомнит… Так вот, Любка не оговорилась, «сратосфера» была и там!

Бедолага Желткова родила мем! Это ж надо так чудить, но, блин, смешно же ведь! Теперь ее иначе как Сратосферой называть не будут. Надо поговорить с одноклассниками, чтобы хоть на выпускном придержали языки. Пусть меня это и не касается, хотелось, чтобы у забитой глупенькой Любки был настоящий праздник, и она почувствовала себя Золушкой.

— Нат, — вкрадчиво позвал я.

— Ну? — шевельнула бровями она.

— Помнишь, у тебя было сиреневое платье-колокольчик, которое ты терпеть не могла и собиралась выбросить? Оно от тетки досталось.

— Да, — скривилась Наташка, — уродство старомодное. Мать задолбала, чтобы я его носила.

— Оно живо еще? Ты его не порезала на лоскутки, не сожгла вместо чучела?

— Валяется где-то, а что?

— Давай его Желтковой подарим? А то у нее и такого платья нет, придет на выпускной, как бомжиха.

— Да забирай, — махнула рукой Натка. — Там все равно жирное пятно на заднице. Ща принесу… А хочешь, я ей сама его и отдам, а то будет выглядеть странно. Тебе же не хочется, чтобы одноклассники думали, будто ты влюбился в это позорище.

— Буду благодарен. Нет, я в нее не влюбился… это… это как голодного сироту накормить, понимаешь? Ты бы видела ее мать! Мужик-пропойца, а не женщина, все грязная. Всех послала на классном часе и ушла.

Видимо, Наташка поймала мое сочувствие и не разобралась, что это чужое ощущение, предложила:

— А хочешь, я из Желтковой красотку сделаю на выпускной?

— Думаю, она будет счастлива, — улыбнулся я.

— И пятно попытаюсь вывести, — засуетилась Наташка, полезла в шкаф и принялась ковыряться в сумках с вещами. — Оно мне велико, это платье, Сратосфера-то пожирнее будет.

Из комнаты снова высунулся Боря и спросил:

— Паш, а мы у мамы деда будем ждать? Может, он за нами заедет, а?

— Во-первых, с ним нет связи, он в дороге, а во-вторых, дед жутко устал за рулем, он-то немолодой уже. Потому, скорее всего, он заедет к бабушке, немного поспит и лишь к вечеру будет у нас.

— А там уже выпускной, — мечтательно проговорила Наташка. — Сперва твой, потом, в воскресенье, — мой… Слушай, у вас он в ресторане, а у «вэшек» где?

— Так же, как у вас, в столовой в семь вечера. Ее закроют для лагеря, откроют для вас. В Москву когда?

Наташка мечтательно проговорила:

— В среду, наверное. Экзамены-то у меня в июле. Эх, скорее бы, а то я спать не смогу!

— В августе сюда приедешь? Дом обживать будем.

Вспомнилась участь сторожа дачных участков, деда с алабаями, который жил на отшибе. В этой реальности я его как-то напугал, чтобы ни в коем случае не закрывал собак в вольере и припас берданку — послушался. Говорит, что не лазают воры, прямо удивительно. Так что, сворее всего, беду отвести удалось.

— Нет, я ж говорила. Деду буду помогать, тебе товар передавать — плохо, что ли? И деду весело, и мне интересно.

Не понимает она счастья родиться и жить возле моря, как и не понимает, что ни море, ни горы — это не отпустит, куда бы ни бежал. К сожалению, это понять можно только с возрастом.

Ну а завтра ­— первый шаг во взрослую жизнь. Столько нового мне предстоит — голова кругом.

Продолжение тут. Подписывайтесь, добавляйте в библиотеку:https://author.today/reader/551169